sci_history Юрий Иванович Семенов Философия истории

Книга представляет собой уникальный энциклопедический справочник по философии истории и общей теории исторической науки, не имеющий аналогов не только в нашей, но и в мировой литературе. В работе рассматривается развитие философии истории (историософии) и общей се теории от зарождения в античную эпоху до наших дней. В ней раскрывается, как на протяжении многих веков ставились и решались основные философско-исторические вопросы: проблема субъекта исторического процесса, проблема понимания и истолкования этого процесса и, наконец, проблема основы общества и движущих сил истории. Дается обзор всех основных существовавших и существующих сейчас в философской и исторической науках точек зрения по этим вопросам (ч. 1 —3). Вслед за этим следует теоретический очерк всемирной истории как единого закономерного процесса (ч. 4), а затем выявляются и рассматриваются основные тенденции современного исторического развития и место России в мире к началу XXI века (ч. 5).

Книга предназначена для философов, социологов, историков, этнографов, археологов, студентов и аспирантов гуманитарных институтов и факультетов, для учителей истории средних учебных заведений, а также для всех тех, кто хочет не только знать исторические факты, но и понимать историю. Работа написана предельно ясно и попятно, имеет четкую структуру, способствующую усвоению материала. Поэтому она доступна для студентов и учащихся старших классов и вполне может служить в качестве учебного пособия. Развернутое оглавление, предметный и именной указатели помогают легко ориентироваться в материалах книги, а библиографический указатель — в литературе по всем затронутым вопросам.

2010-03-01 ru ru
usernbu doc2fb, FB Editor v2.0 2010-03-01 9B67E86E-2DC0-4396-925B-9C8A5C6D44BE 2

Ю. И. СЕМЁНОВ ФИЛОСОФИЯ ИСТОРИИ Общая теория, основные проблемы, идеи и концепции от древности до наших дней «СОВРЕМЕННЫЕ ТЕТРАДИ»МОСКВА 2003

ББК 930.1 (0758)УДК Ю252:Т08

СЕМЕНОВ Ю. И. Философия истории. (Общая теория, основные проблемы, идеи и концепции от древности до наших дней).- М.: «Современные тетради». 2003. — 776 с.

Библиография: 1450 названий.

ISBN 5-88289-208-2© Ю. И. Семенов, 2003© «Современные тетради», 2003

Научная библиотека «Современных тетрадей»Философия Семенов Ю. И. ФИЛОСОФИЯ ИСТОРИИ.(Общая теория, основные проблемы, идеи и концепции от древности до наших дней) Издательство «Современные тетради» На обложке: верхняя часть колосса фараона XVIII династии Эхнатона (Аменхотепа IV) из Карнака Лицензия № 040548 от 30.12.97 г. Сдано в набор 16.12.2002 г. Подписано в печать 29.07.2003 г. Формат 60Х90/16. Объем 48, 5 п.л. Тираж 2500 экз. Заказ 3779. Отпечатано с готовых диапозитивов в ОАО «Ивановская областная типография». 153008, г. Иваново, ул. Типографская, 6. E-mail: 091-018@adminet.ivanovo.ru

ОБ АВТОРЕ

Семенов Юрий Иванович (р. 1929) — доктор исторических наук (1963), профессор по кафедре философии (1964). В настоящее время — профессор Московского физико-технического института и Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова, главный научный сотрудник Института этнологии и антропологии РАН. Занимается исследованием проблем этнологии, истории первобытного и раннеклассового общества, философии истории и теории познания. Автор около 300 научных работ. Многие работы, включая три монографии, изданы за рубежом (Великобритания, Франция, Венгрия, Чехословакия, Румыния, ГДР, ФРГ, США, Канада, Куба, Япония, Китай, Вьетнам).

ПРЕДИСЛОВИЕ

Можно по-разному понимать и толковать историю, но вряд ли существуют сомнения в том, что она действительно существует. Исследованием ее давно уже занимается наука, которую называют тем же именем, что и изучаемый ею объект, а именно историей. Употребление одного и того же термина для обозначения как реального исторического процесса, так и науки, изучающей этот процесс, создает известные неудобства. Чтобы избежать их, я буду в дальнейшем изложении называть историей только сам исторический процесс. Для обозначения же специальной науки об истории я буду использовать термины «историческая наука» и «историология» (от греч. логос — слово, понятие, учение).

Но историология — не единственная наука, изучающая историю. Существует по крайней мере еще одна дисциплина, занимающаяся историческим процессом. Она стремится выявить его общую природу, его основные закономерности и движущие силы. Иначе говоря, она является самой общей, предельно общей теорией исторического процесса. Значение этой предельной теории исторического процесса заключается в том, что она представляет собой самый общий метод проникновения в сущность исторических явлений. Эту самую общую теорию исторического процесса давно уже именуют философией истории.

Термин «философия истории» несколько позднее стал применяться для обозначения и еще одной дисциплины. Последняя исследует не историю саму по себе, а процесс ее познания. В ее задачу входит выявление специфики исторического познания. Это теория исторического познания, историческая гносеология, или, следуя новейшей моде, историческая эпистемология.

Настоящая работа посвящена лишь общей теории исторического процесса, которую помимо философии истории нередко именуют также историософией (от греч. софия — мудрость). Соотношение историософии и историологии носит довольно сложный характер.

Историология, по крайней мере цивилизованного общества, всегда занималась и сейчас занимается описанием исторических событий. Эту составляющую исторической науки можно назвать повествовательной, или нарративной, историологией. Когда-то вся историческая наука полностью или почти полностью сводилась к нарративной историологии. Это выражалась и в том, что кроме нарративной историологии никакой другой не существовало, и в том, что историологи даже в лучшем случаем ограничивались лишь выявлением причин исторических событий, но не объяснением исторического процесса. В те времена различие между историологией и историософией было крайне резким и отчетливым. Между ними не было посредствующих звеньев. В поисках общей концепции истории историологи могли обращаться только к историософии.

Но положения историософии по необходимости носили самый общий характер. Для мыслящих историков они были нужны, но этого им было недостаточно. Результатом было постепенное возникновение концепций того типа, которые применительно к общественным наукам, в частности к социологии, часто именуют теориями среднего уровня. Так началось становление нового раздела исторической науки, который можно назвать теоретической историологией.

Отношение нарративной и теоретической историологии в какой-то степени аналогично отношению между экспериментальной и теоретической физикой. Но если в физической науке значение физической теории общепризнано и никто не сомневается в необходимости специальности физика-теоретика, то в историологии дело обстоит совершенно по другому. Существование теоретической историологии не признается. Курсы теоретической историологии нигде не читаются, нет по этой дисциплине ни учебников, ни пособий. Если и появляются работы по теоретической историологии, то они либо определяются по ведомству социологии, где они числятся под названиями исторической социологии, макросоциологии, социологии социальных изменений и т.п., либо относятся к философии истории.

Основание для последнего имеются: грань между теоретической историологией и философией истории весьма и весьма относительна. Историософия в самом узком смысле, т.е. система самых общих идей об историческом процессе одновременно входит, с одной стороны, в философию в качестве ее необходимой составной части, с другой, в теоретическую историологию в качестве ее ядра. Любой исследователь, создавший ту или иную концепцию историософии, никогда не ограничивается лишь общими положениями. Он всегда стремится их конкретизировать и тем самым углубляется в область уже собственно теоретической историологии. Философия истории никогда не может обойтись без каких-то элементов теоретической историологии. С другой стороны, историк, разрабатывающий проблемы теоретической историологии, нуждается в самых общих идеях о природе исторического процесса, т.е. в философии истории в первом значении этого слова, в историософии.

Сама теоретическая историология заключает в себе несколько уровней исследования, от самого общего, прямо смыкающегося с историософией, — общей теоретической историологии, до более конкретного, включающего концепции, которые относятся не к историческому процессу в целом, а отражают развитие обществ только одного типа и т.п. — частной теоретической историологии.

Историософия и общая теоретическая историология настолько тесно связаны и взаимно проникают друг в друга, что когда говорят о философии истории, то чаще всего практически имеют в виду не столько собственно историософию в самом узком смысле слова, сколько ее — взятую вместе с общей теоретической историологией. Вот еще одно, уже третье значение термина «философия истории» и второе, более широкое, значение слова «историософия». Именно философии истории в самом широком смысле слова посвящена настоящая работа. В ней в неразрывном единстве излагается и собственно философия истории, и общая теоретическая историология.

Причин невнимания историков к теоретической историологии существует несколько. Одна из них состоит в том, что нарративная историология столь долго была единственно существующим разделом исторической науки, что для многих историков понятие нарративной историологии было равнозначно понятию историологии вообще.

Другая причина, характерная для отечественных историков, — наше недавнее прошлое, когда всем историкам в принудительном порядке в качестве единственно верной общей теории общества и истории навязывался исторический материализм. Материалистическое понимание истории практически рассматривалось в качестве не просто наиболее общей, а единственно возможной и единственно правильной теории исторического процесса. Поэтому всякая попытка разработки теоретической историологии встречалась нашим идеологическим руководством в штыки и объявлялась ревизионизмом. Все это отбивало охоту заниматься теоретическими изысканиями в области истории.

К этому нужно добавить, что марксизм, став господствующей идеологией и средством оправдания существующих в нашей стране «социалистических» (в действительности же ничего общего с социализмом не имеющих) порядков, переродился: из стройной системы научных взглядов превратился в набор штампованных фраз, используемых в качестве заклинаний и лозунгов. Настоящий марксизм был замещен видимостью марксизма — псевдомарксизмом.1 Подробнее см.: Семенов Ю.И. Россия: Что с ней случилось в двадцатом веке // Российский этнограф. Вып. 20. М., 1993.Это затронуло все составные части марксизма, не исключая философии, а тем самым и материалистического понимания истории.

Произошло то, чего больше всего боялся Ф. Энгельс. «...Материалистический метод, — писал он, — превращается в свою противоположность, когда им пользуются не как руководящей нитью при историческом исследовании, а как готовым шаблоном, по которому кроят и перекраивают исторические факты».2 Энгельс Ф. Письмо П. Эрнсту, 5 июня 1890 г. // К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Изд. 2-е. Т. 37. С. 351.При этом не только превращались в мертвые схемы действительные положения материалистического понимания истории, но и выдавались за непреложные марксистские истины такие тезисы, которые не только не входили в систему идей материалистического понимания истории, но и вообще никак не вытекали из исторического материализма.

Все это порождало у наших историков сомнения в пользе материалистического понимания истории или даже резко отрицательную оценку всех его положений, а у некоторых из них все это перерастало в скептическое отношение к любым теоретическим построениям в этой области. Поэтому начавшаяся еще в годы перестройки критика материалистического понимание истории была встречена многими историками с сочувствием. Некоторые из них даже активно включились в борьбу. И далеко не все историки, отбросив исторический материализм, бросились искать иную философию истории. Часть их вообще стала отказываться от всякой теории.

Еще одна причина скептического отношения к теории связана с тем, что по поводу истории и в связи с историей всегда создавалось и сейчас создается огромное множество самых различных схем, находящихся в разительном противоречии с исторической реальностью. Самой обширной областью паранауки, лженауки всегда была и сейчас является квазиисториология, лжеисториология.

Лжеисторические работы выходят из-под пера не только прямых невежд или, в лучшем случае, откровенных дилетантов, но и людей, имеющих ученые степени и звания, в том числе и в области истории. Если не углубляться слишком глубоко в прошлое, то можно указать на многочисленные сочинения доктора исторических наук, профессора Льва Николаевича Гумилева. Сейчас книжные прилавки буквально затоплены потоком совершенно бредовых произведений, изготовляемых действительным членом РАН, доктором физико-математических наук Анатолием Тимофеевичем Фоменко и его многочисленными сподвижниками и последователями.3 Фоменко А.Т. Методы статистического анализа нарративных тестов и приложения к хронологии. М., 1990; Носовский Г.В., Фоменко А.Т. Новая хронология и концепция древней истории Руси, Англии и Рима. Факты, статистика, гипотезы. Т. 1-2. М., 1995; Они же. Империя. Русь, Турция, Китай, Египет. Новая математическая хронология древности. М., 1996; Они же. Библейская Русь: Русско-ордынская империя и Библия. Т. 1-2. М., 1998 и др.Имя же всем остальным — легион.4 Не перечисляя все эти сочинения, обращу лишь внимание на появившиеся наконец работы, в которых разоблачаются писания как А.Т. Фоменко, так и других бредоисториков: Володихин Д., Елисее ва О., Олейников Д. История России в мелкий горошек. М., 1998; История и антиистория. Критика «новой хронологии» академика А.Т. Фоменко. М., 2000; «Антифоменко» // Сборник Русского исторического общества Т. 3 (151). М., 2000. «Так оно и оказалось». Критика «новой хронологии» А.Т. Фоменко. (Ответ по существу). М., 2001; Мифы «новой» хронологии. Материалы конференции на историческом факультете МГУ имени М.В. Ломоносова 21 декабря 1999 года. М., 2001 и др.

И если не все, то многие из них выступают в роли не столько повествователей, сколько теоретиков. Имеются работы, претендующие почти исключительно на теорию. Не все из них носят откровенно бредовый характер, но всех их отличает совершенно бесцеремонное обращение с историческими фактами. Факты подбираются, кроятся и подгоняются под заранее заготовленные схемы. В случае отсутствия подходящих фактов, они нередко создаются, как это можно видеть на примере сочинений Л. Н. Гумилева.

В результате всей этой вакханалии наши историки-профессионалы с крайним подозрением относятся к любым попыткам теоретизирования в области истории. Им везде мерещится гумилевщина или фоменковщина.

Но вообще без теории обойтись невозможно. В результате историки, даже те, которые на словах решительно порицают любое теоретизирование, на деле с неизбежностью обращаются к тем или иным концепциям историософии и теоретической историологии. И так как в большинстве своем они не обладают навыками самостоятельного теоретического мышления, то не могут должным образом оцепить существующие концептуальные построения и нередко берут на веру далеко не лучшие из них.

После начала перестройки и особенно после ее конца некоторые наши историки с пылом неофитов стали принимать на веру различного рода философско-исторические концепции, включая самые нелепые, лишь бы они были иными, чем исторический материализм, а еще лучше — прямо противоположными ему. Еще хуже обстояло дело, когда они сами занимаются теоретизированием. Крайности сходятся: люди, пренебрегающие теорией, оказываются нередко в плену самых нелепых концепций: чужих или собственных.

Одна из причин печального положения, сложившегося сейчас с историософией и теоретической историологией, заключается в том, что мало кто даже из числа историков знаком с историей основных проблем, которые ставились и решались этими дисциплинами. С этим связано бесконечное изобретение велосипедов. Заново создаются концепции, которые давно уже известны и отброшены в силу полной их несостоятельности.

Как уже указывалось, в данной работе не рассматривается историческая гносеология (эпистемология). В центре внимания автора проблемы не специфики исторического познания, а самой истории, исторического процесса, причем, разумеется, наиболее общие. Ответы на вопросы, относящиеся к истории в целом, имеют важнейшее значение не только для историков, но и для всех, стремящихся не просто знать исторические факты, но и понять историю. И дать их может лишь исключительно историософия, выступающая в тесной связи с теоретической историологией.

История есть процесс. С этим сейчас согласно большинство историков и историософов. Но понимают они этот процесс по-разному. Для одних история — поступательное, восходящее развитие, т.е. прогресс. Для других — просто развитие. Есть люди еще более осторожные: для них история — только изменение. Последние не всегда понимают историю как процесс. Для некоторых из них она — беспорядочное нагромождение различного рода не связанных друг с другом случайностей.

Но если мы трактуем историю как прогресс или даже как просто развитие — перед нами неизбежно встает вопрос: что же при этом развивается, что же является субстратом исторического процесса, его субъектом. Без решения этой проблемы невозможно понимание сущности исторического процесса. Нельзя понять историю, не выявив ее субъекта. Помимо всего прочего, важность этого вопроса заключается в том, что он одновременно является и вопросом об объекте исторического исследования. Именно субъект исторического процесса и представляет собой тот самый объект, который изучают историки.

Но как ни странно, никто из историков и историософов в сколько-нибудь четкой форме данный вопрос перед собой не ставил. Это, отнюдь, не означает, что названная проблема никем никогда не решалась. Наоборот, почти все и почти всегда давали на этот вопрос какой-то ответ. Без этого не мог обойтись ни один историк.

Но люди решали эту проблему практически, часто совершенно не отдавая себе отчета в том, что они решают именно эту, а не иную проблему. По этому поводу можно вспомнить известного мольеровского героя, который говорил прозой, совершенно не подозревая об этом. Именно потому, что историки в большинстве случаев решали эту проблему совершенно неосознанно, предлагаемые ответы на этот вопрос зачастую были далеко не лучшими.

Решение этой проблемы с неизбежностью предполагает ответ на вопросы о содержании понятий общества, человечества, государства, страны, народа, этноса, нации, культуры, цивилизации, расы, а также выявление отношения между всеми этими понятиями. Именно этому посвящена вся первая часть настоящей работы.

Выявление субъекта исторического процесса открывает путь к пониманию самого этого процесса. Здесь проблем еще больше. Из их числа подробно рассматриваются в работе лишь две, но, пожалуй, самые важные.

Одна — проблема понимания и интерпретации исторического процесса. Ей посвящена вся вторая часть работы. В центре внимания находится прежде всего вопрос о том, существует ли реально человечество и всемирная история.

Семьдесят с лишним лет у нас без конца повторяли слова «общественно-экономическая формация» и «формационный подход», чаще всего даже толком не понимая, что они означают. Но умение без запинки произносить эти словосочетания было как для человека, который их твердил, так для лиц, его окружающих, свидетельством того, что он приобщен к самой передовой в мире исторической науке.

Теперь столь же истово повторяют слова «цивилизация», «цивилизационный подход», тоже не давая себе труда вдуматься в их смысл. Для многих не имеет никакого значения, что именно эти слова означают. Им просто нужно показать, что и они не лыком шиты, что они поднялись на уровень самой передовой в мире западной исторической науки. Многим даже в голову не приходит, что суть «цивилизационного подхода» состоит в отрицании существования человечества как единого целого, а тем самым и в отрицании мирового исторического процесса.

И парадокс состоит в том, что на Западе «цивилизационный подход» и раньше многими историками отвергался, а к настоящему времени давно уже вышел из моды. Там в почете другие концепции, в верности которым у нас будут клясться через 20 — 30 лет, когда на Западе их давно уже забудут.

Другая важнейшая проблема — вопрос об основе общества и движущих силах истории. На него, как известно, даются самые различные ответы, которые подробно рассматриваются в третьей части работы. С вопросом о движущих силах исторического процесса тесно связаны проблемы причинности, детерминизма, предопределенности и неопределенности, случайности и необходимости, возможности и действительности, альтернативности, свободы и необходимости в истории. Все они в той или иной степени с неизбежностью затрагиваются в книге, но специально не рассматриваются. Для этого потребовалось бы слишком много места.

В трудах по философии истории нередко рассматривается еще сюжет, который обычно находит свое выражение и в их названиях. Сошлюсь в качестве примера на сочинения русского религиозного философа Николая Александровича Бердяева «Смысл истории» (Берлин, 1923; М., 1990 и др.) и немецкого мыслителя Карла Ясперса «Истоки истории и ее цель» (1949; русск перевод: Ясперс К. Смысл и назначение истории. М., 1991). Достаточно полный обзор такого рода сочинений можно найти в книге Бориса Львовича Губмана «Смысл истории. Очерк современных западных концепций» (М., 1991).

Но вопреки мнению названных выше и ряда других мыслителей, мы сталкиваемся здесь не с проблемой, а с псевдопроблемой. В действительности в истории общества, как и в истории природы, нет ни смысла, ни назначения, ни цели, а раз так, то и заниматься их поисками — дело совершенно пустое, бессмысленное.

В книге рассматриваются только реальные проблемы. Все три вопроса, которым посвящена книга, встали перед наукой не сейчас. Историки и историософы искали ответы на них на протяжении многих веков. И без знания истории проблемы невозможно прийти к верному ее решению. Поэтому в работе много внимания уделяется рассмотрению того, как, когда и в какой форме вставала перед наукой та или иная проблема и кто, когда и какие решения ее предлагал. В случае необходимости и специально прослеживается эволюция самых важных философско-исторических идей. Автор не ограничивается рассмотрением взглядов и учений исключительно лишь историков и историософов. Привлекаются труды социологов, экономистов и представителей других общественных наук, в которых ставились и решались проблемы, так или иначе связанные с пониманием исторического процесса в целом.

Достаточно объективную картину развития историософской мысли можно дать лишь при условии четкого различения, с одной стороны, одиночных идей, с другой, концепций как сознательно разработанных систем идей. Концепция может выступать в форме учения, обязательно включающегося в себя определенную программу поведения, в форме теории, а также может представлять собой одновременно учение и теорию.5 См.: Семенов Ю.И. Эволюция религии: смена общественно-экономических формаций и культурная преемственность // Этнографические исследования развития культуры. М., 1985. С. 220-221.

Если обратиться к истории человеческой мысли, то первое известное нам учение было создано фараоном Аменхотепом IV, или Эхнатоном, жившим в XIV вв. до н.э. в Египте в эпоху Нового царства. Оно было религиозным. Это учение было обоснованием и оправданием крутого переворота, совершенного названным правителем в жизни египетского общества, который в частности выразился и в принятии фараоном нового имени, и в создании новой столицы — Ахетатона.6 См.: Перепелкин Ю.Я. Переворот Амен-Хотпа IV. Ч.1. М. 1967; Ч. 2. 1984; Жак К. Нефертити и Эхнатон. Солнечная чета. М., 1999.

Место Эхнатона в духовном развитии человечества обычно недооценивается. А ведь по сути дела он был первым свободомыслящим, который не просто усомнился в верности старых традиционный положений, но попытался разработать целую систему новых идей. Недаром после смерти Эхнатон был объявлен «еретиком из Ахетатона». Эхнатон намного опередил свое время. Первые после него учения были созданы лишь 600 — 700 лет спустя — в VII—VI вв. до н.э.

В истории человеческой мысли вообще, историософской в частности возникновение одиночных идей нередко намного опережало разработку концепций. Но именно концепции, а не одиночные идеи должны быть главным объектом внимания. Так как развитие каждой проблемы, а также самых главных идей и концепций рассматривается в книге по отдельности, то это обусловило неоднократное обращение к одним и тем же эпохам и одним и тем же лицам. Однако в случае чисто исторического, строго хронологического подхода оказалось бы в тени самое главное — объективная логика развития философско-исторической мысли, все глубже проникающей в сущность мировой истории.

После рассмотрения теоретических проблем всемирно-исторического процесса неизбежным является обращение к самой реальной всемирной истории. Поэтому в четвертой части дается краткий очерк действительной истории человеческого общества в целом. Но этот базирующийся на эмпирии очерк носит теоретический характер. В нем всемирная история предстает как единый процесс развития человечества во времени и пространстве. В нем сделана попытка проследить объективную логику развития человечества.

И, наконец, в пятой части рассматривается современная эпоха, выявляется структура современного глобального человеческого общества и основные тенденции и перспективы его развития. Большое внимание в этой части уделяется месту России в современном мире.

Предлагаемая вниманию читателя книга была задумана как учебное пособие по философии истории и теоретической историологии, хотя и своеобразное. В учебном пособии принято излагать общепринятые истины. Но таковых в этой области практически пет. Отсюда — упор на историю философско-исторической мысли. Однако задуманная как обыкновенное учебное пособие, пусть с обилием далеко не общепринятых положений, работа превратилась в научное исследование. Но при всем при этом она сохранила все важнейшие особенности учебного пособия.

Книга предназначена для философов, социологов, историков, этнографов, археологов, студентов и аспирантов гуманитарных институтов и факультетов, для учителей истории средних учебных заведений, а также для всех тех, кто хочет не только знать исторические факты, но и понимать историю. Работа написана предельно ясно и понятно, имеет четкую структуру, способствующую усвоению материала. Поэтому она доступна для студентов и учащихся старших классов и вполне может служить в качестве учебного пособия. Развернутое оглавление, предметный и именной указатели помогают легко ориентироваться в материалах книги, а библиографический указатель — в литературе по всем затронутым вопросам.

1. ПРОБЛЕМА СУБЪЕКТА ИСТОРИЧЕСКОГО ПРОЦЕССА (человечество, общество, общества, государства, страны, народы, этносы, нации, цивилизации, культуры, расы)

1.1. ВВОДНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ

Вся история складывается из действий людей. Вряд ли кто станет с этим спорить. Исходя из этого, некоторые историки пришли к выводу, что предметом их науки является человек. Такова точка зрения, по крайне мере, значительного числа представителей школы «Анналов». «В самом деле, — писал один из ее основателей — Марк Блок (1886—1944) в книге «Апология истории или ремесло историка (1949; русск. перевод: М., 1973), —великие наши наставники, такие как Мишле или Фюстель де Куланж, уже давно научили нас это понимать: предметом истории является человек».1 Блок М. Апология истории или ремесло историка. М., 1973. С. 18.

Эта идея была с восторгом подхвачена рядом наших ученых. «Предмет исследования историков, — пишет, например, претендующий на роль теоретика исторической науки медиевист Арон Яковлевич Гуревич, — люди, мыслящие и эмоциональные существа».2 Гуревич А.Я. Исторический синтез и школа «Анналов»». М., 1993. С. 15.Ему вторит член-корреспондент РАН Ахмед Ахмедович Искендеров, утверждающий, что «в центре исторических исследований» должна находиться «человеческая личность».3 Искендеров А.А. Историческая наука на пороге XXI века // ВИ. 1996. № 4. С. 25.

Таким образом, у всех у них получается, что именно отдельный человек есть субъект исторического процесса. Но естественно, что никто из них не мог выдержать эту точку зрения последовательно до конца. После такого рода заявлений обычно сразу же следовали оговорки, что, собственно, нужно иметь в виду не человека, а людей, связанных друг с другом, образующих реальные коллективы и т.п.

И понять эту непоследовательность можно. К чему можно прийти, если последовательно придерживаться подобного рода взглядов, можно видеть на примере русского философа Владимира Францевича Эрна (1882 —1917). Поставив в статье «Методы исторического исследования и книга Гарнака «Сущность христианства»» (1907) вопрос о том, «что должно быть познанным в истории?», он отвечал: «...Необходимо... каждую отдельную индивидуальную жизнь познать во всем объеме и ее внутреннем содержании и ее внешнего воздействия на окружающее. Но что это значит? Это значит, что нами должен быть познан безусловно всякий из тех миллиардов людей, которые жили на земле и которые ведь все безусловно вошли в исторический процесс. Только когда мы будем знать о каждом человеке все, т.е. когда мы узнаем во всей полноте всю бесконечную массу его всех мыслей, всех чувств, всех переживаний, а также всю совокупность воздействий, полученных им от других, а также произведенных им от себя на других, только тогда заполнятся действительно фактическим содержанием те грубые, часто возмутительно грубые, и пустые схемы, которыми историки хотят подменить познание того, что было в истории, и только тогда обрисуется во всей полноте нормальный образ исторического познания».4 Эрн В.Ф. Методы исторического исследования и книга Гарнака «Сущность христианства» / Сочинения. М., 1991. С. 249-250.

Но историки никогда не знали и никогда не будут знать всего о каждом участнике исторического процесса. Более того, такое знание совсем и не нужно для знания и понимания данного процесса. Все дело в том, что отдельные люди никогда не были и никогда не станут субъектами исторического процесса. Это в равной степени относится как к рядовым его участникам, так и к крупным историческим деятелям. Жизненный путь Наполеона Бонапарта, например, не есть исторический процесс. Это всего лишь момент, хотя и существенный, истории Франции и Европы. Именно в качестве такового он и представляет интерес для историка.

То обстоятельство, что не индивиды, а их объединения являются объектами исторического исследования, давно уже достаточно четко осознано подавляющим большинство историков и вообще обществоведов. И это осознание было не только практическим. Было немало попыток теоретического осмысления и обоснования данного положения. Вот, например, что писал в свое время известный австрийский социолог Людвиг Гумплович: «Мы считаем отдельными реальными элементами в социальном процессе природы не отдельных лиц, а социальные группы: в истории мы будем исследовать, таким образом, не закономерное поведение индивидов, отдельных лиц, но, если можно так выразиться, закономерное движение групп»5 Gumplowicz L. Der Rasscnkampf. Sociologische Untrsuchungen. Insbruck, 1883. S. 39-40.Спор между специалистами идет о том, какое именно объединение людей следует считать субъектом истории.

Нередко в качестве субъекта исторического процесса называется человечество. Такую точку зрения отстаивал, в частности, русский философ Владимир Сергеевич Соловьев, один из немногих мыслителей, четко поставивших вопрос о субъекте истории. «Прежде всего развитие, — писал он в работе «Философские начала цельного знания» (1877; послед. изд.: Соч. в 2-х т. Т. 2. М., 1990), — предполагает один определенный субъект (подлежащее), о котором говорится, что он развивается: развитие предполагает развивающееся».6 Соловьев B. C. Философские начала цельного знания // Соч. в 2-х т. Т. 2. М., 1990. С. 141.И таким субъектом истории он считал человечество. «Субъектом развития, — утверждал он, — является здесь человечество как действительный, хотя и собирательный организм».7 Там же. С. 145.

Его взгляд разделял историк-медиевист и философ Лев Платонович Карсавин в своей «Философии истории» (Берлин, 1923; СПб., 1993). «Содержание истории, — писал он, — развитие человечества, как единого, внепространственного и всевременного субъекта».8 Карсавин Л. П. Философия истории. СПб., 1993. С. 88.Взгляд на человечество как на субъект истории определял его понимания предмета исторической науки. «Предмет истории может быть ближайшим образом определен, — подчеркивал Л.П. Карсавин, — как социально-психологическое развитие всеединого человечества».9 Там же. С. 98.

Но с подобным взглядом на субъект истории были согласны далеко не все. Так, немецкий социолог и философ Пауль Барт (1858—1922) в книге «Философия истории как социология» (русск. перевод: СПб., 1902), заявив вначале, что «история есть история человечества»10 Барт П. Философия истории как социология. СПб., 1902. С. 2., сразу же уточняет, что историки рассматривают «не весь человеческий род, а лишь общества внутри этого рода; и каждое общество образует само по себе солидарное целое».11 Там же. С. 3.«...Предметом человеческой истории, — пишет он, -является не индивид и не род, но общество. Итак, предмет истории — человеческие общества».12 Там же.И историки действительно чаще всего называли объектом своего исследования общество, не всегда, правда, вкладывая в это слово тот же смысл, что и П. Барт. Из-под пера исследователей выходили и выходят книги, носящие названия «История первобытного общества», «История античного общества» и т.п.

Крупный русский историк Сергей Федорович Платонов (1860—1933) в «Лекциях по русской истории» (1917; 1993, 2000 и др.) писал, что «История... есть наука, изучающая конкретные факты в условиях именно времени и места, главной целью ее признается систематическое изображение развития и изменения жизни отдельных исторических обществ и всего человечества».13 Платонов С.Ф. Лекции по русской истории. М., 2000, С. 9-10.

Другое, кроме «общества», часто употребляемое историками слово — «страна». Заглавия типа «Новая история колониальных и зависимых стран», «Новая история стран Европы и Америки», «История стран Центральной и Юго-Восточной Европы в XX веке», «История стран Азии и Африки в новейшее время» и т.п. обычны в исторической литературе.

Нередко в трудах историков как субъект исторического процесса выступает государство. Достаточно вспомнить «Историю государства Российского» (1816 — 1829) Николая Михайловича Карамзина (1766—1826). В противовес Н.М. Карамзину другой русский писатель и историк — Николай Алексеевич Полевой (1796—1846) назвал свой труд «История русского народа» (1829 — 1833). «Всеобщую историю мы понимаем как историю народов», — писал известный русский мыслитель Николай Николаевич Страхов (1828— 1896).14 Страхов Н.Н. Исторические взгляды Г Рюккерта и Н.Я. Данилевского // Русский вестник. Т. 234. 1894. Октябрь. С. 172.Взгляд на историю как на историю народов широко распространен и сейчас. «Народ — главный субъект истории», — довольно категорично утверждается, например, в коллективном труде казанских историков «Периодизация всемирной истории» (1984).15 Периодизация всемирной истории (учебное пособие). Казань, 1984. С. 120.

Известный русский историк Сергей Михайлович Соловьев (1820—1879) попытался синтезировать взгляды Н.М. Карамзина и Н.А. Полевого. В своей работе «Наблюдения над исторической жизнью народов» (1868—1876) он начинает с утверждения, что история занимается изучением народов. Но далее он критикует тех историков, которые отрывают народ от государства. «...Государство, — утверждает С.М. Соловьев, -есть необходимая форма для народа, который немыслим без государства...».16 Соловьев С. М. Наблюдения над исторической жизнью народов // Собрание сочинений. СПб., б. г. С. 1126.Связь между государством и народом есть отношение между формой и содержанием. Но лишь приведенным выше определением предмета истории С.М. Соловьев не ограничился. Как считал он, от изучения отдельных народов историческая наука переходит к исследованию целого человечества. В другой, более ранней работе «Исторические письма» (1858) С.М. Соловьев использует для обозначения предмета исторического исследования наряду со словом «народ» слова «общество» и «общественный организм».17 Соловьев С. М. Исторические письма // Там же. С. 848-854.

У таких выдающихся мыслителей XVIII в., как Джамбаттиста Вико и Адам Фергюсон, в качестве субъектов исторического процесса фигурировали нации. Но ни тот, ни другой даже не попытался обосновать свою точку зрения и раскрыть значение используемого ими термина. Такую попытку предпринял видный немецкий историк Карл Лампрехт (1856—1915) «Наше исследование, — писал он, — привело нас к понятию нации, — к этой единице исторической жизни, в которую включена жизнь отдельной личности, и в развитии которой можно отметить определенные, типичные фазисы... Конечно, кроме наций, есть в истории и другие массовые явления. Но пет никакого сомнения, что последние являются более частными и в то же время более сложными, чем первые, и что для их понимания нужно уже иметь ясное и определенное понятие о нации».18 Lamprecht K. Individualitat, Idee und sozial psychische Kraft in der Geschichte // Jahrbhcher für Nationalökonomie. Dritte Folge, Band LXVII (III. Folge, Band XIII). Jena, 1897. S. 890

С критикой такой точки зрения выступил другой крупный немецкий историк -Эдуард Мейер. «Итак, — утверждал он, — считать единицей истории нацию и из ее судеб выводить нормы исторической эволюции — совершенно ошибочно. Никакой замкнутой в себе национальной истории вообще нет: все пароды, вступившие между собой в продолжительное политическое и культурное единение, представляют собой для истории до тех пор единство, пока связь их не нарушается ходом исторической эволюции, и в сущности истории отдельных пародов, государств, наций являются частями единой всеобщей истории; хотя их и можно рассматривать отдельно, но никогда нельзя изучать совершенно изолированно, без связи с целым. Основной и высшей целью исторического изучения и всякой, даже направленной на частности, исторической работы может быть только всеобщая история».19 Мейер Э. Теоретические и методологические вопросы истории. Философско-исторические исследования. М., 1904. С. 40.

Однако, объявив по сути дела субъектом истории, а тем самым и объектом исторической науки человечество, Э. Мейер спустя несколько страниц пишет: «Объектом исторического интереса может быть как отдельный человек, так и общества людей: народы, государства, целые культуры».20 Там же. С. 44.И тут же вносит поправку: «Что история возможна только по отношению к человеческому обществу, к социальным группам, -это разумеется само собой, потому что жизнь и деятельность каждого отдельного человека могут протекать только в тесной связи и взаимодействии с жизнью других людей».21 Там же. С. 45.

Крупнейший русский историк Василий Осипович Ключевский (1841 — 1911) не возражал против взгляда, согласно которому предметом изучения истории является «жизнь человечества». Однако он тут же добавлял, что «этот термин «жизнь человечества» — есть очень широкое обобщение, которое выведено несколькими ступенями из конкретных явлений».22 Ключевский В.О. Методология русской истории // Цивилизация: прошлое, настоящее и будущее человека. М., 1988. 144.И на вопрос о том, что представляют собой «видимые конкретные предметы» исторического исследования, давал ответ: ими является различного рода человеческие союзы. «Предметом исторического изучения, — писал он, -служат человеческие союзы — их развитие, взаимодействие и смена».23 Там же. С. 164.Из местных исторических процессов складывается всеобщая история.

Разные мыслители в разные времена объявляли субъектами исторического процесса культурно-исторические типы (Николай Яковлевич Данилевский), культуры (Лео Фробениус, Освальд Шпенглер и др.), цивилизации (Арнольд Джозеф Тойнби, Филип Бэгби, Кэррол Квигли и др.), этносы (Сергей Михайлович Широкогоров), этносы и суперэтносы (Лев Николаевич Гумилев, Эдуард Сальманович Кульпин), расы (Людвиг Вольтман). Особенно модным в последнее время стало рассматривать в качестве субъектов исторического процесса цивилизации. О «цивилизационном подходе» говорят все кому не лень.

Еще чаще историки, не вдаваясь ни в какие теоретические изыски, давали своим трудам такие, например, названия как «История древней Греции», «История Древнего Рима», «История Византии», «История Франции», «История России», «История Древнего Востока», «История античного мира», «История Европы», «История Тропической и Южной Африки» и т.п.

Но даже, когда историки пользовались не единичными, а общими понятиями, последние редко получали определения и почти никогда — теоретическую их разработку. О понятии общества написано множество работ. Но все они носят чисто философский или социологический характер. Нет ни одной, в которой бы предпринималась попытка разобраться в том, что именно имеют в виду историки, когда говорят об обществе как объекте своего исследования.

Понятие страны, как правило, вообще никак не определяется, хотя ему в последнее время стали придавать такое значение, что даже появился термин «страновый подход». Известный советский историк Борис Федорович Поршнев (1905 — 1972) в своем докладе «Мыслима ли история одной страны?», посвятив немало места выявлению значения слова «страна», так и не дал никакого определения этому понятию.24 Поршнев Б.Ф. Мыслима ли история одной страны? // Историческая наука и некоторые проблемы современности. Статьи и обсуждения. М., 1969. С. 301-306.

Попытка дать определение понятия «страна» была предпринята в уже упоминавшейся выше работе «Периодизация всемирной истории». «Страна, — говорится там, — это не просто регион; это совокупность регионов, объединенных как некоторым сходством путей своего развития, так и проистекающим из него единством, общностью развития. Страна, как некоторый комплекс территорий, не исключает развития в их судьбах, а потому всякая страна может быть расчленена в ходе исторического познания на более дробные «страны», каждая со своим собственным темпом и ритмом развития».25 Периодизация всемирной истории (учебное пособие). С. 118-119.Определение из числа не слишком ясных.

О понятии «народ» написано много, но ни в одной работе не поднимается вопрос о том, что собственно понимают под этим словом историки, когда говорят, что их наука изучает историю народов.

И, к сожалению, никто не предпринял попытки выявить соотношение между понятиями человечества, общества, страны, государства, народа, этноса, нации, цивилизации, культуры, расы. Таким образом, в исторической науке не существует никакого четкого представления о субъекте истории, а тем самым и об объекте ее исследования. А оно необходимо. Не разобравшись в вопросе о субъекте истории, невозможно понять всемирно-исторический процесс.

1.2. ОБЩЕСТВО, ГОСУДАРСТВО, ЦИВИЛИЗАЦИЯ, СТРАНА

1.2.1. Многозначность слова «общество»

Начать, на мой взгляд, нужно с понятия «общество». Оно является самым важным не только для исторической науки, но для всех вообще общественных наук. Обращаясь к анализу смысла слова «общество», мы сразу же сталкиваемся с тем, что оно имеет не одно, а множество значений. Иначе говоря, существует не одно понятие общества, а несколько разных понятий, но выражаемых одним словом, что очень усложняет дело.

Не буду останавливаться на житейских, обыденных значениях этого слова, когда о человеке говорят, например, что он попал в дурное общество или вращается в великосветском обществе. Лишь упомяну об использовании слова «общество» как в быту, так и в науке для обозначения тех или иных общественных и прочих организаций: «Общество соединенных славян», «Южное общество», «Философское общество», «Общество охраны памятников истории и культуры», «Общество взаимного кредита», общества любителей кошек, собак, акционерные общества и т.п.

Если оставить все это в стороне, то выяснится, что в философской, социологической и исторической литературе термин «общество» используется, по меньшей мере, в пяти, хотя и связанных между собой, но все же разных смыслах.

1.2.2. Два взгляда на общество: 1) как на простую совокупность людей и 2) как на целостное образование (организм)

Первое и, пожалуй, самое важное для историка и этнолога значение термина «общество» — отдельное, конкретное общество, являющееся относительно самостоятельной единицей исторического развития. Этот смысл слова «общество» очень часто не отличают от другого его значения — общества вообще, в котором выражается то общее, что присуще всем конкретным отдельным обществам, независимо от их типа, индивидуальных особенностей, времени существования и т.п. А отличать эти два смысла слова «общество» крайне необходимо для любого обществоведа, историка прежде всего.

Выделение отдельного конкретного общества позволяет поставить вопрос о том, имеет ли общество самостоятельное существование или его бытие есть производное от существования составляющих его индивидов. С самого начала теоретического подхода к исследованию общества в философской и исторической мысли существовали два основных ответа на этот вопрос.

Один из них заключался в том, что общество представляет собой простую совокупность, сумму индивидов. Поэтому единственными реальными объектами социального исследования являются люди. Никаких других не существует. Такую точку зрения нередко называют социологическим номинализмом. Подобного рода взгляд нашел свое предельно четкое выражение, например, в одном из мест работы известного русского историка, историософа и социолога Николая Ивановича Кареева (1850 — 1931) «Введение в изучение социологии» (СПб., 1897). Последний писал: «Личность есть единственное реальное существо, с которым имеет дело социология. Народы или отдельные классы одного и того же народа суть собирательные единицы, состоящие из отдельных личностей».26 Кареев Н.И. Введение в изучение социологии. СПб., 1897. С. 103-104.

Сходного взгляда придерживался известный немецкий социолог Макс Вебер (1864 — 1920). Наиболее четко он изложен в работе «Основные социологические понятия» (русск. перевод: Избранные произведения. М., 1990). «Для других (например, юридических) познавательных целей или для целей практических, — писал он, -может быть, напротив, целесообразно или даже неизбежно рассматривать социальные образования («государство», «ассоциацию», «акционерное общество», «учреждение») совершенно так же, как отдельных индивидов (например, как носителей прав и обязанностей или как субъектов, совершающих релевантные в правовом отношении действия). Для понимающей социологии, интерпретирующей поведение людей, эти образования — просто процессы и связи специфического поведения отдельных людей, так как только они являют собой понятных для нас носителей осмысленных действий».27 Вебер М. Основные социологические понятия // Избранные произведения. М., 1990. С. 614.

Подобная точка зрения и сейчас имеет много сторонников. Желая сэкономить время и место, ограничимся одним лишь высказыванием Дарио Антисери и Лоренцо Инфантино, которым открывается их предисловие к сборнику работ известного австрийско-американского экономиста Фридриха Августа фон Хайека (1899— 1992) «Познание, конкуренция и свобода. Антология сочинений» (русск. перевод: СПб., 1999). «Не существует ни классов, ни общества как такового, — пишут они, — существуют лишь индивиды. Социальные науки (социология, экономика, историография, антропология и т.п.) имеют дело с коллективными понятиями, как государство, нация, партия, революция, капитализм, общество и т.д. Два крупных направления мысли отражают коллективистскую традицию интерпретации таких понятий и индивидуалистскую традицию. Коллективисты (Сен-Симон, Конт, Гегель, Маркс, неомарксисты, структуралисты) утверждают, что коллективистским понятиям соответствует некая определенная реальность, автономная и независимая от людей: общество, партии, классы в качестве реальных образований лепят индивидов, а ученый обязан искать и описывать законы развития этих субстанций. Сторонники методологического индивидуализма (А. Смит, Д. Юм, К. Поппер, Хайек — ближе к нам Р. Будон) утверждают, что коллективным понятиям не соответствует никакая специфическая реальность. Классов, обществ, партий, ни даже вооруженных сил не существует. Есть только индивиды. Только индивиды думают и действуют. В этом состоит теоретическое ядро методологического индивидуализма».28 Хайек Ф.А.фон. Познание конкуренция и свобода. Антология сочинений. СПб., 1999. С. 43.

Для завершения картины добавим к К. Попперу и Ф. Хайеку еще одного австрийско-американского экономиста — Людвига фон Мизеса (1881 — 1973), который занимался также и философией истории. В работе «Теория и история. Интерпретация социально-экономической эволюции» (1957; русск. перевод: М., 2001) он начинает с того, что объявляет вопрос «является ли общество суммой индивидов или оно больше этого, и тем самым является сущностью, обладающей независимой реальностью?» не имеющим смысла. «Общество не является ни суммой индивидов, ни чем-то большим или меньшим. Здесь арифметические концепции неприменимы».29 Мизес Л.фон. Теория и история. М., 2001. С. 183.

Но далее он развивает концепцию социологического номинализма. Стремясь опровергнуть «коллективистическую философию», под которой он подразумевает социологический реализм, Л. Мизес обвиняет ее в том, что она «отрицает существование индивидов и действий индивидов».30 Там же. С. 187.Он утверждает, что, согласно взглядам его оппонентов, «индивид суть простой фантом, не имеющий реальности, иллюзорный образ, изобретенный псевдофилософий апологетов капитализма».31 Там же.Большей глупости сторонникам социологического реализма приписать просто трудно. Когда в ход идут такие аргументы, это свидетельствует о крайней слабости защищаемой точки зрения.

Ни названные выше авторы, ни другие сторонники данного взгляда никогда не могли привести его до конца последовательно. В другом месте той же самой названной выше книги Н.И. Кареев утверждал: «Общество не есть простая совокупность личностей, находящихся в психическом и практическим взаимодействии, но целая система этих взаимодействий, в коей последние получают известные постоянные формы, известную организацию».32 Кареев Н.И. Указ. раб. С. 295-296.Тем самым фактически он переходит на совершенною иную позицию.

Суть второго ответа на поставленный выше вопрос как раз и заключается в том, что общество, хотя и состоит из индивидов, но ни в коем случае не представляет собой их простой совокупности. Оно есть целостное образование, имеющее свою жизнь, не сводимую к существованию, составляющих его людей, особый субъект, развивающийся по собственным, только ему присущим законам. Подобную точку зрения нередко именуют социологическим реализмом. Такой взгляд в достаточно четкой форме проявился уже в труде Аристотеля (384 —322 до н.э.) «Политика» (русск. переводы: Соч. в 4-х т. Т. 4. М., 1983; Аристотель. Политика. Афинская полития. М., 1997 и др. изд.). «Итак, очевидно, — писал великий мыслитель, — государство существует по природе и по природе предшествует каждому человеку; поскольку последний, оказавшийся в изолированном состоянии, не является существом самодовлеющим, то его отношение к государству такое же, как отношение любой части к своему целому».33 Аристотель. Политика // Соч. в 4-х т. Т. 4. М., 1983. С. 379.

Перед теми исследователями, которые рассматривали общество как единое целое, несводимое к сумме составляющих его индивидов, с неизбежностью вставал вопрос об основе его целостности. Многие из них искали истоки этой целостности в духовной сфере. Делая это, они в то же время не могли не видеть, что если понимать духовную жизнь общества как психическую, душевную жизнь составляющих его людей, то это с неизбежностью приведет к переходу на позиции социологического номинализма. Попытки преодолеть субъективизм в понимании душевной жизни как основы общества вели некоторых из них к объективному идеализму и даже к религии.

Примером может послужить сочинение русского религиозного философа Семена Людвиговича Франка (1877 — 1950) «Духовные основы общества. Введение в социальную философию» (1930; // Русское зарубежье. Из истории социальной и правовой мысли. Л., 1991; М., 1992; С.Л. Франк. Духовная жизнь общества. М., 1992). Утверждая, что «общественная жизнь по самому своему существу духовна, а не материальна», С.Л. Франк в то же время подвергал критике «социальный психологизм».34 Франк С.Л. Духовные основы общества. Введение в социальную философию // Русское зарубежье. Из истории социальной и правовой мысли. Л., 1990. С. 317-318.Конечный его вывод состоял в том, что «общественное бытие в целом есть как бы система божеств или божественных сил, некий пантеон, в котором выражается данная стадия или форма человеческого отношения к Божеству».35 Там же. С. 330.

Ясно, что для любого настоящего ученого подобного рода выводы совершенно неприемлемы. Он с неизбежностью должен искать иное объяснение целостности общества. Убежденным сторонником социологического реализма был известный французский социолог Эмиль Дюркгейм (1858 — 1917), автор прежде всего таких работ, как «О разделении общественного труда» (1893; 1902; послед. русск. перевод: О разделении общественного труда. Метод социологии. М., 1991) и «Метод социологии» (1895; 1901). Он настаивал на том, что общество представляет независимую от индивидов, внеиндивидуальную и надындивидуальную реальность. Эта особого рода реальность, не сводимая к другим ее видам, включена в универсальный природный порядок. Социальная реальность столь же устойчива и основательна, как все другие виды реальности, и соответственно так же как и они, развивается по определенным законам.

На естественно возникавший вопрос о природе этой социальной реальности Э. Дюркгейм прямого ответа не давал. Но так как он с самого начала своей научной деятельности настаивал на духовном характере всех социальных явлений (включая экономические), то получалось, что эта реальность была в сущности духовной. Объяснить, каким образом духовная реальность могла быть независимой от людей, Э. Дюркгейм оказался не в состоянии. И в результате, начав с резкой критики психологизма, с подчеркивания внешнего и принудительного характера социальных фактов, он в последующем все в большей и большей степени стал склоняться к психологическому их объяснению.

Стремление найти действительно объективную основу общества издавна толкало мыслителей, придерживавшихся социологического реализма, к поискам аналогий между обществом и животным организмом, а иногда и к стремлению уподобить общество биологическому организму. Такие попытки начались еще в античную эпоху и продолжались в последующее время. Использовали, например, термин «организм» в применении к обществу французский просветитель Жан-Жак Руссо в труде «Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми» (1755; русск. перевод: Ж.-Ж. Руссо. Трактаты. М., 1969; Об общественном договоре. Трактаты. М., 1998), французский материалист Клод Антуан Гельвеций в работах «Об уме» (1758; русск. перевод: Соч. в 2-х т. Т. 1. М., 1973) и «О человеке» (1769, 1773; русск. перевод: Там же. Т. 2. М., 1974).

Но достаточно широко термин «организм» в применении к обществу стал использоваться лишь начиная с 40-х годов XIX в. Одним из первых это сделал основоположник позитивизма и одновременно родоначальник социологии как особой опытной науки Огюст Конт (1798 —1857). Последний отнюдь не отождествлял общество с биологическим организмом. Ему важно было лишь подчеркнуть, что общество есть целостное образование, особый субъект эволюции. И чтобы подчеркнуть отличие общества от животного организма он называл его не просто организмом, а социальным организмом.

Термин «социальный организм» был подхвачен известным английским философом-позитивистом и социологом Гербертом Спенсером (1820 — 1903). Этому понятию он посвятил статью «Социальный организм» (русск. перевод: Спенсер Г. Опыты научные, политические и философские. Минск, 1998) и постоянно использовал его в своих «Основаниях социологии» (русск. перевод: СПб., 1898) и других работах. Главным для него было «уподобление общества живому телу»36 Спенсер Г. Социальный организм // Г. Спенсер. Научные, политические и философские опыты. Т. I. СПб., 1866. С. 427.с целью обоснования мысли о том, что общество не есть простая совокупность людей, а нечто целое, несводимое к сумме составляющих его индивидов. «...В социальном организме, — писал он, — как и в индивидуальном, является жизнь целого, совершенно отличная от жизней отдельных единиц, хотя и слагающаяся из этих последних».37 Спенсер Г. Основания социологии. СПб., 1898. С. 284.

В 70-х годах XIX в. появляется своеобразная школа в социологии, пытающаяся не просто провести аналогию между обществом и биологическим организмом, но в значительной степени если не полностью отождествить, то, по крайней мере, уподобить первое второму. Довольно радикальным в этом отношении был российский социолог Петр Федорович Лилиенфельд (1829 — 1903). Завершая первую часть своей работы «Мысли о социальной науке будущего» (СПб., 1872; в 1873—1881 гг. вышло расширенное издание этой работы на немецком языке в 5 томах), он писал: «В ней мы поставили своей задачей показать, что человеческое общество составляет в сущности такое же реальное существо, как все прочие организмы природы, и что вся разница между сими последними и социальными организмами заключается лишь в степени совершенства».38 П.Л. Мысли о социальной науке будущего. СПб., 1872. С. 401.

Несколько менее радикальным был французский социолог Рене Вормс (1869 — 1926). Последний в работе «Организм и общество» (русск. перевод: Общественный организм. СПб., 1897) утверждал: «Анатомия, физиология и патология обществ воспроизводят, — в больших размерах и с важными добавлениями и изменениями, но все же на той же основе — анатомию, физиологию и патологию организмов. Законы, управляющие членами общественного тела, отчасти, по крайней мере, сходны с законами, управляющими клетками организма. Следовательно, все в обществе, элементы и законы, подобно — не говорим, разумеется, тождественно — тому, что мы находим в теле отдельного человека».39 Вормс Р. Общественный организм. СПб., 1897. С. 2-3.

Самую умеренную позицию среди представителей этой школы занимал французский социолог Альфреда Фулье (1838— 1912). Вот что читаем мы в его работе «Современная социальная наука» (1880; русск. перевод: М., 1895) : «Выше мы видели спор, поднимающийся по поводу этого основного вопроса: есть ли общество организм? Одни указывают на сходство, другие — на различия; первые отвечают на вопрос полным утверждением, вторые — абсолютным отрицанием. Но есть, кажется, средство примирить обе стороны: это принять в соображение, что сходства оправдывают, как мы уже указали, название организмов, даваемое обществам, а различия оправдывают установление особого класса организмов, составляющих новую группу в естественной истории».40 Фуллье А. Современная социальная наука. М., 1895. С. 113-114.

Кроме указанных выше лиц, к данной школе принадлежали немецкий экономист Альфред Эберхард Шеффле (1831 —1903), написавшего четырехтомный труд «Строение и жизнь социальных тел» (1875— 1878), и французский ученый Виктор Альфред Эспипас (1844— 1922) с его известной в то время книгой «Общества животных» (1875; русск перевод: Социальная жизнь животных. М., 1882.)

Школа эта получила название органической. Но термин «органическое направление» иногда употребляется для обозначения всего течения, сторонники которого рассматривают общество как единое целое образование. И если органическая школа в первом смысле очень скоро потеряла популярность, то органическое направление в конце концов восторжествовало в общественной науке.

В России термин «социальный организм» широко использовал социолог, историософ и правовед Вениамин Михайлович Хвостов (1868 — 1920). Он разрабатывал это понятие как в статье «Социальный организм» (Хвостов В.М. Нравственная личность и общество. М. 1911), так и в работе «Теория исторического процесса. Очерки по философии и методологии истории» (М., 1914). «Принимая во внимание, — писал он, — что человеческое общество ведет свою особую жизнь, подлежащую действию особых законов, и что в этой деятельности оно создает продукты, создание которых непосильно отдельным индивидам, мы и делаем вывод, что общество есть не простая сумма индивидов, но особое целое, а так как это живое целое живет и развивается, то мы называем его органическим целым».41 Хвостов В.М. Теория исторического процесса. Очерки по философии и методологии истории. М., 1914. С.183.

Одновременно В.М. Хвостов предостерегает против уподобления общества биологическому организму. «Для пас, — продолжает он, — общество есть организм только в том смысле, что оно имеет особую жизнь, не исчерпывающуюся жизнью отдельных его членов и управляемую своими законами, законами социального развития. Но этот организм совершенно иного порядка, чем организм биологический».42 Там же. С. 183-184.

Термин «социальный организм» использовали в основном социологи, но не историки. И поэтому говоря о социальном организме, первые имели в виду не специальное отдельное конкретное общество, а прежде всего общество вообще и только тем самым конкретные отдельные общества. Но и историки, когда они пользовались словом «организм» в применении к обществу, тоже подразумевали под ним не только отдельное общество. Так, известный русский историк Иван Васильевич Лучицкий (1845 — 1918) во вступительной лекции к курсу новой истории говорил: «Дело в том, что общество, будь то все человечество в целом, или отдельная нация, есть организм, организм особого рода».43 Лучицкий И.В. Отношение истории к науке об обществе // Знание. 1875. № 1. С. 32.

Но в последующем некоторые ученые стали использовать словосочетание «социальный организм» для обозначения именно отдельного общества. Это можно видеть, например, в существенно переработанной и изданной в 1937 г. первой части первого тома труда известного русского историка, социального философа и политического деятеля Павла Николаевича Милюкова (1859—1943) «Очерки по истории русской культуры» (послед. изд.: Т. 1—3. М., 1993 — 1995). Но и для него категория отдельного общества выступает как понятие не исторической науки, а социологии. Понятие отдельного общества и связанный с ним взгляд на человечество как на совокупность множества отдельных обществ он противопоставляет «идее всемирной истории». «Научная социология, — писал он, — отодвигает на второй план точку зрения всемирной истории. Она признает естественной единицей научного наблюдения отдельный социальный (-национальный) организм. Научная социология не признает отдельные национальные организмы неподвижными «типами». Она изучает эволюцию каждого отдельного организма и находит в нем черты сходства с эволюцией других организмов».44 Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры. Т. 1. М., 1993. С. 43, 47.

Но хотя многие и западные, и русские ученые часто использовали термин «социальный организм», раскрыть характер связей, лежащих в основе общества, они не могли: эти отношения явно не были ни духовными, ни биологическими. Не останавливаясь здесь подробно на взглядах, которые существовали и существуют по вопросу об основе общества, ибо они подробно рассмотрены в третьей части работы, отмечу лишь, что подлинный выход из положения предложил марксизм, окончательно выявивший объективный, материальный характер экономических отношений (2.4; 3.13).

Наличие в основе общества объективных, экономических отношений делает его своеобразным материальным образованием. Это образование вполне может быть названо организмом, по только не биологическим, а социальным, ибо оно основано не на биологических связях, а на качественно отличных от них объективных социальных отношениях. Термином «социальный организм» или близкими к нему иногда пользовались в применении к обществу и основоположники марксизма, и другие виднейшие представители этого направления.45 См.: Маркс К. Введение // К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Изд. 2-е. Т. 12. С. 712; Он же. Капитал. Т. 1 // Там же. Т. 23. С. 118; Ленин В.И. Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов? // Полн. собр. соч. Т. 1. С. 167-168; Он же Экономическое содержание народничества и критика его в книге г. Струве // Там же. С. 430.

В нашей стране после 1917 г. словосочетание «социальный организм» перестало употребляться. Выступив в 1966 г. с обоснованием необходимости введения понятия отдельного конкретного общества в качестве важнейшей категории исторической науки, я предложил для обозначения этого понятия данный старый термин.46 См.: Семенов Ю.И. Категория «социальный организм» и ее значение для исторической науки // ВИ. 1966. № 8.После этого словосочетание «социальный организм» получило распространение и вновь стало использоваться специалистами в области разных общественных наук, но далеко не всегда в предложенном мною смысле. Стали писать об этносоциальном организме, социальном организме родства и т.п. Социальными организмами стали называть самые различные общественные образования, включая общественные классы и т.п. Таким образом, в научное обращение вошел термин «социальный организм», по отнюдь не понятие отдельного конкретного общества. Именно многообразие значений, которые стали вкладываться в словосочетание «социальный организм» побудило меня отказаться от него и предложить для обозначения отдельного конкретного общества новый термин «социально-исторический (социоисторический) организм».

1.2.3. Первое значение слова «общество» — социально-исторический (социоисторический) организм

Теперь, когда термин «социально-исторический (социоисторический) организм» (сокращенно — «социор») введен, необходимо детальнее ознакомиться с его значением. Социоисторический организм есть отдельное конкретное общество, которое представляет собой относительно самостоятельную единицу исторического развития. Каждый социально-исторический организм локализован во времени и пространстве. Он занимает определенную территорию. Он обязательно когда-то возник, а многие родившиеся в свое время социоисторические организмы давно уже исчезли, ушли с исторической сцены.

Понятие социоисторического организма необходимо для всех общественных наук, но особенно оно важно для историологии. Именно социально-исторические организмы являются главными, первичными субъектами истории и одновременно основными объектами исторического исследования. Историки прежде всего пишут историю Ассирии, Урарту, Византии, Японии, Англии, Франции, России и т.п.

Каждый социально-исторический организм составляют люди, подчиненные одной публичной власти. Границы социально-исторического организма есть границы публичной власти. В применении к классовому обществу социорные границы, как правило, совпадают с государственными границами.

Сам термин «государство» имеет два основных смысла. Одно значение — определенный аппарат власти, аппарат принуждения. Другое, — достаточно четко отграниченная населенная людьми территория, находящаяся под властью одной определенной государственной машины. Именно такой смысл вкладывают в это слово, когда называют число государств в Европе, Азии, Африке, Америке, вообще в мире и т.п. Термин «государство» именно в этом втором смысле широко используется в исторической и вообще обществоведческой литературе для обозначения социально-исторических организмов классового общества.

Однако государство во втором значении этого слова не всегда совпадает с социоисторическим организмом. Когда в результате походов Александра Македонского возникла грандиозная держава, простиравшаяся от вод Нила до берегов Инда, она отнюдь не представляла собой единого социально-исторического организма. Это был конгломерат социоисторических организмов, объединенных лишь наличием общего властителя. Поэтому совершенно не удивительно, что после смерти Александра его держава сразу же распалась на несколько самостоятельных государств.

Чтобы объединенные под одной властью социально-исторические организмы срослись и образовали один социор, нужно время, неодинаковое для организмов разного типа. Иногда такое срастание вообще не происходит. Так, например, Британская колониальная империя никогда не представляла собой единого социоисторического организма. В определенной степени это было связано с тем, что эта империя не была единым государством. Великобритания продолжала сохраняться как особое государство со своим собственным особым гражданством и после образования империи. Последняя представляла собой конгломерат социоисторических организмов, один из которых был господствующим (метрополия), а остальные подчиненными (колонии).

То, что колонии были особыми социально-историческими организмами, отнюдь не означает, что они были особыми государствами. Особым государством в составе Британской империи была лишь Великобритания. Точно так же обстояло дело с Испанской, Португальской, Голландской, Французской колониальными империями. В этом отношении все они отличались от Российской империи, которая была единым государством и единым социоисторическим организмом.

Несмотря на определенные исключения, в классовом обществе в общем и целом существовало соответствие между государствами и социоисторическими организмами. Разделение одного государства на несколько самостоятельных государств рано или поздно вело к образованию нескольких социоисторических организмов. Например, на территории Германии после окончания второй мировой войны возникло два самостоятельных государства — Германская Демократическая Республика (ГДР) и Федеративная Республика Германия (ФРГ). Соответственно образовалось и два социоисторических организма, которые при этом принадлежали двум разным социально-экономическим типам.

Но если государственное, политическое объединение может произойти быстро, то процесс срастания нескольких ранее самостоятельных социоисторических организмов может затянуться надолго. В октябре 1990 г. ГДР прекратила свое существование и вошла в состав ФРГ. Вновь возникло единое германское государство. Но процесс срастания западногерманского и восточногерманского социоров полностью не завершился и до сих пор. В значительной степени он был замедлен их социально-экономической разнотипностью.

На земле с момента появления людей всегда существовало множество социально-исторических организмов. В большинстве случаев соседние социоры были тесно связаны между собой. И это позволяет перейти ко второму значению термина «общество».

1.2.4. Второе значение слова «общество» — система социально-исторических организмов

Говоря об обществе, нередко имеют в виду не один социально-исторический организм, а целую группу, целую пространственно ограниченную систему социоисторических организмов (социорную систему). Говорят ведь не только об английском, французском, польском обществах, но и об обществе Западной Европы, обществе Ближнего Востока и т.п. И такие региональные системы социоисторических организмов тоже являются объектами изучения историков. Последние пишут труды не только по истории Египта, Венгрии, Бельгии, но и по истории Западной Европы, Ближнего Востока, Юго-Восточной Азии, Латинской Америки и т.п.

Границы классовых социально-исторических организмов являются более или менее определенными, ибо совпадают с государственными. Иначе обстоит дело с границами региональных систем социоисторических организмов. Разные историки проводят их по-разному. Одни включают тот или иной социор в данную региональную систему, другие, наоборот, исключают. И обычно это никак не обосновывается. Далеко не одинаково, например, проводятся историками границы Западной Европы.

Между социоисторическими организмами и их системами не существует абсолютной, непроходимой грани. Система социоисторических организмов может превратиться в единый социально-исторический организм, а последний может распасться на множество самостоятельных социоров. Примеров тому — масса.

В конце IV тысячелетия до н.э. в междуречье Тигра и Евфрата возникло множество небольших шумерских городов-государств, каждый из которых был вполне самостоятельным социально-историческим организмом. Эти социоисторические организмы, среди которых особо выделялись Ур, Урук, Киш, Лагаш, Умма, образовывали более или менее целостную систему. В конце III тыс. до н.э. все Двуречье было объединено под властью Саргона. Возникло единое государство — Аккадское царство, а вслед за ним единый социально-исторический организм, охватывавший, по меньшей мере, значительную часть Месопотамии.

В отличие от Двуречья в долине Нила классовое общество возникло в виде крупного социоисторического организма — Раннего, а затем Древнего (Старого) царства Египта. Этот возникший в конце IV тыс. до н.э. крупный социально-исторический организм в XXIII в. до н.э. распался. Наступил Первый переходный период. Номы, которые ранее были частями одного социально-исторического организма, превратились в самостоятельные социоры.

Таким образом, на территории Египта на месте крупного социоисторического организма возникла система мелких социоисторических организмов. Между всеми этими небольшими социорами сохранялись тесные отношения. Все египтяне по-прежнему говорили на одном языке и имели общую культуру. Все это дает основания для выделения такого рода системы социально-исторических организмов в особый тип. Я буду называть такого рода совокупность социоров гнездовой системой. К числу гнездовых систем социоисторических организмов относится и описанная выше совокупность шумерских городов-государств.

Первый переходный период длился в Египте до XXI в. до н.э., когда гнездовая система социоров превратилась в новый единый социально-исторический организм -Среднее царство. Во второй половине XVIII в. до н.э. произошел новый распад общеегипетского социоисторического организма. Второй переходный период длился до начала XVI в. до н.э., когда в долине Нила возник третий по счету общеегипетский социально-исторический организм — Новое царство. В середине XI в. до н.э. и оно распалось.

Такого рода явления характерны не только для Древнего Востока. В середине XIV в. н.э. Северо-Восточная Русь и Северо-Западная Русь вместе взятые представляли собой гнездовую систему социально-исторических организмов. В нее входили Великое княжество Московское, Великое княжество Тверское, Великое княжество Нижегородско-Суздальское, Великое княжество Рязанское, Новгородская и Псковская земли. К концу XV— началу XVI вв. все они были объединены под властью Москвы. Возникло единое государство и соответственно единый социально-исторический организм, получивший в дальнейшем название России.

Приверженцы «цивилизационного подхода» обычно никак не определяют ключевое для них понятие цивилизации. Но, если присмотреться к тому, в каком контексте оно ими употребляется, нетрудно заметить, что под цивилизацией понимается либо -что реже — тот или иной социально-исторический организм со всей присущей ему культурой («египетская цивилизация», «китайская цивилизация»), либо — что гораздо чаще — та или иная региональная система социоисторических организмов, обладающая, по мнению людей, ее выделивших, общей культурой («шумерская цивилизация», «эллинская цивилизация», «античная цивилизация», «западная цивилизация» и т.п.). Один из классиков «цивилизационного подхода» — А. Дж. Тойнби в своем основном труде «Постижение истории» (русск. сокращ. перевод: Т. 1—7. М., 1991; Т. 8—10, 12. 2000) прямо ставил знак равенства между понятием цивилизации и понятием общества. В составленном им перечне цивилизаций значатся шумерское, древнекитайское, хеттское, западное и еще семнадцать «обществ».

Соотношение общества во втором смысле — системы социоисторических организмов — и общества в первом смысле — социоисторического организма — есть соотношение целого и части. Вполне попятно, что целостность системы социально-исторических организмов может быть весьма различной. Неодинакова и степень самостоятельности историй составляющих ее социоисторических организмов.

Выше уже шла речь о Британской и прочих колониальных империях, которые представляли собой не единые социально-исторические организмы, а совокупности социоисторических организмов, объединенных властью одного из них, выступающего в роли метрополии. Господствующий социоисторический организм был центром, ядром подобного рода объединения. Поэтому его можно назвать — нуклесоциором (от лат. nucleus— ядро). А само такого рода объединение представляло собой очень своеобразное социальное образование, противоречиво сочетающее особенности системы социоисторических организмов с чертами подлинного социоисторического организма. Это промежуточное между социором и социорной системой социальное объединение можно назвать ультрасоциором (от лат. ultra— далее, более, сверх, за), или державой. Ультрасоциоры (державы) существовали на протяжении чуть ли не всей истории классового общества.

Степень самостоятельности входящих в державу подчиненных социоисторических организмов могла быть различной. В одних случаях они могли сохранять свою собственную государственность. Такого рода подчиненные социоисторические организмы можно было бы назвать вассальными социорами, или инфрасоциорами (от лат. infra— под, ниже). Такими были русские княжества в составе Золотой Орды.

В других случаях подчиненные социоры были полностью лишены своей собственной государственности. Ими управляли представители господствующего социоисторического организма метрополии. Это не столько социоры, сколько гемисоциоры (от греч. геми — полу-). В целом в разных державах, а иногда даже в одной и той же, можно было наблюдать все степени зависимости от метрополии, начиная от полной и кончая чисто номинальной.

Держава могла представлять собой один единый территориальный блок и в этом смысле являться региональной системой. Но это не было обязательным. Британские владения были разбросаны по всему земному шару, что не препятствовало существованию державы.

Территориальное единство не было обязательным условием существования и обычных систем социоисторических организмов. Не все они были региональными в точном смысле этого слова. В античную систему входили, например, и греческие города-государства, разбросанные по берегам Черного моря.

Несколько региональных систем социоисторических организмов могли в свою очередь образовывать социорную систему более высокого порядка (социорную сверхсистему). Не исключено существование и еще более широких объединений. И каждая из социорных систем любого иерархического уровня тоже была субъектом исторического процесса.

Предельной системой при этом была бы, конечно, такая, которая бы включала в себя все социально-исторические организмы без исключения. Такая система существовала не всегда, но совокупность всех не только существующих, но и существовавших социоисторических организмов тоже всегда именовалась обществом. Это еще одно, третье по счету, значение слова «общество».

1.2.5. Третье значение слова «общество» — человеческое общество в целом

Третье значение термина «общество» — все существовавшие и существующие социально-исторические организмы вместе взятые. Для передачи данного смысла этого слова обычно употребляется словосочетание «человеческое общество в целом.», а иногда и слово «человечество». Но последнее имеет и несколько других значений. Под «человечеством» могут понимать всю совокупность людей без учета их принадлежности к тем или социорам, а иногда и просто биологический вид или род.

Человеческое общество в целом тоже является объектом изучения исторической науки. Историки пишут работы, посвященные не только историям отдельных социоисторических организмов и их систем, но и всемирной, или мировой истории. По отношению к человеческому обществу в целом отдельные социоисторические организмы и их системы выступают как его части.

1.2.6. Четвертое значение слова «общество» — общество вообще

Четвертое значение термина «общество» — общество вообще, безотносительно к каким-либо конкретным формам его существования. Общество в таком смысле данного слова не является и не может являться объектом исторического исследования, ибо оно как таковое, как самостоятельное явление не существует. Это отнюдь не значит, что общество вообще совсем не имеет бытия. Оно, безусловно, существует в исторической реальности, но существует не самостоятельно, не само по себе, а лишь как то объективное общее, что присуще всем без исключения социально-историческим организмам.

Отношение социоисторического организма и общества вообще есть отношение отдельного и общего. И как всякое общее, общество вообще реально существует, но не само по себе, а только в отдельном и через отдельное. Этим отдельным, в котором существует общество вообще, являются социально-исторические организмы. Понятие «общество вообще» не является произвольной мыслительной конструкцией. Оно имеет объективное содержание, ибо фиксирует объективное общее, присущее всем социо-историческим организмам без исключения.

1.2.7. Пятое значение слова «общество» — общество вообще определенного типа (тип общества, или особенное общество)

Социоисторических организмов существовало и существует огромное количество. Разобраться в этом множестве невозможно без классификации социоисторических организмов, без их подразделения на классы, типы. Создавались и создаются самые различные типологии социоисторических организмов. И для обозначения конкретного типа общества, или, что то же самое, общества вообще определенного типа также применяется слово «общество».

Когда под обществом понимается общество вообще определенного типа, то к слову «общество» добавляют прилагательное, обозначающее его тип. Примерами могут послужить словосочетания: «первобытное общество», «феодальное общество», «капиталистическое общество», «традиционное общество», «индустриальное общество», «постиндустриальное общество» и т.п. Каждое из таких словосочетаний обозначает тип общества, выделенный по тому или иному признаку или по совокупности тех или иных признаков.

Если социально-исторический организм есть отдельное, то общество вообще определенного типа безусловно есть общее, но такое, которое представляет собой разновидность более широкого общего, а именно общества вообще. Иначе говоря, общество вообще определенного типа есть не что иное, как вид, тип общества, есть особенное общество. Конкретный социально-исторический организм, общество вообще определенного типа и общество вообще соотносятся как отдельное, особенное и всеобщее.

Общество вообще определенного типа как таковое, т.е. как особое самостоятельное явление, не существует. На этом основании некоторые исследователи утверждают, что феодальное общество вообще, капиталистическое общество вообще и т. п. представляют собой чистые мыслительные конструкции, что они существуют только в сознании ученых, но не на грешной земле.47 См., например: Гуревич А.Я. К дискуссии о докапиталистических формациях: формация и уклад // ВФ. 1968. № 2. С. 118-119.

Бесспорно, конечно, что, например, понятие «феодальное общество», как и любые другие понятия, включая не только научные, но и обыденные («кошка», «стол», «дом» и т.п.), имеет бытие только в сознании. Но это понятие фиксирует то фундаментально общее, что присуще всем феодальным социоисторическим организмам. И это общее существует не только в мыслях исследователя, но и вне его сознания. Но если в исторической реальности оно существует в социально-исторических организмах данного типа как их существенное тождество, как их глубинная сущность, то в сознании историка это общее выступает в «чистом» виде, в форме «чистого», идеального феодального социоисторического организма.

Конечно, этот идеальный феодальный социор является мыслительной конструкцией, но такой, в которой находит свое выражение фундаментальное общее, присущее всем реальным феодальным социоисторическим организмам. Это фундаментальное общее между всеми феодальными социально-историческими организмами столь же не зависит от сознания исследователя, как не зависят от его сознания отдельные феодальные социоры, в которых оно проявляется.

Создание понятия «феодальное общество» представляло собой важный шаг по пути выявления реального общего между всеми социально-историческими организмами данного типа, по пути познания их реальной, объективной сущности. Все сказанное о понятии «феодальное обществе» в той или иной степени относится и к другим подобного же рода понятиям.

Бывает так, что все социально-исторические организмы определенного типа образуют одну и только одну региональную систему. В таком случае обозначение определенного типа общества может совпадать с названием данной системы социоров. Например, под античным обществом понимают одновременно и (1) систему античных социально-исторических организмов, сложившуюся в Средиземноморье в I тыс. до н.э., и (2) общество античного типа вообще.

1.2.8. Понятие социоисторического организма — одна из самых важных категорий наук об обществе и его истории

Как следует из всего сказанного, первичные субъекты исторического процесса -это социоисторические организмы, вторичные — их системы, третичный — человеческое общество в целом, т.е. все существовавшие и существующие социально-исторические организмы вместе взятые. Таким образом, понятие социоисторического организма является исходной и одновременно самой важной категорией исторической и вообще всех общественных наук.

Но, к сожалению, оно пока не вошло в понятийный аппарат ни одной философско-исторической концепции. В частности оно изначально отсутствовало в категориальном аппарате исторического материализма.

Правда, в последние десятилетия XX в. некоторые западные марксисты и близкие к марксизму ученые попытались его ввести в научный обиход. Начало этому положили Луи Пьер Альтюссер (1918—1990) и Этьен Балибар в книге «Читая Ка питал» (1964; англ. перевод: 1970; 1977). За ними последовали Эмманюэль Террей в работах «Морган и современная антропология» и «Исторический материализм и сегментарные, линиджные общества», объединенных в книгу под названием «Марксизм и «примитивные» общества» (1969; англ. перевод: 1972), Самир Амин в монографиях «Накопление в мировом масштабе. Критика теории недоразвитости» (1970; англ. перевод: 1974) и «Неравное развитие. Очерк социальных формаций периферийного капитализма» (1973; англ. перевод: 1976), Хамза Алави в работе «Структура периферийного капитализма» (1982) и др.

Но почему-то для обозначения отдельного конкретного общества они стали использовать термины «социальная формация» или даже «социально-экономическая формация», которые в марксистской науке всегда применялись в совершенно ином смысле. В историческом материализме общественно-экономической формацией всегда было принято называть тип общества, выделенный по признаку его социально-экономической структуры.

1.2.9. Открытие двух основных видов социоисторических организмов (Б. Нибур, Г. Мейн, Л. Морган)

Именно потому, что понятие социоисторического организма оказывается одной из самых важных категорий исторической и других общественных наук, существует настоятельная необходимость в его дальнейшем анализе.

Социально-исторические организмы могут быть подразделены на типы по разным признакам, носящим содержательный характер: по социально-экономическому строю (рабовладельческие, феодальные и т.п. общества), доминирующей сфере экономики (аграрные, индустриальные и постиндустриальные общества) форме правления (монархии и республики), политическому режиму (автократические и демократические общества), господствующей конфессии (христианские, исламские, языческие страны) и т.п.

Но, кроме деления на подобного рода типы, существует подразделение социоисторических организмов на два основных вида по признаку, относящемуся к их форме, а именно, — по способу их внутренней организации. То обстоятельство, что общества могут быть организованы по-разному, было подмечено еще в XIX в.

Одним из первых обратил на это внимание немецкий исследователь античности Бартольд Георг Нибур (1776 — 1831). Ему принадлежит заслуга в постановке вопроса о природе такого института, каким является род. В трехтомной «Римской истории» (1811 — 1832) он нарисовал картину смены общества, основанного на родовом принципе, обществом с государственной организацией, базирующемся на территориальном делении. И римляне, по Нибуру, не исключение. Родовое устройство общества сменилось территориальным и у древних греков.

Английский юрист и историк права Генри Джеймс Самнер Мейн (Мэн) (1822-1888) в работах «Древнее право: Его связь с древней историей общества и его отношение к современным идеям» (1861; русск. перевод: СПб., 1873) и «Лекции по ранней истории институтов» (1875; русск. перевод: Древнейшая история учреждений. Лекции. СПб., 1876) говорил уже не о тех или иных конкретных обществах, а об обществах вообще. Он проводил различие между обществами, основой которых является родство, и обществами, в основе которых лежит земля, территория.

Эта идея была в дальнейшем разработана великим американским этнологом Льюисом Генри Морганом (1818 —1881) в его труде «Древнее общество, или исследование линий человеческого прогресса от дикости через варварство к цивилизации» (1877; русск. перевод: Л., 1933; 1934). Последний достаточно четко выделил два типа, или, как он выражался, два «плана» общества, которые совершенно различны по своим основаниям.

«Первый по времени, — писал он, — основан на личности и чисто личных отношениях и может быть назван обществом (societas). Второй план основывается на территории и частной собственности и может быть назван государством (civitas). Политическое общество организовано на территориальных началах, и его отношение к личности и собственности определяется территориальными отношениями. В древнем обществе этот территориальный план был неизвестен. Появление его составляет пограничную линию между древним и современным обществом».49 Морган Л. Г. Древнее общество. Л., 1934. С. 7.Л.Г. Морган связывал первый тип общества с первобытностью, второй — с цивилизованным, или классовым, обществом.

Утверждение, что социоисторические организмы только второго из двух выделенных типов базируются на территории, вызывал и вызывает возражения. Первобытные общины, долгое время являвшиеся единственными социально-историческими организмами, бесспорно, всегда были связаны с определенной территорией. В эпоху перехода от первобытного общества к классовому, т.е. в предклассовом обществе, возникли более сложные социоисторические организмы, состоявшие из нескольких общин. Одну из их разновидностей принято именовать племенем. Классическим примером последнего являются описанные Л.Г. Морганом племена ирокезов: сенека, каюга, онондага, могауки, онейда. Каждое из подобного рода племен тоже имело свою территорию. Понятия общинной и племенной территории повсеместно употребляются в этиологической и исторической литературе.

Бесспорно, что все конкретные отдельные общества были связаны с той или иной территорией. И социально-исторические организмы названных двух типов различались вовсе не наличием или отсутствием у них территории, а принципами, лежавшими в основе их организации, что предопределяло разное их отношение к территории.

1.2.10. Проблема границ социально-исторических организмов

Общество всегда состоит из людей. Но, как уже указывалось, оно никогда не является простой их совокупностью. Люди образуют общество постольку, поскольку они включены в определенную систему отношений, которые принято именовать общественными. Поэтому общество прежде всего есть определенная система общественных отношений, в которой живут люди.

Каждый социально-исторический организм есть отдельное конкретное общество, т.е. определенным образом ограниченная система отношений, существующая рядом с другими такими же ограниченными системами. Вполне понятно, что оно включает в себя ограниченное число людей, которые живут опять-таки на ограниченной территории. Самой важной является проблема отграничения людей, составляющих один социоисторический организм, от людей, входящих в состав других, т.е. проблема социорной границы. Как уже указывалось, эта граница всегда есть граница публичной власти. Члены одного социора находятся под главенством одной власти, члены другого — под эгидой другой.

Возможны два основных способа проведения границы между социально-историческими организмами.

1.2.11. Геосоциальные организмы (геосоциоры)

Начнем с социоисторических организмов второго, более позднего вида, ибо они более понятны современному человеку, живущему в социорах именно подобного рода. Граница такого социально-исторического организма — это граница, отделяющая территорию, которую он занимает, от территорий, на которых расположены соседние социоры. Данная граница в большинстве случаев является одновременно и государственной. Границы государства, как известно, обычно более или менее четко маркируются. Метками являются природные объекты (реки, холмы и т.п.) или искусственно созданные для этой цели предметы (пограничные столбы и т.п.). Все люди, проживающие на территории данного государства, входят — если оно не представляет собой державу — в состав данного социально-исторического организма.

Территориальными являются не только внешние границы такого социоисторического организма, но и границы между частями; на которые он делится. Все эти части занимают определенные места в пространстве, являются территориальными единицами. Пространственным является и порядок расположения этих подразделений. Короче говоря, социоисторические организмы такого типа пространственно организованы, имеют фиксированную территориальную структуру, обычно носящую иерархический характер. Так, например, Российская империя подразделялась на губернии, те — на уезды, а последние — на волости.

Неотделимость социоисторического организма такого вида от территории, которую он занимает, находит свое совершенно отчетливое выражение в том, что его название может быть только территориальным: Франция, Болгария, Турция и т.п. Такого рода социоисторические организмы я буду в последующем называть геосоциальными организмами (геосоциорами). Как уже указывалось, геосоциальные организмы в исторической и вообще обществоведческой литературе чаще всего именуются государствами. Другое слово, используемое для обозначения геосоциора, — «страна».

1.2.12. Значение слова «страна»

Слово «страна» используется для обозначения любого из ныне существующих геосоциальных организмов. Странами называют не только США, Португалию, Италию, но и Люксембург, Кувейт, Лесото, Белиз и даже Андорру. Сложнее обстоит дело с применением этого термина по отношению к прошлому.

Как уже отмечалось, в определенные периоды истории Древнего Египта области, на которые он подразделялся, а именно номы, были вполне самостоятельными социо-историческими организмами. Однако историки никогда не называют их странами. Страной они называют только весь Египет в целом, даже применительно к тем периодам, когда он был не единым социоисторическим организмом, а системой геосоциальных организмов.

Никто из историков не называет страной ни Великое княжество Московское, ни Великое княжество Рязанское даже применительно к XIV в., когда они были самостоятельными геосоциальными организмами. А для обозначения Северной (Северо-Восточная + Северо-Западная) Руси в целом слово «страна» нередко применяется. Та ким образом, слово «страна» обычно не применяется для обозначения геосоциальных организмов, входящих в состав той или иной гнездовой их системы. Но сами эти системы в целом нередко именуются странами.

В целом же в использовании слова «страна» применительно к прошлому носит во многом условный характер. Ведь оно никогда не подвергалось историками теоретическому анализу. В употреблении этого слова огромную роль играет традиция. Если в XIX и XX веках на той или иной территории существовал один геосоциальных организм, то ее называют страной и в применении к тем эпохам, когда это пространство была раздроблено между множеством самостоятельных социально-исторических организмов. Поэтому слово «страна» не может считаться точным научным термином, что, конечно, не исключает его использования. В дальнейшем изложении под страной я буду понимать только геосоциальный организм.

1.2.13. Геосоциальный организм и его население

Когда мы сталкиваемся с геосоциальным организмом, то особенно бросается в глаза уже отмеченный выше факт, что хотя общество всегда состоит из людей, оно никогда не представляет собой простой их совокупности. Общество прежде всего — особое объективное образование, определенная система отношений. Когда речь идет о геосоциальном организме, то он есть такая система общественных отношений, которая намертво спаяна с определенным участком земной территории и в этом смысле представляет собой определенную территориальную единицу. Ни сам геосоциальный организм в целом, ни составные его части в принципе не способны передвигаться с места на место. Но люди, входящие в состав геосоциора, вполне понятно, могут свободно перемещаться по всей его территории, а также покидать его пределы.

Результатом является определенное противостояние геосоциального организма как такового, с одной стороны, и людей, входящих в его состав, с другой. В этом противопоставлении геосоциальный организм выступает только как пространственно организованная система общественных отношений, а люди, входящие в его состав, лишь как простая совокупность индивидов, проживающих на его территории, т.е. как его население.

Конечно, нет и не может быть страны без населения, но тем не менее страна и ее население всегда представляют собой два разных явления. Совокупность людей, входящих в геосоциальный организм, всегда выступает как нечто качественно отличное от него самого. Одно дело — сам геосоциальный организм, страна, государство, другое - население геосоциального организма, страны, государства.

1.2.14. Демосоциальные организмы (демосоциоры)

Иначе, чем геосоциальные, были организованы социоисторические организмы первого, более древнего вида. Хотя каждый из них всегда занимал определенную территорию, однако границы этой территории не были его собственными границами. Люди, входящие в его состав, были отграничены от всех остальных иным способом. Каждый такой социоисторический организм представлял собой своеобразный союз индивидов с четко фиксированным личным членством.

Существовали правила, которые определяли принадлежность человека именно к этому, а не иному союзу, именно к этому, а не иному социоисторическому организму. Тот или иной человек становился членом этого союза обычно в силу связи, существовавшей между ним и человеком, который к моменту его рождения уже состоял в данном союзе.

Главным принципом членства в таком социоисторическом организме было родство, причем не биологическое, а социальное.50 О природе родства см.: Семенов Ю.И. Происхождение брака и семьи. М., 1974.Если этот организм был невелик, то, по крайней мере, его ядро всегда состояло из родственников. В число их можно было попасть не только в силу происхождения, но и путем адопции (усыновления или удочерения). Другой способ вхождения в такой социор — вступление в брак с его членом.

Когда социоисторический организм был невелик, существующие правила прямо определяли принадлежность человека к нему. Крупные социоисторические организмы были подразделены на части. Иногда существовала многоступенчатая лестница такого рода подразделений. Число этих единиц и их взаимные отношения также были в достаточной степени фиксированы. Существующие в таком обществе правила определяли принадлежность человека к низшей структурной единице, например, подразделению рода, тем самым к данному роду и тем самым к племени, в состав которого входил этот род.

Единицы, на которые подразделялся такой крупный социоисторический организм, могли быть локализованы. Однако пространственные отношения между ними не составляли структуру социора, частями которого они являлись. Социоисторический организм такого типа был организован по принципу формального членства: членства отдельных людей и членства групп. В результате он выступал просто как определенная организованная совокупность людей.

Конечно, и в данном случае, как и в случае с любым обществом, существовало определенное различие между социоисторическим организмом и его человеческим составом. Оно выражалось хотя бы в том, что не всякое деление этого состава обязательно было и делением общества. Не общество само по себе, а лишь его людской состав подразделялся на детей и взрослых, на мужчин и женщин.

Социоисторический организм, возникнув, мог существовать очень долго. Особенно это относится к геосоциорам, возраст которых нередко исчислялся многими веками. Но продолжительность жизни каждого члена общества весьма ограничена. Поэтому неизбежна постоянная смена членов общества, постоянное обновление его человеческого состава. Состав общества постоянно обновлялся, но само оно сохранялось как таковое.

Но в отличие от геосоциального организма, в социоисторическом организме рассматриваемого типа его человеческий состав не выступал как особое, противостоящее ему явление, как его население. В применении к социоисторическому организму данного типа можно говорить о его человеческом составе, по нельзя — о его населении. Люди не населяют такой социоисторический организм, они его составляют.

Это отнюдь не означает, что к периоду доклассового общества термин «население» вообще не применим. Говорить о населении в применении к этой эпохе, разумеется, можно, но только о населении не тех или иных социоисторический организмов, а тех или иных территорий, регионов и т.п.

Если мы все же попытаемся использовать слово «население» в применении к социально-историческому организму такого типа, то у нас получится что-то совсем иное, чем тогда, когда речь идет о геосоциоре. Геосоциальный организм имеет население, обладает населением. Социоисторический же организм рассматриваемого типа сам представляет собой не что иное, как особо организованное, особо структурированное «население», совпадает со своим собственным «населением». Поэтому такого рода социально-исторические организмы можно было бы назвать демосоциальными организмами (демосоциорами). Если геосоциальный организм неотделим от территории, которую занимает, то демосоциальный — от своего личного состава.

Следствием было совпадение названия такого организма с наименованием совокупности людей, входивших в его состав, и каждого конкретного человека, принадлежавшего к нему. В качестве примера можно привести название племен ирокезов: сенека, каюга, могауки и др. Сенека — наименование ни в коем случае не территории, а одновременно 1) социоисторического организма, 2) совокупности людей его составляющих и 3) каждого человека, принадлежащего к нему.

Если неотделимость геосоциального организма от территории, которую он занимает, обеспечивает относительную самостоятельность его человеческого состава по отношению к нему самому, то неотделимость демосоциального организма от его людского состава оборачивается большой степенью его самостоятельности по отношению к территории, на которой он находится. Это выражается прежде всего в том, что он может, сохраняя свою идентичность, покинуть данный участок земли и переместиться на другой. В отличие от геосоциальных организмов, намертво прикрепленных к территории, демосоциальные организмы подвижны, мобильны.

Ближайшая аналогия демосоциальных организмов — воинские части. Каждая из них представляет собой определенный четко зафиксированный иерархически организованный круг людей. Полк состоит из батальонов, батальоны — из рот, роты — из взводов, взводы — из отделений. Когда человек зачисляется в одно из отделений, то тем самым он входит в состав соответствующего взвода, соответствующей роты, соответствующего батальона. Батальоны полка могут быть локализованы, но их пространственное расположение не имеет прямого отношения к структуре части. В силу такого рода внутренней организации полк может быть переброшен в другое место, оставаясь при этом той же самой воинской частью.

1.2.15. Еще о различии между демосоциальными и геосоциальными организмами

Различие между демосоциальными и геосоциальными организмами столь велико, что одни и те же термины в применении к тем и другим имеют различное значение.

Величина демосоциального организма определяется числом людей, входящих в его состав. Чем больше людей насчитывается в его составе, тем он крупнее. Размеры территории, которую он занимает, не имеют принципиального значения, хотя, разумеется, более крупный организм, как правило, занимает и большую территорию. Напротив, величина геосоциального организма всецело определяется размерами территории, которую он занимает. Чем больше его территория, тем он крупнее, независимо от численности его населения.

Увеличение демосоциального организма происходит путем возрастания числа его членов. До поры до времени увеличивающийся демосоциор может ограничиваться своей первоначальной территорией. Однако рано или поздно ему становится на ней тесно, и он начинает занимать новые земли, вытесняя с них другие демосоциоры. Но рост территории, занимаемой демосоциором, не есть увеличение его самого. Территориальная экспансия того или иного демосоциора совершенно не обязательно предполагает включение в его состав демосоциальных организмов, ранее занимавших захваченную им территорию.

Увеличение размеров демосоциального организма может привести к распаду его на два новых, которые в одних случаях остаются жить по соседству, а в других — могут оказаться далеко друг от друга. Демосоциальные организмы были способны не только разделяться, но и сливаться, части одного могли переходить в состав другого и т.п.

В отличие от демосоциального организма увеличение геосоциального может идти только путем расширения его территории. Вместе с новой территорией в его состав входит и ее население. Таким образом, возрастание размеров того или иного геосоциального организма происходит за счет соседних геосоциоров. Эти последние или целиком входят в его состав, или от них отрываются отдельные куски.

Разумеется, несколько геосоциальных организмов могут объединиться и образовать один — более крупный. Единый геосоциальный организм может разделиться на несколько самостоятельных. Но это происходит иначе, чем в случае с демосоциальными организмами. Объединение геосоциальных организмов предполагает соединений их территорий, распад геосоциора — раздел его территории между вновь возникшими государствами.

С увеличением размеров геосоциального организма обычно увеличивается и его население. Но само по себе возрастание числа людей, входящих в геосоциальный организм, вовсе не означает увеличение его размеров. Если не растет территория геосоциального, организма, то его размеры не увеличиваются, как бы ни росло при этом его население. Увеличение геосоциального организма и рост его населения — разные вещи.

Значение терминов «миграция», «переселение» в применении к демосоциальным организмам существенно отличается от смысла этих же терминов, когда они используются по отношению к геосоциальным организмам.

В первом случае речь идет прежде всего о перемещении с одной территории на другую самих социоисторических организмов или их союзов и сверхсоюзов. Именно такой характер носило «Великое переселение пародов», которое погубило Западную Римскую империю. Это, конечно, не означает, что люди, живущие в первобытном обществе, могут передвигаться только в составе социально-исторических организмов. Отдельные люди и их группы вполне могли переходить из состава одного демосоциора в состав другого. Но это было явлением второстепенным. А когда выделившаяся из состава того или иного демосоциора группа людей не присоединялась к другому организму, а начинала вести самостоятельное существование, она сама становилась новым демосоциальным организмом.

Во втором случае — речь идет о перемещениях либо отдельных людей или их групп по территории геосоциального организма, либо об их выселении за его пределы. При этом движутся, перемещаются люди, а не социоисторические организмы. Особым случаем является выселение за пределы одного социально-исторического организма большой группы людей, которые на новом месте образуют новый геосоциор, относящийся к тому же типу. Примером может послужить древнегреческая колонизация, в результате которой греческие полисы возникли и на берегах Черного моря. Сходным образом возникли британские колонии на восточном побережье Северной Америки, которые в последующем развитии дали начало США. Все это может быть отнесено к Канаде, Австралии, Новой Зеландии.

1.3. НАРОД, ЭТНОС, ЭТНИЧЕСКИЕ ПРОЦЕССЫ, СОЦИОИСТОРИЧЕСКИЙ ОРГАНИЗМ

1.3.1. Многозначность слова «народ» в его применении к классовому обществу

Все сказанное вплотную подводит нас к пониманию слова «народ». Оно, как и слово «общество», тоже многозначно. Одно из его значений — низшие слои того или иного классового общества. Именно такой смысл вкладывают в него, когда говорят, например, о борьбе народа против знати, против власти и т.п. Но кроме него, слово «народ» в применении к классовому обществу употребляется еще в двух смыслах.

Один из них — вся совокупность людей, объединенных принадлежностью к тому или иному геосоциальному организму. Так, например, говорили о народе Югославии, советском народе. Говорили и сейчас говорят о народе Пакистана, народе Нигерии, индийском народе и т.п.

Но среди населения когда-то единой, а ныне распавшейся Югославии совершенно отчетливо выделялись такие совокупности людей, как сербы, черногорцы, хорваты, словенцы, боснийцы (босняки, бошняки, мусульмане), македонцы. Население Индии состоит из хиндустанцев, бихарцев, тамилов, маратхов, телугу, бенгальцев и многих такого же рода групп. В Пакистане живут панджабцы, синдхи, гуджаратцы, кхо, кохистанцы и т.п. И для обозначения каждой из таких общностей людей также применялось и применяется слово «народ». Точно такими же общностями являются англичане, шотландцы, ирландцы, французы, итальянцы, русские, украинцы, башкиры и т.п.

1.3.2 Этническая общность, или этнос

Ясно, что в применении к сербам, англичанам, валлонам, белорусам, голландцам и т.п. слово «народ» имеет иной смысл, чем в том случае, когда говорят об индийском или пакистанском народах. Для выражения именно этого, а не какого-либо другого смысла в науке существуют особые термины. Ими являются слово «этнос» (греч. этнос — парод) и словосочетание «этническая общность».

Было время, когда в нашей науке считалось, что существуют три последовательно сменившиеся в процессе исторического развития формы этнической общности: племя, народность, нация. И даже годы спустя после XX съезда КПСС многие советские ученые, прежде всего философы и историки, придерживались определения нации, данного Иосифом Виссарионовичем Сталиным (наст. фам. Джугашвили, 1879 — 1953) в работе «Марксизм и национальный вопрос» (1912), согласно которому нация характеризовалась четырьмя основными признаками: общностью языка, общностью территории, общностью экономической жизни и общностью психического склада, проявляющейся в общности культуры. Определение это было далеко не оригинальным. Первые три признака И.В. Сталин позаимствовал из работ по национальному вопросу выдающегося теоретика марксизма Карла Каутского (1854 — 1938), среди которых прежде всего следует назвать: «Борьба национальностей и государственное право в Австрии» (1897 — 1898; русск перевод: Киев, 1906), «Кризис Австрии (язык и нация) » (1903; русск. перевод: Киев, 1905); «Национальность и международность» (1908; русск. перевод: К. Каутский. Национальные проблемы, 1918), четвертый — из труда другого крупного марксистского же идеолога Отто Бауэра (1882 — 1938) «Национальный вопрос и социал-демократия» (1907; русск. перевод: СПб., 1909).51 См. об этом: Семенов Ю.И. Из истории теоретической разработки В.И. Лениным национального вопроса // НАА. 1966. № 4.В нашей науке считалось, что все эти четыре признака в той или иной степени были присущи и другим формам этнической общности: племени и народности.

Подобный подход не только не помогал понять сущность этнической общности, но, наоборот, закрывал дорогу к этому. В самом деле, поставим вопрос, что объединяет, скажем, всех итальянцев независимо от их социального положения, политических взглядов и т.п. и одновременно отличает их всех от всех русских, всех англичан, всех французов. Во всяком случае не пребывание в составе одного геосоциального организма, а тем самым и не общность территории и экономики. Итальянец, даже навсегда покинувший родину и переселившийся, скажем, в США, долгое еще время, а чаще всего до конца дней своих остается итальянцем. В этой стране к концу 80-х годов проживало 5000 тыс. итальянцев, 5100 тыс. немцев, 3800 тыс. поляков, 1000 тыс. русских и т.п.52 См.: Народы мира. Историко-этнографический справочник. М., 1988. С. 568.

Первое, что, казалось бы, роднит всех членов дайной этнической общности и одновременно отличает от членов других таких же общностей, — язык. В известной степени это справедливо по отношению к русским, полякам, башкирам и многим другим этносам. В мире существует только одна этническая общность, члены которой говорят на польском языке. Это поляки. То же самое можно сказать о русских, башкирах, финнах и т. п.

Но это не может быть отнесено к англичанам, испанцам, немцам, французам, португальцам, сербам. Язык, отличая англичан от французов, не отделяет их от американцев, англо-канадцев, англо-австралийцев, аигло-новозеландцев. Отличая испанцев, скажем, от шведов, язык не отграничивает их от мексиканцев, кубинцев, чилийцев, аргентинцев. На немецком языке говорят не только немцы, но также австрийцы и германо-швейцарцы. На французском языке, кроме французов, говорят валлоны, франко-швейцарцы и франко-канадцы. На одном языке говорят сербы, хорваты, черногорцы и боснийцы.

Однако различие не только между русскими и итальянцами, но и между англичанами и американцами, немцами и австрийцами, сербами и хорватами, французами и валлонами проявляется в культуре. Нет американского языка, но существует американская культура. Нет аргентинского языка, но существует аргентинская культура. Один язык, но разные культуры у сербов и хорватов.

Общая культура — вот что роднит всех англичан, пока они остаются англичанами, и отличает их от американцев, ирландцев, шотландцев и других такого же рода общностей людей, говорящих на английском языке. Что же касается языковой общности, то она, как в том случае, когда эта общность в общем и целом совпадает с культурной, так и в том, когда она значительно шире последней, является одновременно и важнейшим условием возникновения и развития культурной общности и существеннейшим компонентом последней.

Конечно, иногда различия в культуре между частями одной этнической общности могут быть не меньшими, чем между разными этносами. Например, различие в традиционной духовной и материальной культуре двух групп русских, которые в этнографии принято именовать северными великорусами и южными великорусами, не меньше, чем их отличие от белорусов и украинцев. И тем не менее эти группы этносами не являются.

Здесь перед нами предстает еще один важный фактор — этническое самосознание, т.е. осознание людьми, составляющими этническую общность, своей принадлежности именно к этой, а не к какой-либо другой общности. И северные великорусы и южные великорусы в одинаковой степени осознавали себя русскими. Таким образом, этническое самосознание состоит в том, что человек осознает себя русским, англичанином, норвежцем. Тем самым он осознает данную общность как «свою», а остальные как «чужие», данную культуру как «свою», а остальные как «чужие».

Наличие этнического сознания необходимо предполагает существования общего названия этноса — этнонима (от греч. этнос — народ и лат. nomina— название, имя). У этноса может быть несколько названий, одно из них — самоназвание, другие — имена, даваемые данному этносу людьми, принадлежащими к другим народам. Этническое самосознание невозможно без самоназвания.

Если члены той или иной культурно-языковой общности не обладают этническим самосознанием, то эта группа не является этносом.

Этнос есть общность социальная и только социальная. Но нередко она понимается не только как социальная, но и как биологическая. И это объяснимо. Члены этноса сосуществуют не только в пространстве, но и во времени. Этнос может существовать, только постоянно воспроизводясь. Он обладает глубиной во времени, имеет свою историю. Одни поколения членов этноса замещаются другими, одни члены этноса наследуют другим. Существование этноса предполагает наследование.

Но наследование наследованию рознь. Существует два качественно разных вида наследования. Одно из них наследование биологическое, через посредство генетической программы, заложенной в хромосомах, наследование телесной организации. Другое - наследование социальное, передача культуры от поколения к поколению. В первом случае принято говорить о наследственности, во втором — о преемственности.

Передача этнической принадлежности есть наследование чисто социальное, чисто культурное, есть преемственность. Но в нормальных условиях культурное, социальное воспроизводство человека неотделимо от биологического. Дети наследуют от родителей не только телесную организацию, но и культуру, и этническое самосознание. В результате неизбежно возникает иллюзия полного совпадения социального и биологического воспроизводства, биологического и социального наследования, более того — иллюзия производности социального наследования от биологического.

Отсюда вытекает представление, что этническая общность в своей основе есть общность происхождения, что этнос есть совокупность людей, имеющих общую плоть и одну общую кровь, что каждый этнос — особая порода людей. Таким образом, социальная по своему существу общность людей осознается как общность биологическая, что находит свое отражение в языке. Слово «народ», которым в обыденном языке именуют этнос, происходит от слов «род», «рождать», «порождать». И недаром, еще в XVII—XVIII, даже в XIX вв. для обозначения этноса нередко употреблялось слово «раса».

Когда перед человеком, который никогда не занимался теоретическими рассуждениями о природе этноса, встает вопрос о том, почему он принадлежит именно к этому, а не иному этносу, почему, например, он русский, а не татарин, англичанин и т.п., то у пего естественно напрашивается ответ: потому что мои родители принадлежали к данному этносу, потому что мои родители — русские, а не татары, не англичане и т.п. Для обычного человека его принадлежность к тому или иному этносу определяется его происхождением, которое понимается как кровное происхождение.53 Такой точки зрения придерживаются не только рядовые люди. Политики и ученые ряда стран говорят о «генном оружии», убивающем людей, принадлежащих к одному определенному этносу. Среди российских политических деятелей о «генном оружии» всерьез рассуждает депутат Госдумы Андрей Афанасьевич Кокошин (см.: Баренц В., Фалалеев М. Оружие, убивающее по национальному признаку // КП. 11.05.2002.) По законам Государства Израиль евреем считает человек, рожденный матерью-еврейкой.

Когда же предки человека принадлежат не к одному, а к разным этносам, то нередко и он сам и иные знающие об этом люди занимаются подсчетами, сколько в нем разных кровей и какова доля каждой из них. Говорят о долях русской, польской, еврейской и прочих кровей.

Поэтому сознание принадлежности к той или иной этнической общности до самого недавнего времени никогда не рассматривалось как что-то чисто субъективное, всецело зависящее от разума и воли человека. У человека именно такие, а не иные родители, именно такое, а не иное происхождение, именно такая, а не иная кровь.

Но сознание этнической принадлежности нельзя рассматривать как чисто субъективное явления даже в том случае, если понимать этнос в качестве социального и только социального образование, каковым он в действительности является. Оно включает в себя в качестве необходимейшего компонента чувство этнической принадлежности. А чувства человека, как известно, формируются в значительной степени независимо, а иногда и совершенно независимо от его разума, его рассудка. «Любовь зла, полюбишь и козла», — говорит русская пословица.

Сознание и чувство этнической принадлежности формируется под влиянием объективных условий жизни человека и, возникнув, существует уже во многом независимо от его сознания и воли. Этой независимости во многом, конечно, способствует осознания этнической принадлежности как принадлежности к особой биологической породе людей. Человек не может произвольно изменить сложившееся у него сознание принадлежности именно к этому, а не иному этносу, хотя, конечно, может скрыть его и объявить о свой принадлежности к другой группе.

Разумеется, сознание принадлежности к одной этнической общности может заместиться сознанием принадлежности к другому этносу, но это происходит не в результате волевого решения человека, а в силу определенных объективных условий.

Если человек навсегда попадает в иноэтничную среду, то он вынужден, чтобы нормально жить в новых условиях, овладеть языком, на котором говорят окружающие его люди. Шаг за шагом он начинает впитывать ранее чужую для него культуру и постепенно все больше забывать о той, что была для него родной. Этот длительный процесс, который именуется этнической ассимиляцией, этническим втягиванием или растворением, завершается изменением сознания этнической принадлежности. Но чаще всего это происходит только во втором или даже третьем поколении.

Полному завершению процесса этнической ассимиляции мешает, конечно, осознание этнической общности как общности происхождения. Не только человек, первым оказавшийся в иноэтничной среде, но и его потомки помнят, что хотя по языку и культуре они теперь ничем не отличаются от окружающих их людей, но по происхождению, по крови они иные. Так возникают такие характеристики, как американец ирландского, немецкого и т.п. происхождения. И память различных групп американцев о различии их корней мешает им стать одним единым этносом. Особенно это наглядно видно на примере афроамериканцев (негроидов), которые действительно по своей телесной природе отличаются от других жителей США, которые в большинстве своем принадлежат к европеоидам.

Культурно-языковой или только языковой ассимиляции могут подвергнуться не только отдельные индивиды, но целые группы людей, принадлежащих к тому или иному этносу. И если они при этом не утратили прежнего этническое самосознания, то продолжают оставаться членами исходного этноса. Но при этом они образуют в его составе особую группу. Таковы терюхане, которые полностью перешли на русский язык, но при этом сохранили память о своем мордовском происхождении. Наконец, на чужой язык могут перейти целые этносы, что совершенно не обязательно ведет к утрате их этнического самосознания. Так, например, практически почти полностью перешли на английский язык, но при этом сохранились как этносы валлийцы, шотландцы и ирландцы.

В связи с переходом на русский язык большинства белорусов некоторые белорусские писатели и поэты подняли крик о геноциде этого народа. Это более чем нелепо. Даже если белорусы потеряют свое прежнее этническое самосознание и будут считать себя частью русского, ни о каком геноциде не может быть и речи. Геноцид этноса в точном смысле слова — прямое физическое истребление его членов или обречение их на биологическое вымирание. Но, скорее всего, белорусы сохранятся в качестве этноса даже в том случае, если перестанут говорить на белорусском языке.

Подводя итоги, можно сказать, что этнос, или этническая общность, есть совокупность людей, которые имеют общую культуру, говорят, как правило, на одном языке, обладают общим самоназванием и осознают как свою общность, так и свое отличие от членов других таких же человеческих групп, причем эта общность чаще всего осознается как общность происхождения.

1.3.3. Структура этноса

Этнос может иметь различную структуру. Он может состоять из 1) этнического ядра — компактно живущей на определенной территории основной части этноса, 2) этнической периферии — компактных групп представителей данного этноса, так или иначе отделенных от основной его части, и, наконец, 3) этнической диаспоры — отдельных членов этноса, рассеянных по территориям, которые занимают другие этнические общности.

Этнос может быть весь подразделен на субэтносы — группы людей, отличающиеся своеобразием культуры, языка и определенным самосознанием. В таком случае каждый из членов этноса входит в какой-либо из составляющих его субэтносов. Так, грузины делятся на картлийцев, кахетинцев, имеретин, гурийцев, мохевцев, мтиулов, рачинцев, тушин, пшавов, хевсуров и т.п. У членов такого этноса существует двойное этническое самосознание: сознание принадлежности к этносу и сознание принадлежности к субэтносу.

Основная часть русского этноса не подразделена на субэтносы. Северные великорусы и южные великорусы таковыми никогда не были, несмотря на культурные и языковые различия. Ни те, ни другие никогда не обладали собственным самосознанием. Это не субэтносы, а всего лишь этнографические группы. Несколько субэтносов существовало и в какой-то мере продолжает существовать в основном на периферии русского этноса. Это — поморы, донские, терские, уральские казаки, колымчане, русско-устьинцы на Индигирке и т.п. Но подавляющее большинство русских сейчас прямо входит в свой этнос, минуя и этнографические группы, и субэтносы.

1.3.4. Этнические процессы

Выше был охарактеризован один этнический процесс — этническая ассимиляция (втягивание, растворение). Но кроме него существуют и другие. Один из них -процесс этнического слияния (консолидации), заключающийся в том, что несколько близких по культуре и языку соседних этносов объединяются в один, нередко долгое время продолжая сохранятся при этом в качестве частей этого нового этноса — субэтносов. Чаще всего это происходит тогда, когда все они оказываются в пределах одного геосоциального организма.

Образование в IX в. единого государства — Руси — на территории населенной несколькими родственными «племенами»: полянами, древлянами, северянами, вятичами, кривичами и т.п., привело к их консолидации в один этнос, который получил название русского народа. В литературе это государство обычно именуют Киевской Русью, а народ — древнерусским, но нужно помнить, что эти названия являются искусственными. Они созданы историками много веков спустя после окончания этого периода в истории восточных славян.

Наряду с этнической консолидацией может иметь место этническое включение, или этническая инкорпорация, — превращение ранее самостоятельного этноса в субэтнос в составе крупного соседнего этноса. Так, например, к настоящему времени мегрелы, а в какой-то степени и сваны, еще недавно бывшие самостоятельными народами, превратились в субэтносы в составе грузинского этноса.

Прямой противоположностью этнической консолидации является процесс этнического расщепления, или этнической дивергенции, — разделение ранее единого этноса на несколько новых самостоятельных этнических общностей. Чаще всего это связано с распадом того или иного геосоциального организма. После монгольского нашествия Северная Русь оказалась под властью Золотой Орды. Остальные части Руси в конце концов вошли в состав либо Польши, либо Великого княжества Литовского. В результат люди, образовывавшие один этнос, оказались в составе разных геосоциальных организмов.

Как уже отмечалось, каждый социоисторический организм есть относительно самостоятельная единица исторического развития. У разных социоров — разные истории или, как нередко говорят, разные исторические судьбы. Вхождения людей, принадлежащих к одному этносу, в состав разных социоисторических организмов, означало втягивание их в разные конкретные исторические процессы и тем самым разделение их исторических судеб. Это чаще всего, хотя и не всегда и не сразу, ведет к распаду ранее единого этноса на несколько самостоятельных этнических общностей.

Именно это и произошло с русским этносом. Он распался на три новых этноса. Один из них сохранил старое название, два других с течением времени обрели иные: белорусы и украинцы. Впрочем, нельзя не отметить, что на территории Западной Украины вплоть до самого позднего времени население называло себя русскими (руськими, русинами), а жители Карпатской Руси, которая была оторвана от Руси еще в XI в., так называют себя и до сих пор.

О том, что при формировании новых этносов решающую роль играет не степень культурной и языковой близости, а социорная граница, говорит хотя бы такой факт. Если взглянуть на «Опыт диалектологической карты русского языка в Европе» (М., 1915), отражающую картину распространения восточнославянских языков, какой она была в начале XX в., можно легко убедиться в том, что вся Смоленская губерния входит в зону диалектов белорусского языка. Но большая часть жителей Смоленщины уже много веков считает себя русскими и никогда не считали себя белорусами. Это связано с тем, что захваченная литовцами в 1404 г. Смоленская земля уже в 1514 г. вошла в состав Московского государства и с тех пор с небольшим перерывом (1611—1654 гг.) находилась в пределах России.

Кстати, и граница между сербами и хорватами не совпадает с языковыми различиями. На штокавском диалекте сербохорватского языка говорит большинство сербов, значительная часть хорватов, а также черногорцы и боснийцы. Решающим фактором были не диалектные, а социорные, политические границы, отделившие будущих сербов от будущих хорватов. За этим последовало принятие одними православия и кириллицы, другими — католицизма и латиницы и т.п.

Все приведенные выше примеры позволяют понять, почему в качестве одного из признаков этноса нередко называют общность исторической судьбы. Пребывание нескольких культурно-языковых общностей в составе одного геосоциора чаще всего ведет к их консолидации в один этнос, вхождение частей одного этноса в разные социоры — чаще всего к превращению их в самостоятельные этносы

1.3.5. Этнос и геосоциальный организм

Сказанное выше позволят понять соотношение этноса и социоисторического организма.

В литературе этнос нередко отождествляется с обществом подменяется обществом. Это в частности выражается в том, что те или иные авторы говорят о социально-экономической и политической структурах этноса, о хозяйстве этноса. В результате некоторые из них рассматривают этнос как некую самостоятельно развивающуюся по особым законам единицу исторического развития. И в большинстве случаев, когда этносы, или народы, объявляются субъектами истории, практически имеются в виду не собственно этносы, а социоисторические организмы

Попять исследователей, говорящих о социально-экономической и иных структурах этноса, можно. Люди, составляющие этнос, безусловно, всегда живут в обществе, в системе социально-экономических, политических и иных общественных отношений. Однако согласиться с ними нельзя.

В действительности этнос и общество — хотя и связанные, но совершенно разные явления. Это особенно наглядно видно тогда, когда люди, принадлежащие к одной этнической общности, входят в состав нескольких разных геосоциальных организмов. Было время, когда с карты Европы исчезла Польша, и поляки оказались в пределах трех разных геосоциоров. Польши как социально-исторического организма не стало, но польский этнос продолжал существовать. А в случае с ГДР и ФРГ немцы жили не просто даже в разных геосоциальных организмах, а в обществах разного типа, с разным социально-экономическим и политическим строем.

Но и тогда, когда геосоциальный организм и этнос по своему человеческому составу полностью совпадают, они ни в коем случае не являются одним и тем же. В случае же наличия в одном геосоциальном организме нескольких этносов последние никак не являются подразделениями, частями общества. Это — деления внутри всего лишь населения общества, а не общества, как часто понимается. Этносы (или части этносов) представляют собой всего лишь группировки населения общества. Поэтому у них заведомо не может быть экономических или политических структур. Такие структуры имеет только общество, социоисторический организм. В связи с этим необходимо подчеркнуть, что хотя этносы представляют собой культурно-языковые общности, и культура, и язык суть прежде всего продукты не этноса или этносов, а общества или обществ.

Как наглядно можно видеть на материалах как данного, так и предшествующего подразделов в отношении общества и этноса первичным является общество. Этносы не имеют своей самостоятельной истории. Их движение, изменение, развитие определяется историй обществ, в состав которых входят. Этносы суть порождения общества. Но это, отнюдь, не исключает, что в определенных условиях они могут приобрести относительную самостоятельность, причем иногда даже значительную.

Положение о первичности общества по отношению к этносу подтверждается всем ходом исторического развития. В число признаков этноса не входит ни общность территории, ни общность экономической жизни. Но понять, почему их таковыми считали, можно.

В принципе члены одного этноса могут жить на совершенно разных территориях и принадлежать к разным экономическими общностям, но возникнуть этнос без более или менее компактного совместного проживания будущих его членов на определенной территории и наличия между ними каких-то, пусть минимальных, экономических связей не может. Но при рассмотрения вопроса о становлении того или иного этноса необходимо иметь в виду не абстрактную «общность территории» и не абстрактную «общность экономической жизни», а конкретные геосоциальные организмы с их территорией и их экономикой.

1.3.6. Этнос и племя

Этносы суть подразделения населения. Но о населении общества как о самостоятельном явлении, отличном от самого общества, можно говорить только после смены демосоциальных организмов геосоциальными. А это значит, что этносы в точном смысле этого слова существуют только в классовом, или цивилизованном, обществе. В обществе первобытном их нет.

Могут спросить, как же быть с племенами, которые всегда в нашей литературе считались одной из форм этнической общности? Прежде всего следует предупредить, что слово «племя» в исторической и этнологический литературе употребляется не в одном, а в нескольких разных значениях. В качестве классического образца обычно рассматриваются племена ирокезов, описанные в трудах Л.Г. Моргана «Лига Ходеносауни, или ирокезов» (1851; русск. перевод: М., 198.3) и «Древнее общество». Это племена сенека, каюга, могауки, онейда, онондага. Все они представляли собой многообщинные демосоциальные организмы.

Люди, входившие в состав каждого такого племени, имели обычно общую культуру, говорили на одном языке, даже, точнее, на одном диалекте ирокезского языка. Если добавить к этому, что они осознавали свою общность и свое отличие от людей, принадлежавших к другим подобного же рода группам, то становится совершенно ясным, почему такое племя нередко характеризуют как этническую общность. Подобное племя действительно было, как правило, и культурно-языковой общностью. Однако совсем не в этом заключалась его сущность.

Рассмотренное выше племя прежде всего было социоисторическим организмом. И сознание племенного единства было в своей основе сознанием принадлежности не к культурно-языковой общности, а к демосоциальному организму, определенному конкретному обществу. Это особенно наглядно выступает как в тех случаях, когда в состав племени входят люди, отличающиеся культурой и языком от основного его ядра, так и в тех, когда люди с одной культурой и языком образуют несколько разных племен.

Например, все пять племен, входившие в состав Лиги Ходеносауни, или ирокезов, имели общую культуру и говорили на одном языке. Ирокезоязычными были и индейские племена, входившие в состав конфедераций эри, гуронов, нейтральных, что нисколько не мешало им считать друг друга чужаками и вести войны между собой и с Лигой Ходеносауни.

Таким образом, в данном случае культурно-языковая общность представляла собой не самостоятельное явление, как в классовом обществе, а всего лишь аспект, одну из сторон, причем не самую важную, социорной, точнее, демосоциорной общности. Поэтому она не была этнической общностью в том смысле, который вкладывается в этот термин, когда мы используем его в применении к классовому обществу.

Выше шла речь о значениях слова «народ», но применительно лишь к классовому обществу. Однако это слово используется — и очень часто — в отношении доклассового общества. Понять, в каком смысле оно здесь употребляется, невозможно без анализа понятий «культура» и «культуры». Такой анализ важен и потому, что даст возможность лучше разобраться в природе этноса, который всегда является и культурной, хотя и не только культурной, общностью.

1.4. КУЛЬТУРА ВООБЩЕ, ЛОКАЛЬНЫЕ КУЛЬТУРЫ, ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА В ЦЕЛОМ

1.4.1. Понятие культуры вообще

О понятии культуры написаны горы литературы. Существует огромное множество определений слова «культура». Разные авторы вкладывают в него самый различный смысл. Американские этнографы Альфред Луис Крёбер (1876 — 1960) и Клайд Кей Мэбен Клакхон (1905 — 1960) в книге «Культура. Критический обзор понятий и определений», увидевшей свет в 1952 г., привели более 150 определений культуры, имеющих хождение в литературе.54 Kroeber A., Kluckhohn Cl. Culture. A Critical Review of Concept and Definition. New York, 1952.Спустя почти два десятилетия французский ученый Абрам Моль в работе «Социодинамика культуры» (1969; русск. перевод: М., 1973) насчитал уже свыше 250 определений культуры.55 Моль А. Социодинамика культуры. М., 1973. С. 35.

Только для рассмотрения всех этих и появившихся за прошедшие более двадцати лет определений культуры потребовалось бы целая книга. Но у меня нет ни времени, ни места, ни желания этим заниматься. Желающих с этим подробнее ознакомиться отсылаю к указанным выше работам, а также к книге отечественного исследователя Юрия Алексеевича Муравьева «Истина. Культура. Идеал» (М., 1995), в которой дан квалифицированный анализ основных существующих точек зрения на культуру.

Не ставлю я перед собой и цель создать свое собственное понимание культуры. Моя задача и проще, и одновременно сложнее: выявить, какой смысл вкладывается в слово «культура» в его обычном употреблении. В отличие от ученой литературы, посвященной трактовкам понятия культуры, здесь наблюдается определенное единомыслие.

Бесспорно, что слово «культура» постоянно используется для обозначения совокупности продуктов духовного и материального творчества людей. В этом легко убедиться, ознакомившись с любой книгой по истории культуры, написанной профессионалами, будь это труд о культуре Древнего Египта, Древней Греции, средневековой Европы или Древней Руси. Такое понимание культуры можно объявить примитивным, поверхностным, упрощенным, даже полностью несостоятельным, как это делают некоторые из тех, что именуют себя культурологами.56 См., например: Маркарян Э.С. Очерки по теории культуры. Ереван, 1969. С. 7.Однако оно существует, и с этим фактом нельзя не считаться. Именно с таким пониманием культуры связано ее подразделение на духовную и материальную.

Однако выделенный выше смысл термина «культура» не является единственным существующим в обыденной речи. Он неразрывно связан и переплетается с иным, более глубоким пониманием культуры, которое тоже проявляется в повседневном употреблении этого слова. Культура именно во втором, а не в первом смысле имеется в виду, когда говорят о передаче культуры, об овладении культурой, об усвоении культуры, о приобщении к культуре. Именно с таким пониманием культуры связано противопоставление наличия и отсутствия культуры, как у отдельных людей, так и целых социальных групп, применение для характеристики людей таких определений как «культурный», «малокультурный», «некультурный».

Некоторые культурологи категорически возражают против такого, как они выражаются, аксиологического (ценностного, оценочного) подхода к культуре, считая его противоречащим самому понятию культуры.57 См.: Там же. С. 6.Однако в таком случае они пытаются подменить утвердившийся в сознании большинства людей смысл слова «культура» ими же самими произвольно созданным.

Если попытаться одним словом выразить второй реальный смысл термина «культура», то им будет слово «опыт». Культура есть опыт деятельности людей, имеющий в конечном счете жизненное значение для всей данной конкретной их общности в целом. Этот социально значимый, или общезначимый опыт жизнедеятельности людей закрепляется в словарном фонде, грамматике и вообще системе языка, в структурах и образах мышления, произведениях словесности (пословицах, поговорках, сказках, повестях, романах и т.п.), различного рода приемах и способах действий, нормах поведения, наконец, в различного вида созданных человеком материальных вещах (орудиях, сооружениях и т.п.).

Все явления, в которых воплощается этот общезначимый опыт, носят название явлений культуры. В силу того, что культура как опыт всегда воплощается в явлениях культуры, существует в них, совокупность последних тоже может быть охарактеризована и, как мы уже видели, обычно характеризуется как культура.

Таким образом, слово «культура» имеет в обыденном языке два значения. Один смысл этого слова — общезначимый опыт жизнедеятельности людей. Другой — совокупность всех явлений, в которых воплощен и закреплен этот социально значимый опыт. Первое понятие выражает сущность культуры, второе —ее внешнее проявление. Эти два понятия культуры вообще неразрывно связаны, но никогда полностью не совпадают. Поэтому их нужно четко различать.

Когда то или иное явление характеризуется как культурное, то это означает, что оно рассматривается в строго определенном аспекте, а именно в качестве воплощения общезначимого опыта. Но у него обязательно имеется и множество других сторон, зачастую не только не менее, а более важных. Машина, например, представляет собой не только явление культуры, но и средство труда. И последняя ее характеристика более важна, чем первая. Философия, мораль, искусство, религия суть не только явления культуры, но и формы общественного сознания. Язык, безусловно, явление культуры. Но не в этом заключена его сущность.

Вообще нет явлений культуры, которые были бы только явлениями культуры и ничем другим. Поэтому любые попытки выделить явления культуры в особую самостоятельную область, противостоящую социальным явлениям и обществу в целом, несостоятельны. Явления культуры не составляют особой субстанции. Всех их объединяет только одно — все они являются носителями общезначимого опыта. Во всем же остальном они могут быть совершенно различными.

В свете подхода к культуре как к общезначимому опыту становится ясным тот ее аспект, который получил название аксиологического. Культурным является человек, который в достаточной степени усвоил накопленный предшествующими поколениями и его собственным общественно значимый опыт, некультурным — тот, который к нему не приобщился. При этом важно подчеркнуть, что овладение культурой означает приобретение не только и не столько знаний, сколько умений. Мало, например, знать, как нужно вести себя, нужно уметь вести себя соответствующим образом.

С понятием культуры теснейшим образом связаны, по крайней мере, еще три. Первое из них — понятие программы деятельности, поведения. Главный смысл социального значимого опыта в том, что он выступает для каждого конкретного человека, овладевшего им, в качестве руководства к действию, в качестве программы его поведения.

Другим, теснейшим образом связанным с категорией культуры является понятие преемственности. Культура есть опыт человеческой общности, который передается от одного поколения к другому. Конечно, культура не сводится к преемственности. Она не только передается, но обогащается и развивается. Однако никакое обогащение, никакое развитие культуры невозможно без передачи опыта от поколения к поколению. Культура всегда включает в себя как опыт, полученный от предшествующих поколений, т.е. традиции, так и собственный опыт нового поколения, т.е. инновации.

И здесь мы сталкиваемся еще с одним понятием — накопления, аккумуляции. Социально значимый опыт, являющийся программой человеческой деятельности, не только передается, но и накапливается. Процесс развития культуры носит кумулятивный характер.

1.4.2. Культуры (локальные культуры) и человеческая культура в целом

Культура есть общезначимый опыт. Поэтому она всегда есть опыт определенных совокупностей людей. Разные человеческие общности жили в различных условиях. Поэтому в каждой из них складывался свой собственный опыт, отличный от опыта других объединений. Подобно тому, как человеческое общество в целом всегда представляло собой множество социально-исторических организмов, человеческая культура всегда существовала как множество различных конкретных культур. Такими культурами были, например, древнеегипетская, шумерская, хеттская, римская, русская и т.п.

Поэтому вслед за появлением понятия о культуре вообще появилось, во-первых, понятие об отдельных культурах, во-вторых, понятие о человеческой культуре в целом как совокупности всех этих отдельных культур. Значительно позднее эти отдельные конкретные культуры получили название локальных культур.

И важнейшая проблема состоит теперь в том, какие именно конкретные человеческие общности были создателями и носителями локальных культур. Естественным кажется ответ, что такими общностями были социоисторические организмы. Но выше мы уже имели дело с таким культурными общностями, а именно этносами, которые не были ни социоисторическими организмами, ни их подразделениями. И это не единственная сложность. Существуют и другие.

Решить постановленную выше проблему невозможно, если не подойти к ней исторически. На разных этапах развития человеческого общества соотношение человеческих общностей и локальных культур было далеко не одинаковым.

1.5. ДЕМОСОЦИОРНЫЕ КОНГЛОМЕРАТЫ, АССОЦИАЦИИ И СОЮЗЫ

1.5.1. Генетические культурно-языковые общности и генетические демосоциорные конгломераты

Процесс становления человека и общества, начавшийся, примерно, 1,6 млн. лет тому назад, закончился приблизительно 35 — 40 тыс. лет тому назад. На смену праобществу пришло готовое, сформировавшееся человеческое общество.58 Подробнее об этом см.: Семенов Ю.И. Как возникло человечество. М., 1966; 2-е изд. М., 2002; Он же. На ларе человеческой истории М., 1989.

Крупнейшим переломом в развитии готового общества было появление общественных классов и государства, возникновение классового или, как его нередко называют, цивилизованного общества. Первые цивилизации возникли в конце IV тысячелетия до н.э., т.е., примерно 5 тысяч лет тому назад. Весь предшествующий период существования готового общества в нашей науке было принято относить к первобытному обществу.

В развитии этого общества довольно отчетливо выделяются 1) эпоха собственно первобытного общества и 2) эпоха перехода от собственно первобытного общества к классовому Общество этой переходной эпохи нередко называют предклассовым. В свою очередь в эволюции собственно первобытного общества можно выделить этапы 1.1) раннего первобытного (первобытно-коммунистического) общества и 1.2) позднего первобытного (первобытно-престижного) общества.59 Подробнее об этом см.: Семенов Ю.И. Экономическая этнология. Первобытное и раннее предклассовое общество. Ч. 1-3. М., 1993.

Конечно, и в самые первобытные времена в состав социально-исторических организмов могли приходить извне люди, имеющие иную культуру, чем коренные члены того или иного общества. Однако в целом состав этих обществ оставался, как правило, культурно однородным. Это было во многом связано с их малыми размерами.

На стадиях первобытно-коммунистического и первобытно-престижного общества социально-историческими организмами были общины и только общины Численный состав раннепервобытных общин никогда не превышал сотню индивидов (а чаще всего они состояли из 25 — 50 человек), а позднепервобытных — обычно не выходил за пределы тысячи человек.

Демосоциорная общность на этих этапах была одновременно и культурной, причем культурная общность включала в себя в качестве своего важнейшего момента единство языка. Но если социорная общность была одновременно и культурно-языковой, то культурно-языковая общность, как правило, всегда была более широкой, чем социорная.

Разрастаясь, первобытные общины распадались. И дочерние общины наследовали от материнской общность культуры и языка. Делились в свою очередь и дочерние общины. Появлялись общины-внучки, общины-правнучки и т.п. Если даже допустить, что возникшие новые общины не поддерживали никаких контактов друг с другом, все равно неизбежным было образование широкой культурно-языковой общности. Это культурно-языковое единство было результатом общности происхождения. Поэтому такое единство можно назвать генетической культурно-языковой, или просто генетико-культурной общностью.

Реально такая общность существовала первоначально как совокупность общин, имеющих общего предка. Эти общины связывала общность происхождения. Совокупность общин, связанных подобного рода своеобразным культурно-языковым родством, я буду называть генетическим демосоциорным конгломератом.

О демосоциорном, а не общинном генетическом конгломерате я предпочитаю говорить потому, что общины были единственными социоисторическими организмам лишь на стадиях раннепервобытного и позднепервобытного общества. С переходом на стадию предклассового общества положение изменилось. Наряду с однообщинными демосоциальными организмами появились многообщинные.

Об одной из их форм выше уже говорилось. Это племена в том смысле этого слова, в котором его использовал Л.Г. Морган. Как уже отмечалось, слово «племя» имеет в этнографической и исторической литературе несколько значений. Во избежание путаницы я в дальнейшем буду называть такого рода многообщинные демосоциоры племенными демосоциорами или, короче, трибосоциорами (от лат. triba- племя).

Раньше этнографы именовали племенами все многообщинные демосоциоры. Однако в последние десятилетия стало ясным, что среди них существуют такие, которые качественно отличаются от племен в моргановском понимании. В западной литературе для их обозначения стало использоваться слово «chiefdom». В нашей литературе такого рода многообщинный демосоциор называют чифдомом, или вождеством. Последнее слово представляет собой русскую кальку слова chiefdom. Я в своих работах предложил называть подобного рода многообщинные демосоциоры протополитархиями. Протополитархии являются формирующимися государствами.60 См.: Семенов Ю.И. Об одном из типов традиционных социальных структур Африки и Азии: прагосударство и аграрные отношения // Государство и аграрная эволюция в развивающихся странах Азии и Африки. М., 1980.

С переходом от позднепервобытного общества к предклассовому существенные изменения претерпели общины. Из позднепервобытных они превратились: одни в пракрестьянские общины, другие — в сверхобщины, или великообщины. Часть пракрестьянских общин вошла в состав трибосоциоров и протополитархий. В результате они перестали быть социоисторическими организмами, превратились в социальные суборганизмы. Другая часть пракрестьянских общин и почти все великообщины продолжали существовать в качестве самостоятельных демосоциоров.61 Подробнее об этом см.: Семенов Ю.И. Проблема перехода от первобытного общества к классовому: пути и варианты развития // ЭО. 1993. 1, № 2; Он же. Война и мир в земледельческих предклассовых и ранних классовых обществах // Першиц А.И., Семенов Ю.И., Шнирельман В.А. Война и мир в ранней истории человечества. Т. 2. М., 1994; Он же. Введение во всемирную историю. Вып. 2. История первобытного общества. М., 1999.Чтобы отличить их от общин, переставших быть демосоциорами, я буду называть их общиносоциорами.

Если на стадиях раннепервобытного и позднепервобытного обществ генетические демосоциорные конгломераты состояли из общин, то на стадии предклассового общества — из общиносоциоров, трибосоциоров и протополитархий, что не меняло их природы.

Культурно-генетическая общность не может быть названа этносом. И дело не только и не столько в отсутствии осознания этой общности и тем самым и самоназвания. Главное заключалось в том, что в отличии от этноса она была совокупностью не людей самих по себе, а прежде всего социоисторических организмов и только тем самым людей, входящих в их состав. Каждый генетический демосоциорный конгломерат был носителем определенной локальной культуры, но не ее создателем. В отличие от него ходившие в его состав демосоциальные организмы были не только носителями, но и творцами культуры. В каждом из них накапливался свой новый опыт, который не мог не отличаться от опыта других демосоциоров. Результатом было накопление определенных различие в культуре уже у дочерних общин, еще больших — у общин-внучек и т.д.

В результате культурно-генетические общности, которые выступали как генетические конгломераты различного рода демосоциальных организмов, с неизбежностью имели иерархическую структуру. Существовали генетические демосоциорные конгломераты первого порядка, второго порядка, третьего порядка и т.д. (первичные, вторичные, третичные и т.п.) Чем выше был порядок, тем меньшей была культурная и языковая общность между демосоциорами. По мере отдаления от общего предка возрастали культурные и языковые различия, при этом дифференциация культуры шла быстрее, чем дифференциация языка.

Но и последняя тоже имела место. Люди, входившие в состав демосоциоров, образовывавших генетический конгломерат первого порядка, могли говорить на одном диалекте одного языка. Следующий порядок мог уже характеризоваться наличием общего языка, но нескольких диалектов. Еще выше могло существовать несколько родственных языков, причем их сходство по мере движения вверх непрерывно уменьшалось.

Иерархически построенные генетические культурно-языковые общности не исчезли полностью с переходом к классовому обществу и превращением демосоциоров в геосоциоры. Но теперь, во-первых, они начали состоять уже не из демосоциоров, а из этносов, во-вторых, стали не столько культурно-языковыми, сколько просто языковыми.

Основное звено в этой иерархии — семьи языков, которые подразделяются на ветви и группы языков, а сами иногда объединяются в макросемьи, или стволы. Примером такой семьи являются индоевропейские языки, на которых сейчас говорит 45% населения земного шара. Возможно, что эта семья вместе с картвельской, афразийской, уральской, алтайской, дравидской и некоторыми другими семьями, а также рядом изолированных языков (японским, корейским, юкагирским) образует ностратический (гиперборейский, бореальный) ствол.

Индоевропейская семья подразделяется на две основные ветви: восточную и западную. К первой принадлежат индоиранские (арийские) языки, включающие индоарийскую, иранскую и промежуточную между ними нуристанскую группу, а также греческий и армянский языки. К западной ветви относятся италийские, романские, кельтские (три подгруппы), иллирийские и германские (три подгруппы) языки. Промежуточное положение между восточной и западной ветвями занимают балто-славянские языки, которые делятся на балтийские и славянские. Последние в свою очередь подразделяются на восточнославянские (русский, украинский и белорусский), западнославянские (чешский, словацкий, польский, кашубский, лужицкие) и южнославянские (болгарский, македонский, сербохорватский, словенский) языки.

Но было бы ошибкой считать, что принадлежность людей к той или иной языковой группе всегда является результатом общности происхождения. Например, значительная часть европейских евреев говорила на идише, который принадлежит к группе западногерманских языков, а родным языком негров США давно уже является английский. Родство языков совершенно не обязательно совпадает с родством людей, говорящих на этих языках.

1.5.2. Демосоциорные ассоциации

Культурно-языковое единство могло долгое время сохраняться и при отсутствии контактов между родственными по происхождению общинами. Но завязывание и поддержание связей между соседними общинами было необходимым и неизбежным. Могли возникать и возникали местные (локальные) системы общин. Такие системы общин можно было бы назвать демосоциорными ассоциациями. Если на стадиях раннепервобытного и позднепервобытного общества демосоциорные ассоциации состояли только из общин, то на стадии предклассового общества они могли состоять и состояли из общиносоциоров, трибосоциоров и протополитархий.

Каждая ассоциация обычно состояли из демосоциоров, относившиеся к одной генетико-культурной общности. Эти демосоциоры, таким образом, объединяла и общность происхождения. В этом смысле они вместе взятые представляли собой одновременно и генетический демосоциорный конгломерат. Но демосоциоры, входившие в ассоциацию, объединяла не только и не столько унаследованное от прошлого единство культуры и языка, сколько множество различного рода практических уз. Между ними постоянно поддерживались самые разнообразные контакты. Генетическое единство дополнялось единством практическим, органическим.

Наличие практического единства в огромной степени способствовало не только сохранению, но и дальнейшему развитию общности культуры и языка между всеми демосоциорами, входившими в состав ассоциации. Люди, входившие в состав всех этих демосоциоров, в той или иной степени осознавали свое единство, что нередко выражалось в появлении общего для всех их названия. Так же как и генетические демосоциорные конгломераты, демосоциорные ассоциации могли иметь иерархическую структуру. Можно говорить об ассоциациях первого, второго, третьего и т.п. порядков (первичных, вторичных, третичных и т.п.).

Первичные ассоциации общин, которые были одновременно и органическими, и генетико-культурными общностями, в этнографической литературе чаще всего именуются, как и упоминавшиеся выше трибосоциоры, племенами. Таковы племена у аборигенов Австралии: диери, курнаи, аранда, варрамунга, тиви и т.п. Как племена характеризуются иногда и общинные ассоциации более высоких порядков. Но в англоязычной этнологической литературе их нередко называли нациями.

Этнографы называют племенами не только общинные ассоциации. Они нередко используют это слово для обозначения также и любых территориальных скоплений общин с общей или сходными культурами и с общим или близкими языками. При этом не считается необходимым ни существование между этими общинами более или менее постоянных связей, ни осознание единства, ни наличие общего имени.

Эти же самые совокупности общин, равно как и общинные ассоциации, особенно высших порядков, нередко называются и народами. Слово «народ» используется также для обозначения трибосоциоров, трибосоциорных и протополитархических ассоциаций любых порядков и просто любых совокупностей общиносоциоров, трибосоциоров и протополитархий, совершенно независимо от наличия между этими демосоциорами практических связей, но при условии существования между ними хоть какого-нибудь культурного (общая или сходные культуры) или языкового (один или сходные языки) единства.

1.5.3. Демосоциорные союзы и сверхсоюзы

Демосоциорные ассоциации складывались совершенно стихийно. Их возникновение было естественно-историческим процессом, который происходил независимо от воли и сознания людей. Но демосоциоры могли и сознательно объединяться и образовывать союзы. В таком демосоциорном союзе обычно существовали какие-то общие органы власти.

Образование союза могло быть шагом по пути слияния вступивших в него демосоциоров в один крупный демосоциальный организм. Но это не было обязательным. Демосоциоры, вступившие в союз, могли продолжать сохраняться в качестве самостоятельных обществ, но таких, которые постоянно координировали свои действия. Союзы демосоциоров были объединениями протополитическими.

На стадии раннепервобытного общества союзы демосоциоров не возникали. Вероятно, не было их и на стадии позднепервобытного общества. Но в предклассовом обществе образование союзов было нередким явлением. Союзы общиносоциоров существовали, например, в Африке, Юго-Восточной Азии, Дагестане. В последнем регионе союзы общиносоциоров и великообщин (вольные общества) иногда, в свою очередь, объединялись. Возникали союзы союзов общин и великообщин, или общинные сверхсоюзы.62 См.: Семенов Ю.И. Проблема перехода от первобытного общества к классовому..; Он же. Введение во всемирную историю. Вып 2.

В союзы могли объединиться и объединялись трибосоциоры. Выше уже упоминался союз вначале пяти, а затем шести (шестым были тускарора) племен — Лига Ходеносауни, или ирокезов. Существовали и другие союзы ирокезоязычных племен: конфедерации гуронов, эри, нейтральных. Бытие союзов отмечено и у других индейцев Северной Америки, например, криков, тимуква. Союзы и сверхсоюзы трибосоциоров описаны у древних германцев.

Существовали и союзы протополитархий. Примерами могут послужить конфедерации Ашанти и Фанти в Западной Африке. Однако чаще всего объединение протополитархий происходило в форме не союзов, а прадержав. Могущественная протополитархия подчиняла себе соседние и превращала их в вассальные демосоциоры. И так обстояло дело не только с протополитархиями. Известны случаи подчинения одних общиносоциоров другими, господства одних трибосоциоров над другими.63 См.: Семенов Ю.И. Война и мир в земледельческих предклассовых и ранних классовых обществах..; Он же. Введение во всемирную историю. Вып. 2.

В союзы и сверхсоюзы чаще всего объединялись демосоциоры, состоявшие в культурно-языковом родстве. Однако это не было обязательным. В союз могли объединится и демосоциоры, персональный состав которых резко отличался по культуре и языку. Такими были, например, некоторые союзы общиносоциоров Дагестана.

1.6. КУЛЬТУРА ВООБЩЕ, ЛОКАЛЬНЫЕ КУЛЬТУРЫ И КУЛЬТУРНЫЕ ПРОЦЕССЫ

1.6.1. Передача культуры от поколения к поколению и эволюционистские концепции культуры

Вопреки всем утверждениям сторонников субстанционального понимания культуры, она все же представляет собой не субстанцию, а акциденцию. Она есть творение людей, всегда живущих в обществе, есть продукт общества. Я уже неоднократно говорил о том, что общество никогда не является простой совокупностью людей. Общество и совокупность людей, входящих в его состав, никогда полностью не совпадают. Как уже отмечалось, время существования социоисторического организма всегда превышает длительность жизни любого из его членов. Поэтому неизбежностью является постоянное обновление его человеческого состава. В обществе происходит смена поколений. На смену одному приходит другое.

И каждое новое поколение, чтобы существовать, должно усвоить опыт, которым обладало уходящее. Таким образом, в обществе идет смена поколений и передача культуры от одного поколения к другому. Эти два процесса являются необходимым условием развития общества, но они, сами по себе взятые, не представляют собой развития общества. Они обладают известной самостоятельностью по отношению к процессу развития общества.

Упор на преемственность в развитии культуры дало основания для трактовки этого развития как совершенно самостоятельного процесса, а выявление аккумуляции в развитии культуры дало возможность трактовать этот процесс как поступательный, восходящий. В результате возникли эволюционистские концепции, в которых развитие культуры рассматривалось независимо от эволюции общества в целом. Центр тяжести в этих концепциях был перенесен с общества на культуру. Такова концепция крупнейшего английского этнографа Эдуарда Бернетта Тайлора (Тэйлора) (1832 — 1917) — автора знаменитой в свое время книги «Первобытная культура» (1871; послед. русск. изд.: М., 1989). Он был убежденным поборником эволюционизма. С его точки зрения, любое явление культуры возникло в результате предшествующего развития, появилось в обществе как продукт культурной эволюции.

1.6.2. Распространение культуры путем миграций. Миграционизм

Слово «культура» проникло в археологию, где получило особое значение. Объекты изучения этой науки принято именовать археологическими памятниками. Они обычно скрыты под землей и археологи занимаются их раскапыванием. Очень часто результат раскопок — выявление группы памятников, объединенных общим временем, общей территорией и общими характерными чертами. Эти группы получили название археологических культур. Эти культуры обычно именуются по месту нахождения (гальштатская, висло-неманская), народу (иберийская) или особо бросающемуся в глаза признаку (культура ямных погребений, культура боевых топоров, культура колоколовидных кубков). За культурами обычно скрываются те или иные демосоциорные общности (генетические демосоциорные конгломераты, ассоциации, союзы и сверхсоюзы).

Выше уже говорилось об иерархической структуре генетических демосоциорных общностей. Такая иерархия обнаруживается и в археологических культурах. Так, например, культуры ладьевидных топоров, одиночных погребений, саксо-тюрингская, висло-неманская и еще несколько других культур Европы второй половины II тысячелетия до н.э. образовывали область шпуровой керамики.

Исследуя культуры, археологи обнаруживали распространение той или иной культуры на территории, на которых раньше ее не было, перемещение культур в пространстве. Наблюдали они и такую смену культуры на одной и той же территории, которая никак не могла быть объяснена эволюцией, т.е. трансформацией более ранней культуры в более позднюю. И естественно напрашивалось объяснение всего этого миграцией людей — носителей той или иной культуры. В течение всей эпохи доклассового общества миграция была обычным явлением, причем мигрировали чаще всего не просто люди, а социоисторические организмы. Ведь социально-исторические организмы этой эпохи были демосоциальными. Он не были неразрывно связаны с территорией, были мобильными, подвижными.

Нередко для археологов миграции заслоняли эволюцию. Возникала тенденция сводить всю историю первобытного общества к одним лишь миграциям, игнорируя развитие. Так возник миграционизм, получивший в археологии определенное распространение и иногда вытеснявший эволюционный подход к истории общества.

1.6.3. Культурная диффузия и диффузионизм

В ходе развития как этнографической, так археологической наук становилось все более ясным, что распространение культуры совершенно не обязательно связано с перемещением людей. Самостоятельность культуры может проявляться и проявляется не только в том, что она передается от одного поколения к другому внутри общества. Но с подобного рода «вертикальной» передачей культуры, существует и «горизонтальная». Культура может передаваться не только внутри социально-исторического организма и не только во времени, но и от одного социоисторического организма к другому, т.е. в пространстве. Возникнув в одном обществе, то или иное явление культуры может быть усвоено членами многих других обществ. В таком случае мы имеем дело с особым пространственным распространением культуры, которое получило в науке название культурной диффузии.

Когда исследователи обратили внимание на культурную диффузию, то стало ясным, что то или иное явление культуры совершенно не обязательно должно было возникнуть в данном обществе в результате внутренней эволюции, оно вполне могло быть позаимствовано, воспринято им извне. Абсолютизация этого совершенно верного положения легла в основу особого направления в этнологической науке, которое получило название диффузионизма. Если эволюционисты главное внимание обращали на развитие, не придавая особого значения диффузии, хотя и не отрицая ее, то в центре внимания диффузионистов оказалась культурная диффузия. Эволюция оказалась у них на заднем плане или даже совершенно исчезла из их построений.

Предтечей диффузионизма была антропогеографическая школа, идеи которой нашли свое наиболее яркое выражение в трудах Фридриха Ратцеля (1844 — 1904). Возникший в Германии диффузионизм наиболее пышно расцвел в немецкоязычной этнографии. Он был представлен в ней школой «культурной морфологии» Лео Фробениуса (1873 — 1938), концепцией «культурных кругов» Фридриха Гребнера (1877 — 1934) и «культурно-исторической» школой Вильгельма Шмидта (1868 — 1954). В Англии диффузионистские идеи развивались в трудах Уильяма Хэлса Риверса Риверса (1864 — 1922). В России и СССР идеи диффузионизма получили достаточно отчетливое выражение в труде Владимира Германовича Богораза-Тана (1865 — 1936) «Распространение культуры на земле. Основы этногеографии» (М.-Л., 1928) и книге Петра Федоровича Преображенского (1894 —1937) «Курс этнологии» (М.-Л., 1929).

Культурная диффузия есть особый процесс, отличный как от передвижения обществ (которое, как мы уже видели, вполне возможно, когда эти общества являются демосоциорами), так и перемещения отдельных людей либо их групп внутри обществ или из одного социора в другой. Конечно, в результате передвижения тот или иной демосоциальный организм с неизбежностью оказывался в контакте с массой обществ, с которыми раньше не сталкивался, что могло способствовать распространению культуры. Разумеется, когда в состав того или иного социоисторического организма входили люди извне, они приносили с собой и культуру своего родного общества, которая в какой-то степени могла быть усвоена принявшим их обществом. Но культура могла передаваться от общества к обществу и без перемещения как самих обществ, так и отдельных их членов. Диффузия культуры есть особая форма движения, отличная от миграций обществ и людей и никак не сводимая к этим процессам.

В таком случае культура выступает как нечто самостоятельное, могущее отделяться не только от создавших ее людей, что имеет место и при передаче ее от поколения к поколения, но и от породившего ее общества, и перемещаться независимо от миграций обществ и людей.

В результате начавшееся еще у некоторых эволюционистов смещение центра тяжести с понятия общества на понятие культуры получило дальнейшее развитие. Но если у эволюционистов внимание сместилось с понятия общества вообще на понятие культуры вообще, то у диффузионистов наблюдалось вытеснение и замещение понятия об отдельных обществах понятием отдельных, локальных культур. Отдельная культура стала рассматриваться не как продукт отдельного общества, а как нечто совершенно самостоятельно существующее, как своеобразная субстанция.

Если существование общества и признавалось, то оно рассматривалось как производное от культуры или как один из ее аспектов. А у ряда исследователей понятие общества совершенно исчезло. В результате отдельные культуры стали рассматриваться как подлинные и единственные субъекты исторического процесса, который стал пониматься тем самым как процесс культурного и только культурного развития.

Наиболее яркое выражение такого рода воззрение нашло в трудах Л. Фробениуса, прежде всего в его работе «Происхождение африканских культур» (1898). Культура для него есть особое органическое существо. «Я утверждаю, — писал он, — что каждая культура развивается как живые организмы, она, следовательно, переживает рождение, детство, зрелый возраст и старость и, наконец, умирает».64 Frobenius L. Der Ursprung der afrikanischcn Kulturen. Berlin, 1898. S. X. 65 Ibid. S. XII, XIII.

Понятие общества в концепции Л. Фробениуса отсутствует. Поэтому культура никак не может выступать у него как продукт общества. Но она у него и вообще не является чьим-либо творением. Она не создается ни людьми, ни народами. Не культура — продукт людей, а скорее, наоборот, люди суть продукты культуры. «Весь процесс развития культуры проявляется в своей истинной независимости от человека. Культура растет сама по себе, без человека, без народа».65

У Л. Фробениуса мы не находим какой-либо определенной концепции всемирной истории, базирующейся на понятии локальной культуры. Такое понимание истории попытался создать его соотечественник и современник О. Шпенглер в труде «Закат Европы» (1918). В качестве особых совершенно самостоятельных субъектов мировой истории им было выделено восемь культур: египетская, индийская, вавилонская, китайская, греко-римская, арабская, западноевропейская, мексиканская.

Нетрудно заметить, что во всех случаях под культурами О. Шпенглер понимает либо определенные социально-исторические организмы с присущей им культурой, либо региональные системы социально-исторических организмов с общей или сходными культурами. Иначе говоря, под культурами он понимает то, что А. Тойнби называл цивилизациями.

Самые радикальные сторонники диффузионизма стремились свести всю историю человечества к контактам, столкновениям, заимствованиям и переносам культур. Понятие эволюции, а тем более прогресса было ими отвергнуто. Везде и всюду они видели одну лишь культурную диффузию, т.е. пространственное перемещение различных явлений культуры.

Особенно последовательным в этом отношении был Ф. Гребнер. Им было написано множество работ, из которых особо выделяется «Метод в этнологии» (1911). Согласно его точке зрения, каждое явление, как материальной, так и духовной культуры (лук и стрелы, свайное жилище, земледелие, тайные мужские союзы, культ духов умерших и черепов, лунная мифология и т.д. и т.п.) возникло лишь однажды в истории и только в одном месте и затем из этого центра распространилось по Земле.

До крайнего предела идеи диффузионизма были доведены в работах целого ряда ученых, получивших наименования гипердиффузионистов (Г. Эллиот-Смит, У.Д. Перри, Г. Винклер, Ф. Делич и др.). С их точки зрения высокая культура, или цивилизация, зародилась лишь один раз в истории человечества, а затем распространилась по всей земле.

Хотя возникновение диффузионизма вообще, гипердифузионизма в частности относится к концу XIX — началу XX в., но у этого течения были предшественники еще в XVII—XVIII вв. Томас Гоббс (1588—1679) в работе «Левиафан, или материя, форма и власть государства церковного и гражданского» (1661) говорил о распространении культуры из Греции, другой английский мыслитель Уильям Темпл (1628 — 1699) в работе «Очерк древнего и современного образования» (1692) отстаивал мысль, что вся высокая культура распространилась по земле из Индии. Исаак Ньютон (1642 — 1727) в книге «Исправленная хронология древних царств» (1728) утверждал, что все великие культуры мира имеют своим общим истоком Египет. С ним в этом отношении солидаризировался крупный представитель шотландского Просвещения Джеймс Бернетт, лорд Монбоддо (1714 — 1799) в работе «Древняя метафизика» (Т. 1 — 6. 1779 — 1799).

Зародившись в конце XIX в., лоне этнографии диффузионизм проник в археологию, в которой он сосуществовал с миграционизмом.

1.6.4. Культурный релятивизм

Перемещение внимания с понятия общества на понятия культуры, причем культуры локальной, и отказ от эволюционизма создали условия для возникновения концепции культурного релятивизма.

Когда в центре внимания находятся общества, бросаются в глаза их различия по уровню развития. Например, земледельческие общества по целому ряду признаков явно выше обществ охотников и собирателей. Сложнее обстоит дело, когда рассматривается не общество в целом, а лишь культура. К такой ее сфере, как, например, художественное творчество, понятие прогресса применить не просто.

Обращаясь к культуре, многие этнологи прежде всего имели в виду систему норм и ценностей, существующих в том или ином отдельном обществе. В процессе исследования нередко выяснялось, что люди, принадлежащие к разным общества, могут совершенно по-разному оценивать те или иные человеческие действия. То, что в одних обществах рассматривалось как добро, в других обществах могло осуждаться как зло и т.п. Особенно резкими были различия между нормами и ценностями первобытных обществ, с одной стороны, и западноевропейских обществ нового и новейшего времени, с другой.

И когда перед этнологами вставал вопрос, какая из таких оценок верна, они оказывались в крайне затруднительном положении. Все они, по крайне мере на первых стадиях развития этнографической науки, были представителями европейских обществ. И крайне соблазнительным для них было принять за образец западноевропейские нормы и ценности. Самые ранние наблюдатели так нередко и делали. Они иногда прямо писали о крайней безнравственности дикарей, их аморализме и т.п. Но более поздние исследователи стали понимать, что такой подход крайне субъективен, что он есть не что иное, как проявление этноцентризма.

И как противоположность этноцентризму возник взгляд, согласно которому нормы и ценности одного общества нельзя рассматривать с позиций норм и ценностей другого, каким бы оно ни было. Набор норм и ценностей того или иного общества можно рассматривать только с позиций членов этого общества. Поступки людей первобытного общества, которые в западноевропейском обществе были бы расценены как безнравственные, вполне моральны, если они соответствуют нормам, существующим в их обществе. И там, и там существует мораль, но только разная. В таком подходе, несомненно, есть значительная доля истины, но отнюдь не вся истина. Доведенный до предела, он лег в основу концепции морального релятивизма, а далее и концепции культурного релятивизма.

Начало концепции культурного релятивизма было положено крупным американским этнологом Францем Боасом (1858 — 1942). Дальнейшее развитие она получила в трудах целого ряда ученых, прежде всего в книге Мелвилла Джина Херсковица (1895 —1963) «Культурная антропология» (1948; 1955). Согласно этой концепции все культуры равноценны. Ни одна из них не может рассматриваться по отношению к другим ни как высшая, ни как низшая. С такой точки зрения, английская культура XX в. ничем не превосходит культуру аборигенов Австралии. Ни одна из них не является ни более развитой, ни менее развитой. Они просто разные.

По существу, та же самая точка давно уже отстаивается сторонниками различных версий «цивилизационного подхода». Как утверждают они, все цивилизации являются эквивалентными, равноценными. Ни одну из них нельзя рассматривать как более высокую, чем какую-либо другую. Западноевропейская цивилизация XX в. нисколько не более прогрессивна, чем, например, шумерская III тыс. до н.э. или древнекитайская.

Замыслы создателей концепции культурного релятивизма были весьма благородными. Культурные релятивисты стремились доказать, что люди, которых колонизаторы называли дикарями, по уровню культурного развития стоят ничуть не ниже европейцев. Весь пафос этой концепции был направлен против расизма и колониализма. Но признание благородства данных идей, увы, не исключает оценки их как ошибочных.

Развитие культуры, несмотря на определенную степень самостоятельности, разную для различных культурных явлений, все же представляет собой неотъемлемую часть эволюции общества. Развитие же общества в общем и целом идет по восходящей линии. Существуют менее высокие и более высокие типы общества. Разные социоисторические организмы находятся на разных ступенях общественного развития. Соответственно прогресс имеет место и в культуре. Разные локальные культуры могут соотносится и реально соотносятся как низшие и высшие.

В представлениях если не всех, то многих культурных релятивистов человечество предстает как огромное множество совершенно равноценных уникальных замкнутых культурных миров. Для обозначения отношения между этими мирами все чаще используется слово «диалог». Согласно взглядам приверженцев такой точки зрения между разными культурными мирами происходят место диалоги. На самом деле слово «диалог» в данном контексте есть не более как пустышка. Употребляя его, хотят подчеркнуть равенство всех культур, которого в действительности нет.

Между обществами и системами обществ имеет место не «диалог», а, когда они вступают в контакт, взаимодействие, в ходе которого происходят и культурное влияние. Если общества находятся примерно на одном уровне развития, то чаще всего их культуры взаимно влияют друг на друга; если одно из них выше другого, то имеет место преимущественное влияние культуры первого на культуру второго; а если разрыв между уровнями их развития чрезмерно велик, то нередко происходит почти полное замещение культуры менее развитого общества культурой более развитого -аккультурация.

У некоторых культурных релятивистов даже этнографическое исследование выступает как момент «диалога» двух уникальных равноценных культурных миров. С такой точки зрения наука есть не что иное, как одна из специфических особенностей западной культуры, которое не дает ей никаких преимуществ при соприкосновении с другой культурой. Изучение ученым какого-либо другой культуры, отличной от его собственной, есть просто вид знакомства представителей одного культурного мира с представителями другого культурного мира, который не хуже, но и не лучше других форм ознакомления. И главное, что при этом нужно сделать, —это взглянуть на изучаемое общество с позиций его членов, поставить себя на их место, перевести туземные понятия на язык, употребляемый исследователем.

Не все этнологи стали культурными релятивистами. Но на определенный компромисс со сторонниками культурного релятивизма многие из них пошли. Результатом было использование для обозначения взгляда на изучаемое общество «изнутри» и взгляда на него «извне» понятия «эмного» (emic) и «этного» (etic) подходов. Эти понятия были введены применительно, прежде всего к языку лингвистом, этнографом и миссионером Кеннетом Ли Пайком (1920 — 2000) в работах «Этное и эмное как точки зрения для описания поведения» (1954) и «Язык в его отношении к единой теории структуры человеческого поведения» (1954).

Если для части этнологов «эмный» и «этный» подходы выступали как взаимодополняющие, причем второй как более объективный, то для самых ревностных культурных релятивистов, прежде всего тех из них, что перешли на позиции постмодернизма, «эмный» подход выступил на первый план или даже стал единственно важным и нужным. Все это прекрасно согласовывалось с отрицанием всеми постмодернистами, а не только этнологами-постмодернистами, объективности научного знания. По существу, постмодернисты вообще, сторонники постмодернизма в этнологии в том числе, встали на путь отрицания значения научного знания.

В действительности наука, хотя она и возникла на Западе, не представляет собой специфически западного явления. Она лишена этнической, культурной, или, как любят сейчас говорить, цивилизационной, специфики. Она — явление общечеловеческое. Нет и не может быть британской, германской или китайской физики. Существуют физика элементарных частиц, статистическая физика, квантовая физика и т.п., которые для всех людей, независимо от их культурной, этнической и классовой принадлежности, одни и те же. Как известно, предпринимались попытки создать «арийскую» физику, «марксистско-ленинскую» теорию наследственности, качественно отличную от растленной буржуазной генетики, но результаты были самыми печальными.

Конечно, в области общественных наук все обстоит сложнее. На ученого оказывает влияние, причем иногда весьма значительное, его общественное положение. Если говорить об этнографах, то когда они предпринимают изучение тех или иных чужих обществ, на них не могут не сказываться культурные установки собственного общества. Но настоящий ученый, преодолевая эти препятствия, должен стремиться нарисовать по возможности все более и более объективную картину исследуемой им действительности. И это вполне возможно, даже когда он изучает культуру.

Ведь культур самих по себе нет, существуют общества, обладающие культурами. Каждое общество представляет собой социальную реальность, включающую в себя социальную материю. Каждое из них имеет экономику, организацию власти, определенные нормы, регулирующие отношения между людьми, определенную духовную жизнь. И все это столь же доступно научному познанию, как и природные объекты. Научная картина любого общества, не исключая самого первобытного, должна быть выражена не в понятиях туземцев, а в категориях, выработанных наукой.

Вполне понятно, что это не только не исключает, но, наоборот, предполагает приобретение знания и о том, как сами туземцы понимают своей собственное общество. Но взгляд на данное общество «изнутри» есть не какой-то особый метод его познания, существующий наряду со взглядом на него «извне», а объект научного исследования. Представления туземцев о собственном обществе в значительной степени носят не адекватный, а иллюзорный характер. Кстати сказать, и взгляд на общество «извне» вовсе не обязательно должен быть научным. У любого человека, соприкоснувшегося с чужим общество, возникает определенное представление о нем. Но оно может быть весьма далеким от науки. Поэтому противопоставление «эмного» и «этного» как двух подходов к изучению того или иного общества, лишено смысла. Можно лишь различать, каково то или иное общество в действительности, и что его члены думают о нем и о себе.

Культурные релятивисты правы, когда они отказываются обсуждать вопрос, в каких обществах представления о добре и зле, о моральном и аморальном правильны, а в каких — неправильны. Но это отнюдь не значит, что все системы норм и ценностей совершенно равноценны. Просто нужно рассматривать эти системы не сами по себе взятые, а в связи с обществами, в которых они существуют и действуют, а эти общества могут находиться на разных ступенях развития.

С точки зрения культурных релятивистов нет и не может быть никакой общечеловеческой морали. Моральных систем столько, сколько культур. Последнее время релятивистский взгляд на мораль получил у нас довольно широкое распространение. Но одновременно еще более модным стало у нас говорить об общечеловеческих ценностях, об общечеловеческой морали. Подобного рода взгляд нашел свое предельно четкое выражение в одном из высказываний академика Дмитрия Сергеевича Лихачева (1906—1999), «Но одно следует подчеркнуть, — писал он в одной из своих статей, — нравственность едина для всего человечества. Она не может различаться по классам, сословиям, нациям. То, что нравственно для одного народа, нравственно и для другого. Когда говорят — «это мораль коммунальной кухни», «мораль капиталистов», «мораль пещерного человека», то только иронизируют».66 Лихачев Д. Духовное одичание грозит нашей стране из ближайшего будущего // Известия. 30.05.1991.

Такой взгляд находится в полном противоречии с данными как этнографии, на которые опирались культурные релятивисты, так и историологии. Чтобы понять его несостоятельность, совсем не обязательно быть ученым. Как писал великий английский поэт Джозеф Редьярд Киплинг (1865—1936) :

Мир велик! И в синей раме замкнут он семью морями,

И на свете разных множество племен,

То, что в Дели неприлично, то в Рейкьявике обычно,

Из Гаваны не получится Сайгон!.67 Киплинг Р. (в переводе В. Бетаки). В эпоху неолита... // Р. Киплинг. Стихи. Париж, 1986. С. 19.

Факты неопровержимо свидетельствуют; человеческая мораль всегда носила исторический характер. В зависимости от изменения самого общества менялись нормы морали, представления о добре и зле. Но исторический подход к морали далеко не равнозначен моральному релятивизму. Развитие морали носило кумулятивный характер. В исторически преходящей форме шло накопление того, что имеет непреходящий характер. В этом смысле можно говорить о формировании общечеловеческой морали, которое, однако, еще далеко от завершения.

1.7. ПЕРЕХОД К КЛАССОВОМУ ОБЩЕСТВУ, ПРЕВРАЩЕНИЕ ДЕМОСОЦИАЛЬНЫХ ОРГАНИЗМОВ В ГЕОСОЦИАЛЬНЫЕ, ВОЗНИКНОВЕНИЕ ЭТНОСОВ И РАЗДВОЕНИЕ КУЛЬТУРЫ

1.7.1. Превращение демосоциальных организмов в геосоциальные и возникновение этнических общностей

На ранних этапах истории человечества в состав социально-исторического организма входили люди, как правило, имевшие одну культуру и говорившие на одном языке. В период перехода от первобытного общества к классовому, когда начались не только грабительские и завоевательно-переселенческие, но и завоевательно-покорительные войны, стали возникать крупные социоисторические организмы, в состав которых могли быть инкорпорированы демосоциоры, состоящие из людей, отличавшихся по языку и культуре от завоевателей.

Одновременно в этот же период началось превращение демосоциальных организмов в геосоциальные, причем возрастание размеров социально-исторических организмов в огромной степени способствовало этому процессу. Крупный социоисторический организм с неизбежностью прирастал к территории и приобретал территориальную структуру, хотя остатки демосоциальных структур могли еще долгое время в нем сохраняться. А еще дольше продолжали жить представления, уходившие корнями к этой эпохе. Ведь еще в средние века французские монархи именовались королями не Франции, а всех французов, а английские — королями всех англичан. Сравнительно небольшие социоисторические организмы эпохи предклассового общества имели и демосоциальную, и территориальную структуры, были одновременно и демосоциора-ми, и геосоциорами.

В целом развитие шло по линии трансформации демосоциальных организмов в геосоциальные, т.е. в страны, а тем самым и выделения населения страны как особого явления, отличного от самой страны. И если население страны было неоднородным в языковом и культурном отношении, то совокупности людей, говорящих на одном языке и имеющих одну культуру, стали все в большей степени выступать как особого рода общности, отличные от данной социорной и вообще от социорных общностей. С возникновением особого самосознания эти общности превращались в этнические. Там же, где население страны было однородным в культурно-языковом отношении, там особое этническое самосознание долгое время не могло оформиться. Оно было неотделимо от сознания социорной общности.

1.7.2. Раздвоение культуры с переходом от первобытного общества к классовому

На протяжении почти всей истории первобытности существовала одна, единая культура всего общества в целом. На последнем этапе его бытия, когда стали зарождаться классовые отношения, внутри единой культуры начал формироваться две субкультуры: субкультура верхов общества и субкультура его низов. С возникновением классового, или цивилизованного, общества культура окончательно раздвоилась.68 Одна из немногих попыток проследить процесс раздвоение ранее единой культуры первобытного общества предпринята в работе: Шнирельман В.А. Классообразование и дифференциация культуры // Этнографические исследования развития культуры. М., 1985.

Как известно, признаками перехода к цивилизации считаются: в области материальной культуры — появление монументальных каменных или кирпичных строений (дворцов, храмов и т.п.), в области духовной культуры — возникновение письменности. И монументальное зодчество, и письменность представляют собой яркое проявление культуры верхов, или элитарной культуры.

Элитарная культура есть новообразование, хотя, конечно, и связанное генетически с культурой первобытности. Что же касается культуры низов, простонародной, то она представляет собой прямое продолжение единой культуры первобытности. Она возникла в результате трансформации этой культуры и обладает многими чертами, роднящими ее с последней. В частности, простонародная культура, как и первобытная, является бесписьменной и анонимной.

Элитарная культура была порождением возникших с переходом к цивилизации относительно крупных классовых социоисторических организмов. Эти социоисторические организмы были творцами и носителями данной культуры. В этом смысле элитарная культура была культурой общества в целом, несмотря на то что она длительное время являлась достоянием лишь верхних его слоев.

Но внутри большинства ранних (и не только ранних) классовых социоров существовали крестьянские общины, которые возникли в результате трансформации пракрестьянских общин предклассового общества. И эти крестьянские общины не были простыми подразделениями классовых социоисторических организмов. В основе крестьянских общин лежали иные экономические отношения, чем те, что образовывали базис классового социоисторического организма, в состав которого они входили. Поэтому крестьянские общины обладали некоторыми особенностями социоисторических организмов, выступали в ряде отношений как социоры. Они были субсоциорами.

И будучи таковыми, они являлись создателями и носителями качественно отличной от элитарной культуры общества в целом простонародной культуры. Простонародная культура была прежде всего культурой крестьянской, культурой крестьянских общин. Именно эта простонародная, крестьянская культура и была культурой возникших с переходом к цивилизации этнических общностей. Только ее и изучает этнография. Элитарная культуры находится вне предметной области данной науки.

1.7.3. Коренное различие смыслов слова «народ» в применении к первобытному и классовому обществам

Подводя итоги, можно сказать, что в применении к первобытности народом называют не этническую общность, которой как особого явления в ту эпоху не существовало, а либо многообщинный демосоциальный организм, либо любую совокупность родственных по культуре и языку демосоциальных организмов, причем совершенно независимо от того, представляет она собой ассоциацию или какую-либо другую органическую общность или не представляет.

Поэтому применительно к первобытному обществу вполне правомерно говорить о социально-экономическим строе тех или иных народов: ирокезов, квакиютлей, зулусов, бушменов, андаманцев, ифугао, ненцев, якутов и т.п. Но по отношению к классовому обществу так делать нельзя. В применении к нему слово «народ» означает не социоисторический организм или группу сходных социоисторических организмов, а ту или иную группировку населения общества.

Не может быть и речи об общественном строе англичан, немцев, чехов, итальянцев и т.п. Можно говорить лишь об общественном строе Великобритании, Германии (теперь, когда существует одна Германия, а ведь совсем недавно их было две, причем с разными общественными порядками), Чехии, Италии и других социально-исторических организмов. Нельзя говорить об общественном строе жителей той или иной страны, можно говорить лишь об общественном строе страны, в которой они живут.

Исключение из этого правила возможно лишь тогда, когда в пределах того или иного геосоциального организма сохраняются демосоциальные организмы. До 1917 г. многие малые народы Севера и Дальнего Востока России представляли собой либо демосоциальные организмы, либо группы родственных демосоциальных организмов.69 См.: Семенов Ю.И. Поздние первобытные и предклассовые общества Севера Европейской России, Сибири и Русской Америки в составе Российской империи // Национальная политика в императорской России. Поздние первобытные и предклассовые общества Севера Европейской России, Сибири и Русской Америки. М., 1998.

Как следует из всего сказанного выше, слово «народ» имеет совершенно разный смысл в применении к разным эпохам мировой истории. Одно дело — эпоха, когда существовали демосоциальные организмы, совсем другое — период бытия геосоциальных организмов.

Историческая наука, как нередко говорят, исследует историю народов и стран. Первая часть этого положения верна по отношению к первобытности, вторая — по отношению к эпохе классового общества, эпохе цивилизации. Но говорим ли мы об изучении истории народов, применительно к первобытности, или об изучении истории стран, применительно к более позднему периоду, мы всегда имеем в виду одно и то же: социоисторические организмы и их совокупности, но только в первом случае демосоциальные организмы, а во втором — геосоциальные.

1.8. ОБЩЕСТВО, ЭТНОС, НАЦИЯ

1.8.1. Проблема отношения этноса и нации

Именно социоисторические организмы и их системы являются основными объектами исторического исследования. Понятие «социоисторический организм» —важнейшая категория исторической и вообще общественных наук. В частности, оно и только оно может открыть путь к проникновению в сущность такого важного общественного явления, как нация.

Нередко между понятием «нация» и понятиями «народ», «этнос» ставят знак равенства. В самом деле, французы есть народ, этнос, и они же являются нацией. Отсюда естественно напрашивается вывод: этническая общность (народ) и нация суть одно и то же. В нашей литературе к этому обычно добавляли, что нация есть не просто этнос, а высшая его форма, пришедшая на смену народности.

В действительности же этнос и нация — явления, относящиеся к разным социальным сферам. Сущность этнической общности наиболее ярко проявляется в этнических процессах: этнической ассимиляции (втягивания, растворения), этническом слиянии (консолидации), этническом включении (инкорпорации) и этническом расщеплении (дивергенции). Они происходят стихийно и во многом независимо от сознания и воли людей.

Сущность же нации наиболее отчетливо выражается в национальных движениях, которые представляют собой деятельность масс людей, направленную к достижению определенных целей, причем чаще всего политических. Каждое такое движение имеет определенную программу. Национальные движения, в отличие от этнических процессов, относятся к сфере политики. Они представляют собой один из видов политических движений. Нация в этих движениях выступает как определенная общественная, прежде всего политическая, сила, с которой надо считаться.

1.8.2. Возникновение наций в Западной Европе

Этнические общности как более или менее самостоятельные образования начали возникать с переходом от первобытного общества к классовому. Формирование наций связано с возникновением вначале предпосылок капитализма, а затем и самого капитализма. Капитализм спонтанно зародился только в одной области земного шара — в Западной Европе. Именно она и дает нам классические примеры зарождения и развития наций.

В эпоху, предшествующую тем сдвигам, которые привели к капитализму, на каждой из территорий, на которых в дальнейшем сложились капиталистические геосоциальные организмы, основная масса населения принадлежала к одной этнической общности или нескольким родственным этническим общностям, которые в нашей исторической и этнологической литературе чаще всего именуются народностями. В свою очередь эти этносы делились на субэтносы, а последние нередко на субсубэтносы или этнографические группы. Подобного рода этническая картина имела свои корни в структуре общества, для которого была характерна хозяйственная и политическая раздробленность, именуемая обычно феодальной.

Перелом в развитии феодального общества произошел с появлением городов как центров промышленности и торговли. Развитие товарно-денежных отношений постепенно вело к консолидации ранее обособленных областей в единое хозяйственное целое, что необходимо предполагало политическую централизацию. Единый в экономическом отношении социально-исторический организм формировался одновременно и как единое централизованное государство.

Зарождение капиталистических связей, превращение охватывающего всю страну рынка в капиталистический обусловило дальнейшее возрастание экономического и политического единства социоисторического организма. Вместе с появлением такого единого в экономическом отношении социоисторического организма возникли и его объективные интересы, которые не могли не быть интересами основной массы людей, входивших в его состав.

В результате этого единый социоисторический организм, который одновременно был и централизованным государством, выступил в глазах его членов как их общее отечество, а они, все вместе взятые, стали общественной силой, отстаивавшей интересы этого отечества, т.е. нацией. Нация есть совокупность людей, имеющих одно общее отечество.

1.8.3. Нация и социально-исторический организм

Отечеством в том смысле, который это слово приобрело с переходом от средних веков к новому времени, является (речь, разумеется, идет об идеальном случае, норме, а не всегда возможных и даже неизбежных отклонениях от нее) более или менее крупный социоисторический организм, имеющий своим фундаментом первоначально просто рыночные, а затем рыночно-капиталистические связи. В идеальном случае принадлежность к нации совпадает с принадлежностью к такому социоисторическому организму. Именно это и дало основание отождествить нацию с социально-историческим организмом. В результате нации стали приписываться такие признаки («общность территории», «общность экономической жизни»), которые в действительности характеризуют капиталистический геосоциальный организм.

Отождествлению нации и геосоциального организма способствовало то обстоятельство, что когда возник капиталистический геосоциор, возникла потребность в обозначении его объективных интересов. Проще всего, конечно, было бы назвать их государственными, но этому препятствовала многозначность термина «государство». Под интересами государства можно было понимать интересы не только социально-исторического организма, но и государственного аппарата, прежде всего правящей верхушки, которые могли и не совпадать с социорными. В этом отношении термин «национальные интересы» был более предпочтительным. Интересы нации полностью совпадали с интересами социоисторического организма.

С этим и связано широкое использование в литературе слова «нация» для обозначения социоисторического организма. Это наблюдается уже в XVIII в. Название вышедшего в 1776 г. основного труда великого экономиста Адама Смита обычно переводится на русский язык как «Исследование о причинах и природе богатства народов», что неверно, ибо в оригинале используется слово не «народы» (peoples), а «нации» (nations). А под нациями А. Смит понимал вовсе не нации, а социоисторические организмы, основанные на рыночных связях.

Но еще до А. Смита слово «нация» использовали для обозначения социально-исторических организмов, причем любых типов, такие выдающиеся мыслители, как Дж. Вико в своем труде «Основания новой науки об общей природе наций» (1725) и А. Фергюсон в «Опыте истории гражданского общества» (1767). Эта традиция сохранилась до сих пор. Достаточно вспомнить такие названия, как «Лига наций» и «Организация Объединенных Наций».

Таким образом, слово «нация» тоже многозначно. Нацией очень часто называют не только собственно нацию, но социоисторический организм. И во всех случаях, когда нации рассматриваются как субъекты истории, под нациями понимаются не собственно нации, а социоисторические организмы. Кроме того, это слово в англоязычной литературе нередко употребляется в тех же смыслах, что и слово «народ», исключая лишь одно его значение: оно никогда не используется для обозначения социальных низов.

Однако как бы ни были тесно связаны между собой нация и геосоциальный организм, они не совпадают друг с другом даже в том идеальном случае, когда все люди, входящие в данный геосоциор, образуют одну нацию, как никогда не совпадают и не могут совпасть страна и ее население. Капиталистический геосоциальный организм есть фундамент, на котором в норме возникает и существует нация, но не сама нация. Французская нация, например, никогда бы не появилась без образования французского социально-исторического организма, т.е. без появления самой Франции, однако понятия «Франция» и «французская нация» далеко не совпадают.

1.8.4. Нация как политическая сила

Возникновение нации нельзя рассматривать как автоматическое следствие формирования единого геосоциального организма. Для ее образования необходимо, чтобы люди не просто входили в состав одного единого социально-исторического организма, не просто составляли его население, но признавали бы его своим отечеством, а себя рассматривали как соотечественников.

А это невозможно без того, чтобы основная масса населения этого социоисторического организма не осознала бы его объективные интересы, причем осознала бы их как свои собственные интересы. А такое осознание могло родиться лишь в ходе борьбы за удовлетворение насущных потребностей функционирования и развития этого социо-исторического организма. Лишь в процессе такой борьбы могла вызреть идея национального единства, без которой нация не смогла бы оформиться.

Начавшемуся после возникновения городов складыванию широкой экономической общности мешала феодальная политическая раздробленность. Поэтому объективной необходимостью стала ее ликвидация, создание единого централизованного государства. В классовом обществе объективные интересы общественного развития всегда выступают как интересы определенных классов, слоев, группировок. За ликвидацию феодальной раздробленности выступали горожане и крестьяне, страдавшие от феодальных междоусобиц, а также некоторые слои класса феодалов. Опираясь на эти силы, королевская власть повела борьбу за создание централизованного государства. Там, где она успешно осуществляла свою задачу, объединительное, ранненациональное движение масс не получило самостоятельного значения. Слои населения, заинтересованные в объединении страны в политическое целое, выступали не столько как самостоятельная политическая сила, сколько просто как опора королевской власти.

Лишь в критические периоды истории таких стран объединительное, ранненациональное движение масс могло в какой то степени приобрести самостоятельный характер. Примером могут послужить, например, события во время Столетней войны во Франции, связанные с именем Жанны д'Арк. Они свидетельствовали о начале формирования особой политической силы, которая в дальнейшем получила название нации.

В тех регионах, где назревшие объективные экономические потребности в политическом объединении не могли быть удовлетворены на протяжении длительного времени, мы наблюдаем подъем широкого самостоятельного, объединительного, ранненационального движения, которое, втягивая массы крестьянства, приобретало и характер антифеодального. Таковы Реформация и Крестьянская война в Германии. И хотя желаемый результат не был достигнут, эти движения возвестили о начале формирования немецкой нации.

Начавшееся еще в ходе борьбы за создание единого централизованного государства формирование нации могло окончательно завершиться лишь с утверждением капиталистических отношений. На определенном этапе развития единого геосоциального организма объективной потребностью стало его полное преобразование из феодального в капиталистический.

Но были общественные силы, которые стояли на страже отживающего общественного порядка. Именно поэтому настоятельно нужным стало, чтобы все слои населения, интересы которых совпадали с интересами развития общества, осознали последние как свои собственные и поднялись во имя их на борьбу. В результате интересы геосоциального организма были на деле осознаны как интересы отечества, а задача окончательной ликвидации феодальных порядков предстала как такая, которую должна решить нация. Таким образом, общественная сила, выступавшая против феодализма, осознала себя силой патриотической, национальной, т.е. нацией.

Антифеодальное политические движение выступило как национальное, чему, например, в ходе Великой Французской революции способствовали попытки иностранных держав путем интервенции восстановить старый строй. «Отечество в опасности!» — эти слова поднимали людей на борьбу. Понятия «революционер» и «патриот» в то время совпадали.

Но национальная идея доминировала в ходе этой революции с самого начала. Достаточно вспомнить такие названия, как «Национальное собрание», «национальная гвардия». В ходе буржуазной революции окончательно утвердилась идея отечества, оформилось национальное самосознание и тем самым завершился процесс формирования нации.

1.8.5. Нация и этнос

Консолидация ранее экономически обособленных областей в единую хозяйственную общность была результатом втягивания их в общий торговый оборот, возникновения единого рынка в масштабах страны. Важнейшим средством общения является язык. Поэтому экономические связи легче всего завязывались между областями, население которых говорило на одном языке или на близкородственных языках, т.е. принадлежало к одной этнической общности или же родственным этносам.

В свою очередь установление прочных экономических связей между областями способствовало слиянию родственных этнических общностей в одну, а также стиранию граней между субэтносами и этнографическими группами, на которые они ранее распадались. В идеале все население такого единого геосоциального организма должно было бы образовать одну этническую общность. Оно же в идеале должно было составлять и одну нацию. Таким образом, те же самые объективные процессы, которые привели к образованию нации, имели своим результатом метаморфозу этноса. Сказалось на этносе и само по себе появление нации.

Этнос есть явление историческое. Возникнув, он не остается неизменным. Можно выделить три стадии его развития. На первой стадии этнос состоит из большего или меньшего числа субэтносов, и каждый из членов этноса обязательно входит в один из субэтносов. Субэтническое самосознания на этой стадии нередко доминирует над этническим. Человек прежде всего осознает себя членом субэтноса и лишь затем этноса. Язык этноса на этой стадии существует как совокупность множества диалектов. Нередко в качестве общего письменного языка выступает чужой язык (латынь в Западной Европе, старославянский в Древней Руси). Такую этническую общность можно было бы назвать ранним этносом.

Для позднего этноса в отличие от раннего этноса характерно доминирование сознания принадлежности к этносу, этнического самосознания. Субэтническое самосознание если и сохраняется, то отходит на второй план. Однако чаще всего субэтносы превращаются в этнографические группы. Определенная часть людей начинает входить в этнос, минуя субэтносы и этнографические группы. Возникает общий литературный язык этноса, близкий к разговорному. В основу литературного языка обычно кладется один из диалектов языка этноса. Нередко превращение раннего этноса в поздний связано с вызревание предпосылок капитализма, но это вовсе не обязательно.

Зарождение и развитие капитализма имеет одним из своих следствий превращение позднего этноса в позднейший этнос. Выше уже говорилось о завязывании прочных экономических связей и возникновении рынка в масштабе всей страны. Это ведет к резкому возрастанию подвижности населения и его интенсивному перемешиванию. Повсеместно распространяется грамотность. В результате распада крестьянских общин постепенно исчезает простонародная, прежде всего крестьянская культура, которая выступала в качестве культуры этноса. Ее замещают элитарная и городская культуры, которые, слившись воедино, постепенно проникают в самые широкое слои населения и становятся общесоциорной национальной культурой. В итоге постепенно исчезают субэтносы и этнографические группы. Поначалу большая часть людей, а затем и все они прямо входят в этнос.

Оформляется такой общий литературный язык, который одновременно функционирует и в качестве общего разговорного. Язык позднейшего этноса существует не в диалектах, не как совокупность диалектов, а как бы рядом с ними, постепенно поглощая и вытесняя их. Этому в огромной степени способствует возникновение и развитие средств массовой информации (газеты, радио, телевидение). Идеальным позднейшим этносом является такой, в котором совсем нет не только субэтносов, но даже и этнографических групп, и не существует никаких диалектных различий.

Как уже отмечалось выше, в идеальном случае население страны должно одновременно составлять и одну нацию и один этнос. В подобном случае этническое самосознание должно слиться с национальным, культура этнической общности полностью заместиться национальной культурой, а язык этноса стать национальным языком. Именно это и дало основание для того, чтобы приписать нации такие признаки («общность языка», «общность культуры»), которые в действительности характеризуют этнос.

Вообще нельзя не заметить, что в знаменитом сталинском четырехэлементном определении нации, которое и сейчас не утратило полностью своего влияния на умы людей, занимающихся национальными проблемами, из четырех приписываемых нации признаков два («общность языка» и «общность культуры») относятся к этносу, два («общность территории» и «общность экономической жизни») — к геосоциальному организму и нет ни одного, который относился бы к собственно нации. Иначе говоря, ни сам И.В. Сталин, ни его последователи, а ими были чуть ли не все советские ученые, которые писали по этому вопросу, по существу, не понимали природы нации.

Но даже при самом тесном сближении нации и этноса полного тождества между ними не возникает. В предельном случае национальная общность, включая в себя в качестве компонента этническую общность, никогда к пей не сводится. Но, конечно, наиболее наглядно отличие национальной общности от этнической проявляется тогда, когда в состав нации входят люди, принадлежащие к разным этническим общностям.

1.8.6. Полиэтничные нации

Рассматривая процесс формирования нации, я исходил из допущения большей или меньшей этнической однородности состава населения единого геосоциального организма, который одновременно являлся и единым государством. В действительности же границы централизованного государства редко совпадали с этническими даже в Западной Европе.

Например, к 80-м годам XVIII в. ряд областей с населением, говорившим по-французски, остался вне границ Французского королевства (Валлония, Французская Швейцария). Но зато в пределах Франции оказались районы, население которых и по языку, и по культуре значительно отличалось от французов (кельты Бретани, баски припиренейской Франции, итальяноязычные жители Корсики, немцы Эльзаса и Лотарингии).

Все эти группы и до сих пор полностью не ассимилировались и не стали частями французской этнической общности. Но это ничуть не помешало ни бретонцам, ни баскам, ни корсиканцам, ни эльзас-лотарингцам войти в состав французской нации. В огне битв Великой революции Франция стала для них отечеством, а сами они из ее подданных превратились в ее патриотов. Почему и как это произошло, прекрасно показал Фридрих Энгельс (1820 — 1895) на примере Эльзаса и Лотарингии, население которых до революции бесспорно принадлежало к немецкому этносу.

«Но вот, — писал он, — разразилась французская революция. То, что Эльзас и Лотарингия не смели и надеяться получить от Германии, было им подарено Францией... Крепостной, обязанный барщиной крестьянин стал свободным человеком, во многих случаях свободным собственником своей усадьбы и поля... Нигде во Франции народ не присоединился к революции с большим энтузиазмом, чем в провинциях с говорящим по-немецки населением. Когда же Германская империя объявила войну революции, когда обнаружилось, что немцы не только продолжают покорно влачить собственные цепи, но дают еще себя использовать для того, чтобы снова навязать французам старое рабство, а эльзасским крестьянам — только что прогнанных господ феодалов, тогда было покончено с принадлежностью эльзасцев и лотарингцев к немецкой нации, тогда они научились ненавидеть и презирать немцев, тогда в Страсбурге была сочинена, положена на музыку и впервые пропета эльзасцами «Марсельеза», и тогда немецкие французы, невзирая на язык и прошлое, на полях сотен сражений в борьбе за революцию слились в единый народ с исконными французами».70 Энгельс Ф. Роль насилия в истории // К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Изд. 2-е. Т. 21. С. 460-461.

Ныне собственно французов, бретонцев, корсиканцев, эльзас-лотариигцев объединяет принадлежность к одному геосоциальному организму, который все они в одинаковой степени считают своим отечеством. В результате все они, независимо от сохраняющихся между ними этнических различий, составляют одну нацию — французскую и в этом смысле в одинаковой степени являются французами.

Еще более наглядно качественное отличие национальной общности от этнической выступает на примере Швейцарии. Население этой страны состоит из нескольких групп, одна из них говорит на немецком языке, другая — на французском, третья — на итальянском, четвертая — на ретороманском. Но ни германо-швейцарцы, ни франко-швейцарцы, ни итало-швейцарцы, ни ретороманцы (романши и ладины), являясь этническими общностями, не представляют собой особых наций.

Франко-швейцарцы, например, считают своим отечеством не область, населенную ими, а всю Швейцарию в целом. Это в равной степени относится и к представителям остальных групп. Всех швейцарцев объединяет принадлежность к одному геосоциальному организму, который все они в равной степени считают своим отечеством. Поэтому все они образуют одну единую нацию — швейцарскую.

Таким образом, разнородность этнического состава населения единого социально-исторического организма, сама по себе взятая, не может привести к образованию в его пределах нескольких наций. Но она создает возможность такого развития. Чтобы эта возможность превратилась в действительность, нужно действие иных факторов, не этнических, а экономических и политических.

1.8.7. Нация и национальное движение

Важнейшим из экономических и политических факторов, способствовавших возникновению внутри полиэтничного социоисторического организма нескольких наций, является дискриминация по признаку этнической принадлежности: наличие определенных прав и привилегий у людей, входящих в одну этническую общность, и отсутствие таковых у членов другого или других этносов, обращение с представителями той или иной этнической общности как с существами низшими, преследование их языка и культуры, навязывания им языка и культуры господствующего этноса. К этому следует добавить отношение к области, компактно населенной тем или иным этносом, как к колонии, т.е. выкачивание из нее средств, которые используются в интересах территории, населенной представителями господствующей этнической общности, торможение ее промышленного развития, превращение ее в сырьевой придаток и т.п. Все это вместе взятое принято называть национальным, или колониальным, гнетом.

Национальный гнет с неизбежностью порождает у представителей дискриминируемой этнической общности общие интересы, отличные от интересов социоисторического организма, и вынуждает их объединяться для борьбы за свои права. В результате дискриминируемый этнос становится политической силой, преследующей свои собственные цели. Происходит то, что крупнейший отечественный специалист по национальному вопросу Михаил Николаевич Губогло назвал этнической мобилизаций.

Если члены дискриминируемого этноса рассеяны среди людей, принадлежащих к другим этническим общностям, то их цели обычно не идут дальше уравнения в правах с людьми, принадлежащими к господствующему этносу. Иначе обстоит тогда, когда дискриминируемая общность сравнительно велика и члены ее более или менее компактно населяют определенную территорию.

Дискриминация, препятствующая представителям угнетенной этнической общности признать весь геосоциальный организм, в котором он живут, своим отечеством, одновременно побуждает их осознать как свое отечество только ту его область, которую они компактно населяют. В результате дискриминируемый этнос становится особой нацией, противопоставляющей себя всему остальному населению геосоциального организма.

Всех его членов теперь объединяет и одновременно отделяет от других людей, входящих в состав данного геосоциального организма, наличие своего собственного, особого отечества. Вполне понятно, что в таком случае как особая нация выступает и господствующий этнос даже тогда, когда его члены считают своим отечеством всю страну в целом.

Когда члены дискриминируемого этноса осознают себя как соотечественники, их борьба против дискриминации приобретает характер борьбы за интересы своего отечества против его врагов и угнетателей. Они теперь чаще всего начинают стремиться не к уравнению в правах с членами господствующего этноса, а к освобождению своего отечества от чужеземного гнета, к созданию собственного независимого государства, а тем самым и самостоятельного геосоциального организма.

Нация в таком случае возникает как политическая сила, стремящаяся к созданию независимого государства. Формируясь, она проявляет себя в особого рода политическом движении: национальном или, точнее, национально-освободительном.

Если в случае с Францией и Швейцарией нация формировалась в основном по признаку принадлежности к населению единого геосоциального организма, то в данном случае она складывается по признаку принадлежности к определенной этнической общности. Все представители данного этноса образуют нацию. Процесс превращения совокупности людей, которая являлась только этносом, одновременно и в нацию можно было бы назвать нациезацией этноса. В последнем случае с особой силой навязывается иллюзия полного тождества нации и этноса.

Таким образом, существуют два основных вида нации: нации, формирующиеся по признаку принадлежности составляющих их людей к одному геосоциальному организму, и нации, формирующиеся по признаку принадлежности составляющих их людей к одному этносу. Первые можно назвать социорными нациями (соционациями), вторые — этническими нациями (этнонациями).

Тенденцией этнонационального движения является стремление к отделению и образованию самостоятельного национального государства. На это в свое время особое внимание обращал Владимир Ильич Ленин (наст. фам. Ульянов, 1870 — 1924) в целом ряде работ, из которых особо выделяется труд «О праве наций на самоопределение» (1914).71 Ленин В. И. О праве наций на самоопределение // Полн. собр. соч. Т. 25. С. 258-259Но в реальности до отделения дело доходит не всегда. Участники движения могут ограничиться требованием предоставления области, которую они рассматривают как свое отечество, большей или меньше степени автономии. И даже тогда, когда в программе движения значится требование отделения, его участники, столкнувшись с мощным сопротивлением центральной власти, могут пойти на компромисс, согласившись с автономным статусом данного региона.

Выше был приведен классический образец формирования нации по признаку этнической принадлежности. Но жизнь, разумеется, сложнее. Не всегда причиной подобного рода движений является национальный гнет.

Иногда у их истоков — властолюбивые и честолюбивые замыслы местных бонапартов, корыстные интересы местной элиты, стремящейся освободиться от контроля сверху с тем, чтобы свободно грабить свой собственный народ, столь же эгоистические интересы местного чиновничества, жаждущего закрепить за собой должности, местных предпринимателей, старающихся вытеснить опасных конкурентов, амбиции местной интеллигенции, желающей монополизировать за собой сферу духовной жизни и хлебные места в системе образования, науки, культуры и т.п. Все эти группы апеллируют к родным массам, спекулируют на различного рода теневых сторонах жизни и стремятся выдать себя за истинных защитников их интересов. В свое время все это было хорошо показано К. Каутским.72 Каутский К. Борьба национальностей и государственное право в Австрии. СПб, 1906; Он же. Национальные проблемы. Пг., 1918.Вряд ли подобного рода движения могут быть названы национальными. Их, скорее всего, можно было бы именовать псевдонациональными, квазинациональными. И таких сейчас много.

1.8.8. Формирование наций в Америке

Все сказанное о борьбе с реальной, а не мнимой дискриминацией открывает путь к пониманию процессов формирования наций и за пределами Европы. Переселение европейцев, прежде всего англичан, на территорию нынешних США привело к образованию там системы геосоциальных организмов, имевших свои интересы, отличные от интересов Великобритании.

Нежелание господствующих слоев метрополии считаться с жизненными нуждами этих колониальных социально-исторических организмов привело, в конце концов, к их объединению и образованию новой патриотической силы — американской нации, которая в упорной борьбе добилась независимости своего отечества. Сходными были процессы становления наций в Латинской Америке.

1.8.9. Становление наций в Африке южнее Сахары

Своеобразно шло складывание наций в Африке южнее Сахары. Народы этого региона к моменту европейского завоевания в большинстве своем находились на стадии перехода от первобытного общества к классовому. Ни о каких нациях там не могло быть и речи. Границы отдельных колониальных владений были проведены новыми хозяевами совершенно произвольно и, как правило, не совпадали с границами между «пародами».

Однако, будучи установленными, они приобрели огромное значение. По мере того как капитализм «пересаживался» в колонии, развитие каждого такого отдельного колониального владения шло по линии превращения его в особый геосоциальный организм (точнее, гемисоциор), подчиненный метрополии и эксплуатируемый ею. В пределах каждого из этих геосоциальных формирований стала складываться особая политическая сила, которая считала его своим отечеством и стремилась к освобождению его от колониального гнета. Становление этой общности шло по признаку принадлежности не к тому или иному «народу», а ко всему коренному населению данной колонии.

В результате возникли нации, каждая из которых состояла из людей, относившихся к большому числу «пародов» и подразделений «народов». Таковы нигерийская, ганская, гвинейская и другие африканские нации. Все они добились независимости. Теперь будущее их зависит от того, насколько прочно будет обеспечено равноправие проживающих на их территории «народов» и формирующихся этносов.

Если в этих государствах возникнет и получит развитие практика дискриминации по признаку принадлежности к той или иной культурно-языковой группе населения, то неизбежной станет тенденция к формированию в их границах нескольких наций, а тем самым и к их разделению на несколько самостоятельных социоров. Достаточно вспомнить движение ибо Нигерии, которое привело к образованию республики Биафры и продолжавшейся два с половиной года (1967 — 1970) войне, завершившейся гибелью этого государственного образования.

Но, пожалуй, еще большей, чем такой национализм, является для государств Тропической Африки другая опасность — формирование политических сил на базе многочисленных существующих в них демосоциальных структур — полностью или частично сохранившихся демосоциальных организмов и их систем. Это явление получило в литературе название трибализма, или трайбализма. Трибализм имеет место и в целом ряде независимых азиатских государств, возникших на развалинах СССР.

1.8.10. Две современные концепции нации

В настоящее время в нашей науке соперничают две концепции нации. Одну из этих концепций условно можно было назвать этнической, а другую — государственной, или гражданской. Согласно первой — нация есть этнос, согласно второй — нация есть совокупность всех граждан государства, это все его население без различия этнической принадлежности. Последнюю точку зрения сейчас усиленно отстаивает и пропагандирует известный специалист по национальному вопросу Валерий Александрович Тишков.

Как видно из всего сказанного выше, в каждой из них присутствует доля истины, но отнюдь не вся истина. И та и другая упускает из вида то главное, что делает ту или иную совокупность индивидов нацией, — наличие у составляющих ее людей одного общего отечества. Сторонники первой точки зрения не понимают, что люди, составляющие этнос, могут образовывать нацию, а могут и не образовывать ее. А сторонники второй концепции не принимают во внимание, что понятия страны, государства могут совпадать с понятием отечества, а могут и не совпадать. Они не хотят считаться с тем фактом, что для людей, живущих в том или ином государстве, оно может быть их отечеством, а может и не быть им.

Когда этнос совпадает с населением государства, являющего одновременно социором (речь, разумеется, идет о современных государствах и социорах), то эта совокупностью людей почти обязательно является и нацией. Если такого совпадения нет, все обстоит гораздо сложнее.

Когда в пределах государства существует несколько этносов, то люди, входящие в состав каждого из них, могут образовывать только этнос, но не особую нацию, а могут быть и самостоятельной нацией. Все зависит от того, что они считают своим отечеством: всю страну в целом или же только ту ее часть, которую компактно населяют.

Таким образом, население страны, разделенное на несколько этносов, может быть единой нацией, а может не быть ею. Все дело в том, принимают ли все граждане государства его за свое единое отечество или не принимают. Если принимают, то все они образуют одну нацию, если же члены каждого из этносов относятся как к своему отечеству только к той части территории страны, которую населяют, то в стране существует столько наций, сколько в ней этносов.

1.8.11. Нация: объективно существующее явление или только конструкция сознания?

Могут сказать, что при таком понимании нация выступает как явление чисто субъективное: обусловленное мнением людей, их взглядами, воззрениями. И некоторые исследователи, абсолютизируя эти моменты, приходят к выводу, что нации, как и этноса, вообще в социальной реальности не существует. Эти явления существуют лишь в сознании людей. Крайний взгляд — этносы и нации существуют лишь в головах исследователей, представляют собой лишь их мыслительные конструкции.

Дело, однако же, в том, что национальное самосознание формируется под влиянием определенных объективных факторов, которые уже были выше рассмотрены и среди которых главную роль играют объективные, материальные интересы. Нужно также учитывать, что сознание национальной принадлежности не является чисто умственным продуктом. Оно всегда включает в себя чувство национальной принадлежности, чувство патриотизма — одно из сильнейших общественных чувств.

Конечно, формирование сознания и чувства национальной принадлежности происходит под влиянием национальной идеологии, а тем самым и людей, создающих такую идеологию. Отсюда некоторые исследователи делают вывод, что нация, как и этнос, есть свободное творение группы интеллигентов, по той или иной причине заинтересованных в создании такой общности. Вряд ли можно отрицать огромную роль интеллигенции в формировании национального сознания и чувств, а тем самым и нации. И тем не менее ни нация, ни этнос не могут быть созданы по произволу интеллектуальной или политической элиты.

Как, скажем, ни пытались интеллектуалы и политики Народного фронта Молдавии убедить молдаван, что они на самом деле вовсе не молдаване, а румыны, что их отечеством является не Молдавия, а великая Румыния, включающая в себя в качестве своей неотъемлемой части нынешнюю Молдавию, что самой важной задачей является немедленное вхождение Молдавии в состав Румынии, у них ничего не получилось.

Подавляющее большинство молдаван упорно продолжает считать себя не румынами, а молдаванами, и своим отечеством — одну только Молдавию. Кстати, и тогда, когда Бессарабия входила в состав Румынского государства (1918—1940 гг.), несмотря на то, что молдаване были официально объявлены румынами, несмотря на политику насильственной румынизации, а может быть, именно в силу проведения такой политики, молдаване в массе своей так и не изменили своего этнического и национального самосознания.

В годы франкистского режима все население Испании было объявлено единой испанской нацией. Но, несмотря на все принятые властями меры, таковой оно не стало. Сейчас власти Турции провозглашают все население единой турецкой нацией. Государство пытается силой искоренить все этнические различия. Но именно такая политика является одной из причин все более расширяющейся борьбы курдов Турции за создание своего независимого государства.

1.8.12. Субнации и супернации. Мононациезация и полинациезация

Выше уже отмечалось возможность наличия у людей двойного этнического самосознания: сознание принадлежности к субэтносу и этносу. Возможно и двойное национальное самосознание. Человек может одновременно считать своим отечеством и геосоциальный организм в целом, и ту часть его территории, которую компактно населяет его этнос. В таком случае мы сталкиваемся с нацией, состоящей из нескольких наций.

Можно называть первую просто нацией, а последние субнациями. Можно называть нациями последние, а первую — супернацией. Можно, наконец, говорить об субнациях и супернации. Это, в конце концов, вопрос терминологии. В Великобритании, например, по крайней мере две из трех существующих в ней этнических общностей, а именно англичане и шотландцы, являются одновременно и нациями. Но эти две нации вместе с валлийцами образуют британскую нацию. Супернации всегда представляют собой соционации, субнации — всегда этнонации.

Выше уже говорилось, что слово «народ» нередко используется для обозначения всего населения того или иного геосоциора, невзирая на этническую принадлежность, составляющих его людей. При таком употреблении в одних случаях под народом понимается нация, в других — супернация, а в третьих — такая совокупность людей, которая не представляет собой ни нацию, даже супернацию, хотя и способна в дальнейшем развитии стать последней.

Развитие в полиэтничной стране может в зависимости от условий идти в двух противоположных направлениях. Одно из них: группы людей, которые были только этносами, становятся и нациями. Идет процесс нациезации этносов, а тем самым и полинациезации страны. Такое развитие наблюдается, например, в Бельгии. Раньше там существовала лишь одна нация — бельгийская. Валлоны и фламандцы были лишь этносами. Сейчас они стали и нациями (субнациями), а бельгийская нация тем самым превратилась в супернацию. Следующий шаг в этом направлении может заключаться только в превращении этих субнаций в полностью самостоятельные нации и исчезновении объединяющей их супернации. Будет ли он сделан, покажет будущее.

Движение в другом направлении: население страны, состоящее из нескольких этносов, являющихся одновременно нациями, становится супернацией, а бывшие нации превращаются в субнации. Следующий шаг: группы людей, бывшие одновременно и этносами, и субнациями, становятся только этносами, а бывшая супернация становится единственной существующей в стране нацией. Здесь мы наблюдаем процесс денациезации этносов и тем самым мононациезации страны.

В полиэтничной стране движение в сторону мононациезации может сменяться движением в сторону полинациезации и наоборот. А иногда эти движения идут одновременно: одни группы внутри страны развиваются в одном направлении, скажем, денациезируются, а другие — наоборот — нациезируются.

Очень своеобразным было развитие этих процессов в СССР. С одной стороны, в нем долгое время в общем и целом шел процесс мононациезации. Возникла супернация, в которую вошли если не все нации и этносы, то по крайней мере многие. Именно эту супернацию фактически имели в виду, когда говорили о советском народе. Но одновременно с процессом мононациезации страны шли процессы нациезации, если не всех, то целого ряда этносов. И начиная с определенного периода процесс нациезации по крайней мере части этносов начал обгонять процесс мононациезации страны, что в огромной степени способствовало распаду СССР на государства, большинство которых претендует на то, чтобы быть национальными.

В общем, никакая страна с полиэтничным населением не застрахована от движения в сторону полинациезации. Даже во Франции, где со времен Великой революции все население составляло одну нацию, в последние десятилетия наблюдаются тенденции к нациезации некоторых этносов, в частности корсиканцев.

Все это побуждает власти тех или иных полиэтничных государств в целях обеспечения их территориальной целостности проводить политику, во-первых, ассимиляторства, т.е. насильственной этнической ассимиляции, во-вторых, переселения на территорию компактного обитания этнических меньшинств представителей этнического большинства. Иногда ассимиляторство приводит к достижению желаемой цели.

Но гораздо чаще результаты бывают прямо противоположными. Примером может послужить политика правящей элиты Грузии в Абхазии и Юго-Осетии еще в эпоху существования СССР. В Абхазии принудительная грузинизация дополнялась массовым переселением грузин в эту область. К чему это привело, можно сейчас наблюдать воочию.

1.8.13. Еще раз об обществе, нации и этносе

Как в отношении между этносом и обществом, так и в отношении между нацией и обществом ведущим является последнее. Об этом уже довольно было сказано выше. Остается добавить несколько штрихов, которые позволяют также лучше понять отношение между этносом и нацией.

Когда на территории, населенной одним этносом, возникают несколько геосоциальных организмов, имеющих разные объективные интересы, с неизбежностью начинает реализовываться тенденция к образованию нескольких разных наций. Социорная граница превращается в национальную, а затем и этническую. Так возникла австрийская нация и австрийский этнос.

Сколько раз западногерманские публицисты высмеивали утверждения теоретиков ГДР об образовании двух наций: восточногерманской и западногерманской. Но теперь в объединенной политически Германии многим не до смеха. Различие между «остлерами» («осси») и «вестлерами» («весси») является реальностью, с которой приходится считаться и которое пока никак не исчезает.

Вот констатация современного положения вещей: «До сих пор взаимное отчуждение между «осси» и «весси» считалось «пережитком», преодолимой фазой сближения. Казалось очевидным, что бедное и больное общество бывшей ГДР должно медленно, но верно ассимилироваться в здоровом и богатом обществе ФРГ. Но расклад вышел иным: пришитые друг к другу части Германии срастаться отказались, а получившееся в результате операции существо, подобно чудовищу Франкенштейну, оказалось несчастным. Отчуждение не уменьшается, а растет: если до объединения немцы по обе стороны границы считали себя одной нацией, то сегодня уже почти все уверены: «осси» и «весси» — это два разных народа».73 Буртин А. Берлинская стена восстановлена? (В материале использована информация журнала «Шпигель») // МН. 1997. № 3. С. 27.Это писалось в 1997 г. С тех пор положение не изменилось. Спустя три года в официальном докладе ведомства федерального президента отмечалось сокращение культурного взаимообмена между восточными и западными землями, рост отчуждения и даже агрессий в отношении между их жителями.74 См.: Калашников В. Что не хватает немцам? // НГ. 25.11.2000.

Когда часть какой-либо этнической общности оказывается в составе чужого государства, а затем с течением времени начинает считать его своим отечеством, то между ней и основной частью этноса пролегает национальная, а затем и этническая граница. Если эта часть не была ассимилирована, то становится самостоятельным этносом. Так произошло с эльзас-лотарингцами. Социорная, а затем национальная граница сделали особыми этносами германо-швейцарцев, франко-швейцарцев, итало-швейцарцев.

Длительное пребывание украинцев в составе разных геосоциальных организмов провело между ними границу, если не национальную в точном смысле слова, то очень сходную с ней. Деление их на «схидняков» и «захидияков» достаточно четко проявилось после 1939 и особенно 1944 года. Как известно, некоторые политологи даже предрекали распад Украины.

Однако все описанные процессы не происходят автоматически. Не только этническая, но и национальная общность, возникнув на определенной объективной основе, может по инерции долго сохраняться и после исчезновения этой основы. Социорные границы в таких случаях не становятся ни национальными, ни этническими.

Наиболее яркий пример — поляки. В конце XVIII в. польский социально-исторический организм исчез, а польская нация и польская этническая общность продолжали сохраняться. Поляки, жившие в привислинских губерниях России, своим отечеством считали не Россию, и даже не эту ее область, а Польшу, какой она была до раздела. То же самое можно сказать о поляках, которые жили на землях, отошедших к Пруссии и Австрии. Это их национальное и этническое самосознание нашло свое выражение в созданной вскоре после раздела Польши знаменитой «Мазурке Домбровского», ставшей после возрождения польского государстве его гимном: «Еще Польша не пропала. Раз мы живы сами!»75 Выбицкий Ю. (в пер. С. Кирсанова) Мазурка Домбровского // Польская поэзия XIX - XX в.в. М., 1963. С. 172.

Выше говорилось, что нация в идеальном случае возникает на базе определенного геосоциального организма, который его население начинает считать своим отечеством. Был упомянут другой вариант: этнос, компактно населяющий часть территории геосоциального организма, начинает считать ее своим отечеством и тем самым становится особой нацией. Но возможен и еще один.

Бывает, что тот или иной этнос компактно населяет территорию, разделенную между несколькими государствами. Во всех этих странах его члены подвергаются дискриминации, являются объектом национального гнета. В результате эти люди становятся политической силой, которая борется за освобождение и одновременно объединение населенных им частей нескольких геосоциальных организмов в одно независимое государство, в один социально-исторический организм. Данное движение является одновременно национально-освободительным и национально-объединительным.

Члены этого этноса рассматривают как свое отечество всю населенную ими территорию, независимо от ее нынешней государственной принадлежности, и тем самым одновременно образуют и нацию. Здесь нация возникает раньше геосоциального организма. Но процесс ее формирования может завершиться только после образования такого организма. Что-то похожее на это происходит в настоящее время с курдами.

Весь приведенный материал свидетельствует в пользу трактовки нации как особой общественной, прежде всего политической, силы, представляющей собой совокупность людей, объединенных общностью отечества и отстаивающих его интересы, которые одновременно являются и их собственными общими интересами. Нация может иметь и другие характеристики, но именно в этом заключена вся ее суть. В отношении нации еще в большей степени, чем в отношении этноса, может быть сказано, что ее формирует общность исторической судьбы.

Как видно из всего сказанного, в отношении между нацией и отдельным конкретным обществом, социором, так же как в отношении между этносом и социоисторическим организмом, ведущим, определяющим в конечном счете всегда является социально-исторический организм. Именно социально-исторические организмы, а не этносы и не нации являются первичными субъектами исторического процесса, из которых складываются другие — более сложные — его субъекты.

1.8.14. Национализм и патриотизм

Слово «национализм» имеет немало значений. Чаще всего под национализмом понимают идеологию движений, руководствующихся «национальной идеей», и совокупность действия, совершаемые людьми под влиянием этой идеологией.

Возникновение нации с необходимостью предполагает появление «национальной идеи». Но когда нация формируется по признаку принадлежности к социоисторическому организму, национализма в привычном понимании этого слова не возникает. Национальная идея в таком случае не предполагает противопоставления людей по признаку этнической принадлежности. Это отнюдь не означает отсутствие вообще какого бы то ни было противопоставления групп людей в пределах социоисторического организма. Но это — противопоставление не одного этноса другому, а людей, отстаивающих интересы своего отечества, людям, которые выступают в разрез с этими интересами, т.е. подразделение населения социоисторического организма на патриотов и антипатриотов.

В эпоху складывания централизованных государств в Западной Европы в качестве антинациональной силы выступали те представители класса феодалов, которые противились этому процессу, независимо от их этнической принадлежности. В годы Великой Французской революции нацию составили все те жители этой страны, которые боролись за ее революционное преобразование, опять-таки независимо от своей этнической принадлежности. В их числе были и этнические французы, и эльзас-лотарингцы, и корсиканцы и т.п. Объединяла их принадлежность к непривилегированному, «третьему» сословию.

Еще в январе 1789 г. Эмманюэль Жозеф Сийес (1748 — 1836) в знаменитой брошюре «Что такое третье сословие?» прямо заявлял: «...Третье сословие обнимает все, что относится к нации; и все, что не заключается в третьем сословии, не может считаться частью нации».76 Сийес, аббат. Что такое третье сословие? СПб., [1905]. С. 10-11.В ходе революции в качестве врагов нации выступила значительная часть дворян, которые в большинстве своем были этническими французами. Логика борьбы привела к тому, что многие из них покинули Францию и вступили в ряды иноземных армий, боровшихся против их бывшего отечества.

Почти все они субъективно продолжали считать себя патриотами. Ведь они, как это им представлялось, сражались не против Франции вообще, а лишь против новой, революционной Франции. Они вели борьбу за Францию, но только не новую, а старую, дореволюционную, которая продолжала оставаться для них отечеством. Но вопреки их субъективным представлениям, к этому времени существовала только одна Франция — новая. Никакой другой не было. И поэтому, хотели они этого или не хотели, они стали предателями, оказались вне отечества и вне нации. То же самое произошло с и теми этническими русскими, которые в союзе с иностранными интервентами сражались в годы Гражданской войны 1918—1922 гг. в России против советской власти. Белоэмигранты оказались за пределами отечества и вне русской нации.

Но главное не в том, что после революции другого отечества, кроме нового, не существовало. Ведь в предреволюционное время тоже существовало одно отечество, причем со старыми порядками. И революционеры боролись против этих порядков. С чисто формальной точки зрения получалось, что они боролись против своего отечества. И, как хорошо известно, сторонники старого режима нередко обвиняли революционеров в антипатриотизме, в измене отечеству и т.п. грехах. Но это были фальшивые обвинения.

Суть дела в том, что интересы социоисторического организма, т.е. отечества, требовали изменения общественного строя. И поэтому те люди, которые боролись за коренное преобразование социора, служили интересам отечества, были патриотами. Революционеры всегда патриоты, истинные патриоты. К революционной борьбе их побуждают не просто интересы тех или иных классов, а патриотизм.

«Чуждо ли нам, великорусским сознательным пролетариям, чувство национальной гордости? — писал В.И. Ленин, — Конечно, нет! Мы любим свой язык и свою родину, мы больше всех работаем над тем, чтобы ее трудящиеся массы (т.е. 9/10 ее населения) поднять до сознательной жизни демократов и социалистов. Нам больнее всего видеть и чувствовать, каким насилиям, гнету и издевательствам подвергают нашу прекрасную родину царские палачи, дворяне и капиталисты... И мы, великорусские рабочие, полные чувства национальной гордости, хотим во что бы то ни стало свободной и независимой, самостоятельной, демократической, республиканской, гордой Великороссии...».77 Ленин В.И. О национальной гордости великороссов // Полн. собр. соч. Т. 26. С. 107-108.

Среди революционеров могут быть представители господствующего класса, заинтересованного в сохранение существующего строя. Это люди, которые поставили интересы своего отечества выше интересов своего класса. Они изменили своему классу во имя служения отечеству. Прекрасный пример — декабристы. Что же касается врагов революции, контрреволюционеров, то они всегда, независимо от своих субъективных намерений, переживаний, — враги отечества, предатели нации.

Национальная идея при том варианте развития, который имел место в Западной Европе, была идеей патриотической. Она выражала реальные интересы того или иной социоисторического организма и была явлением прогрессивным. Существование объективных интересов социоисторического организмов, которые представляют собой одновременно интересы, если не всего его населения, то значительной его части, есть несомненные факт, по крайней мере, для истории нового времени. Этот факт, к сожалению, нередко игнорировался многими марксистами, делавшими упор на классовые интересы.

Но это отнюдь не значит, что патриотическая, или социорнонациональная (соционациональная) идея всегда была явлением только позитивными. Нередко она использовалась для прикрытия своекорыстных интересов правящих классов или даже просто тех или иных клик. В случаях несправедливых войны, особенно колониальных, патриотическая идея были маскировкой и оправданием всевозможных преступлений и иных мерзостей. Об этом лучше всех сказал в свое время великий американский писатель Марк Твен (наст. имя и фам. — Сэмюэль Ленгхорн Клеменс, 1835 — 1910) в замечательных памфлетах, среди которых особо выделяются «О патриотизме» (1900; 1923) и «В защиту генерала Фанстона» (1902).

В самое последнее время среди наших публицистов, именующих себя демократами, но в действительности выражающих интересы российской компрадорской буржуазии, стало необычайно модным приводить изречение английского писателя Сэмюэля Джонсона (1709—1784) : «Патриотизм — последнее прибежище негодяя». Но вопреки их трактовке С. Джонсон осуждает не патриотизм сам по себе, а использование лозунга патриотизма для прикрытия грязных делишек.

Когда нация строится по признаку не социорной, а этнической принадлежности, «национальная идея» всегда предполагает политическое, а нередко и правовое противопоставление людей, образующих разные этносы. Не буду долго задерживаться на национализме господствующего этноса, одновременно образующего и нацию. Это явление всегда отрицательное и только отрицательное. Национальная идея в таком случае служить оправданием и обоснование привилегированного положения данной группы людей, ее нрава на притеснение и дискриминацию всех других этнических групп.

В национализме дискриминируемого этноса выражается его стремление покончить с своим приниженным положением. В этом смысле в нем есть демократическое, позитивное содержание. И если бы данная идеология этим бы исчерпывалась, если бы лозунгом такого движения было полное равенство всех людей, независимо от их этнической принадлежности, то собственно нельзя было бы назвать ее национальной, тем более националистической.

Но так, обычно, никогда не бывает. В национализме притесняемой этнической общности почти всего присутствует его противопоставление всем остальным этносам, прежде всего господствующему. И когда программой движения является требование территориальной автономии, тем более независимости, то почти всегда явно или неявно подразумевается, что власть в автономной области, тем более в независимом государстве, должна принадлежать прежде всего или даже исключительно представителям I данной нации. Иначе говоря, данная программа предусматривает предоставление привилегий данной нации и явную или неявную дискриминацию людей, принадлежащих к иным этносам и прежде всего к господствующей нации. В таком случае идеологию движения обычно характеризуют не как национальную, а как националистическую.

Националистической может быть и чаще всего бывает и идеология настоящего национально-освободительного движения. В случае же квазинационального движения идеи этнократии, исключительности прав и привилегированного положения данного этноса являются центральными. Национализм нередко при этом перерастает в этнорасизм.

Ярким примером может быть положение, сложившееся в Латвии и Эстонии. Русское и вообще русскоязычное население в большинстве своем лишено гражданства этих стран, а тем самым и многих политических и гражданских прав.78 См, например, : Биркенбах Х.-М. Расследование фактов как средство превентивной дипломатии. Взгляды международных организаций на конфликт по вопросу гражданства в Эстонии и Латвии. М., 1998.Фактически в этих республиках сложился режим апартеида, во многом сходный с тем, что еще недавно существовал в Южно-Африканской республике. Отличие в основном лишь в том, что в ЮАР деление на привилегированную и дискриминируемую группы населения проводилось по расовому признаку, а в Латвии и Эстонии — если неформально, то по существу по признаку этнической принадлежности.

И в Латвии, и в Эстонии в самое последние время приняты законы, еще более ухудшающие положение русского и вообще русскоязычного населения. «Владение эстонским языком, — сообщают из Таллина, — основное условие не только для получения гражданства, но после принятия 9 февраля поправок к соответствующему закону оно стало основным и для получения работы. Сектор возможностей для тех, кто знает эстонский язык, широк, для тех, кто его не знает или знает плохо, катастрофически сужается, формируя принципиально разные общественные слои в рамках одного государства. Граждане и неграждане, эстонцы и неэстонцы — за этими понятиями скрываются своеобразные миры, существующие в Эстонии сепаратно, в несравнимо разных материальных, духовных и правовых ипостасях».79 Соколов В. До Таллина уже далеко // НГ. 24.02.1999.

Совершенно закономерно, что правящая элита этих государств, проводя политику апартеида, всемерно поощряет пропаганду национализма и этнорасизма, не только терпимо, но в высшей степени благосклонно относится к фашистским военным преступникам (солдатам и офицерам национальных частей СС), всячески оправдывает совершенные ими и служащими полиции, созданной немецкими оккупантами из местных жителей, чудовищные преступления. Дело дошло до того, что в Латвии 18 марта — день первого боя созданного по личному приказу Адольфа Гитлера латышского легиона «Ваффен СС» — был официально объявлен государственным праздником. В 1998 г. была переиздана антисемитская книга «Страшный суд», опубликованная латышскими фашистами в 1942 г. с предисловием Генриха Гиммлера. Не захотела отставать от Латвии и Эстония. 19 мая 1999 г. в Таллине были торжественно перезахоронены останки бывшего командира 20-й дивизии СС Альфонса Ребане.80 См.: Реутов А. В Таллине похоронили нациста // НГ. 29.06.1999.

В нашей «демократической» прессе различного рода националистические партии и группировки, существующие в странах СНГ и Прибалтики, нередко именуют национально-демократическими. Чаще всего как демократические характеризуются также такие, например, объединения, как Народный Рух Украины и Белорусский народный фронт (БНФ). В действительности же этнонационализм и демократия несовместимы, что можно видеть на примере деятельности названных политических образований.

Основной их лозунг — пропаганда вражды к России и всему русскому, насильственное вытеснение русского языка и принуждение населения этих стран к пользованию одним лишь языком, в первом случае украинским, во втором — белорусским. БНФ не повезло. Его политика наткнулась на упорное сопротивления населения Белоруссии и прежде всего самих белорусов и провалилась. На референдуме 14 мая 1995 г. за придание русскому языку статуса государственного высказалось 83% его участников. Программа же Руха вопреки воле большинства населения Украины настойчиво проводится в жизнь властями республики, ее правительством и президентом, хотя последний и был избран лишь постольку, поскольку обещал придать русскому языку статус государственного.81 См. об этом: Семенов Ю.И. Россия: Что с ней было, что с ней происходит и что се ждет в будущем. М., 1995. С. 47-50.

1.9. РАСЫ, РАСИЗМ И КОНЦЕПЦИЯ РАСОВОГО ДЕТЕРМИНИЗМА

1.9.1. Концепция этносов и суперэтносов Л.Н. Гумилева

Среди различных представлений о субъекте истории особое место занимают взгляды по этому вопросу, развивавшиеся Львом Николаевичем Гумилевым (1912—1992) и наиболее полно изложенные им в книге «Этногенез и биосфера земли» (Л., 1989; 1990; 1994 и др.). В качестве субъектов исторического процесса в ней выступают образования, которые он называет этносами и суперэтносами. Но слово «этнос» он понимает иначе, чем это было изложено выше. По существу, он отказывается дать сколько-нибудь четкое определение этому понятию, что позволяет ему называть этносом все, что ему заблагорассудится. Это же относится и к понятию суперэтноса.

Но если внимательней приглядеться, то обнаружится, что в большинстве случаев суперэтносами он называет те образования, которые О. Шпенглер именовал культурами, а А.Дж. Тойнби — цивилизациями. Однако, в отличие от последних, Л. Н. Гумилев, как бы он от этого сам ни отрекался, этносы и суперэтносы понимает как особые породы людей, т.е., по существу, как расы. Сам по себя взгляд на этносы как на особые породы людей еще не есть расизм. Но только таким представлением взгляды Л.Н. Гумилева на этносы далеко не исчерпываются. В его историософских, и не только историософских, работах момент расизма несомненно присутствует, что уже отмечалось в литературе.82 См.: Клейн Л. Горькие мысли «привередливого рецензента» об учении Л.Н. Гумилева // Нева. 1992. С. 4.

Но если сам Л.Н. Гумилев прямо и не объявлял расы субъектами исторического процесса, то были люди, которые это делали. «Биологическая история человеческих рас, — писал немецкий антрополог и социолог Людвиг Вольтман (1871 —1907) в «Политической антропологии» (русск. перевод: СПб., 1905; М., 2000), — есть истинная и основная история государств».83 Вольтман Л. Политическая антропология. Исследование о влиянии эволюционной теории на учение о политическом развитии народов. СПб., 1905. С. 3Все это заставляет рассмотреть вопрос о расовом делении человечества и его влиянии на историю.

1.9.2. Расовое деление человечества

Деление человечества на расы всегда привлекало к себе не меньше, а может быть, даже больше внимания, чем его подразделение на этносы. Прежде чем переходить к рассмотрению расистских концепций, необходимо хотя бы очень коротко остановиться на природе этого деления.

Само слово «раса» долгое время использовалось и в обыденном общении, и в литературе, включая научную, для обозначениях самых различных групп людей, не только собственно рас, но и этносов, групп этносов, культурно-языковых и языковых общностей, классов и т.п.84 Обзор см.: Лакомб П. Социологические основы истории. [М.], 1895.Только в XX в. за ним закрепилось более или менее определенное значение.

Расы, как они понимаются в антропологической науке, суть совокупности людей, каждая из которых обладает особым набором передающихся по наследству телесных (морфологических) признаков. Этот набор роднит всех людей, принадлежащих к той или иной расе, и одновременно отличает их всех от людей, относящихся к иным расам.

Издавна возникла традиция делить все человечество на три большие расы: черную, или негроидную, желтую, или монголоидную и белую, или европеоидную. В последнее время антропологи все чаще в качестве расы первого порядка, наряду с европеоидной, монголоидной и негроидной расами, выделяют австралоидную, или веддоавстралоидную расу.85 См.: Зубов A.A. Проблемы внутривидовой систематики рода Homo в связи с современными представлениями о биологической дифференциации человечества // Современная антропология и генетика и проблема рас у человека. М., 1995; Пестряков А. П. Расы человека в краниологической классификации населения тропического пояса. // Там же.

Каждая из этих больших рас, или рас первого порядка, делится на несколько групп, которые обычно именуются малыми расами, или расами второго порядка, а они, в свою очередь, подразделяются на еще меньшие единицы (группы антропологических типов и антропологические типы). Так, например, среди европеоидов чаще всего выделяют атланто-балтийскую, беломоро-балтийскую, среднеевропейскую, балкано-кавказскую и индо-средиземноморскую малые расы.86 См.: Хрисанфова E.H., Перевозчиков И.В. Антропология. М., 1999. С. 277-278.

К настоящему времени в антропологической науке существует несколько и иных биологических классификаций людей. Так, например, согласно одной из них все человечество прежде всего подразделяется на два ствола: восточный — амеро-азиатский и западный — евро-африканский. В свою очередь, первый из них подразделяется на американоидную и азиатскую, а второй — на европеоидную, негроидную и австралоидную ветви. Ветви подразделяются на локальные расы, которых всего насчитывается 25, а последние — на группы популяций.87 См.: Алексеев В.П. География человеческих рас. М., 1974. С. 288-290.

Я в дальнейшем изложении буду придерживаться традиционного деления. И не только потому, что ни одно из новых не получило общего признания в науке, но прежде всего в силу того, что именно оно было исходным пунктом почти всех, если не всех расистских концепций.

В число телесных наследственных признаков, отличающих одну большую расу от другой, входят цвет кожи, форма волос, степень развития волосяного покрова на теле, особенности лицевого скелета, а также формы и строение мягких частей лица (нос, губы).

Негроидам присущи темная кожа, курчавые волосы, среднее развитие волосяного покрова на теле, прогнатизм (выступание верхней челюсти вперед), умеренно выступающие скулы, широкий нос и толстые губы. Монголоидам свойственны желтоватая кожа, прямые жесткие волосы, слабый волосяной покров на теле, сильно выступающие скулы, умеренно толстые губы, наличие «монгольской» складки верхнего века (эпикантуса). Признаками европеоидов являются светлая кожа, волнистые волосы, сильный волосяной покров на теле, ортогнатизм (отсутствие прогнатизма), слабое выступание скул, узкий нос, тонкие губы.

Расовые различия затрагивают лишь внешние признаки, совершенно не касаясь важных морфологических и физиологических особенностей человека. Поэтому, как единодушно считают все подлинные ученые, все современные люди без малейшего исключения, независимо от расовых различий образуют один биологический вид — Homo sapiens, или подвид этого вида — Homo sapiens sapiens.

1.9.3. Сущность расизма и его основные разновидности

Долгое время никто не сомневался в бытии рас. Но в последнее десятилетие значительное число американских антропологов выступило с утверждениями, что в действительности никаких рас не существует и что признание реального бытия рас есть не что иное, как расизм.88 См.: Reynolds L.Т. A Retrospective on « Race »: The Career of a Concept // Sociological Focus. 1992. Vol. 25. № 1; AAPA Statement on Biological Aspects of Race // American Journal of Physical Anthropology. 1996. Vol. 101. № 4; Cartmill M. The Status of Race Concept in Physical Anthropology // AA. 1999. Vol. 1000. № 3; Stolberg S.G. Skin Deep. Shouldn't a Pill Be Colorblind // The New York Times. 13.05.2001; Проблема рас в российской физической антропологии. М. 2002.Понять этих людей можно — это своеобразная реакция на длительное господство в США расистских представлений, находивших свое выражение в самых разнообразных формах дискриминации прежде всего негров.

Но согласиться с ними нельзя. Тем более, невозможно не осудить применяемых ими методов борьбы за утверждение таких взглядов. Ученые, признающие существование рас, объявляются «научными расистами», преследуются, изгоняются из университетов, лишаются работы. В этом есть нечто очень похожее на то, как утверждалось когда-то у нас печально знаменитое учение Т.Д. Лысенко о наследственности, когда отрицалось существование не только генов, но иногда даже и хромосом. Но бытие генов и хромосом и было, и остается фактом.

Таким же несомненным фактом является существование рас человека. И в признании этого абсолютно нет ничего расистского. Расизм начинается лишь там и тогда, где одна из рас объявляется высшей, а остальные — низшими. Так как расистские концепции первоначально создавались исключительно европейцами, то в них в качестве высшей расы выступала белая. Ниже ее ставили желтую, а еще ниже — черную. Но расисты не ограничивались лишь большими расами. В среде той же европеоидной расы та или иная малая раса (или даже ее подразделение) могла быть объявлена ими первосортной, а остальные — второсортными и третьесортными.

Различие между расами сторонники такого взгляда проводят по степени их наследственной духовной одаренности, по степени их передаваемой по наследству способности к духовному и материальному творчеству. Иногда в качестве примера самой последней, рафинированной формы расизма приводят психорасизм. При этом упускают из вида, что любой расизм был прежде всего психорасизмом. Просто некоторые из старых расистов жестко связывали наличие или отсутствие духовной одаренности с наличием или отсутствием определенного набора внешних телесных наследственных признаков. Но так поступали далеко не все.

Усмотрение главного различия между расами в степени их духовной одаренности давало возможность объявить особой расой любую совокупность людей. В результате в расистских построениях нередко фигурируют в качестве рас такие группы людей, которые в реальности таковыми не являются. Если попытаться дать какую-нибудь классификацию расистских концепций, то можно выделить три основные их разновидности.

Первая разновидность расизма состоит в том, что как высшие и низшие характеризуются реально существующие настоящие расы, будь то большие или малые. Это реально-расовый расизм, или, короче, расорасизм.

При второй разновидности расизма расами объявляются либо все, либо только некоторые этносы, а затем одни из них именуются высшими расами, а другие — низшими. Эту разновидность расизма можно назвать этническим расизмом, или этнорасизмом. Здесь ошибочной является уже сама исходная предпосылка, не говоря уже обо всем прочем.

Границы между этносами никогда не совпадают с границами между расами, тем более что расовые различия носят в силу существования большого числа переходных групп и постоянного смешения между расами крайне относительный характер. Конечно, тот или иной этнос может состоять из людей, принадлежащих к одной большой, реже — одной малой расе. Но нет ни одной расы, все представители которой принадлежали бы к одному этносу. Все большие этносы разнородны по своему антропологическому составу.

Так, например, среди русских имеются представители, по меньшей мере, трех малых рас: атланто-балтийской, беломоро-балтийской и среднеевропейской. И ни одна из этих рас не присуща одним только русским. Атланто-балтийская раса — важный элемент антропологического состава норвежцев, шведов, исландцев, датчан, шотландцев, белорусов, латышей, эстонцев, встречается у финнов, немцев и французов. К среднеевропейской расе относится значительная часть немцев, австрийцев, северных итальянцев, чехов, словаков, поляков, украинцев. Нет совпадения не только между расами и этносами, но и между расами и языковыми семьями.

Наконец, расами или особыми породами людей могли объявляться и объявлялись общественные классы. При этом, конечно, представители господствующего класса причислялись к высшей расе, а эксплуатируемое большинство общества — к низшей. Само классовое деление общества объявлялось производным от расового.

Утверждалось, что определенная группа людей стала господствующим слоем общества в силу высокой наследственной духовной одаренности. Все же остальные не обладали такими качествами, что и обусловило их приниженное положение. Эту разновидность расизма можно было бы назвать социально-классовым расизмом, или, короче, социорасизмом. Некоторые идеологи расизма шли еще дальше, утверждая, что и в основе общественного разделения труда лежит деление на расы. Каждой профессией занимаются люди, принадлежащие к особой породе.

Все названные выше три разновидности расизма были не просто тесно связаны друг с другом, но чаще всего взаимно переплетались. Почти в каждой расистской концепции мирно соседствовали и уживались элементы реально-расового, этнического и социально-классового расизма.

Как и любая ложная концепция, расизм основывался на раздувании, абсолютизации определенных моментов действительности, что и позволяло ему выдавать себя за истину. Фактом, например, является, что существуют люди более одаренные от природы и менее одаренные. Фактом является и то, что в некоторых случаях такая одаренность передается по наследству. Бесспорно наличие в классовом обществе различий между людьми, принадлежащими к разным социальным слоям, в уровне образованности, культуры и т.п. Крестьяне, например, в феодальном обществе были лишены возможности учиться и поэтому из поколения в поколение оставались неграмотными.

Выше уже шла речь о концепции культурного релятивизма, согласно которой культуры всех человеческих групп совершенно равноценны, они в принципе не могут быть подразделены на низшие и высшие (1.6.4.). Совершенно ясен антиколониалистский и антирасистский пафос этой концепции. Но от этого она не становится более состоятельной.

Фактом является то, что, например, к XIX в. разные социально-исторические организмы находились на различных ступенях развития. Одна часть человечества вступила в эпоху капитализма, а другие его части значительно отставали в своем развитии. Соответственно и культуры разных человеческих групп различались как более и менее развитые.

И в ряде случаев наблюдалось определенное соответствие между уровнем развития тех или иных человеческих групп и их расовым составом. К XIX в. все без исключения европеоиды достигли уровня цивилизации. Что же касается негроидов, то большая их часть все еще жила в то время в доклассовом обществе. И когда европейцы сталкивались с живым классовым обществом у негроидов, то всегда выяснялось, что его возникновение связано с влиянием цивилизаций, созданных европеоидами.

Несомненным было существование классовых обществ у значительной части монголоидов. И не было никаких данных, которые свидетельствовали бы, что их возникновение связано с влиянием европеоидов. Но уровень развития этих классовых обществ (как и немногих классовых обществ негроидов) был ниже, чем тот, которого достигли народы Западной Европы к началу XIX в.

Используя понятия одной из современных концепций общественного развития, можно сказать, что к этому времени все без исключения классовые общества негроидов и монголоидов оставались традиционными, или аграрными, в то время как классовые общества Западной Европы были уже индустриальными. Ни один социоисторический организм негроидов или монголоидов самостоятельно не достиг уровня индустриального общества.

Ошибочно считать, что расистские концепции возникли на основе обобщения всех этих фактов. Их появление было связано с действием факторов, не имеющих отношения к познанию вообще, научному в частности. Основные постулаты расизма никогда не вытекали из фактов. Они диктовались интересами определенных общественных групп. Идеологи расизма не обобщали факты. Они просто подбирали такие, которые представлялись им подходящими, чтобы обосновать заранее готовые положения.

Этнорасистские идеи мы находим в той части Библии, которую христиане называют «Ветхим заветом». Евреи там представлены как избранный богом народ. Этнорасизм и сейчас — важный элемент идеологии ортодоксального иудаизма. Приверженцы последнего подразделяют все человечество на евреев, которые только одни считаются настоящими людьми, и гоев — не вполне людей или даже совсем не людей.

Элементы этнорасизма присутствуют в «Политике» Аристотеля и работах некоторых других античных мыслителей. Социорасистскими представлениями пронизана идеология феодального общества. Кому не известно характерное для этого общества противопоставление «голубой» дворянской крови обыкновенной крови простолюдинов, «белой кости» и «черной кости».

Но расистские концепции в точном смысле этого слова возникли лишь в XIX в. Родиной их были США. И созданы они были для того, что оправдать рабство негров. Этот американский расизм был в основном реально-расовым. Я не буду на нем задерживаться, ибо он прямого отношения к проблеме субъекта исторического процесса, как правило, не имел.

1.9.4. Расистская историософия

Первая историософская расистская концепция была создана французом Жозефом Артюром де Гобино (1816 — 1882) и изложена им в четырехтомном труде «Опыт о неравенстве человеческих рас» (1853—1855; русск. перевод: М., 2001). Всю историю человечества он рассматривал прежде всего как борьбу между расами, которая вытекает из их биологической природы. В этой борьбе побеждают наиболее приспособленные, наиболее совершенные.

Расы произошли, скорее всего, от разных прародителей и не равны по своим способностям. Самой низшей является черная. Несколько более развитой — желтая. Высшей и единственной способной к прогрессу является белая, среди которой особо выделяется арийская раса, а элиту арийцев составляют германцы.

Именно белыми, а конкретно арийцами, созданы все десять (по счету Ж. А. Гобино) известных в истории человечества цивилизаций, которые рассматриваются им в следующем порядке: индийская, египетская, ассирийская, эллинская, китайская, италийская, германская, аллеганская, мексиканская, андская. Создавая ту или иную цивилизацию, арийцы захватывали области с иным расовым составом. В результате происходило их смешение с представителями низших рас, что вело к вырождению арийцев, потере ими своей первоначальной энергии и, как следствие, к крушению созданной ими цивилизации. Так погибли ближневосточные цивилизации, Древняя Греция, Рим.

Вырождению были подвержены прежде всего низшие слои общества. Аристократы же всегда старались соблюсти расовую чистоту, что позволяло им сохранить и первоначальную энергию. Расорасизм у Ж. А. Гобино сочетается с социорасизмом, но с преобладанием все же первого. Низшие расы не способны не только создать цивилизацию, но даже усвоить уже созданную высшую культуру. Народы, являющиеся дикими к настоящему времени, навсегда обречены пребывать в таком состоянии.

В концепции Ж. Гобино присутствуют два субъекта истории: расы и цивилизации. Но в основе истории цивилизаций лежит история рас. Именно расовый фактор определяет историческую судьбу цивилизаций: их возникновение, расцвет и гибель. Расы не просто субъекты истории, расовый фактор является источником ее развития. Так у Ж. Гобино мы сталкиваемся с концепцией расового детерминизма.

После Ж. Гобино расистские идеи получили довольно широкое распространение. Они развивались и пропагандировались французским социологом и психологом Гюставом Лебоном (1841 — 1931) в работе «Психология толпы» (1895; русск. перевод: Психология народов и масс. СПб., 1895; 1995; под ориг. назв. // Психология толпы. М., 1908).

«Первобытные расы, — писал он, — те, у которых не находят ни малейшего следа культуры и которые остановились на той эпохе первобытной животности, какую переживали наши предки в каменном веке: таковы нынешние фиджийцы и австралийцы. Кроме первобытных рас существуют еще низшие расы, главными представителями которых являются негры. Они способны только к зачаткам цивилизации, но только к зачаткам. Никогда им не удавалось подняться выше совершенно варварских форм цивилизации. К средним расам мы относим китайцев, японцев, монголов и семитические народы. Через ассирийцев, монголов, китайцев, арабов они создали высокие типы цивилизаций, которые могли быть превзойдены одними только европейскими народами. Среди высших рас могут занимать место лишь индоевропейские народы. Как в древности, в эпоху греков и римлян, так и в настоящее время одни только они оказались способными к великим открытиям в сфере искусства, науки и промышленности. Только им мы обязаны тем высоким уровнем, какого достигла ныне цивилизация. Между четырьмя большими группами, которые мы только что перечислили, невозможно никакого слияния; отделяющая их умственная пропасть очевидна».89 Лебон Г. Психология народов и масс. СПб., 1995. С. 30.

Идею неравенства человеческих рас отстаивал известный французский антрополог Арман де Катрфаж (1810— 1892). Его книга «Единство рода человеческого» была переведена на русский язык (М., 1861) и нашла сторонников в России, причем, как это не странно, даже среди некоторых представителей демократического лагеря. Такую позицию занял довольно известный публицист Варфоломей Александрович Зайцев (1842—1882) в рецензии на это сочинение А. де Катрфажа (см.: Зайцев В.А. Избр. соч. в 2-х т. Т. 1. М., 1934).

Его взгляды сразу же были подвергнуты жесточайшей критике в работах других представителей демократического лагеря, в частности в статье Максима Алексеевича Антоновича (1835 — 1918) в журнале «Современник» (1865. № 2). А поэт Дмитрий Дмитриевич Минаев (1835— 1889), придерживавшийся демократических убеждений, вывел в одной из своих сатирических поэм героя, который

Вслед за мрачным нигилистом

Произносил, что негр есть скот,

Едва ли стоящий забот.90 Минаев Д.Д. Евгений Онегин нашего времени // Поэты «Искры». Т. 2. Л., 1955. С. 377.

Расистские концепции разрабатывали английский аристократ Хаустон Стюарт Чемберлен (1855 — 1927) в двухтомном сочинении «Основы девятнадцатого столетия» (1899), в котором прославлялась «тевтонская» раса, создавшая наивысшую культуру, книге «Арийское миросозерцание» (русск. перевод. М., 1913) и ряде других работ. В России его идеи пропагандировал литератор, музыкальный критик и философ Эмилий Карлович Метнер (1872 —1936), писавший под псевдонимом Вольфинг, в статьях, собранных в книге «Модернизм и музыка. Статьи критические и полемические (1907-1910). Приложение (1911) » (М., 1912).

Уже упоминавшийся выше Л. Вольтман в своей «Политической антропологии» и многие другие идеологи расизма пытались поставить на службу этой концепции дарвиновскую теорию естественного отбора. Но доказать, что расы играли роль субъектов исторического развития, не удалось никому, ибо таковыми они никогда не были. И вообще расовый состав обществ практически никак не влиял на ход истории. Отставание обществ негроидов и монголоидов от западноевропейского, достаточно четко проявившееся к XIX в., никак не было связано с расовыми особенностями их человеческого состава.

Наряду и вместе с реально-расистскими и этнорасистскими построениями получили распространение социорасистские концепции. Во Франции их разрабатывал видный представитель т.н. антропосоциологии Жорж Ваше де Ляпуж (1854 — 1936). Другим горячим пропагандистом социально-классового расизма был немецкий социолог Отто Аммон (1842 — 1916). Согласно его взглядам процесс «сословного» (классового) расслоения всецело подчинен естественно-органическому закону отбора и выживания более приспособленных и биологическому закону борьбы за существование.

Приверженцем социорасизма был русский религиозный философ Николай Александрович Бердяев (1874-1948), восторженно отзывавшийся о труде Ж. Гобино.91 См.: Бердяев H.A. Философия свободного духа. М., 1994. С. 351.«Культура, — писал он в сочинении «Философия неравенства: Письма к недругам по социальной философии» (1923), — не есть дело одного человека и одного поколения. Культура существует в нашей крови. Культура — дело расы и расового подбора. «Просветительное» и «революционное» сознание.. затемнило для научного познания значение расы. Но объективная, незаинтересованная наука должна признать, что в мире существует дворянство не только как социальный класс с определенными интересами, но как качественный душевный и физический тип, как тысячелетняя культура души и тела. Существование «белой кости» есть не только сословный предрассудок, это есть неопровержимый и неистребимый антропологический факт».92 Бердяев H.A. Философия неравенства: Письма к недругам по социальной философии // Русское зарубежье. Л., 1990. С. 113.

Все рассмотренные выше идеи и прежде всего взгляды Ж. А. де Гобино легли в основу идеологии германского фашизма, что можно наглядно видеть на примере сочинений Адольфа Гитлера (1889 — 1945) «Моя борьба» (1925; русск. переводы: Каунас, б.г.; М., 1998) и Альфреда Розенберга (1893-1946) «Миф XX века» (1930; русск. перевод: Tallinn, 1998). Совсем недавно на русском языке появился сборник сочинений известного немецкого расиста Ганса Фридриха Карла Гюнтера (1891 — 1968) «Избранные работы по расологии» (М., 2002), в который вошли такие перлы, как «Нордическая идея», «Расология немецкого народа», «Раса и стиль», «Выбор супружеской пары для счастья в браке и улучшения наследственности» и др.

Расизм, к сожалению, нельзя отнести к числу явлений прошлого. Он жив и сейчас. И самое печальное, что идеи расизма активно пропагандируются сейчас и в нашей стране. Существует у нас и расистская историософия.

В качестве примера можно привести обширный опус кандидата философских наук Виктора Николаевича Безверхого, озаглавленный «Философия истории». Вот с чего он начинается:

«Подобно сверкающим звездам на небосклоне истории возникают и исчезают цивилизации, государства, народы, оставляя после себя исторические предания, памятники культуры, которые неумолимое время доносит до нас через дымку столетий. К звездам первой величины относятся модели культур основного ствола белых людей: шумеров, хетто-троянцев, этрусков, скифов, сарматов, русских и его ответвлений: греков, римлян, немцев, англичан. Материальная и духовная культура — это система искусственно созданных (внебиологических) средств и механизмов для адаптации к среде обитания мыслящих людей в борьбе за выживание как с силами природы, так и с себе подобными. Созданная белыми людьми культура усваивается желтыми людьми, деградирует у черных людей и разрушается у ублюдков. Коллективная душа кровнородственного общества (моноэтнического концентрата) создает цветущие модели культур, а если моноэтнический концентрат находится в изоляте, побуждает членов общества к завоеваниям. Завоевание других народов и спокойная жизнь в благоустроенном государстве разбавляют концентрат иными этносами и ублюдками, что приводит к гибели моделей культуры».93 Безверхий В.Н, Философия истории // Волхв. Журнал венедов. 1993. 1 (7). С. 3.

Комментарии, как говорится, совершенно излишни. Перед нами концепция Ж. де Гобино, приправленная О. Шпенглером и дополненная идеями экологического детерминизма. Лучше она от этого не стала. Горбатого может исправить только могила.

И В.Н. Безверхий не одинок. Наряду с его журналом «Волхв» существуют газеты, занимающиеся совершенно откровенной пропагандой расизма, прежде всего этнорасизма, и прямого фашизма. Примером может послужит газета «Штурмовик», которая в течение значительного числа лет издавалась в Москве под редакций K.P. Касимовского. Для ее редактора признаками нации являются кровь, вера и земля. Русская нация для него прежде всего «русская раса». И эта раса является высшей и поэтому призвана господствовать над всем миром.

«... Мы призваны, — пишет K.P. Касимовский в передовой статье своей газеты, -стать господами этого мира, потому что так захотел господь. И если для исполнения его воли потребуется утопить в крови пару миллиардов инородцев и иноверцев, — мы ни на секунду не задумаемся, гуманно это или нет, соответствует ли это правам человека. Чушь! У человека, настоящего человека нет и не может быть прав. У него есть обязанности. Обязанности перед богом, перед нацией, перед империей».94 Касимовский K.P. Беспощадный русский бунт // Штурмовик. 1997. № 1.

Если националисты отстаивают этнорасизм, то наши «демократы» занимаются апологией социорасизма. Как утверждают они, наукой и опытом веков доказано, что только незначительная часть людей (8—12%) людей от природы одарена способностью заставить собственность приносить прибыль. Именно они и выдвигаются на вершину социальной лестницы. Остальные же обречены им служить.95 См., например: Вольский А. Социальный контракт: деноминация обязательств // НГ. 03.08.2000.Впрочем, не брезгуют «демократы» пропагандой и расорасизма, разумеется «белого».

Выше речь шла лишь о «белом» расорасизме. Но кроме него существует сейчас также и «желтый», и «черный» расорасизм. И последние разновидности расизма мало отличаются от «белого». Хотя «черный» расизм возник как своеобразная защитная реакция на многовековое угнетение и притеснение негров, особенно американских, вряд ли он в отличие от движения черных американцев, направленного против расовой дискриминации, может заслужить положительную оценку. И здесь та же самая расовая спесь и «теоретические» изыски, имеющие целью обосновать превосходство своей расы. Все это ярко проявилось в проповедях Уолласа Делани Фарда, принявшего имя Фарда Мохаммеда, и его верного последователя, основателя организации «Нация ислама» Элия Пула (Элия Мохаммеда).96 См.: Млечин Л. Кто взорвал Америку? М., 2001. С. 47-56.

Примером может послужить также получившая в США широкое распространение «афроцентристская египтология». Основные ее постулаты: древние египтяне были чернокожими; Древний Египет намного превосходил все древние цивилизации; древнеегипетская культура была истоком древнегреческой и тем самым всей европейской культуры; существовал и существует заговор белых расистов, ставящий целью все это скрыть.97 См. Нитобург Э.Л. Церковь афроамериканцев в США. М., 1995. С. 183-186; Вершовский М. Другой расизм // НГ. 27.09.1996.

* * *

Теперь, когда проблема субъекта исторического процесса в принципе решена, можно перейти и к рассмотрению самого этого процесса, выявить основные его понимания и истолкования.

2. ИСТОРИЧЕСКИЙ ПРОЦЕСС: ЕГО ПОНИМАНИЕ И ИСТОЛКОВАНИЕ (унитарно-стадиальный и плюрально-циклический подходы к истории, линейно-стадиальное и глобально-стадиальное понимания исторического прогресса)

2.1. ДВА ОСНОВНЫХ ПОДХОДА К ИСТОРИИ: УНИТАРНО-СТАДИАЛЬНЫЙ И ПЛЮРАЛЬНО-ЦИКЛИЧЕСКИЙ

Как было ранее выяснено, низшими, первичными субъектами истории являются конкретные отдельные общества — социально-исторические организмы, более высокими, вторичными — системы социально-исторических организмов и, наконец, высшим, третичным субъектом истории является вся совокупность существовавших и существующих социально-исторических организмов — человеческое общество в целом.

Соответственно, существуют процессы истории отдельных социоисторических организмов (общин, племен, вождеств, стран), процессы истории систем социоисторических организмов (исторических регионов) и, наконец, процесс всемирной, или мировой, истории.

Сразу же отмечу, что такого взгляда придерживаются далеко не все. Никто не сомневается в том, что существуют отдельные социоисторические организмы и их истории, системы социоисторических организмов и их истории. Иначе обстоит дело с понятием человеческого общества в целом (или, что почти то же самое, человечества в целом) и понятием процесса всемирной истории.

Наряду с изложенной выше точкой зрения, согласно которой реально существуют не только отдельные социоисторические организмы и различного рода их системы, но и человеческое общество в целом, и, соответственно, процессы развития отдельных социоисторических организмов и их систем, вместе взятые, образуют один единый процесс всемирной истории, существует и прямо противоположная. Если первое понимание можно было бы назвать унитаристским (от лат. unitas— единство), то второе -плюралистским (от лат. plurails— множественный).

Суть плюралистического понимания истории заключается в том, что человечество подразделяется на несколько совершенно автономных образований, каждое из которых имеет свою собственную, абсолютно самостоятельную историю. Каждое из этих исторических образований возникает, развивается и рано или поздно с неизбежностью гибнет. На смену погибшим образованиям приходят новые, которые совершают точно такой же цикл развития.

В силу того, что каждое такое историческое образование все начинает с самого начала, ничего принципиально нового внести в историю оно не может. Отсюда следует, что все такого рода образования совершенно равноценны, эквивалентны. Ни одно из них по уровню развития не стоит ни ниже, ни выше всех остальных. Каждое из этих образований развивается, причем до поры до времени может быть даже поступательно, но человечество в целом не эволюционирует, и уж тем более — не прогрессирует. Происходит вечное вращение множества беличьих колес.

История человечества, таким образом, полностью раздроблена не только в пространстве, но и во времени. Существует множество исторических образований и, соответственно, множество историй. Вся история человечества есть бесконечное повторение множества одинаковых процессов, есть совокупность множества циклов. Поэтому такой подход к истории с полным основанием можно назвать не просто плюралистическим, а плюрально-циклическим. Исторический плюрализм неизбежно включает в себя циклизм.

Не составляет труда понять, что согласно такой точке зрения человеческого общества как целостного образование не существует. Нет человеческого общества в целом. Существует лишь человечество как простая сумма множества полностью самостоятельных общественных единиц. Соответственно всемирная история — простая совокупность историй этих единиц. Процессы их развития не образуют одного всемирного процесса. Нет мировой истории как единого процесса развития. Соответственно, не может быть и речи о стадиях развития человеческого общества в целом и тем самым об эпохах всемирной истории.

В последнее время выделяемые сторонниками такого понимания истории совершенно самостоятельные исторические единицы чаще всего называются цивилизациями. Поэтому такого рода подход к истории обычно именуется цивилизационным, что вряд ли можно считать удачным, хотя бы по той простой причине, что его основоположники использовали иные термины.

Так, например, Н.Я. Данилевский в работе «Россия и Европа» (1869), называл данные исторические образования культурно-историческими типами, а О. Шпенглер в первом томе своего «Заката Европы» (1918) — культурами, или великими культурами. В труде последнего плюралистский подход к истории получил наиболее рельефное воплощение. Для него идея единства человеческой истории совершенно неприемлема. Культуры у него выступают как совершенно самобытные, неповторимые, замкнутые в себе индивидуальности, связи между которыми отсутствуют. Каждая такая культура возникает, расцветает и гибнет совершенно независимо от других.

«...У «человечества», — писал О. Шпенглер, — нет никакой цели, никакой идеи, никакого плана, как нет цели и у вида бабочек или орхидей. «Человечество» — это зоологическое понятие или пустое слово. Достаточно устранить этот фантом из круга проблем исторических форм, и глазу тотчас же предстанет поразительное богатство действительных форм... Вместо безрадостной картины линеарной всемирной истории, поддерживать которую можно лишь закрывая глаза на подавляющую груду фактов, я вижу настоящий спектакль множества мощных культур, с первозданной силой расцветающих из лона материнского ландшафта, к которому каждая из них привязана всем ходом своего существования, чеканящих каждая на своем материале — человечестве — собственную форму и имеющих каждая собственную идею, собственные страсти, собственную жизнь, волнения, чувствования, собственную смерть». 1 Шпенглер О. Закат Европы. Т. 1. М., 1993. С. 151.

Говоря о культурно-исторических типах, великих культурах, цивилизациях и т.п., сторонники плюралистского подхода имели в виду либо отдельные социально-исторические организмы, либо, что гораздо чаще, те или иные совокупности социально-исторических организмов. Основанием для характеристики той или иной совокупности социоисторических организмов как исторического единства была обычно общность культуры. Но никакого единого критерия общности культуры, а тем самым и границы между культурами сторонники исторического плюрализма не выработали. Отсюда немало субъективизма и произвола в выделении границ исторических единиц.

Проще всего было, когда такой единицей объявляли реальный социально-исторический организм. И Н.Я. Данилевский, и О. Шпенглер, и А. Дж. Тойнби единодушно выделяют в качестве особой исторической единицы Древний Египет. Единодушие наблюдается и в том случае, когда имеется в виду региональная система социально-исторических организмов с более или менее четко очерченными границами. Так, например, все они в качестве особой исторической единицы называли Западную Европу. Но уже в вопросе об античности между ними существуют разногласия. Если О. Шпенглер говорит об античной, или греко-римской культуре, а А. Дж. Тойнби — об эллинской цивилизации, или эллинском обществе, то Н.Я. Данилевский — о двух различных культурно-исторических типах: греческом и римском.

Н.Я. Данилевский и О. Шпенглер подошли к истории человечества выборочно. Первый выделил десять развившихся культурно-исторических типов, добавив к ним два погибших насильственной смертью типа и еще один, которому еще предстоит расцвести. О. Шпенглер назвал восемь великих культур.

А.Дж. Тойнби же в своем «Постижении истории» попытался произвести полное историческое картографирование человечества. И делая это, он неоднократно менял точку зрения: то соединял несколько обществ, которые ранее считал особыми цивилизациями, в одну единицу, то разделял то, что ранее объявлял одной единицей, на несколько независимых цивилизаций.

Плюралистский подход к истории исключает существование стадий, имеющих всемирно-историческое значение. Но и унитаристский подход не обязательно связан с их признанием. Это можно наглядно видеть на примере «Философии истории» Л.П. Карсавина, в которой отстаивается унитаристское понимание истории и одновременно категорически отвергается идея исторического прогресса.

Выделение стадий всемирной истории с необходимостью предполагает соединение унитаристского понимания истории со взглядом на нее как на процесс не просто изменения, а развития, причем развития не вообще, а поступательного, т.е. прогресса. Унитарно-стадиальное понимание истории появилось первым. Оно возникло в результате длительного развития исторической и философско-исторической мысли.

2.2. АНТИЧНЫЙ МИР: ПЕРВЫЕ ШАГИ К УНИТАРНО-СТАДИАЛЬНОМУ ПОНИМАНИЮ ИСТОРИИ

2.2.1. Возникновение исторической науки (историологии)

Историология, или историческая наука, зародилась, как и вообще наука, только в античном обществе. Ранее такой науки не было, хотя и существовали различного рода описания исторических событий. Иногда их, чтобы отличить от исторической науки, называют историописаниями. Я буду называть это преисториологией. К преисториологии, в частности, относится ряд библейских книг (книга Судей Израилевых, две книги Самуила, две книги Царей, две книги Паралипоменон).

Древние греки тоже начали с преисториологии. В первой половине VI в. до н.э. появились произведения, который принято характеризовать как греческую историческую прозу. Авторов их называют логографами (от греч. логос — слово, прозаическое произведение и графо — пишу). Самый известный из них — Гекатей Милетский (ок. 546—480 до н.э.). Труды логографов подготовили появление историологии, которая началась тогда, когда люди, пишущие о прошлом, стали размышлять о нем, ставить перед собой проблемы и предпринимать попытки их решить.

Первым историологом, или просто историком принято считать Геродота (ок. 484-425 до н.э.), хотя его труд «История» носит во многом еще преисториологический характер. Первым подлинно историологическим трудом является произведение младшего современника Геродота — Фукидида (460-396 до н.э.), которое тоже носит название «История». В этой работе впервые поставлен вопрос о цели и методе исторического исследования и сделана первая попытка ответить на него.

Фукидид считал, что в отличие от поэтов, воспевающих исторические события «с преувеличениями и прикрасами» и прозаиков, сложивших «свои рассказы в заботе не столько об истине, сколько о приятном впечатлении для слуха», историк должен искать истину.2 Фукидид. История. Т. 1. М., 1915. С. 15-16.Им впервые был поставлен вопрос об исторических источниках и их критике.

«Столь мало, — писал Фукидид, — большинство людей озабочено отысканием истины и охотно принимает готовые мнения... Пусть знают, что события мною восстановлены, с помощью наиболее достоверных свидетельств, настолько полно, насколько позволяет древность их... Я не считал согласным со своей задачей записывать то, что узнавал от первого встречного, или то, что я мог предполагать, но записывал события, очевидцем которых был сам, и то, что слышал от других, после точных, насколько возможно, исследований относительно каждого факта, в отдельности взятого. Изыскания были трудны, потому что очевидцы отдельных фактов передавали об одном и том же неодинаково, но так, как каждый мог передавать, руководствуясь симпатией к той и другой из воюющих сторон или основываясь на своей памяти. Быть может, изложение мое, чуждое басен, покажется менее приятным для слуха; зато его сочтут достаточно полезным все те, которые пожелают иметь ясное представление о минувшем... Мой труд рассчитан не столько на то, чтобы послужить предметом словесного состязания в данный момент, сколько на то, чтобы быть достоянием навеки».3 Там же. С. 16.

С появлением историологии историописание не исчезло. Наряду с историологами на всем протяжении античной эпохи жили и трудились сочинители исторической прозы. И последние всегда преобладали. Для них главным была не историческая истина, а искусство словесного выражения. Такого рода историография развивалась не как наука, а как искусство, как один из жанров повествовательной художественной литературы.4 См.: Тройский И.М. Корнелий Тацит // Корнелий Тацит. Соч. в 2-х т. Т. 2. Л., 1969; Дуров B.C. Художественная историография Древнего Рима. Л., 1993.

2.2.2. Событийность и процессуальность в истории

История (везде, где это специально не оговорено, я имею в виду историю лишь цивилизованного, классового общества) всегда выглядит внешне как огромное множество индивидуальных событий, которые именуются историческими. И историк не может не заниматься их более или менее детальным описанием. Эта особенность историологии была в свое время абсолютизирована представителями баденской школы неокантианства — Вильгельмом Виндельбандом (1848 — 1915) и Генрихом Риккертом (1863-1936).

В своей речи «История и естествознание», произнесенной 1 мая 1894 г. В. Виндельбанд разделил все науки на два вида. Первые из них ищут в мире общее, законы. Это науки номотетические (от греч. номос — закон, тетос — установление)..К ним относится прежде всего естествознание. Вторые изучают единичное в его исторически обусловленной форме, изучают отдельные явления, то, что было только однажды.

Если номотетические науки стремятся перейти от установления частного к пониманию общей связи, то вторые — останавливаются на тщательном выяснении частного. «Одни из них, — писал В. Виндельбанд, — суть науки о законах, другие — науки о событиях».5 Виндельбанд В. История и естествознание // В. Виндельбанд Прелюдии. СПб., 1904. С. 320.Науки второго рода он именует идиографическими (от греч. идиос — частное, особенное и графо — писать) и прежде всего относит к их числу историологию.

В дальнейшем эта идея была обстоятельно разработана в трудах Г. Риккерта «Границы естественно-научного образования понятий. Логическое введение в исторические науки» (Ч. 1.1896; Ч. 2. 1902; русск. перевод: СПб., 1903; 1997), «Науки о природе и науки о культуре» (1899; русск. перевод: СПб., 1911; послед. изд.: Г. Риккерт. Науки о природе и науки о культуре. М., 1998) и «Философия истории» (русск. перевод: СПб., 1908; послед. изд.: Г. Риккерт. Философия жизни. Киев, 1998; Г. Риккерт. Науки о природе и науки о культуре. М., 1998).

Г. Риккерт пишет о двух качественно отличных методах научного познания: генерализирующем и индивидуализирующем. Первый из них характерен для естествознания, которое является генерализирующей наукой, второй — для исторической науки. Правда, Г. Риккерт отмечает, что и историческая наука пользуется общими понятиями и может применять наряду со своим главным, индивидуализирующим методом и метод генерализирующий. Но в целом она по сущности своей является наукой индивидуализирующей.

Нельзя не отметить, что в рассуждениях В. Виндельбанда и Г. Риккерта имеется много верного. Естествознание никогда не задерживается на единичных фактах. От них она идет к общим фактам, а затем к теории, в которой отражается сущность изучаемых явления. Естественнонаучное исследование есть процесс познания сущности, процесс эссенциализации (от лат. essentia— сущность). Историология всегда занимается не только общими, по единичными фактами. Она создает целостную картину, в которой каждый единичный факт занимает свое место, связывает эти единичные факты в одно единое целое. Историческое познание есть прежде всего процесс холизации (от греч. холос — целое).

Но обратив внимание на различие между естествознанием и историологий, В. Виндельбанд и Г. Риккерт в то же время абсолютизировали его. Их главный вывод практически заключается в том, что историология по самой своей природе не способна проникнуть в сущность изучаемых ею явлений, открыть их законы, что невозможно существование ни общих, ни частных исторических теорий. Тем самым они отказали историологии в возможность воспроизвести исторический процесс в его объективной необходимости.

В действительности в индивидуальных исторических событиях проявляется исторический процесс, идущий по объективным законам. Собственно, он и существует только в этих событиях. Вне событий и без событий его нет. Событийность и процессуальность в истории неотделимы друг от друга и друг без друга не существуют. И тем не менее исторический процесс не сводится к сумме событий. Отношение исторических событий и исторического процесса есть, по существу, отношение явлений и сущности. Чтобы глубоко познать любое историческое событие, нужно понять его как проявление исторического процесса. Историку нужна не только холизация, но и эссенциализация. Более того, только эссенциализация и может обеспечить не поверхностную, а глубокую холизацию.

В определенной степени это понимают все мыслящие историки. Крупный французский исследователь Анри Берр (1863 — 1954) особо подчеркивал, что история должна «выработать общее», ибо наука существует только как знание об общем.6 См. Таран Л. Теория «исторического синтеза» Анри Берра // Французский ежегодник. 1968. I., 1970. С. 370.Другой известный современный историк англичанин Эдвард Наллетт Kapp (1892 — 1982) писал: «Само использование языка принуждает историка, подобно естествоиспытателю, к обобщению. Пелопонесская война и Вторая мировая война очень различны, и обе уникальны. Но историк называет обе войнами, и только педант мог бы протестовать... Современные историки делают то же, когда пишут об английской, французской, русской и китайской революциях. В действительности историк интересуется не уникальным, а тем общим, что существует в уникальном... Историк постоянно использует обобщения, чтобы доказать свою правоту».7 Carr E.H. What is History? Harmondsworth, 1967. P. 63Поэтому «бессмыслицей является утверждение, что обобщение чуждо истории; история произрастает из обобщений и процветает на них».8 Ibid. P. 64

Это особенно важно подчеркнуть сейчас, когда некоторые российские историки, прежде всего уже упоминавшийся выше А.Я. Гуревич, не только сами принимают неокантианские взгляды, но и усердно их пропагандируют как последнее слово в развитии теоретико-познавательной мысли. Результат, если судить по их работам, довольно плачевен. Так, А.Я. Гуревич в одной из своих работ подвергает резкой критике Л. фон Ранке за то, что «тот воображает, что способен восстановить жизнь прошлого в том виде, в котором она некогда существовала», и Ж. Мишле за то, что тот говорить о «воскрешении» прошлого. «В действительности, — категорически утверждает он, — историк на «воскрешение» прошлого не способен, и лучше отдавать себе в этом ясный отчет».9 Гуревич А.Я. О кризисе современной исторической науки // ВИ. 1991. № 2-3. С. 32.И одновременно он же на той же странице той же самой работы говорит, что роль историка заключается в «осмыслении и реконструкции прошлого».10 Там же. С. 32.Таким образом, по мнению А.Я. Гуревича, «восстановить», «воскресить» прошлое нельзя, а «реконструировать» его можно. Но ведь слово «реконструкция» означает именно «воссоздание», «воспроизведение», «восстановление», «воскрешение».

И такого рода противоречиями переполнены все его работы, в которых он обращается к вопросам теории. В той же статье он на одной странице превозносит презентизм, а на следующей объявляет его несостоятельным.11 Там же. С. 32- 33.Правда, неокантианство здесь ни при чем. Просто автор не способен не только теоретически, но и просто логически мыслить.

Убедительнейшим опровержением неокантианской концепции исторического познания является развитие самой исторической науки.

2.2.3. Два направления развития исторической и историософской мысли

Суть прогресса исторического знания состояла и состоит в движении мысли от событийной стороны истории к ее процессуальной стороне, от взгляда на историю как на совокупность, пусть связную, событий к пониманию ее как процесса.

Развитие исторической и философско-исторической мысли шло по двум линиям, которые на первых порах далеко не совпадали. Во-первых, историки и люди, разрабатывавшие проблемы философии истории (историософии), занимались поисками причин исторических событий, которые в дальнейшем дополнились поисками движущих сил исторического процесса.

Во-вторых, историки и историософы искали общее, особенное и повторяющееся в истории. Конкретно это выражалось в попытках создания типологий социально-исторических организмов и периодизаций истории. На первых порах типологизация социоров и выделение эпох истории не совпадали. Но в идеале, когда речь идет о научной периодизации всемирно-исторического процесса, она с неизбежностью должна представлять собой не что иное, как типологию социоисторических организмов, но не простую, а стадиальную.

С появлением стадиальных типологий социоисторических организмов проблема движущих сил истории, факторов исторического процесса вышла на первый план, оттеснив на второй вопрос о причинах исторических событий.

2.2.4. Историческая мысль в поисках причин исторических событий

Исторические события всегда представляют собой действия людей и результаты этих действий. История всегда складывалась из поступков людей. Деятельность людей в норме всегда мотивирована и является сознательной и целенаправленной. Поэтому в поисках причин исторических событий историки всегда обращались к мотивам, побуждавшим людей к действиям, и к целям, которые они перед собой ставили. В трудах многих греческих историков люди, прежде всего великие люди, выступали как двигатели истории. Считалось, что их воля предопределяет ход исторических событий.

Но одновременно становилось все более ясным, что ход и исход событий далеко не всегда был таким, каким хотели бы его видеть действующие лица. Далеко не всегда это можно было объяснить только тем, что воля одних людей столкнулась с волей других, которая и пересилила, — тем, что ход и исход событий предопределили действия не этих, а иных людей. Нередко в результате сознательных и целенаправленных человеческих действий получалось то, что не планировал, не желал и не ожидал никто даже из самых выдающихся участников исторических событий.

2.2.5. Понятие судьбы у античных историков

Сказанное выше объясняет, почему у древнегреческих историков с самого начала присутствовало в трудах понятие судьбы. Оно было не только в труде Геродота, который допускал вмешательство в действия людей сверхъестественных сил, но и Фукидида, который исходил из того, что нужно искать естественные и только естественные причины исторических событий, в результате чего обрел славу атеиста.

Судьба понималась как нечеловеческая, объективная сила, которая предопределяла ход и исход событий. Когда люди сами своими действиями направляли ход событий, последние были одновременно предопределенными и предсказуемыми. Отсюда тенденция к отождествлению понятий предопределенности и предсказуемости. Когда ход и исход событий направлялся судьбой, они выступали перед людьми как непредсказуемые и тем самым как бы непредопределенные. Они действительно не были предопределены самими людьми, но предопределены господствовавшей над ними какой-то силой, которая и осознавалась как судьба. И в этом смысле они были одновременно предопределенными и неопределенными.

Существовало две основные трактовки судьбы как в обыденной жизни, так и в исторической науке. Одна из них — понимание судьбы как абсолютной предопределенности, т.е. как того, чего не могло не быть, как неизбежности, неотвратимости, необходимости. В языке такое понимание судьбы нашло свое выражение в словах «рок», «фатум». Неопределенность при такой трактовке выступала как нечто субъективное. Она сводилась к непредсказуемости, которая была следствием лишь незнания объективной неотвратимости, необходимости.

Другая трактовка предопределенности и неопределенности нашла свое выражение в словах «везение», «фортуна». В молодежном жаргоне ныне это обозначается как «везуха». Здесь предопределенность понимается как зависимость хода и исхода человеческих действий от случайного стечения обстоятельств. В данных условиях было именно так, но в принципе могло быть и иначе.

Во второй трактовке предопределенность неотделима от неопределенности и тем самым от непредсказуемости. Непредсказуемость здесь выступает как результат не отсутствия знания ситуации, а самой ситуации. Такая трактовка судьбы открывала дорогу для обоснования значения активной деятельности человека. Человек должен ловить миг удачи, использовать поворот колеса фортуны. Если он сам не будет активно действовать, удача может его обойти.

Через понятие судьбы античные историки вышли на понятия предопределенности и неопределенности, необходимости и случайности, альтернативности и безальтернативности в истории, предсказуемости и непредсказуемости хода исторических событий, а в дальнейшем и на проблему свободы и необходимости в истории.

На первых порах понятие судьбы играло не слишком заметную роль. История рассматривалась как предопределенная прежде всего волей людей. Но, начиная с эпохи эллинизма, понятие судьбы все больше выдвигается на первый план. Это была иллюзорная форма, в которой происходило осознание того, что история не представляет собой простой совокупности или даже цепи исторических событий, что в этих событиях проявляется исторический процесс, который протекает по законам, не зависящим от воли и сознания людей.

2.2.6. Провиденциализм Августина Аврелия и начало философии истории

Свое завершение этот процесс нашел в трудах ранних христианских мыслителей, которые, в конечном счете, пришли к выводу о принципиальной слепоте человеческих действий. Людям кажется, что они своей волей предопределяют ход и исход событий, но в действительности их воля, а тем самым их действия и результат этих действий в конечном счете предопределяются не зависящей от них силой. Этой силой является бог. Вся история есть реализация божественного плана или провидения. Такой взгляд на историю носит название провиденциализма. Последний нашел свое классическое выражение в труде христианского церковного деятеля и богослова Августина Аврелия (354 — 430) «De civitate Dei» (413 — 427; русск. переводы: Блаженный Августин. О граде божием. Т. 1-4. М., 1994; Творения. Т. 3-4. СПб.- Киев, 1998; М.Минск, 2000).

Годы жизни Августина Аврелия пришлись на эпоху, когда Римская империя корчилась в предсмертных судорогах. В 378 г. под Адрианополем вестготы вместе с примкнувшей к ним массой недовольных римских подданных нанесли сокрушительное поражение войскам Валента — правителя восточной части Римской империи. Сам Валент был убит. В 395 г. Римская держава окончательно распалась на Западную Римскую империю и Восточную Римскую империю. В 410 г. вестготы во главе с Аларихом взяли и разграбили Рим. Затем они двинулись на запад, дошли до Галлии, где в 418 г. основали первое варварское королевство — Тулузское. Потом вестготы завоевали Испанию, вытеснив оттуда поселившихся там в начале V в. вандалов и аланов. Последние переправились в 429 г. в Северную Африку и основали свое королевство. Августин Аврелий умер в 330 г. в осажденном варварами североафриканском городе Гиппоне, в котором с 395 г. был епископом.

В подобные катастрофические эпохи перед людьми с особой силой встают вопросы о причинах происходящих бедствий и о будущем человечества. Имея в виду такие переломные периоды в истории, замечательный русский поэт Федор Иванович Тютчев (1803—1873) писал в стихотворении «Цицерон»:

Счастлив, кто посетил сей мир

В его минуты роковые!

Его призвали всеблагие

Как собеседника на пир.12 Тютчев Ф.И. Цицерон // Стихотворения. Письма. Воспоминания современников. М., 1988. С. 43.

Правда, существует и другое суждение о подобных временах. Его предельно четко выразил другой русский поэт — наш современник Николай Иванович Глазков (1919-1979) :

Я на мир взираю из-под столика.

Век двадцатый, век необычайный.

Чем эпоха интересней для историка,

Тем она для современников печальней.13 Существует несколько вариантов этого четверостишья. Привожу тот, который представляется мне наилучшим. Он был опубликован в газете «Московский комсомолец» 29 сентября 1993 г. Другой вариант см.: Русская поэзия. Антология. М.:, 1999. С. 447.

Не будем гадать, был ли счастлив Августин Аврелий тем, что жил в подобную рода эпоху, но мысль его работала напряженно, пытаясь ее осознать. Для нас его труд «О граде божьем» прежде всего интересен тем, что в нем, по существу, впервые в более или менее отчетливой форме вся история человечества представлена как один единый процесс. В этом смысле Августин Аврелий стоит у истоков унитаристского понимания истории. Соответственно, им был поставлен вопрос не просто о причинах исторических событий, а о движущих силах исторического процесса и предложено своеобразное его решение.

По существу, в его труде мы сталкиваемся с первой философско-исторической концепцией. Если Геродота именуют отцом истории (историологии), то Августина, вероятно, можно назвать прародителем философии истории (историософии), хотя эта дисциплина окончательно оформилась и получила название гораздо позже. Сам же термин получил гражданство лишь после появления книги Вольтера «Философия истории» (1765; русск. перевод: СПб., 1868).

В основе исторической концепции Августина лежит идея о взаимодействии в истории человечества «двух градов» — земного (terrena) и небесного (coelestes), божьего (Dei), которые различаются по своей ценностной ориентации и своему высшему предназначению. Земной град составляют люди, желающие жить «по плоти», небесный — живущие «по духу». Небесный град есть общность, скитающаяся по земле, но ей не принадлежащая. Августин не отождествлял небесный град с христианской церковью, а земной — с миром. Не все члены церкви — подлинные граждане божьего града. С другой стороны, праведники есть и вне церкви, в миру. Эти два града рассеяны по земле, перемешаны в реальном всемирном человеческом обществе. Между ними нет видимой границы. Люди не осознают своей принадлежности к Тому или иному граду.

Наиболее яркое проявление земного града — государство. Отношение Августина к нему двойственной. С одной стороны, он характеризует его как разбойничью шайку, отличающуюся от обычных банд лишь своей величиной14 См.: Блаженный Августин. О граде божием. В двадцати двух книгах. Т. 1. Кн. 1-7. М., 1994. С. 183-184., с другой, рассматривает его как организацию порядка. Так как государство, в том числе и римское, относится к земному миру, то его крушение не может сказаться на судьбах небесного града.

Борьба двух градов — столкновение добра и зла. Она должна завершиться полным отделением земного и небесного градов друг от друга. Это произойдет на страшном суде, который положит конец миру и истории. Праведники, предопределенные к спасению, обретут вечную блаженную жизнь в небесном царстве, остальные будут обречены на вечное наказание. Два града есть два общества людей, «из которых одному предназначено вечно царствовать с Богом, другому подвергнуться вечному наказанию с дьяволом».15 Там же. Т. 3. Кн. 14-17. С. 66.

Конечно, в концепции Августина нашла свое завершение эволюция понятия судьбы в античной историологии. Он выступает против идеи судьбы-фортуны и принимает понимание судьбы как рока, но при том непременном условии, что эта абсолютная предопределенность трактуется как проявление божественной воли и силы. Всякое другое толкование судьбы-рока он категорически отвергает. «Царства человеческие, -пишет Августин, — устраиваются вообще божественным провидением. Если же кто-либо приписывает это судьбе на том основании, что именем судьбы называет самую волю или силу божественную, такой пусть мысль удержит, но выражение ее исправит».16 Там же. Т. 1. С. 234.

Вряд ли можно сомневаться в том, что взгляд Августина на историю человечества как на единое целое связан с расширением кругозора поздних античных мыслителей и историков, нашедшего свое наиболее яркое выражение в написании последними множества «всеобщих историй». Однако рассматривать концептуальное построение Августина только как результат обобщения достижений античной исторической науки вряд ли возможно. Многое, если не основное, в его концепции проистекало из того, что находилось вне науки, а именно из религиозных, прежде всего иудаистских и христианских догм.

Важнейшим авторитетом была для него Библия. Целиком на библейских сказаниях была основана предложенная им периодизация всемирной истории. Им были выделены шесть периодов: первый — от сотворения мира до Всемирного потопа, второй — от Ноя до Авраама, третий от Авраама до Давида, четвертый — от Давида до вавилонского пленения, пятый — от вавилонского пленения до рождения Христа, шестой, начавшийся с рождением Христа, должен завершиться вторым его пришествием, страшным судом и концом мира. Таким образом, концепция истории, созданная Августином, была эсхатологической. К исторической науке его периодизация никакого отношения не имела и никогда не представляла научной ценности.

Вряд ли можно согласиться с теми, кто считает Августина основоположником концепции исторического прогресса. Разумеется, он рассматривал всемирную историю как движение по одной прямой линии. Его концепция действительно противостояла идеям круговорота, которые имели в то время хождения. Но идеи исторического прогресса у него не было. Выделенные им периоды всемирной истории были только определенными отрезками времени. Понятие о стадиях развития человечества у него полностью отсутствовало. Его понимание истории было унитарным, причем первым таким пониманием в истории человеческой мысли, но никак не унитарно-стадиальным.

2.2.7. Идеи исторического прогресса в античную эпоху

Это не значит, что идея исторического прогресса была совершенно чужда античности. Она существовала в эту эпоху, равно как и идея исторического регресса. Причем последняя зародилась раньше. Она присутствует уже в поэме Гесиода (VIII—VII до н.э.) «Труды и дни» (послед. русск. изд.: Эллинские поэты. М., 1999), в которой говорится о пяти веках истории человечества: золотом, серебряном, медном, веке героев и, наконец, железном веке. С каждым из этих веков, исключая, может быть, героический, положение людей непрерывно ухудшалось. С исторической наукой эти построения Гесиода никак не были связаны: она тогда еще не существовала.

Идея прогресса человечества присутствует в трудах целого ряда древнегреческих философов. В частности, она обнаруживается у Демокрита (ок. 460 — 370 до н.э.), по мнению которого первые люди вели грубую и звериную жизнь, питаясь естественными кормами земли и случайными плодами деревьев. Составить более четкое представление о взглядах Демокрита по этому вопросу трудно, ибо ни одно его произведение до нас не дошло. В нашем распоряжении лишь разрозненные фрагменты (русск. переводы: Демокрит в его фрагментах и свидетельствах древности. М., 1935; С.Я.Лурье. Демокрит. Тексты. Перевод. Исследования. Л., 1970).

Более конкретными были представления одного из учеников Аристотеля — Дикеарха (350 — 290 до н.э.), который выдвинул идею развития форм человеческого хозяйства от охоты и собирательства через скотоводство к земледелию. Об этом свидетельствует римский писатель и ученый Марк Теренций Варрон (116 — 27 до н.э.) в своем труде «Сельское хозяйство» (русск. перевод: М.-Л. 1963), в котором он целиком присоединяется к мнению Дикеарха.

В достаточно четкой форме идея прогрессивного развития человечества присутствует в поэме последователя Демокрита и Эпикура римского философа Тита Лукреция Кара (ок. 99 — 55 до н.э.) «О природе вещей» (русск. перевод: Т. 1—2. М., 1946 — 1947; М., 1958). Трудно сказать, что из изложенного в поэме принадлежит самому Лукрецию, а что заимствованно им из работ Демокрита и Эпикура. Во всяком случае в ней говорится и о первоначальном зверином состоянии человечества, и о том, как люди выходили из него.

По Лукрецию, люди вначале занимались собирательством и охотой и лишь затем перешли к скотоводству и земледелию. Говорит он и об освоении ими огня. Как пишет Лукреций, сначала люди использовали орудия из дерева и камня, затем открыли медь и только вслед за этим — железо. Здесь отчетливо прослеживаются контуры будущей археологической периодизации, в которой в качестве стадий развития человечества выступают каменный, меднокаменный, бронзовый и железный.века.

Все это были замечательные догадки, но к современной им исторической науке они прямого отношения не имели. Она возникла как наука лишь о писаной истории человечества, т.е. об истории одних только классовых, цивилизованных обществ. Предшествующий период истории человечества находился вне ее поля зрения. И так обстояло дело на протяжении очень длительного времени. Наука о неписаной истории человечества, т.е. истории первобытного и предклассового общества, возникла, во всяком случае, не раньше второй половины XIX в.

Поэтому попытки усмотреть во всех изложенных выше взглядах, начиная с Гесиода и кончая Лукрецием, подлинное понимание истории как процесса и настоящую ее периодизацию лишены основания. Выявление реальных, а не фантастических движущих сил истории и создание научной ее периодизации предполагало выявление общего и повторяющегося в истории. А по этой линии античные мыслители продвинулись не очень далеко, хотя кое-что ими все же было сделано.

2.2.8. Античные мыслители в поисках общего, особенного и повторяющегося в истории

В отличие от Древнего Востока, в античной Греции существовало многообразие форм государственного устройства, для обозначения которых стихийно возникали различного рода термины. Все это дало основу для создания выдающимся древнегреческим философом Платоном (427 — 347 до н.э.) типологии форм государственного устройства, которая была одновременно и косвенной типологией социально-исторических организмов. Он несколько раз видоизменял ее. В одном из произведений, относящихся к самому позднему периоду его творчества, — диалоге «Политик» (русск. перевод: Соч. в 3-х т. Т. 3. Ч. 2. М., 1972) он выделяет правление одного (монархию), двумя разновидностями которого являются царская власть и тирания, правление немногих, подразделяющееся на аристократию и олигархию, и правление большинства — демократию.

В последующем типология форм государственного устройства разрабатывалась другим великим греческим мыслителем Аристотелем (384 — 322 до н.э.), который помимо всего прочего был и крупным историком. Его перу принадлежит такой выдающийся исторический труд, как «Афинская полития» (русск. перевод: М.-Л., 1936; М., 1995; 1997). В книге «Политика» (русск. перевод: Соч. в 4-х т. Т. 4. М., 1983; 1997) Аристотель выделил три правильные формы государственного устройства и три неправильные. К правильным он отнес царскую власть, аристократию и политию, к неправильным — тиранию, олигархию и демократию.

Еще меньше продвинулись античные мыслители по пути поисков повторяющегося в истории. Хотя в литературе часто утверждается, что в античной историографии чуть ли не господствовала теория исторического круговорота, согласиться с этим вряд ли возможно. Конечно, идея циклизма в античной мысли присутствовала. Но она, как правило, относилась к миру в целом, к космосу. К истории она почти не применялась, хотя основания для этого были: на глазах историков возникали, расцветали и гибли державы.

Если говорить о собственно исторической науке, то идею круговорота можно усмотреть лишь в созданной выдающимся греческим историком Полибием (ок. 200 — 120 до н.э.) схеме эволюции форм государственного устройства. В шестой книге его «Всеобщей истории» (русск. перевод: Т. 2. СПб., 1995) рисуется такая картина. Первоначальной формой государственного устройства была царская власть. Она уступает место тирании, которая сменяется аристократией. Аристократия перерождается в олигархию, которая рушится в результате выступления народа, учреждающего демократию. Демократия вырождается в охлократию, которая делает неизбежным установление единоличной власти. А затем все идет по новому кругу.

В результате того, что греческие мыслители не слишком далеко продвинулись в поисках общего и повторяющегося в истории, подлинная периодизация всемирно-исторического процесса в античной мире так и не возникла. Но в античной науке на смену трудам, в которых исследовались те или иные крупные исторические события, все в большей степени стали приходить работы, в которых воссоздавались истории социоисторических организмов, а затем и история всех известных античным историкам обществ вместе взятых — «всеобщие истории».

Все это вызвало нужду в хотя бы какой-то периодизации, если и не всемирной, то во всяком случае выходящей за пределы истории не только одного социоисторического организма, но и средиземноморской их системы. Так как подлинная периодизации «всеобщей истории» в античном мире так и не возникла, то в какой-то мере ее роль со временем стала играть концепция «четырех мировых монархий», оформившаяся в III в. до н.э.

2.2.9. Концепция четырех мировых монархий

У истоков концепции четырех мировых монархий — труд греческого историка Ктесия «История Персии». Сам Ктесий происходил из Книда (Малая Азия), попал в плен к персам и 17 лет (415 — 398 до н.э.) провел при дворе царя царей Артаксеркса II в качестве врача. Все его исторические труды написаны им после того, как освободившись от царской службы, он перебрался в Грецию.

Изложение истории Ктесий начинает с Ассирии. Не располагая слишком большими данными о реальной истории этой державы, как это видно хотя бы из того, что ее основателем Ктесий объявляет никогда ни существовавшего в действительности царя Нуна, он рисует это царство по образцу могущественной Персидской монархии, которую наблюдал воочию. Затем Ассирийскую державу сменила ставшая столь же могущественной Мидия, а далее эстафета перешла к Персии. Таким образом, в работе Ктесия фигурировали три великие мировые державы.

Когда в результате побед Александра Македонского возникла новая мировая империя, она вошла в этот список как четвертая. Концепция четырех монархий не получила распространения ни в Греции, ни в Египте, ибо история этих стран в ней по существу игнорировалась, но была подхвачена в той части бывшей державы Александра Македонского, которая оказалась под властью Селевкидов. И довольно скоро она стала идеологическим обоснованием борьбы против греко-македонского владычества.

В первых трех мировых державах: Ассирийской, Мидийской и Персидской -правителями были свои, восточные монархи, в четвертой у власти стоят чужеземцы, Господство их с неизбежностью должно рухнуть, и на смену четвертой державе придет новая, пятая, где снова будет править своя, восточная династия. И эта идея находила подтверждение в реальности. В середине III в. до н.э. отделились от державы Селевкидов и добились независимости Бактрия и Парфия.

Ко II в. до н.э. концепция четырех монархий получила широкое распространение. В частности, она нашла свое выражение в библейской книге пророка Даниила, которая была создана между 168 и 165 гг. до н.э., в разгар борьбы иудеев против Антиоха IV. В книге Даниила говорится о четырех монархиях (под которыми, по-видимому, понимались Халдейское, Мидийское, Персидское и Греко-Македонское царства) и идущей на смену державе Селевкидов пятой монархии. В такой форме автор выражал свою надежду на победу восстания под руководством Иуды Маккавея.

Во II веке до н.э. концепция четырех монархий проникает в Рим. В представлениях римлян их государство выступает как истинный преемник и наследник четырех мировых держав: Ассирии, Мидии, Персии и Македонии. Но если вначале данная концепция использовалась для апологетики Рима, то в последующем в ней начали находить выражение и оппозиционные Риму настроения. Рим стал в них выступал как четвертая монархия, на смену которой должна прийти пятая — с Востока.

В качестве четвертой монархии Римская держава выступает в работе римского историка Помпея Трога (I в. до н.э. — I в. н.э.), в которой предпринята попытка дать широкую картину развития человечества от царствования легендарных Нуна и Семирамиды до современных ему дней. История всех известных Помпею Трогу стран группируется вокруг последовательной смены четырех великих империй: Ассирийской, Персидской, Македонской и Римской. Правда, Риму в его работе уделено меньше всего внимания. В центре повествования — Македонская держава и ее основатель Филипп II— отец Александра Македонского. Поэтому труд Помпея Трога в том виде, в каком он дошел до нас, а именно в виде краткого изложения, сделанного Марком Юнианом Юстином, носит название «Филипповой история» («HistoriaePhilippicae»)

В последующем концепция четырех и пятой монархий проникает в христианскую историографию. Вокруг смены четырех мировых держав организована история всех известных стран и народов у Иеронима (ок. 340 — 419/20), который перевел на латинский язык, доработал и дополнил «Хронику» Евсевия Памфила (ок. 260—340) (русск. перевод последней части: Творения Блаженного Иеронима Стридонского. Часть 5. Киев, 1879) и написал «Одну книгу толкований на пророка Даниила» (русск. перевод: Там же. Часть 12. Киев, 1894). Картина смены четырех мировых царств: Вавилонского, Македонского, Карфагенского и Римского — рисуется учеником Августина Аврелия — Павлом Орозием (ок. 380 — ок. 420) в «Истории против язычников» (ок. 417; русск. перевод 1 —3 книг: СПб., 2001; 4 — 5 книг. 2002)

Большинство христианских мыслителей считало, что Римская империя является последним земным государством, падение которого приведет к светопреставлению и наступлению царства божьего.

2.3. КОНЕЦ СРЕДНИХ ВЕКОВ И НОВОЕ ВРЕМЯ: ВОЗНИКНОВЕНИЕ И РАЗВИТИЕ УНИТАРНО-СТАДИАЛЬНОГО ПОНИМАНИЯ ИСТОРИИ

2.3.1. Вводные замечания

Последние века существования античного мира характеризуются общим упадком науки и вообще теоретической мысли. Это в полной мере относится и к историологии. С гибелью этого мира наука исчезла совсем. Это верно и в отношении Восточной Римской империи (Византии), которая продолжала существовать вплоть до 1453 г. Исторические сочинения византийских авторов не были научными трудами. Они представляли собой историописания. В одном из самых последних трудов, посвященных византийской литературе, все эти произведения вместе взятые охарактеризованы как историческая проза.17 Бибиков М.В. Византийская историческая проза. М., 1996.Хроники и иные исторические произведения западноевропейского средневековья, равно как и русские летописи, также к науке не относятся. Все это — не историология, а преисториология, хотя своеобразная, ибо она все же кое-что унаследовала от античной историологии и историософии. В западноевропейской средневековой преисториологии почти безраздельно господствовал провиденциализм. И если не сразу, то довольно скоро возродились и концепция четырех мировых монархий, и шестичленная схема периодизации всемирной истории, созданная Августином Аврелием.

Наряду с ними возникает и третья схема — периодизация по трем «мировым эпохам», соответствующим трем ипостасям «божественной троицы». В ней в мистическо-религиозной форме была выражена идея исторического прогресса. Появилась она в трудах философа Иоанна Скота Эриугены (810 — 880).

Наиболее обстоятельно эта идея была разработана итальянским монахом Джоаккино да Фьоре, известным под именем Иоахима Флорского, или Калабрийского (1130-1202). Согласно учению Иоахима, изложенному в его трудах «Согласование Ветхого и Нового заветов» (в русск. переводе имеется извлечение: Антология средневековой мысли. Теология и философия европейского средневековья. Т. 1. СПб., 2001) и «Введение в Апокалипсис», история человечества есть проявление божественного откровения. С каждым лицом святой троицы связана своя особая ступень откровения, которой соответствует определенное «состояние мира» (status mundi).

Таким образом, человечество проходит в своем развитии три стадии. Первая фаза -от Адама до рождения Христа — время «бога отца», когда люди жили «по плоти», стремились прежде всего к «земному владению» и повиновались законам в силу страха. Они были полностью несвободны, находились в рабской покорности богу.

За ней следует вначале подготовка, а затем и само время «бога сына», когда божественное откровение достигает большего совершенства. Люди живут отчасти еще «по плоти», отчасти уже «по духу», стремление к «земному владению» у них все еще сильно, но уже не безраздельно. В этот период человек еще не свободен, хотя страх уже сменился сознательным поведением, дисциплиной. Он находится в сыновнем послушании богу. Этот период характеризуется организацией и расцветом христианской церкви.

Но уже со времени зарождения монашества закладываются семена нового, третьего состояния (tertius status), когда люди будут жить только «по духу». Третий период — время «святого духа». Для него будет характерна полная свобода духа. Единственной связью между людьми станет не страх и не дисциплина, а любовь. Произойдет освобождение от «всякого рабского труда». Восторжествует вечная справедливость. Государство и церковь с присущими им элементами насилия перестанут быть нужными и исчезнут. «Первый статус мира, — писал Иоахим Флорский, -прошел в рабском служении, второй — в сыновнем послушании, третий — в свободе Первый есть статус рабов, второй — сыновей, третий — друзей».18 Цит.: Стамм С.М. Учение Иоахима Калабрийского // Вопросы истории религии и атеизма. 7. М, 1959. С. 338.

Таким образом, Иоахимом Флорским, по существу, была создана первая в истории философской мысли унитарно-стадиальная концепция всемирной истории. Она была крайне абстрактной, ибо в ее основе лежал не исторический материал, а страстное желание обездоленных народных масс добиться счастливой жизни не в царствии небесном, а на земле.

Учение Иоахима Флорского находилось в резком противоречии с официальной церковной доктриной. С опровержением его выступил величайший авторитет того времени Фома Аквинский (1225/1226—1274), и оно было последовательно осуждено тремя церковными соборами.

Историческая наука стала возрождаться в Западной Европе лишь в эпоху Ренессанса, а окончательно оформилась только в новое время.

2.3.2. Ранние концепции циклизма: Ибн Халдун, Н. Макьявелли, Ф. Патрици, Дж. Вико

Поиски повторяющегося в истории привели некоторых мыслителей к созданию концепций циклического развития. В их основу легли факты мировой истории: возникновение, расцвет и гибель социально-исторических организмов и их систем, прежде всего державных: Вавилонии, Ассирии, Персии, Рима и т.п. Собственно, все предпосылки такого рода построений содержались уже в концепции четырех монархий. Ведь каждая из этих мировых держав возникла, расцвела и, наконец, сошла с исторической арены. Нужно было только все это концептуально осмыслить.

Идея исторического циклизма существовала давно. Как уже указывалось, она присутствует во «Всеобщей истории» Полибия. Но последний имел в виду не социоисторические организмы, взятые сами по себе, а только формы их государственного устройства. Его концепция циклизма касалась развития общества в целом лишь косвенно.

Циклизм особенно наглядно проявлялся в развитии стран как древнего, так и средневекового Востока. Его не могли не заметить и люди, которые по роду своей деятельности были далеки от науки. Так, например, китайский поэт Чжан Сяосун, живший в XII в., писал:

Цветы цветут, когда их не посадишь.

Но у истории свои законы:

За процветанием приходит гибель...

И вот уж нет прудов и павильонов!19 Голос яшмовой флейты. Из китайской классической поэзии в жанре Цы в переводах М. Басманова. М., 1988. С. 247.

Поэтому совершенно не удивительно, что первая подлинная концепция циклического развития общества была создана именно на Востоке. Ее творцом был великий арабский мыслитель Ибн Халдун (1332 — 1406). Самый крупный его труд нередко называют просто «Большой историей». Полное его название — «Книга поучительных примеров или диван сообщений о днях арабов, персов и берберов и их современников, обладавших властью великих размеров».

Но славу Ибн Халдуну принесло не столько само это произведение, сколько введение к нему, представляющее по существу вполне самостоятельную работу. По-арабски этот труд называется «Мукаддима», что передается как «Введение» или «Пролегомены». Написан он в основном в 1375—1379 гг. На русский язык «Введение» никогда не переводилось. Фрагменты из него опубликованы в книге «Избранные произведения мыслителей стран Ближнего и Среднего Востока IX—XIV вв.» (М., 1961) и в приложении к работе Александра Александровича Игнатенко «Ибн-Хальдун» (М., 1980). Именно в «Мукаддиме» Ибн Халдун изложил свои взгляды на человеческое общество и его историю.

По мнению Ибн Халдуна, исторически первой формой человеческой жизни является сельская, прежде всего кочевая. Суровые условия существования диктуют людям строгие нравы и заставляют их держаться друг друга. Подчинение одних племен другими имеет своим следствием появление царской власти и городов. Возникает вторая форма человеческой жизни — городская. В городах получают развитие ремесло и торговля, появляются достаток и роскошь. Все это ведет к порче нравов, утрате былых добродетелей. Люди становятся изнеженными, неспособными защитить себя.

Множатся траты и растут расходы власти и государственных людей. Все это имеет своим следствием увеличение налогового бремени. Податей не хватает, и государство начинает чинить несправедливость и насилие над подданными. Последние теряют всякую надежду на лучшую жизнь, и многие отвращаются от труда, что ведет к сокращению суммы сборов. В результате государство начинает клониться к бессилию и упадку и в конце концов разрушается.

Всего в развитии государства Ибн Халдун выделяет пять фаз. На последней наступает старость правящей царской династии, и ею овладевает затяжная болезнь, от которой она уже не может избавиться. Дряхлость настигает и одолевает династию даже тогда, когда нет внешних врагов. Но чаще всего гибель государства наступает в результате нашествия племен, которые до этого вели суровый кочевой образ жизни. Средняя продолжительность жизни династии — 120 лет.

Племена и племенные союзы завоевывают города потому, что стремятся к покою и удобству городской жизни. В результате завоевания к власти приходит новая царская династия. Ей, от отличие от первой, нет необходимости строить город. Нужно лишь обновить уже существующий. Большая часть победителей становятся горожанами. Начинается тяга к роскоши, теряются былые добродетели, растут пороки, усиливается налоговое бремя. Через 120 лет и эта династия дряхлеет и гибнет.

Приходят новые завоеватели, с которыми происходит то же самое. И так без конца. История есть вечный круговорот. Правда, каждый новый цикл начинается на основе, подготовленной предшествующими. В этом смысле в истории есть поступательное развитие. Но этот момент Ибн Халдуном почти совсем не разработан.

В Западной Европе идея исторического круговорота возродилась в эпоху Ренессанса. Мы ее находим в трудах выдающегося итальянского мыслителя и историка Никколо ди Бернардо Макьявелли (Макиавелли) (1469—1527). В первых главах своих «Рассуждений о первой декаде Тита Ливия» (1513 — 1517; русск. перевод: Государь. Рассуждения о первой декаде Тита Ливия. О военном искусстве. М., 1996; новый перевод: Рассуждения о первой декаде Тита Ливия. Государь. М., 2002.), написанных в первой половине 1513 г., он полностью присоединяется к концепции круговорота форм государственного устройства, созданной Полибием.

В работе «Государь» (русск. переводы: М., 1990 и в указанных выше книгах), созданной во второй половине 1513 г., Н. Макьявелли дает уже типологию не форм государственного устройства, как это было у Платона, Аристотеля и Полибия, а самих социоисторических организмов, но при этом по признаку государственного устройства. «Все государства, все державы, обладавшие или обладающие властью над людьми, — писал он, — были и суть либо республики, либо государства, управляемые единовластно».20 Макиавелли Н. Государь. М., 1990. С. 4.По-видимому, это вообще первая прямая, а не косвенная, как у названных выше античных философов и историков, типология социоисторических организмов.

В своем последнем крупном труде «История Флоренции» (1520—1525; 1532; русск. перевод: Л., 1973; М., 1987) Н. Макьявелли говорит уже о циклическом развитии не просто форм государственного устройства, а самих государств, т.е. фактически социоисторических организмов. «Переживая непрерывные превращения, — читаем мы в этой работе, — все государства обычно из состояния упорядоченности переходят к беспорядку, а затем от беспорядка к новому порядку. Поскольку уже от самой природы вещам этого мира не дано останавливаться, они, достигнув некоего совершенства и будучи уже неспособными к дальнейшему подъему, неизбежно должны приходить в упадок, наоборот, находясь в состоянии полного упадка, до предела подорванного беспорядками, они не в состоянии пасть еще ниже и по необходимости должны идти на подъем».21 Макьявелли Н. История Флоренции. Л., 1973. С. 175.Как указывает Н. Макьявелли, упадок государства может завершиться его гибелью. Так исчезла Римская империя. Она уже не возродилась, но на ее развалинах возникли новые государства.22 Там же. С. 175-176.

Сходные мысли можно найти в трудах крупнейшего итальянского историка Франческо Гвиччардини (1483 — 1540), хотя вряд ли можно говорить о существовании у него какой-либо концепции исторического круговорота. «Все города, все государства, все царства, — писал он, — смертны; все когда-нибудь кончается, естественно или насильственно... ».23 Ф. Гвиччардини. Заметки о делах политических и гражданских // Сочинения. М., 1934. С. 167.

В последующем идея круговорота была подхвачена итальянским гуманистом, философом Франческо Патрици (1529—1597) и изложена им в работе «Десять диалогов об истории» (1560). По его мнению, все существующее вначале зарождается, развивается и растет, а затем вступает в период упадка и, наконец, гибнет. Этому закону природы подчинены и искусственные творения человека, в частности, общество и государство. Последнее зарождается в форме города, который перерастает в подлинное государство, превращающееся затем в империю. Империя по достижении зрелости клонится к упадку и, в конце концов, рушится.

Англичанин Уолтер Мойл (1672— 1721) в «Очерке об устройстве римского правления» не ограничился объяснением причины расцвета и упадка Рима. Он пришел к выводу, что «эти периоды и революции империй суть естественные переселения господства, от одной формы правления к другой; и они образуют общий цикл зарождения и разложения всех государств...».24 Moyle W. An Essay upon the Constitution of Roman Government (fragments) // REA. P. 389.

Первая в истории западноевропейской мысли детально разработанная концепция исторического круговорота была создана выдающимся итальянским мыслителем Джамбаттиста Вико (1668—1744). Она была изложена в вышедшем в 1725 г. его труде «Основания новой науки об общей природе наций» (русск. перевод: М., 1940; М. — Киев, 1994). Говоря о «нациях», Дж. Вико практически имеет в виду социально-историческое организмы.

Основная идея его труда — человеческая история подчинена таким же незыблемым законам, что и мир природы. Все «нации» независимо от внешних условий проходят одни и те же стадии развития. Свою задачу Дж. Вико видит в том, чтобы выявить повторяющееся в развитии «наций», вскрыть общие законы, управляющие этим процессом, нарисовать картину эволюции общества вообще. Он является рьяным приверженцем идеи единства человеческого общества и его истории.

Начальный пункт движения человечества — «звериное состояние», когда нет истории. Первые люди были тупыми, неразумными и ужасными животными. Они в одиночку бродили по великому лесу земли, всецело находясь во власти животных стремлений. Но вот небо заблистало молниями и громами. Люди решили, что небо — огромное одушевленное тело и назвали его Юпитером. Страх родил веру в богов.

Боязнь перед богами заставила людей обуздать свои животные стремления, прежде всего похоть. Произошел переход от звериного состояния к человеческому обществу. Возник брак, причем моногамный, а вместе с ним семья. Люди осели. Вначале они жили в пещерах, затем стали строить жилища. Оседлость привела к возникновению собственности. Когда выросло население и стало не хватать плодов природы, люди стали жечь леса, обрабатывать землю и засевать ее хлебом. Этот первый период истории человечества Дж. Вико называет веком богов, или божественным веком.

В этот период единственной формой объединения людей была семья, которую возглавлял отец. В его руках была неограниченная власть над всеми членами семейства. Он был монархом и законодателем. Всеми средствами, включая наказания, он обеспечивал соблюдение морали и права.

Первоначально вышла из звериного состояния только часть людей. Остальные продолжали вести прежний образ жизни. Но он их перестал устраивать. В поисках обеспеченного существования они присоединялись к тем людям, которые уже жили в обществе, и входили в состав их семей в качестве зависимых — клиентов. Жили они на положении рабов. Патриархи — главы семей — имели право на их жизнь и смерть.

Когда зависимых стало много, они поднялись на борьбу против патриархов. Это вынудило благородных объединиться для защиты своих интересов. Возникло государство, которое приняло форму аристократической республики. Вместе с ним возник город. Власть в государстве находилась всецело в руках патрициев, героев, которые образовали правящее сословие. Клиенты стали плебеями, не обладающими гражданскими правами. Так начался второй исторический период — век героев, или героический век.

Плебеи героических городов возросли в числе и начали борьбу с патрициями, добиваясь уравнения в правах. Страх перед их силой заставил патрициев уступить. На смену аристократической республике пришла республика народная, свободная. Наступил третий исторический период — век людей, или человеческий век.

Неравенство, связанное с различием происхождения, исчезло. Но начало нарастать новое — имущественное. В условиях гражданского равенства богатство обеспечивало человеку могущество. Богатые и могущественные люди повели борьбу за власть, привлекая на свою сторону рядовую массу. Появились партии, начались гражданские войны и взаимное истребление. Единственным выходом из положения оказалось возникновение монархии. Монарх брал на себя заботу об общих интересах, оставляя на долю подданных заботу о своих личных делах. Он стремился уравнять подданных, подавить могущественных и освободить остальных людей от их гнета.

А далее, по Вико, на смену монархии приходит состояние «вторичного варварства», «вернувшегося варварства». Как и почему это произошло, он в пятой книге своего труда, посвященной веку людей, ничего не говорит. Лишь вскользь замечает, что монархию разрушили внутренние и внешние причины. Имеется также упоминание о варварских вторжениях, начавшихся с V века. И это все.

Чувствуя, что читатель явно не будет этим удовлетворен, Дж. Вико снова обращается к этой проблеме в «Заключении произведения». Но все, что им здесь сказано, еще более запутывает вопрос. Возвращаясь к последнему этапу существования народной республики, ознаменованному борьбой партий, гражданскими войнами и взаимным истреблением, он пишет теперь, что если одним из выходов из создавшегося положения был переход к монархии, то вторым — установление чужеземного господства.

А там, где не случилось ни того, ни другого, произошла катастрофа: города превратились в леса, а леса — в человеческие берлоги. Наступили долгие века варварства, а затем все начало повторяться: век богов, век героев, век людей. Примером может послужить развитие Западной Европы вообще, Италии в частности в период после крушения Римской империи.

Кое-где у Дж. Вико проскальзывает мысль, что каждый новый цикл начинается на более высоком уровне, чем прежний. Но она не получает у него разработки. Но на чем он категорически настаивает, так это на том, что развитие каждой нации идет по восходящей линии, является поступательным движением. Таким образом, циклизму Дж. Вико сочетается с идеей прогресса.

2.3.3. Открытие Америки и его значения для понимания истории человечества

К тому времени, когда жил и работал Дж. Вико, идея исторического круговорота уже стала архаикой. В западноевропейской мысли все шире утверждалась идея исторического прогресса. В начале нового времени эта идея уже пробила себе дорогу в труде Жана Бодена (1530 — 1596) «Метод легкого познания истории» (1566; русск. перевод: М., 2000) и сочинении Джордано Бруно (1548—1600) «Пир на пепле» (1584; русск. перевод: Дж. Бруно. Диалоги. М, 1949). К концу XVIII в. она окончательно победила.

Прочную основу для этого создали те периодизации всемирной истории, которые к тому времени утвердились в науке. Ими были, во-первых, подразделение всей истории человечества на периоды дикости, варварства и цивилизации, во-вторых, выделение в истории человечества периодов, отличающихся друг от друга способами обеспечения существования человека: охотничье-собирательского, скотоводческого, или пастушеского, земледельческого и торгово-промышленного. Эти две периодизации были теснейшим образом связаны, переплетались, но тем не менее полностью не совпадали.

Возникновение и разработка этих периодизаций были связаны с Великими географическими открытиями, расширившими кругозор европейцев, ознакомивших их с различными народами, жившими совершенно иначе, чем европейцы. Главный материал дала Америка. Более или менее детальное знакомство с народами Черной Африки, Австралии и Океании было еще впереди.

Значительная часть народов Америки не знала столь привычных для европейцев земледелия и скотоводства. Они жили охотой, рыболовством и собирательством. Не знали эти люди и металлов. Их орудия были каменными и деревянными. Не было у них не только городов, но и деревень. Они жили небольшими бродячими группами.

И, что сразу же бросилось в глаза европейцам, у многих из них отсутствовала частная собственность, на которой основывались все общества Европы. Одним из первых обратил на это внимание Христофор Колумб (1451 —1506). «Я не мог узнать, — писал он об индейцах Америки, — имеют ли они собственность. Мне, однако, приходилось замечать, что то, чем владел один, делили между собой все остальные».25 Путешествия Христофора Колумба. Дневники, письма, документы. М., 1950. С. 69.

Заметил это и Пьетро (Педро) Мартир — итальянский писатель-гуманист, состоявший на испанской службе в качестве «королевского советника по Индии», а затем «секретаря совета по Индии». На основе донесений, писем и устных рассказов командиров, солдат и матросов он создал труд «О Новом Свете». В первом его выпуске (1511) он писал, что туземцы Кубы не делят ресурсы на «мои и твои (что источник всех бед) ».26 См.: Voget F.W. A History of Ethnology. New York etc., 1975. P. 24.Французский мореплаватель Жак Картье (1491 — 1557), совершивший три путешествия в Канаду (1534; 1535 — 1536; 1541 — 1542) писал об ее обитателях: «Этот народ имеет общее имущество, как и бразильцы».27 Картье Ж. Краткий рассказ о плавании, совершенном к островам Канады, Хошелаге, Сагенею и другим с описанием нравов, языка и обычаев их жителей. М., 1999. С. 23.Не было у многих народов Америки социального неравенства и господства одних людей над другими.

Для европейцев все более ясным становилось, что в Америке они столкнулись с совершенно иным состоянием общества, чем то, которое существовало не только в Европе, но и в государствах Азии. И для обозначения этого состояния все чаще стало употребляться слово «дикость». Людей, живущих в таком состоянии, соответственно начали называть дикарями.28 Об истории представления о дикарях в западноевропейской мысли и общественном мнении см.: Jahoda G. Images of Savages. Ancient Roots of Modern Prejudice in Western Culture. London, 1998.

На вопрос о том, в каком отношении находилась дикость к европейскому состоянию, давалось два основных ответа. Первый из них состоял в том, что дикость есть результат деградации человека и общества. Концепция деградации человечества, начало которой положил Гесиод, после работ известного церковного деятеля и писателя Расция Цецилия Киприана (после 200 — 258 н.э.) вошла в христианскую традицию. В XVI в. ее отстаивал Эдмунд Спенсер (1552 — 1599), в конце XVII— начале XVIII вв. Томас Барнет (ок. 1635 — 1715). Давид Дойг (1719 — 1800), исходя из этой концепции, в «Письмах о диком состоянии» (1792) утверждал, что варварское и дикое состояния — результат деградации людей, которые ранее были цивилизованными.

Второй основной ответ: дикость есть состояние, представляющее собой более низкую стадию общественного развития, чем та, на которой находились европейцы. Люди, населяющие Европу, тоже раньше были дикарями. Но они в своем развитии ушли вперед, поднялись на более высокую стадию, а многие народы Америки не сумели этого сделать и остались на стадии дикости.

Последнее представление о дикости постепенно стало господствующим. К нему привело сравнение общественных порядков индейцев Америки с тем, что писали древнегреческие и римские авторы о социальном строе целого ряда тех народов Европы, которые именовались ими варварами. Соответственно многие авторы стали использовать для обозначения этого низшего состояний наряду со словом «дикость» также и слово «варварство».

Слова и «дикость», и «варварство» для обозначения первоначального состояния человека использовал уже Ж. Боден. В «Методе легкого познания истории», увидевшем, как уже указывалось, свет в 1566 г., он подверг резкой критики концепцию деградации человечества. Ж. Боден считал, что от дикости, или, что для него то же самое, варварства люди в последующем поднялись до состояния, которое он именовал гражданским обществом (civilsocietas).29 Боден Ж. Метод легкого познания истории. М. 2000. С. 25, 127, 265, 268.

Одним из первых, если не первым, попытался сравнить американских индейцев с древними обитателями Старого Света испанский иезуит Хосе де Акоста (1540 — 1600). В своей книге «Естественная и моральная история Индий» (1590) он отметил наличие значительного числа параллелей между культурами индейцев Америки и древних обитателей Старого Света. Называя тех и других дикарями и варварами, он тем самым практически обосновывал мысль, что и предки современных европейцев жили в состоянии дикости и варварства.

В более четкой форме эти идеи были изложены в труде Джона Огилби (1600 — 1676) «Америка: Последнее и наиболее точное описание Нового Света» (1671). Он указывал, что многие древние народы Европы и Азии вели точно такой же образ жизни, как современные индейцы Америки.

Английский философ Джон Толанд (1679 — 1722) в своих «Письмах к Серене» (1702; русск. перевод: Избранные сочинения. М.-Л., 1927; Английские материалисты XVIII в. Т. 1. М., 1967) писал: «Современные язычники, населяющие большую часть Африки, почти всю Америку и несколько уголков Европы, весьма приближаются по своим взглядам к древним».30 Толанд Дж. Письма к Серене // Избранные сочинения. М.-Л., 1927. С. 75.

Но самый большой вклад в обоснование положения о дикости как исходной стадии развития человека внес французский миссионер Жозеф Франсуа Лафито (1670 -1740) в своем двухтомном труде «Нравы американских дикарей в сравнении с нравами древних времен» (1724). «Я не ограничивал себя, — писал Ж. Лафито, — знакомством с характером индейцев и исследованием их обычаев и практики. Я искал в их практике и в их обычаях следы более отдаленной древности; Я читал, причем тщательно, наиболее древних авторов, которые описывали нравы, законы и обычаи людей, с которыми они были знакомы; Я сравнивал эти обычаи друг с другом; И я должен сказать, что если древние авторы помогли мне найти подтверждение некоторым моим счастливым догадкам о дикарях, то обычаи дикарей помогли мне более легко понять древних авторов и объяснить некоторые моменты в их работах».31 Lafitau J.F. Moeurs des sauvages ameriquans, comperes aux moeurs des premiers temps. V. 1. Paris, 1724. P. 3-4.

Одновременно с утверждением взгляда на дикость как на первоначальную стадию эволюции человечества шло развитие представление о характере общественных отношений, существовавших на этой стадии. Выше уже были приведены слова П. Мартира об отсутствии частной собственности у индейцев. Еще до трудов X. де Акосты, Д. Огилби и Ж. Лафито, выдающийся французский мыслитель Мишель Монтень (1533 — 1592), обобщая имевшиеся в его распоряжении материалы об индейцах Америки, писал в своих знаменитых «Опытах» (1580; русск. перевод: Кн. 1-3. М., 1954 и др. изд.) : «... Эти народы кажутся мне варварскими только в том смысле, что их разум мало возделан и они еще очень близки к первобытной непосредственности и простоте... Философы не были в состоянии вообразить себе столь простую и чистую непосредственность, как та, что мы видим своими глазами: они не могли поверить что паше общество может существовать без всяких искусственных ограничений, налагаемых человеком. Вот народ, мог бы я сказать Платону, у которого нет никакой торговли, никакой письменности, никакого знакомства со счетом, никаких признаков власти или превосходства над остальным, никаких следов рабства, никакого богатства и никакой бедности, никаких наследств, никаких разделов имущества, никаких занятий, кроме праздности, никакого особенного почитания родственных связей, никаких одежд, никакого земледелия, никакого употребления металлов, вина или хлеба».32 Монтень М. Опыты. Кн. 1. М., 1954. С. 266. См. также с. 143-144.Таким образом, М. Монтенем впервые была более или менее определенно сформулирована идея первобытного коммунизма.

Более глубокую разработку этой идеи мы находим в книге выдающегося голландского юриста Хейга де Гроота, известного как Гуго Гроций (1583 — 1645) «О праве войны и мира» (1625; русск. перевод: М., 1956; 1994). На основании данных об американских индейцах он пришел к выводу, что на ранних стадиях развития люди владели всем сообща. «...Общность имущества, — писал Г. Гроций, — как следствие чрезвычайной простоты, можно наблюдать у некоторых американских племен, которые в течение многих веков без особого затруднения пребывали в таком быту».33 Гроций Г. О праве войны и мира. М., 1994. С. 202.

Вначале люди довольствовались дикими растениями, жили в пещерах и одевались в древесную кору или звериные шкуры. Переход к земледелию и скотоводству привел к некоторому распределению имущества. Скот перешел в собственность отдельных лиц, произошел общий передел земли. Но пастбища оставались общими. С ростом населения землю стали делить не между родами, а между семьями. С появлением ремесла окончательно утвердилась частная собственность. Исчезло равенство и в труде, и в потреблении его плодов. Таким образом, по Гроцию, частная собственность есть сравнительно позднее явление.

Знаменитый философ Бенедикт (Барух) Спиноза (1632—1677) в «Политическом трактате» (1677; русск. перевод: Избр. произв. в 2-х т. Т. 2. М., 1957) писал, что в естественном состоянии все принадлежит всем, особенно земля и все связанное с землей. Лишь в государстве по общему праву решается, что принадлежит одному и что другому.

Возникнув, идея первобытной общности имущества сразу же стала объектом критики. В работе «Левиафан или материя, форма и власть государства церковного и гражданского» (1661; русск. перевод: М., 1936; Избр. произв. в 2-х т. Т. 2. М., 1964; Соч. в 2-х т. Т. 2. М., 1991) знаменитый английский философ Томас Гоббс (1588 — 1679) признавал, что на первоначальной стадии развития человечества, которое он называет естественным состоянием, не было различия между «моим» и «твоим». Но это было не проявлением общности имуществ, а результатом полного отсутствия собственности. Естественное состояние было звериным состоянием, временем борьбы всех против всех. В таком состоянии живут, например, дикие народности во многих местах Америки. Собственность возникла позднее, причем как собственность частная. Другой не было и нет.

Несколько по-другому подошел к этому другой известный английский философ — Джон Локк (1632 — 1704). Он не сомневался в том, что состояние, в котором жили американский индейцы, было когда-то характерно для всего человечества. «Так вот, -писал он в работе «О государственном правлении» (1690; русск. перевод: Избр. философ. произв. в 2-х т. Т. 1. М., 1960; Соч. в 3-х т. Т. 3. М., 1988), — вначале весь мир был подобен Америке, и еще в большей степени, чем теперь; ведь тогда не существовало нигде такой вещи, как деньги».34 Локк Д. О государственном правлении // Избр. философ. произв. в 2-х т. Т. 2. М., 1960. С. 31.

Бесспорно, считает Дж. Локк, что вся земля, все плоды, которые на ней естественно рождаются, все животные, которые она кормит, изначально принадлежали всем людям. Но как только человек своим трудом вырывал тот или иной объект из природы (срывал плод с дерева, убивал животное и т.п.), он сразу же становился его собственностью. То же самое относится и к земле. Когда человек начал обрабатывать той или иной участок земли, он тем самым переходил в его собственность. Таким образом, по Локку, частная собственность существовала с самого начала.

Мысли, в известной степени промежуточные между идеями Г. Гроция и Дж. Локка, развивались немецким правоведом и историком Самуэлем фон Пуфендорфом (наст. фам. — Фрайхерр) (1632 — 1694) в труде «О естественном праве и нраве народов» (1672). Согласно его взглядам, первоначально существовала общность всех вещи, но не столько позитивная, сколько негативная: все вещи были доступны для всех и принадлежали одному ничуть не больше, чем другому. Но вещи могут быть использованы человеком только тогда, когда они присвоены им, и то, что выбрано одним, не может быть использовано другим. Поэтому во избежание конфликтов было заключено первое соглашение между люди, суть которого заключалась в том, что все вещи остаются открытыми для всех, но когда тот или иной индивид взял ту или иную вещь с целью ее использования, остальные люди не могут претендовать на нее. Так была преодолена негативная общность вещей и утверждено индивидуальное господство над ними, но не над всеми сразу и не на все время. Все это происходило постепенно и зависело от характера вещей и численности и положения людей.35 См.: Pufendorf S. De jure naturae et gentum (fragments) // REA. P. 155.Уже у охотников существовала собственность на грубую утварь и жилища. С переходом к скотоводству возникла собственность на стада. Последней в частную собственность перешла земля.

Согласно взглядам крупнейшего философа шотландца Давида Юма (1711 —1776), изложенным в труде «Трактат о человеческой природе» (1739— 1740; русск. перевод: Соч. в 2-х т. Т. 1. М., 1965; 1996), первоначальное дикое необщественное состояние человека было непродолжительным. Люди нуждались в обществе и пришли к соглашению, устанавливающему общественный строй. И главным в этом соглашении был учреждение собственности, разумеется, частной. За каждым человеком было закреплено право владения тем, чем он к тому времени уже пользовался.

Состояние, при котором люди занимались охотой и собирательством, не знали металлических орудий и сообща всем владели, и то, которого достигли европейцы к началу нового времени, отличались друг от друга столь разительно, что трудно было допустить прямой переход от первого ко второму. Необходимо было допустить существование промежуточного между ними состояния.

Знакомство с трудами древнегреческих и латинских авторов, в которых приводились данные о жизни современных им варварских пародов Европы, а также с более поздними материалами о кочевниках степного пояса Евразии, помогло заполнить пробел. Было ясно, что, например, германцы времен Цезаря и Тацита (I в. до н.э. — I в. н.э.) по своему развитию стояли ниже римлян этой эпохи, не говоря уже об европейцах XVI—XVIII вв., но значительно выше многих американских племен. У германских племен уже существовали земледелие и скотоводство, орудия из металла, постоянные селения, определенное имущественное и социальное неравенство. В античном мире для обозначения подобных народов давно уже использовалось слово «варвары».36 См.: Toynbee A. The Meaning of Terms « Barbarian » and « Hellene » in Hellenic Usage // Some Problem of Greek History. London, 1969.Этоттерминнебылзабытивсредниевека.37 См.: Jones W.R. The Image of the Barbarian in Medieval Europe // CSSH. 1971. Vol. 13. № 3.Слово «варварство» прямо-таки само собой напрашивалось для обозначения этого промежуточного состояния.

Однако различение между низшим и средним состояниями утвердилось далеко не сразу. Многие авторы долгое время признавали лишь одно низшее состояние и называли его попеременно то дикостью, то варварством, не проводя различия между смыслом этих двух слов. Однако понимание того, что низшее состояние подразделяется на два отличных этапа, которые нужно называть по-разному, постепенно овладевало умами все большего числа авторов.

Уже с выделением дикости возникла нужда в термине, который бы означал более высокое состояние, столь характерное и для Европы, и для государств Азии. Как уже отмечалось, Ж. Боден в «Методе легкого познания истории», который был написан на латыни, назвал это состояние «civilsocietas», что в переводе на русский язык означает «гражданское общество». Но с наступлением нового времени латынь в научной литературе начала вытесняться национальными языками (английским, французским и др.). И на этих языках одни авторы стали называть это состояние цивилизованным, другие политесным, полисизированным, обтесанным (polished). Уже в XVII в. достаточно широкое распространение получило прилагательное «цивилизованный». Оно, в частности, встречается в знаменитой работе Рене Декарта (1596 — 1650) «Рассуждение о методе» (1637).

Во второй половине XVIII в. от этого прилагательного было образовано существительное «цивилизация», которое постепенно и утвердилось в качестве обозначения высшего состояния. Впервые слово «цивилизация» в смысле особого состояния общества и стадии его развития было употреблено в 1757 г. маркизом Виктором де Мирабо (1715 — 1789) в работе «Друг людей, или Трактат о населении», а затем в 1764 г. английским ученым Джоном Брауном (1715 — 1766) в книге «История возникновения и прогресса поэзии»38 Беневист Э. Общая лингвистика. M., 2002. С. 378-388; Brown J. The History of the Rise and Progress of Poetry (fragments) // REA. P. 402., а вслед за ним в 1766 г. Никола Антуаном Буланже (1722 — 1759) в труде «Древность, разоблаченная в своих обычаях».39 См.: Февр Л. Бои за историю. M., 1991. С. 242-243.Так как данная работа Н. Буланже вышла посмертно и под редакцией П. Гольбаха, то не исключено, что слово «цивилизация» было внесено в нее последним.

2.3.4. Трехчленная стадиальная типология человеческих обществ: дикарские, варварские, цивилизованные

Понятие о дикости, варварстве и цивилизации как стадиях развития формировалось постепенно и стихийно. Люди долгое время пользовались этими понятиями, не пытаясь их теоретически осмыслить, провести четкие грани между обозначаемыми ими периодами. Первую теоретическую разработку этой периодизации мы находим в труде Адама Фергюсона (1723 — 1816) «Опыт истории гражданского общества», впервые увидевшего свет в 1767 г. (русск. перевод: М., 2000). А. Фергюсон был достойным представителем блистательно плеяды мыслителей шотландского Просвещения, которое сыграло в истории человеческой мысли не меньшую роль, чем французское Просвещение, хотя, к сожалению, значительно менее известно. Достаточно только назвать имена Фрэнсиса Хатчесона (1694 — 1746), Генри Хоума (лорда Кеймса) (1696 — 1782), Давида Юма (1711 — 1776), Уильяма Робертсона (1721 — 1793), Адама Смита (1723-1790), Джона Миллара (1735-1801).

А. Фергюсон, как и Дж. Вико, применяет для обозначения социально-исторического организма слово «нация» Он прежде всего различает «нации» развитые, воспитанные, цивилизованные и «нации» неразвитые, грубые, примитивные. Было время, когда все человечество находилось в грубом, примитивном состоянии. В последующем часть его в результате медленного и постепенного прогресса достигла более высокого состояния.

В свою очередь среди грубых «наций» можно выделить дикарские и варварские. Дикарские «нации» жили охотой, рыболовством, собирательством, а в некоторых случаях и земледелием. У них не было частной собственности. Весь продукт шел общине и делился между ее членами соответственно их нуждам. Все люди были равны. Не было ни бедных, ни богатых, ни правителей, ни управляемых.

Таким образом, у А. Фергюсона мы сталкиваемся не просто с идеей первобытного коммунизма, как это было в трудах М. Монтеня, Г. Гроция, а также в работах Морелли «Кодекс природы» (1755; русск. перевод: М.-Л, . 1957) и Габриэля Бонно де Мабли, а с достаточно разработанной его концепцией. В последующем эта концепция получила определенное развитие в трудах Генри Хоума (лорда Кеймса). В своей работе «Очерки истории человека» (1774) он указывает, что первоначально все было общей собственностью и продукты труда распределялись между членами общества по потребностям. Но такое распределение на определенном этапе стало тормозить развитие. В результате оно сменилось распределением по труду, которое стало мощным стимулом прогресса производства.

Варварское состояние А. Фергюсон связывает прежде всего со скотоводством. Но он не настаивает на том, что все варвары были кочевниками-скотоводами. В Западной Европе, например, они были земледельцами. С переходом от дикого состояния к варварскому зародились частная собственность, различного рода отношения зависимости, деление на ранги, власть одних людей над другими. Когда же возникло широкое разделение труда, появились общественные классы и государство, на смену варварскому состоянию пришло цивилизованное.

В последующем попытку нарисовать более детальную картину становления общественного неравенства и государства предпринял Дж. Миллар в работе «Наблюдения над различием рангов в обществе», вышедшей в 1771, и со второго издания (1773) получившей название «Происхождение различия рангов, или Исследование оснований, из которых возникают влияние и власть членов общества». Как показал Дж. Миллар, социальное неравенство и государство окончательно утвердились с наступлением цивилизации.

Таким образом, понятие «цивилизация» при своем возникновении означало определенную стадию в развитии человеческого общества, характеризующуюся существованием общественных классов, государства, а также городов, письменности и других подобных явлений.

Утверждение представлений о дикости, варварстве и цивилизации как трех этапах развития человеческого общества было одновременно возникновением определенной классификации социально-исторических организмов. Все они были подразделены на дикарские, варварские и цивилизованные. Это была первая достаточно четкая типология социоисторических организмов, а тем самым и их систем, причем типология стадиальная. В результате теоретической разработки, предпринятой прежде всего А. Фергюсоном, трехчленная периодизация истории человечества превратилась в более или менее стройную концепцию мировой истории.

Если не сама эта концепция, то во всяком случае периодизация, на основе которой она возникла, продолжала пользоваться большой популярностью не только в последней трети XVIII в. но и на протяжении почти всего XIX в. Ее, в частности, не только принял, но разработал уже известный нам Л.Г. Морган в своем «Древнем обществе» (1877). Но разработал он лишь две первые стадии, разделив каждую из них на три ступени: низшую, среднюю и высшую и выделив признаки, характеризующие эти ступени. Нарисовав картину перехода от высшей ступени варварства к цивилизации, Л. Морган на этом остановился. Развитии цивилизации он, по существу, не касался.

В работе Ф. Энгельса «Происхождение, семьи, частной собственности и государства» (1884) трехчленная периодизация истории человеческого общества, по существу, окончательно превращается в двухчленную (дикость и варварство с подразделением каждой стадии на три ступени) периодизацию истории доклассового общества.

В таком качестве эта периодизация долгое фигурировала в работах советских историков первобытности, археологов и этнографов, в частности в книге члена-корреспондента АН СССР Владислава Иосифовича Равдоникаса (1894—1978) «История первобытного общества» (Ч. 1. Л., 1939; Ч. 2. 1947.). Последнее по времени использование этой периодизации — книга югославского обществоведа Данило Ж. Марковича «Общая социология» (М., 1998) и учебное пособие российского экономиста М.З. Бора «История мировой экономики» (М., 1998).

В процессе исследования первобытного общества выяснилось, что подразделение его истории на дикость и варварство имеет под собой серьезное основание. Фактически под названием варварского общества мыслителями XVIII в., и особенно А. Фергюсоном, было выделено общество, переходное от собственно первобытного к классовому, цивилизованному, которое сейчас принято именовать предклассовым обществом (1.5.1; 4.3.2).

2.3.5. Четырехчленная периодизация истории человечества: охотничье-собирательская, пастушеская, земледельческая и торгово-промышленная стадии

Параллельно с подразделение человеческой истории на стадии дикости, варварства и цивилизации в то же самое время и на том же самом материале складывалась и другая. Как уже отмечалось, идея развития форм хозяйства от охоты и собирательства через скотоводство к земледелию возникла еще в античную эпоху (Дикеарх). Но свое развитие она получила лишь в новое время. Первоначально в этой схеме присутствовали лишь охота с собирательством, пастушество и земледелие. И она была не столько периодизацией истории человечества, сколько картиной развития хозяйственной деятельности человека.

Однако в последующем со сменой «способов жизнеобеспечения» стали связывать изменения форм собственности и вообще общественных порядков. Зачатки такого представления имеются уже в трудах Г. Гроция и С. фон Пуфендорфа. В последующем эта идея получила довольно широкое развитие. В результате появились понятия об охотничье-собирательской, пастушеской и земледельческой стадиях развития человеческого общества. Некоторые мыслители разделяли охотничье-собирательскую стадию на две самостоятельных: первую — собирательскую, вторую — охотничью. Но этот взгляд не получил слишком большого распространения.

Вскоре к трем более или менее общепризнанным стадиям в качестве высшей добавилась торговая (коммерческая), или торгово-промышленная, стадия. Тем самым возникла и определенная стадиальная типология социально-исторических организмов. Таким образом, данная периодизация истории человечества стала одновременно и определенной концепцией всемирной истории.

Впервые в достаточно четкой форме концепция была изложена в работе французского экономиста Анн Робера Жака Тюрго (1727 — 1781) «Рассуждения о всеобщей истории» (ок. 1750; русск. перевод: Избранные философские произведения. М., 1937) и в лекциях, которые читал в начале 50-х годов XVIII в. в университете Глазго Адам Смит. Впоследствии А. Смит изложил свои взгляды в уже упоминавшемся труде «Исследование о природе и причинах богатства пародов» (1776).

В последующем эта концепция получила самое широкое распространение. Она излагалась и разрабатывалась в значительном числе работ, среди которых: «Очерки общей истории феодальной собственности в Великобритании» (1757) Джона Далримпла (1726 — 1810); «Очерки принципов морали и естественной религии» (1758) Генри Хоума (лорда Кеймса); «Об уме» (1758) Клода Антуана Гельвеция; «Происхождение законов, искусств и наук и их прогрессе у древних народов» (1758) Антуана Ива Гоге (1716 — 1758); «Философия земледелия» (1763) Виктора де Мирабо и Франсуа Кенэ; «Философские исследования об американцах» (1768 — 1769) Корнелия де По (1739—1799); «Происхождение различия рангов» (1771; 1773) Дж. Миллара; «Рациональная таблица принципов политической экономии» (1773) Пьера Самюэля Дюпона де Немура (1739 — 1817); «Древняя метафизика» (Т. 1. 1773) Джеймса Бернетта (лорда Монбоддо); «История Америки» (1777) Уильяма Робертсона; «Идеи к философии истории человечества» (1784 — 1791) Иоганна Готфрида Гердера.

В. де Мирабо в «Философии земледелия» особо подчеркивал, что образ жизни и поведение общества зависит от существующего в нем «способа жизнеобеспечения». «В любом исследовании деятельности людей, объединенных в общество, — писал шотландский историк У. Робертсон в своей «Истории Америки», — первым объектом внимания должен быть способ жизнеобеспечения. Когда он изменяется, другими должны стать и законы, и политика».40 Robertson W. The History of America. Vol. 2. London, 1821. P. 1.Сходные мысли высказывали и другие упомянутые выше мыслители.

Почти все они наряду с периодизацией истории по способам жизнеобеспечения широко использовали и ее подразделение на дикость, варварство и цивилизацию. Никто из них не рассматривал указанные выше периодизации, а тем самым и концепции мировой истории как взаимоисключающие. В зависимости от контекста они делали упор то на одну из них, то на другую.

Концепция четырех стадий проникла и в Россию. В 1781 г. с ее изложением выступил профессор Московского университета Семей Ефимович Десницкий (ок. 1740—1789), который в 1761—1767 гг. учился в университете Глазго и слушал лекции А. Смита. Его выступление носило название «Юридическое рассуждение о разных понятиях, какие имеют народы о собственности имения в различных состояниях общежительства...» (послед. публ.: Избранные произведения русских мыслителей второй половине XVIII века. Т. 1. М., 1952).

Возникшая в середине XVIII в. периодизация истории человечества, в основу которой была положена смена форм хозяйства, продолжала пользоваться популярностью в течении всего XIX в., особенно среди историков первобытности, археологов и этнографов, которые, разумеется отбрасывали торгово-промышленную стадию, как находящуюся за рамками первобытной истории. В измененном виде эта периодизация была возрождена некоторыми социологами во второй половине XX в. (2.8.3).

2.3.6. Идея прогресса в XVIII веке: оптимизм (Ж.А. Кондорсе) и пессимизм (Ж.-Ж. Руссо)

Рассмотренные выше две периодизации истории человечества подвели прочную основу под идею прогрессивного развития человечества, которая во второй половине XVIII в. стала господствующей в философии и науке. Не случайно поэтому идея человеческого прогресса была впервые совершенно четко сформулирована в уже упоминавшейся выше работе А. Р. Ж. Тюрго «Рассуждения о всеобщей истории».

Свое наивысшее выражение эта идея получила в написанном в 1794 г. труде Мари Жана Антуана Никола Кондорсе (1743—1794) «Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума» (русск. перевод: М., 1936). Основываясь на работах своих предшественников, Ж. Кондорсе дает свою собственную периодизацию всемирной истории. Он выделяет в ней девять эпох. Эта периодизация была не самой удачной, ибо выделение эпох производилось по разными признакам. Поэтому она никем принята не была. Но дело не в конкретной картине развития. Труд Ж. Кондорсе интересен тем, что весь пронизан верой в безграничный прогресс человечества.

Как отмечает сам автор, цель его работы состоит в том, чтобы «показать путем рассуждений фактами, что не было намечено никакого предела в развитии человеческих способностей, что способность человека к совершенствованию действительно безгранична, что успехи в этом совершенствовании отныне независимы от какой бы то ни было силы, желающей его остановить, имеют своей границей только длительность существования нашей планеты, в которую мы включены природой. Без сомнения прогресс может быть более или менее быстрым, но никогда развитие не пойдет вспять...».41 Кондорсэ Ж.А. Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума. М., 1930. С. 5-6.В будущем ему рисуется «картина человеческого рода, освобожденного от всех его цепей, избавленного от власти случая, как и от господства врагов его прогресса и шествующего шагом твердым и верным по пути истины, добродетели и счастья...».42 Там же. С. 258.

Однако эту уверенность Ж. Кондорсе разделяли далеко не все прогрессивные мыслители эпохи Просвещения. Из них прежде всего должен быть назван Жан-Жак Руссо (1712-1778).

В труде «Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми» (1755; русск. перевод: Ж.-Ж. Руссо. Трактаты. М., 1969; Об общественном договоре. Трактаты. М., 1998) он выделяет два основных состояния человечества: первоначальное, которое он называет естественным, а также диким, и более позднее, которое именуется им и гражданским, и цивилизованным. Употребляет он и термин «варварство», но значение его остается не вполне ясным.

Естественное состояние не оставалось неизменным. Первым переворотом было выделение семей и появление «своего рода собственности», какой именно, автор не уточняет, по-видимому, все же отдельных людей или семей. Следующим крупным переворотом был переход к обработке железа и земледелию. Обработка земли привела к ее разделу. Возникла частная собственность и исчезло равенство. Проявились богатые и бедные. Началось господство и порабощение, насилия и грабежи. «Нарождающееся общество пришло в состояние самой страшной войны...».43 Руссо Ж.-Ж. Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми // Руссо Ж.-Ж. Трактаты. М., 1969. С. 82.

Выходом из положения было возникновение государства, общества и законов, «которые наложили новые путы на слабого и придали новые силы богатому, безвозвратно уничтожили естественную свободу, навсегда установили закон собственности и неравенства, превратили ловкую узурпацию в незыблемое право и ради выгоды нескольких честолюбцев обрекли с тех пор весь человеческий род на труд, рабство и нищету».44 Там же. С. 84.Таковы, по мнению Ж.-Ж. Руссо, «блага», которые принесла человечеству цивилизация.

В работе «Происхождение языков» (начало 60-х годов XVIII в., опубликована посмертно) Ж.-Ж. Руссо несколько уточнил свои взгляды на историю человечества. Он пишет здесь о трех образах жизни: охотничьем, пастушеском и земледельческом. «Этому нарисованному выше деление, — продолжает он, — соответствуют три состояния отношений человек к обществу. Дикарь является охотником, варвар — пастухом, цивилизованный человек — земледельцем.»45 Цит.: Meek R. L. Social Science and Ignoble Savage. L. etc., 1976. P. 89.О торгово-промышленном образе жизни он здесь не говорит ничего, хотя в примечаниях к предшествующей работе обращалось особое внимание на то, что в последние века торговля и промышленность оттесняют на задний план земледелие и разоряют земледельцев, вынуждая их бежать из деревень в города. Но что осталось неизменным в работах Ж.-Ж. Руссо — это обличение зол, порожденных цивилизацией. Ж.-Ж. Руссо в этом не был одинок.

Сходные в ряде отношений взгляды развивались в работах Леже-Мари Дешана (1716—1774), в частности в труде «Истина, или Истиная система» (русск. перевод: М, 1973).

Морелли в «Кодексе природы» (1755; русск. перевод: М.-Л., 1957) исходил из того, что в прошлом человечества существовал золотой век, для которого характерны общая собственность и патриархальное правление. С возникновением частной собственности естественное состояние диких народов сменилось цивилизованным, что имело пагубные результаты: возникло огромное число пороков, прежде всего жадность, или любостяжание, и ее многочисленные проявления (тщеславие, честолюбие, хитрость, лицемерия, злодейство и т.п.)

Габриель Бонно де Мабли (1709 — 1785) в своих работах «Сомнения, предложенные философам-экономистам по поводу естественного и необходимого порядка политических обществ» (1768) и «О законодательстве или принципы законов» (1776; сокращ. русск. переводы в книге: Избранные произведения. М.-Л., 1950) указывал, что первоначально люди занимались собирательством и охотой и все было общим. Это был золотой век человечества. Затем произошел переход к земледелию и возникла частная собственность на землю.

«Как только вводится земельная собственность, — писал Г.Б. Мабли, — появляются неравные имущества, и разве не являются следствием этих неравномерно распределенных состояний неравные и противоположные интересы, пороки богатства, пороки бедности, порча нравов, одичание умов, предрассудки и страсти, постоянно заглушающие силу очевидности... Читайте историю всех народов, и вы увидите, что все они страдали из-за этого неравенства имуществ... Вы видите, как тут же нарождаются несправедливые и тиранические правительства, создаются пристрастные и притеснительные законы — вся та масса бедствий, под тяжестью которых народы стонут».46 Мабли Г. Сомнения предложенные философам-экономистам по поводу естественного и необходимого порядка политических обществ // Избранные произведения. М.-Л., 1950. С. 174-175.

На противоречивый характер прогресса указывали и другие мыслители XVIII в. Как подчеркивал А. Фергюсон в своем «Опыте истории гражданского общества» (1767) два важнейших двигателя прогресса — частная собственность и разделение труда неизбежно влекут за собой и определенное зло. Но он полагал, что человек, став цивилизованным, все же больше прибрел, чем потерял.

Об издержках цивилизации много писал Дж. Миллар и в «Происхождении различия рангов», и особенно в «Историческом взгляде на английскую форму правления» (4thedn., 1803). Одновременно он возражал Ж.-Ж. Руссо, указывая на необходимость исторического подхода. «Покойный знаменитый автор, — писал Дж. Миллар, — обладавший необычайной силой красноречия, зашел так далеко, что стал утверждать, вначале в популярном очерке, а затем в большой серьезной работе, что грубая и дикая жизнь — мать всех добродетелей, а пороки человечества — порождения богатства и цивилизации. Вместо того, чтобы отбрасывать или критиковать такое парадоксальное мнение, нужно исследовать влияние бедности и богатства, простоты и утонченности на практическую мораль; и сравнивать преобладающие добродетели и пороки на различных этапах развития общества».47 Millar J. A Historical View of the English Government. 4th edn. Vol. 4. London, 1803. P. 175.

2.3.7. Выделение трех всемирно-исторических эпох: античности, средних веков и нового времени

Из двух рассмотренных выше периодизаций историков (в отличие от экономистов и философов) все же больше привлекало деление человеческой истории на стадии дикости, варварства и цивилизации. Но эта периодизация была для них явно недостаточной. Ведь историки вплоть до середины XIX в. занимались исследованием исключительно лишь писаной истории, т.е. историей только цивилизованных обществ. Историческая наука настоятельно нуждалась в периодизации писаной истории человечества.

И такая периодизация начала возникать, причем довольно рано — еще в эпоху Возрождения. Начало свое она берет в трудах выдающихся итальянских историков: Леонардо Бруни (1370/74— 1444), Флавио Бьондо (1392 — 1463) и уже упоминавшегося Николо Макьявелли.

Эпоха Возрождения означала крутой перелом в развитии не только Италии, но и всей Западной Европы. Внешне он выразился в появлении новой, более прогрессивной культуры и нового взгляда на мир. Эту новую культуру ее создатели резко противопоставляли той, что ей непосредственно предшествовала. Сама идея возрождения появилась вместе с эпохой. Идеологи новых, нарождавшихся социальных сил исходили из того, что с падением Западной Римской империи погибла великая античная культура, а тем самым и культура вообще. Вся эпоха после этого вплоть до самых недавних дней была временем, когда культура отсутствовала, временем бескультурья, варварства. И вот только теперь усилиями гуманистов стала возрождаться культура, причем не просто античная (как это нередко понимают), а культура вообще. Началось возвращение от варварства к культуре.

Великие подвижники Возрождения так или иначе осознавали, что живут в переломный период, что их деятельность открывает новую эпоху. Поэтому вполне естественным для историков-гуманистов было назвать время, в котором они жили и трудились, новым. Так возникло понятие «новое время».

Следуя позднеантичной христианской традиции, многие историописатели средних веков продолжали считать Римскую империю последней мировой монархией, которая будет существовать вплоть до «последнего суда». Но в действительности Западная Римская империя давно уже рухнула. Как средство согласования представления о том, что Римская империя все еще продолжает существовать, с исторической реальностью возникла идея «переноса империи» («translatioimperii»).

Одним из первых ее стал обосновывать автор «Хроники от начала мира до 1146 г.» Оттон Фрейзингенский (1113—1158). Он утверждал, что власть римских императоров была перенесена в начале к грекам, т.е. в Византию, затем к западным франкам в лице Карла Великого, от них к лангобардам, и, наконец, к немецким франкам в лице Оттона I. Таким образом, идея «переноса империи» имела и практическое, политическое значение. Она служила обоснованием представления о новой «Римской империи» (X в.), «Священной империи» (XII в.), «Священной Римской империи» (XIII в.) и, наконец, «Священной Римской империи германской нации» (XV в.).48 См. Балакин В.Д. Происхождение Священной Римской империи // ВИ. 1998. № Ю.

Историки-гуманисты бросили вызов господствующим взглядам. Понятию «переноса империи» («translatioimperii») они противопоставили понятие «падения империи» («declinatioimperii»). Крушение Западной Римской империи выступило у них как завершение одной всемирно-исторической эпохи и начало совершенно другой. Античная культура рухнула под ударами германцев и наступил «век варварства».

Уже великому итальянскому гуманисту и поэту Франческо Петрарке (1304 — 1374) было ясно, что история Римской империи отнюдь не «продолжалась» в его время, как утверждали средневековые преисториологи, а давно уже завершилась с приходом варваров и, соответственно, наступлением «темных веков». Эпоху, предшествовавшую «темным векам» он называл древней (античной).49 Петрарка Ф. Книга писем о делах повседневных // Ф. Петрарка. Эстетические фрагменты. М., 1982. С. 104.Л. Бруни в своей работе «Двенадцать книг об истории флорентийского народа» (1439) также настаивал на том, что с варварским вторжением история Римской империи закончилась. Конец Рима он датировал 412 годом.

Естественным для гуманистов было назвать давно отошедшую в прошлое эпоху, культуру которой они столь высоко ценили, античной, т.е. древней. Говоря о древности, они имели в виду не всякую, а лишь греко-римскую древность, т.е. период от VIII в. до н.э. по V в. н.э. Поэтому, например, в русском языке заимствованное из западноевропейских языков слово «античность» имеет только это узкое значение.

Столь же естественным было назвать период, лежащий между античностью и новым временем, средними веками. Ф. Бьондо был первым историком, который наметил хронологические рамки средних веков. Это он сделал в работе «Декады истории со времени падения Римской империи» (1440 —1452;1483). Как особую историческую эпоху он выделяет тысячу лет с 412 г. по 1412 г. Начало этого периода он связывает со взятием и разграблением Рима вестготами во главе с Аларихом (в действительности это произошло в 410 г.) Он описывает в своем труде и события, происходившие в 1412—1442 гг., но относит этот отрезок времени уже к другой эпохе.

Однако, хотя Ф. Бьондо и выделил средние века как особую историческую эпоху, специального термина для наименования этого периода он не ввел. Впервые, по-видимому, употребил прилагательное «среднее» для обозначения данного отрезка времени епископ Алерии Джованни Андреа Бусси (1417—1475) в работе «Похвальное слово философу Николаю Кузанскому» (1469). Она была посвящена знаменитому церковному деятелю, философу и ученому — кардиналу Николаю Кребсу, известному как Николай Кузанский (1401 — 1464). Характеризуя широкие познания ученого, Дж.А. Бусси отметил, что покойный знал историю всех времен, не только древнего и нашего, но и среднего (medietempestatis).

Трактовка эпохи безраздельного господства христианской религии как времени бескультурья, «готического варварства», «темных веков» была вызовом господствующим представлениям. И, разумеется, в резкое противоречие со средневековой церковной догмой о «старении» мира, о «близости его конца» вступала идея начала «нового века», «нового времени».

Таким образом, деление писаной всемирной истории на античную, средневековую и новую возникло в борьбе с господствовавшими в средние века представлениями о ходе человеческой истории. Эта периодизация складывалась постепенно и впервые нашла свое совершенно четкое выражение в трудах немецкого историка Кристофа Келлера (1637 — 1707), именовавшего себя на латинский лад Христофором Целлариусом (Целларием).

В 1675 г. он опубликовал работу, носившую название «Ядро истории средней между античной и новой» (Nucleushistoriaeinterantiquam et novam mediae). За этим последовала его «Трехчастная история» (Historia tri partita). Первая книга вышла в 1685 г. и называлась «Античная история» (Historiaantiqua). В ней изложение доводилось до Константина Великого. Вторая книга, увидевшая свет в 1688 г., носила название «История средних веков от времени Константина Великого до взятия турками Константинополя» (HistoriamediiaeviatemporibusConstantini Magni ad Constantinopolim a Turcis captam deducta). B 1696 г. появилась третья и последняя книга — «Новая история» (Historia nova).

Если «История средних веков» кончалась 1453 годом, то вразрез с этим в следующей книге К. Келлер исходил из того, что эпоха новой истории началась лишь с переходом к XVI в. Последняя точка зрения была преобладающей в исторической науке как того, так и последующих времен. Не все историки принимали данную К. Келлером датировку смены античности средневековьем. Большинство их вслед за итальянскими гуманистами и Эразмом Роттердамским, или Дезидерием (настоящие имя и фам. — Герхард Герхардс) (1469 — 1536) относило конец античности к V в. н.э. Такая точка зрения господствует и сейчас.

2.3.8. Выявление еще одной всемирно-исторической эпохи — эры Древнего Востока

Конечно, историки с самого начала знали, что до Греции и Рима на Востоке существовали государства — Египет, Ассирия, Персия и др. Некоторые мыслители, в частности Жан Боден и Луи Леруа, еще в XVI—XVII вв. создавали схемы, в которых Древний Восток и античность выступали как качественно отличные стадии исторического развития (2.13.2. — 2.13.5). Но такие представления не получили широкого признания. О странах Древнего Востока тогда известно было очень мало. В результате их история нередко понималась как нечто второстепенное: в лучшем случае, как предварительный этап античности.

По существу, мир Древнего Востока стал представать перед европейцами во всем своем богатстве лишь с началом XIX в. (2.6.2). С этого времени историки все чаще стали выделять историю Древнего Востока в качестве особой самостоятельной эпохи, отличной от классической античности. Во второй половине XIX в. деление всемирной истории на четыре мировых эпохи: древневосточную, античную, средневековую и новую в основном утвердилось в исторической науке.

Однако наряду с четырехчленным делением в какой-то степени продолжало сохраняться и старое, трехчленное, но в обновленном виде. Противопоставляя средним векам и новому времени древность (античность) как нечто целое, ее в то же время рассматривали как состоящую из двух эпох: древневосточной и собственно античной. В отличие от русского научного языка, в котором слово «античность» обозначает лишь греко-римскую древность, в западных языках оно имеет более широкий смысл. Поэтому, когда там хотят подчеркнуть, что имеют виду не всю цивилизованную древность вообще, а только греко-римскую, то к слову «античность» добавляют прилагательное «классическая». В русской исторической литературе Древний Восток и античность объединяются под названием древнего мира.

2.3.9. Движение исторической мысли XVIII века: от расчленения писаной истории во времени — к стадиальной типологии цивилизованных социоисторических организмов

С самого начала в делении истории на античность, средневековье и новое время в неявной форме присутствовала известная классификация социально-исторических организмов. В качестве типов в ней выступали античные и средневековые социоисторические организмы, а также общества нового времени. Однако эта типология была на первых порах крайне неопределенной. Да и стадиальной назвать ее было трудно. Ведь первоначально античная, средневековая и новая эпохи не понимались как связанные со стадиями поступательного развития человеческого общества.

Как уже указывалось, с точки зрения деятелей Возрождения переход от античности к средним векам был не шагом вперед, а глубоким регрессом, крушением культуры вообще. Соответственно и Ренессанс понимался многими гуманистами не столько как восхождение на новую, более высокую ступень развития, сколько как возвращение к великому прошлому, его возрождение, причем далеко не полное. Многие гуманисты рассматривали культуру, создателями которой были, как стоящую ниже античной.

В дальнейшем появилась и прямо противоположная точка зрения, состоящая в том, что человечество с переходом к новому времени достигло значительно более высокого уровня развития, чем тот, который был характерен для античного мира. Разгорелась полемика, в результате которой сторонники последнего взгляда в конце концов победили. В последующем подвергся пересмотру и взгляд на средние века как на черный провал в истории человечества. Стали накапливаться данные, свидетельствующие о том, что в целом ряде отношений средневековье стояло выше античности.

Первоначально историки практически мало что могли сказать о признаках, отличающих античные, средневековые и современные социоисторические организмы. Но постепенно эта типология стала наполняться все более конкретным содержанием.

Публикация античных источников и работы исследователей обществ древней Греции и древнего Рима, из числа которых особенно выделялся вышедший в 1776—1788 гг. семитомный труд Эдуарда Гиббона (1737 — 1794) «История упадка и разрушения Римской империи» (русск. переводы: сокр. однотом. издание: СПб, 1994; Т. 1 — 7. М., 1997; Ч. 1 — 7. СПб., 1998-2000) дали основание прийти к выводу, что античный мир базировался на рабстве.

Для характеристики средневекового общества все чаще начали использоваться термины «феодальное право», «феодальные порядки», «феодальный строй», «феодальное общество», а к концу XVIII в. появился и термин «феодализм». Принято связывать начало изучения феодального строя с работой Ш. Монтескье «О духе законов» (1748; русск. изд.: Избранные произведения. М., 1955; О духе законов. М., 2000). Однако в действительности вопрос о происхождении феодов (de origine feodorum), феодальных институтов и феодального права был поставлен еще гуманистами (Ф. Петрарка) и был объектом дискуссий историков и юристов в XVI в. Одни считали, что корни этих институтов уходят в античность, другие выводили их из порядков галлов или германцев, третьи склонялись к признанию их результатом германо-романского (романо-германского) или, шире, варварско-романского синтеза.50 См.: Kelley D.R. De Origine Feodorum // Speculum. 1964. Vol. 39. № 2.

Если первоначально под «феодальным порядком» понималась в основном лишь столь характерная для раннего средневековья иерархическая система, связывавшая сюзеренов и вассалов, то в последующем все больше внимания стало уделяться отношениям между господствующим классом и крестьянством, прежде всего крепостничеству. В этом отношении большую роль сыграла работа У. Робертсона «История государствования императора Карла V...» (1769; русск. перевод: Т. 1. М., 1839). Средневековое общество все в большей степени стало рассматриваться как основанное на крепостничестве.

Тогда же возник и вопрос о том, представляет ли феодализм специфически западноевропейское явление или же он существовал и за пределами этого региона. Большинство историков придерживались первой точки зрения. Напротив, Вольтер в своем «Опыте о нравах и духе народов» (1756; 1769) находил феодальные порядки и в Оттоманской империи, Персии, Монголии, Перу, России.

При попытке понять сущность социоисторических организмов нового времени все чаще стали обращаться к понятиям, разработанным сторонниками той периодиза ции истории человечества, в основу которой была положена смена «способов жизнеобеспечения», прежде всего к понятию торгово-промышленного общества.

Как наука об этом и только об этом обществе возникла политическая экономия. Зародившись в XVI в., она в XVIII в. стала подлинной теоретической дисциплиной. Появление первой системы политической экономии связано с именем Адама Смита. В его знаменитом труде «Исследование о природе и причинах богатства народов» (1776) дана анатомия и физиология нового общества, которое в последующем получило название капиталистического. Понятие «капитал», появившееся впервые в XII—XIII вв. в связи с бурным развитием в Западной Европе товарно-денежных отношений, получило к XVIII в. статус научной категории. Оно широко используется А. Смитом наряду с понятиями товара, стоимости, земельной ренты, заработной платы. В XVII в. возникло, а в XVIII в. получило права гражданства и слово «капиталист», но в качестве обозначения не столько предпринимателя, сколько финансового дельца, денежного спекулянта.51 См. Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. XV — XVII вв. Т. 2. Игры обмена. М, . 1988. С. 222-228.

Немалую роль в осмыслении новой и не только новой истории сыграл многотомный труд Гийома Тома Франсуа Рейналя (1713 — 1796) «Философская и политическая история учреждений и торговли европейцев в обеих Индиях» (Т. 1—6. 1770; Т. 1 —12. 1780; русск. неполн. изд.: Философическая и политическая история о заведениях и коммерции европейцев в обеих Индиях. Ч. 1—6. СПб., 1805 —1811; 1834—1835). Кардинальным фактом истории нового времени он считал открытие «обоих Индий».

«Тогда, писал Г. Рейналь, — началась перемена в коммерции, в национальном могуществе, во нравах, промышленности и правлении всех народов... Все переменилось и еще переменяться будет».52 Рейналь. Философическая и политическая история о заведениях и коммерции европейцев в обеих Индиях. Ч. 1. СПб., 1805. С. V-VI.Это связано с тем, что торговля, вообще обмен играют огромную роль в истории. В последующих изданиях своего труда Г. Рейналь включил очерк истории торговли, начиная с финикийцев и кончая европейцами накануне эпохи Великих географических открытий. Его труд в огромной степени способствовал привлечению внимания историков к экономическому фактору. Хотя в центре труда Г. Рейналя находилась Западная Европы, но в ней присутствовали и восточные общества.

Но он не был здесь первым. Ровно за сто лет до его труда появилась книга тоже француза Франсуа Бернье (1620—1688) «История последних политических переворотов в государстве Великого Могола» (1670; русск. перевод: М.-Л., 1936). Автор несколько лет был придворным врачом правителя Индии — Аурангзеба. Книга появилась вскоре после возвращения Ф. Бернье во Францию. В ней было прекрасно показано качественное отличие отношений собственности и вообще всех общественных порядков стран Востока (Индии, Персии, Турции) от социального строя государств Западной Европы, причем как от того, что существовал в средние века, так и от того, который шел ему на смену. По существу, Ф. Бернье дал первое систематическое описание того, что в дальнейшем получило название азиатского способа производства.

В целом результатом развития философско-исторической, исторической и вообще обществоведческой мысли XVI—XVIII вв. было утверждение к началу XIX в. в исторической — и не только исторической науке — унитарно-стадиального понимания развития человечества.

2.3.10. Философско-историческая концепция А. Сен-Симона

В значительной степени утверждению такого понимания истории способствовала философско-историческая концепция, созданная выдающимся французским мыслителем Клодом Анри де Рувруа, графом де Сен-Симоном (1760—1825). В ней нашли свое концентрированное выражение если не все, то многие достижения исторической науки того времени. У А. Сен-Симона нет труда, специально посвященного изложению его концепции. Отдельные ее положения разбросаны по целому ряду его произведений (послед. русск. издание его трудов: Избр. соч. Т. 1 — 2. М.—Л., 1948).

А. Сен-Симон не сомневается в существовании первобытной эпохи в истории человечества, но на ней специально не задерживается. Почти совсем не учтено им все то, что связано с историей Востока вообще, Древнего Востока в частности. В его концепции присутствуют лишь античная, средневековая и новая эпохи мировой истории. Но здесь им сказано новое слово. Каждую из этих эпох он совершенно четко связывает с определенной общественной системой, определенной организацией общества.

С античной эпохой он связывает общественную систему, основанную на рабстве, причем в отличие от многих мыслителей XVIII в. он считает появление рабства огромным прогрессом в развитии человечества. Для средневековой эпохи была характерна феодально-богословская, или просто феодальная, система, базирующаяся на крепостничестве. Ее возникновение было большим шагом вперед в человеческой истории. Эпохе нового времени соответствует индустриальная (промышленная) система.

Каждая новая общественная система является более прогрессивной, чем предшествующая. Возникновение каждой из них означает подъем человечества на новую, более высокую ступень развития. Именно переход от одной такой общественной системы к другой лежит в основе смены эпох мировой истории.

Каждую из двух первых выделенных им стадий всемирно-исторического развития А. Сен-Симон связывает с определенной формой эксплуатации человека человеком: античную —с рабством, феодальную — с крепостничеством. Но хотя ему было прекрасно известно, что для индустриальной системы характерным был наемный труд, он это оставляет в тени.

Данная непоследовательность была преодолена в трудах его учеников и почитателей. В книге «Изложение учения Сен-Симона. 1828—1829» (русск. перевод: М., 1961), представляющей собой запись лекций Сен-Амана Базара (1791 —1832), которые были прочитаны по поручению сенсимонистской школы, история цивилизованного человечества предстает прежде всего как последовательная смена форм эксплуатации человека человеком. Первая из них — рабство, следующая — более мягкая — крепостничество, а последняя — еще более ослабленная — наемный труд. Следующий шаг в истории человечества должен состоять в полном уничтожении всякой эксплуатации и возникновения общества, в котором ее не будет совсем.

2.4. МАРКСИСТСКАЯ ТЕОРИЯ ИСТОРИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ

2.4.1. Вводные замечания

Следующим шагом в развитии унитарно-стадиального истории было появление марксистского материалистического понимания истории. Хотя эта концепция исторического развития была создана Карлом Генрихом Марксом (1818 — 1883) и Фридрихом Энгельсом (1820—1895) еще в середине XIX в., она, бесспорно, является учением и современным. У материалистического понимания истории немало сторонников, причем не только в бывших «социалистических» странах, но и далеко за их пределами.

Последние десятилетия характеризуются растущим внимание ученых-обществоведов ведущих капиталистических стран к материалистическому пониманию истории. Особенно оно популярно среди этнологов (социальных антропологов) и археологов. В странах дальнего зарубежья только за последние 20 дет опубликовано несколько десятков монографий и сборников (не говоря уже об отдельных статьях в периодических изданиях), посвященных использованию исторического материализма в этиологии (социальной антропологии) и археологии. Достаточно назвать монографии: Дж.У. Уэссмен «Антропология и марксизм» (Нью-Йорк, 1981), М. Блох «Марксизм и антропология» (Оксфорд, 1983), Р. Макгвир «Марксистская археология» (Лондон, 1992); Д. Донхэм «История, власть, идеология: Центральные проблемы марксизма и антропологии» (Беркли, 1999); сборники: «Марксистский анализ и социальная антропология» (Лондон, 1975); «Производственные отношения. Марксистский подход в антропологии» (Лондон, 1978); «По направлению к марксистской антропологии. Проблемы и перспективы» (Гаага, 1979); «Марксистские перспективы в археологии» (Кембридж, 1984); «Перспективы в марксистской антропологии в США» (Нью-Йорк, 1987); «Диалектическая антропология» (Гейнсвилл, 1992); «Марксистский подход в экономической антропологии» (Ланхем, 1992).53 Wessman J. W. Anthropology and Marxism. Mew York, 1981; Bloch M. Marxism and Anthropology: The History of Relationship. Oxford, 1983; McGuire R.H. A Marxist Archaeology. London, 1992; Donham D.L. History, Power, Ideology: Central Issues in Marxism and Anthropology. Berkeley, 1999; Marxist Analysis and Social Anthropology. Ed. by M. Bloch. London, 1975; Relations of Production: Marxist Approach to Economic Anthropology. Ed. by D. Seddon. London, 1978; Toward a Marxist Anthropology. Problems and Perspectives. Ed. by S. Diamond. The Hague, 1979; Marxist Perspectives in Archaeology. Ed. by M. Spriggs. Cambridge, 1984; Perspectives in US Marxist Anthropology. Ed. by D. Hakken and H. Lessinger. New York, 1987; Dialectical Anthropology. Essays in Honor of S. Diamond. Vols. 1—2. Gainesville, 1992; Marxist Approach in Economic Anthropology. Lanham, 1992.Работ такого рода в западной науке так много, что в издаваемых в Пало Альто (США) «Ежегодных обзорах антропологии» уже появилось три обзорные статьи: «Марксистский подход в антропологии», (Т. 4. 1975), «Материалистический подход к преистории» (Т. 10. 1981), «Маркс и антропология» (Т. 26. 1997), содержащиеобширнейшуюбиблиографию.54 O'Laughlin B. Marxist Approach in Anthropology // ARA. Vol. 4. 1975; Kohl P.L. Materialist Approaches in Prehistory // Ibid. Vol.10. 1981; Roseberry W. Marx and Anthropology // Ibid. Vol. 26. 1997.

Высоко оценивают материалистическое понимания истории и многие видные западные историки, не принадлежащие к числу марксистов. Вот что, например, говорил в 1982 г. известный американский историк Бернард Бейлин в своем обращении в качестве президента Американской исторической ассоциации к ежегодному ее собранию: «Разумеется, марксисты создали могучее средство для упорядочения материала в исторических трудах. Какими бы ни были их слабости, историки-марксисты искали — именно искали — позади всех обстоятельств и случайностей усилия и достижения человечества и сводили вместе самые разнообразные материалы в единую непротиворечивую картину, которая показывала как настоящее вырастает из прошлого. Они выделяли лежащие в основе силы, которые как прямо, так и через «доминирующие идеологии» формировали живые человеческие функции, и стремились объединить базисные силы и структуры социальной и культурной жизни во всеобъемлющую схему, которая концентрировала внимание на критических переходах. Взгляд с позиций марксизма остается мощной силой в осознании прошлого, каков бы ни был подход к истории...».55 Bailyn В. The Challenge of Modern Historiography // The American Historical Review. 1982. Vol. 87. № 1. P. 5-6.

Английский историк Джон Тош в книге «Погоня за историей. Цели, методы и новые направления в изучении современной истории» (3rdedn. 2000; русск. перевод: Стремление к истине. Как овладеть мастерством историка. М., 2000) в главе «История и социальная теория» характеризует материалистическое понимание истории как наилучшую социальную теорий из всех ныне существующих. И далее почти всю главу он посвящает изложению основных положений исторического материализма. «Мой продолжительный анализ марксистской исторической теории, — пишет в заключение Дж. Тош, — некоторые читатели могут расценить как субъективную приверженность автора вышедшему из моды радикализму. Разве марксизм не оказался на свалке истории теперь, после 1989 г., когда во всем мире сохранились лишь островки марксистских режимов, а международное коммунистическое движение потерпело полный крах?... Сейчас еще рано утверждать, какими будут долгосрочные последствия сдвига 1989—1992 гг. в интеллектуальном плане, но сразу по двум причинам можно предположить, что марксизм вряд ли удастся быстро списать со счетов. Во-первых, большинство историков-марксистов мало интересовались возможным влиянием их работы на политический процесс в прошлом и настоящем, придерживаясь мнения о минимальной связи между исторической теорией Маркса и и его революционно-политическим учением. Во-вторых, нынешнее враждебное отношение, как бы велико оно ни было, не изменит того факта, что марксизм оказал совершенно беспрецедентное воздействие на историческую науку и в качественном, и в количественном смысле. Эта теория не имеет равных по широте охвата и уровню научной проработки. Пока историки признают необходимость теории, они будут обращаться к марксистской традиции. Обоснованность этого прогноза станет совершенно бесспорной, если мы учтем сравнительную теоретическую бедность других направлений истории».56 Тош Дж. Стремление к истине. Как овладеть мастерство историка. М., 2000. С. 211.

И подобного рода высказывания можно было бы приводить без конца.

2.4.2. Марксистская стадиальная типология социально-исторических организмов

Согласно материалистическому пониманию истории, фундаментом, базисом любого конкретного общества, т.е. социально-исторического организма, является определенная система социально-экономических (производственных) отношений. Существует несколько типов социально-экономических отношений и, соответственно, несколько качественно отличных друг от друга их систем или общественно-экономических укладов (рабовладельческий, феодальный и т.п.). Каждая такая система социально-экономических отношений является общественной формой, в которой происходит процесс производства. Производство, взятое в определенной общественной форме, есть не что иное, как определенный способ производства (рабовладельческий, феодальный и т. п.).

Естественным поэтому для марксизма является положить в основу классификации социоисторических организмов господствующие в них общественно-экономические уклады или, что в данном отношении то же самое, способы производства. Социоисторические организмы, в которых господствует один и тот же общественно-экономический уклад, относятся к одному и тому же типу. Социоисторические организмы, в которых доминируют различные способы производства, относятся к разным типам.

Типы социоисторических организмов, выделенные по такому признаку, получили название общественно-экономических формаций. Последних существует столько, сколько существует основных способов производства. Общественно-экономические формации — не просто типы общества. Они суть такие типы общества, которые одновременно представляют собой стадии развития человеческого общества. Всемирная история с такой точки зрения есть прежде всего процесс развития и смены общественно-экономических формаций.

2.4.3. Марксова схема развития и смены общественно-экономических формаций

Теория развития и смены общественно-экономических формаций возникла как своеобразная квинтэссенция достижений всех общественных наук своего времени, прежде всего историологии и политической экономии. В основе созданной основоположниками марксизма схемы развития и смены общественно-экономических формаций лежала утвердившаяся к тому времени в исторической науке периодизация писаной всемирной истории, в которой в качестве мировых эпох выступали древневосточная, античная, средневековая и новая.

К тому времени, когда жили и творили основоположники марксизма, стало ясным, что эпоха нового времени есть период становления и утверждения капиталистического общества. Ранее же капитализма не существовало. Для эпохи средних веков были характерны социоисторические организмы качественно иного типа — феодальные, основанные на ином — не на капиталистическом, а на феодальном способе производства. Но феодальный способ производства появился во всяком случае не раньше VI—VII вв. В античном мире его не было. Античные социально-исторические организмы базировались на рабовладельческом способе производства. Но и они существовали не всегда. Об античном обществе можно говорить, лишь начиная с VIII в. до н.э.

Ему предшествовала более чем двухтысячелетняя история стран Древнего Востока. К. Марксу во многом был неясен характер социально-экономических отношений, господствовавших в древневосточных социоисторических организмах. Но их однотипность и в то же время качественное отличие не только от буржуазных и феодальных, но и от античных, рабовладельческих не вызывала у него сомнения. Поэтому им был сделан вывод, что на Древнем Востоке существовал особый антагонистический способ производства, который он назвал азиатским. Азиатскую общественно-экономическую формацию он рассматривал как первую историческую форму классового общества.

Классовому обществу, как свидетельствовали факты, положенные в основу представлений о дикости как первой стадии развития человечества, предшествовало общество первобытно-коммунистическое. Капитализм К. Маркс рассматривал как последнюю антагонистическую общественно-экономическую формацию, за которой должна последовать коммунистическая.

Эту созданную К. Марксом схему смены общественно-экономических формаций в основном принимало большинство сторонников марксизма. Единственным спорным моментом в ней был азиатский способ производства и, соответственно, азиатская общественно-экономическая формация.

Идеологическим руководством всех «социалистических» стран, а тем самым и их официальной общественной наукой эти понятия категорически отвергались. Всем ученым вменялось в обязанность считать общества Древнего Востока рабовладельческими. В периоды относительной свободы мнений проблема азиатского способа производства была предметом ожесточенных дискуссий. Первая из таких дискуссий имела место в конце 20-х — начале 30-х годов, вторая — во второй половине 60-х — начале 70-х годов. Ход их довольно полно, хотя и очень тенденциозно (в духе официальной точки зрения), был освещен в книге Владимира Николаевича Никифорова (1920 — 1990) «Восток и всемирная история» (М., 1975; 2-е изд., 1977).

2.4.4. Как и где существуют общественно-экономические формации

Понятие общественно-экономической формации — одна из ключевых категорий материалистического понимания истории. Однако, как это ни странно, ему меньше всего уделялось внимания специалистами по историческому материализму. В учебниках исторического материализма 40 —50-х не было не только глав, но даже разделов, посвященных ему. 57 См. например: Исторический материализм. М., 1951. 129А когда такие разделы появились, то авторы, сказав буквально несколько слов о формации вообще, сразу же переходили к характеристике рабства, феодализма, капитализма и т. п. И если внимательно приглядеться к этим всем учебникам, то выяснится, что их авторы совершенно не понимали, что такое общественно-экономическая формация. Не лучше обстояло дело и в трудах по историческому материализму. И это неудивительно.

Чтобы разобраться в общественно-экономической формации, нужно было сопоставить ее с обществом. А как уже отмечалось, термин «общество» имеет по меньшей мере пять различных значений, важнейшее из которых — отдельное конкретное общество, социоисторический организм. Но все это оставалось для наших и не только наших истматчиков тайной за семью печатями.

И дело не просто в их догматизме. Понятие социоисторического организма с самого начала отсутствовало в понятийном аппарате марксистской теории общества и истории. И это с неизбежностью мешало понять категорию общественно-экономической формации. Определяя формацию как общество или как стадию развития общества, истматчики никак не раскрывали смысла, который вкладывали они при этом в слово «общество», хуже того, они без конца, сами совершенно не осознавая того, переходили от одного смысла этого слово к другому, что с неизбежностью порождало невероятную путаницу.

В какой-то степени проблема соотношения общественно-экономической формации и общества была уже поставлена и даже решена в первой части (1.2.6) при выявлении основных значений термина «общество» Но рассмотрена она была по необходимости кратко. Сейчас имеет смысл проанализировать ее более детально.

Каждая конкретная общественно-экономическая формация представляет собой определенный тип общества, выделенный по признаку социально-экономической структуры. Это означает, что конкретная общественно-экономическая формация есть не что иное, как то общее, что присуще всем социально-историческим организмам, обладающим данной социально-экономической структурой. В понятии конкретной формации всегда фиксируется, с одной стороны, фундаментальное тождество всех социоисторических организмов, имеющих своей основой одну и ту же систему производственных отношений, а с другой стороны, существенное различие между конкретными обществами с разными социально-экономическими структурами. Таким образом, соотношение социоисторического организма, принадлежащего к той или иной общественно-экономической формации, и самой этой формации есть отношение отдельного и общего.

Проблема общего (включая сущность) и отдельного принадлежит к числу важнейших проблем философии, и споры вокруг нее велись на протяжении всей истории этой области человеческого знания. Начиная с эпохи средневековья два основных направления в решении этого вопроса получили названия номинализма и реализма. Согласно взглядам номиналистов, в объективном мире существует только отдельное. Общего же, сущности либо совсем нет, либо оно существует только в сознании, является конструкцией человеческого ума.

Иную точку зрения отстаивали реалисты. Они считали, что общее существует реально, вне и независимо от сознания человека и образует особый мир, отличный от чувственного мира отдельных явлений. Этот особый мир общего, сущностей по своей природе духовен, идеален, и является первичным по отношению к миру отдельных вещей.

В каждой из этих двух точек зрения есть крупица истины, но обе они неверны, хотя и не в одинаковой степени. Для ученых несомненно существование в объективном мире законов, закономерности, сущности, необходимости. А все это — всегда общее. Общее таким образом существует не только в сознании, но и в объективном мире, но иначе, чем существует отдельное. И эта инаковость бытия общего состоит вовсе не в том, что оно образует особый мир, противостоящий миру отдельного. Нет особого мира общего, сущности. Общее существует не само по себе, не самостоятельно, а только в отдельном и через отдельное. С другой стороны, и отдельное не существует без общего. Такой взгляд можно назвать материалистическим эссенциализмом (от лат. essentia— сущность). Он противостоит как номинализму, так и объективно-идеалистическому эссенциализму (реализму).

Таким образом в мире имеют место два разных вида объективного существования: один вид — самостоятельное существование, как существует отдельное, и второй — существование только в ином и через иное: в данном случае в отдельном и через отдельное, как существует общее. К сожалению, в русском философском языке нет терминов для обозначения этих двух разных форм объективного существования. Иногда, правда, говорят, что отдельное существует как таковое, а общее, существуя, не существует как таковое. Я в дальнейшем буду обозначать самостоятельное существование как самосуществование, или как самобытие, а существование в ином и через иное как иносуществование, или как инобытие.

Чтобы познать общее (сущность, закон и т.п.) нужно «извлечь» его из отдельного, «очистить» от отдельного, представить его в «чистом» виде, т.е. в таком, в котором оно может существовать лишь в мышлении. Процесс «извлечения» общего из отдельного, в котором он в реальности существует, в котором оно скрыто, не может быть ничем иным, как процессом создания «чистого» общего. Формой существования «чистого» общего являются понятия и их системы — концепции, гипотезы, теории и т.п. В сознании иносуществующее, общее выступает как самосуществующее, как отдельное. Но это самобытие не реальное, а идеальное. Здесь перед нами — отдельное, но только не реальное отдельное, а идеальное отдельное.

Так как каждая конкретная общественно-экономическая формация есть общее, то она может существовать и всегда существует в реальном мире только в отдельных обществах, социоисторических организмах, причем в качестве их глубокой общей основы, их внутренней сущности и тем самым и их типа.

Общее между социоисторическими организмами, относящимися к одной общественно-экономической формации, разумеется, не исчерпывается их социально-экономической структурой. Но объединяет все эти социоисторические организмы, обусловливает их принадлежность к одному типу прежде всего, конечно, наличие во всех них одной и той же системы производственных отношений. Все остальное, что роднит их, является производным от этой фундаментальной общности.

Именно поэтому В.И. Ленин неоднократно определял общественно-экономическую формацию как совокупность или систему определенных производственных отношений. Однако вместе с тем он никогда не сводил ее полностью к системе производственных отношений. Для него общественно-экономическая формация всегда была типом общества, взятого в единстве всех его сторон. Он характеризует систему производственных отношений как «скелет» общественно-экономической формации, который всегда облечен и «плотью и кровью» других общественных отношений. Но в этом «скелете» всегда заключена вся сущность той или иной общественно-экономической формации.58 Ленин В.И. Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов? // Полн. собр. соч. Т. 1. С. 138-139, 165.

Согласно материалистическому пониманию истории, производственные отношения объективны, материальны. Соответственно, материальной является и вся система, образованная этими отношениями. А это значит, что она функционирует и развивается по своим собственным законам, не зависящим от сознания и воли людей, живущих в системе этих отношений. Данные законы и являются законами функционирования и развития общественно-экономической формации. Введение понятия об общественно-экономической формации, впервые позволив взглянуть на эволюцию общества как на естественно-исторический процесс, сделало возможным выявление не только общего между социоисторическими организмами, но одновременно и повторяющегося в их развитии.

Все социоисторические организмы, принадлежащие к одной и той же формации, имеющие своей основой одну и ту же систему производственных отношений, неизбежно должны развиваться по одним и тем же законам. Как бы ни отличались друг от друга современная Англия и современная Франция, современная Италия и современная Япония, все они представляют собой буржуазные социоисторические организмы, и развитие их определяется действием одних и тех же законов — законов капитализма.

В основе разных формаций лежат качественно отличные системы социально-экономических отношений. Это значит, что разные формации развиваются по-разному, по различным законам. Поэтому с такой точки зрения важнейшей задачей общественной науки является исследование законов функционирования и развития каждой из общественно-экономических формаций, т.е. создание теории каждой из них. По отношению к капитализму такую задачу попытался решить К. Маркс.

Единственный путь, который может привести к созданию теории любой формации, заключается в выявлении того существенного общего, что проявляется в развитии всех социоисторических организмов данного типа. Вполне понятно, что раскрыть общее в явлениях невозможно, не отвлекаясь от различий между ними. Выявить внутреннюю объективную необходимость любого реального процесса можно, лишь освободив его от той конкретно-исторической формы, в которой она проявилась, лишь представив этот процесс в «чистом» виде, в логической форме, т.е. таким, каким он может существовать лишь в теоретическом сознании.

Если в исторической реальности конкретная общественно-экономическая формация существует только в социоисторических организмах в качестве их общей основы, то в теории эта внутренняя сущность единичных обществ выступает в чистом виде, как нечто самостоятельно существующее, а именно как идеальный социоисторический организм данного типа.

Примером может послужить «Капитал» Маркса. В этом труде рассматривается функционирование и развитие капиталистического общества, но не какого-либо определенного, конкретного: английского, французского, итальянского и т.п., а капиталистического общества вообще. И развитие этого идеального капитализма, чистой буржуазной общественно-экономической формации представляет собой не что иное, как воспроизведение внутренней необходимости, объективной закономерности эволюции каждого отдельного капиталистического общества. Как идеальные социоисторические организмы выступают в теории и все другие формации.

Вполне понятно, что конкретная общественно-экономическая формация в чистом виде, т.е. как особый социоисторический организм, может существовать только в теории, но не в исторической реальности. В последней она существует в отдельных обществах в качестве их внутренней сущности, их объективной основы.

Каждая реальная конкретная общественно-экономическая формация есть тип общества и тем самым то объективное общее, что присуще всем социоисторическим организмам данного типа. Поэтому она вполне может быть названа обществом, но ни в коем случае не социоисторическим организмом. В качестве социоисторического организма она может выступать только в теории, но не в реальности. Каждая конкретная общественно-экономическая формация, будучи определенным типом общества, является тем самым обществом данного типа вообще. Капиталистическая общественно-экономическая формация есть капиталистический тип общества и одновременно капиталистическое общество вообще.

Каждая конкретная формация находится в определенном отношении не только к социоисторическим организмам данного типа, но к обществу вообще, т.е. тому объективному общему, которое присуще всем социоисторическим организмам, независимо от их типа. По отношению к социоисторическим организмам данного типа каждая конкретная формация выступает как общее. По отношению к обществу вообще конкретная формация выступает как общее менее высокого уровня, т.е. как особенное, как конкретная разновидность общества вообще, как особенное общество.

Говоря об общественно-экономической формации, авторы ни монографий, ни учебников никогда не проводили четкой грани между конкретными формациями и формацией вообще. Между тем разница существует и она значительна. Каждая конкретная общественная формация представляет собой не только тип общества, но и общество данного типа вообще, особенное общество (феодальное общество вообще, капиталистическое общество вообще и т.п.). Совершенно иначе обстоит дело с общественно-экономической формацией вообще. Она не есть общество ни в каком смысле этого слова.

Наши истматчики этого никогда не понимали. Во всех монографиях и во всех учебниках по историческому материализму всегда рассматривалась структура формации и перечислялись ее основные элементы: базис, надстройка, включая общественное сознание, и т.п. Эти люди считали, что если выделить то общее, что присуще первобытному, рабовладельческому, феодальному и т.п. обществам, то перед нами предстанет формация вообще. А на самом деле, перед нами в таком случае выступит не формация вообще, а общество вообще. Воображая, что они описывают структуру формации вообще, истматчики в действительности рисовали структуру общества вообще, т.е. рассказывали о том общем, что присуще всем без исключения социоисторическим организмам.

Всякая конкретная общественно-экономическая формация включает в себя два момента: 1) она — конкретный тип общества и 2) она же — общество вообще этого типа. Поэтому понятие конкретной формации включено в два разных ряда понятий. Один ряд: 1) понятие социоисторического организма как отдельного конкретного общества — 2) понятие о той или иной конкретной формации как обществе вообще определенного типа, т.е. особенном обществе, — 3) понятие об обществе вообще. Другой ряд: 1) понятие о социоисторических организмах как отдельных конкретных обществах — 2) понятие о конкретных формациях как типах социоисторических организмов, выделенных по признаку социально-экономической структуры, и — 3) понятие об общественно-экономической формации вообще как о социально-экономическом типе социоисторических организмов вообще.

Понятие общественно-экономической формации вообще, как и понятие общества вообще, отражает общее, но иное. Понятие общества вообще отражает то общее, что присуще всем социоисторическим организмам независимо от их типа. Понятие общественно-экономической формации вообще отражает то общее, что присуще всем конкретным общественно-экономическим формациям независимо от их специфических особенностей, а именно, что все они представляют собой типы, выделенные по признаку социально-экономической структуры.

Во всех трудах и учебниках, когда формация определялась как общество, причем без указания на то, о какой формации идет речь: конкретной формации или формации вообще, никогда не уточнялось, идет ли речь об отдельном обществе или об обществе вообще. И нередко и авторы, и тем более читатели понимали под формацией отдельное общество, что было совершеннейшей нелепостью. А когда некоторые авторы пытались все же принять во внимание, что формация есть тип общества, то нередко получалось еще хуже. Вот пример из одного учебного пособия: «Каждое общество представляет собой... целостный организм, так называемую общественно-экономическую формацию, т.е. определенный исторический тип общества со свойственным ему способом производства, базисом и надстройкой».59 Основы марксизма-ленинизма. Учебное пособие. М., 1959. С. 128.

Как реакция на подобного рода толкование общественно-экономических формаций возникло отрицание их реального существования. Но оно было обусловлено не только невероятной путаницей, которая существовала в нашей литературе в вопросе о формациях. Дело обстояло сложнее. Как уже указывалось, в теории общественно-экономические формации существуют в качестве идеальных социоисторических организмов. Не обнаружив в исторической реальности таких формаций, некоторые наши историки, а за ними и некоторые истматчики пришли к выводу, что формации в действительности вообще не существуют, что они представляют собой лишь логические, теоретические конструкции.60 См., например, Гуревич А. Я. К дискуссии о докапиталистических формациях: формация и уклад // ВФ. 1968, № 2. С. 118-119; Он же. О кризисе современной исторической науки // ВИ. 1991. № 2-3. С. 23; Израитель В.Я. Проблемы формационного анализа общественного развития. Горький, 1975. С. 16.«...Социально-экономическая формация, — писал, например, А.Я. Гуревич, — есть умственная конструкция, своего рода «идеальный тип», используемый историками для систематизации конкретного материала». И далее он критиковал К. Маркса за то, что «формации были в его системе реальными социально-экономическими образованиями, находящимися на грешной земле, а не в умах историков или социологов».61 Гуревич А.Я. О кризисе современной исторической науки... С. 23.

Понять, что общественно-экономические формации существуют и в исторической реальности, но иначе, чем в теории, не как идеальные социоисторические организмы того или иного типа, а как объективное общее в реальных социоисторических организмах того или иного типа, эти люди оказались не в состоянии. Для них бытие сводилось только к самобытию. Инобытия они, как и все вообще номиналисты, во внимание не принимали, а общественно-экономические формации, как уже указывалось, не имеют самобытия. Они не самосуществуют, а иносуществуют.

В этой связи нельзя не сказать, что теорию формаций можно принимать, а можно отвергать. Но сами общественно-экономические формации нельзя не принимать во внимание. Объективное существование их, по крайней мере как определенных типов общества — несомненный факт. И это не мог в какой-то степени не осознать тот же самый А.Я. Гуревич. Но так как он знал только объективное самосуществование, то, решительно осудив исследователей за превращение формаций в «нечто материальное, отождествленное с существующими в данном месте и в данное время конкретными общественными явления»62 Гуревич А.Я. К дискуссии о докапиталистических формациях... С. 119. (т.е. проще выражаясь, за их понимание как отдельного), он в этой же самой и в других работах и выступлениях сам трактует формации как нечто отдельное, самостоятельно существующее во времени и пространстве. Он говорит о существовании в недрах «любой формации» нескольких общественно-экономических укладов, об их многоукладности, о взаимодействии и даже сотрудничестве между разными одновременно существующими формациями и т.п.63 Гуревич А.Я. К дискуссии... С. 121-127; Философия и историческая наука. Материалы круглого стола // ВФ. 1988, № 10. С. 20-21.Несколько укладов действительно могут сосуществовать, но только не в недрах формаций, а в социоисторических организмах. И взаимодействовать могут не разные формации сами по себе, а социоисторический организмы, относящиеся к разным формациям. Здесь сказываются и полное непонимание природы формаций, и столь свойственная А.Я. Гуревичу неспособность логически мыслить, с неизбежностью заставляющая его на каждом шагу вступать в противоречие с самим собой.

2.4.5. Проблемы интерпретации марксовой схемы смены общественно-экономических формаций

В теории общественно-экономических формаций К. Маркса каждая формация выступает как общество вообще определенного типа и тем самым как чистый, идеальный социально-исторический организм данного типа. В этой теории фигурируют первобытное общество вообще, азиатское общество вообще, чистое античное общество и т.п. Соответственно смена общественных формаций предстает в ней как превращение идеального социально-исторического организма одного типа в чистый социально-исторический организм другого, более высокого типа: античного общества вообще в феодальное общество вообще, чистого феодального общества в чистое капиталистическое общество и т.п. Сообразно с этим человеческое общество в целом выступает в теории как общество вообще — как единый чистый социоисторический организм, стадиями развития которого являются общества вообще определенного типа: чистое первобытное, чистое азиатское, чистое античное, чистое феодальное и чистое капиталистическое.

Но в исторической реальности человеческое общество никогда не было единым социально-историческим организмом. Оно всегда представляло собой огромное множество социоисторических организмов. И конкретные общественно-экономические формации тоже никогда в исторической реальности не существовали как социоисторические организмы. Каждая формация всегда существовала лишь как то фундаментальное общее, которое присуще всем социально-историческим организмам, имеющим своей основой одну и ту же систему социально-экономических отношений.

И в самом по себе таком расхождении между теорией и реальностью нет ничего предосудительного. Оно всегда имеет место в любой науке. Ведь каждая из них берет сущность явлений в чистом виде, а в такой форме сущность никогда не существует в реальности, ведь каждая из них рассматривает необходимость, закономерность, закон в чистом виде, но чистых законов в мире не существует.

Поэтому важнейшим делом в любой науке является то, что принято называть интерпретацией теории. Она состоит в выявлении того, как необходимость, выступающая в теории в чистом виде, проявляется в реальности. Нуждается в такой интерпретации и теория общественно-экономических формаций.

В теории, претендующей на отображение действительности, любой реальный исторический процесс выступает в чистом, идеальном виде, в форме логического процесса. Как указывал Ф. Энгельс, логическое есть «не что иное, как отражение исторического процесса в абстрактной и и теоретически последовательной форме; отражение исправленное, но исправленное соответственно законам которые дает сам действительный исторический процесс, причем каждый момент может рассматриваться в той точке его развития, где процесс достигает полной зрелости, своей классической формы».64 Энгельс Ф. К. Маркс «К критике политической экономии» // К.Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Изд. 2-е. Т. 13. С. 497.Теория общественно-экономических формаций и претендует на отражение процесса развития человеческого общества в абстрактной и теоретически последовательной форме.

Теория каждой конкретной общественно-экономической формации отображает объективную необходимость развития всех социоисторических организмов, имеющих своей основой данную систему социально-экономических отношений, всех социоисторических организмов одного определенного типа. Соответственно теория общественно-экономических формаций в целом воспроизводит объективную необходимость развития всех вообще социоисторических организмов, т.е. человеческого общества в целом.

Но последнее положение нуждается в уточнении. В применении к теории той или иной конкретной формации, говоря о всех социоисторических организмах данного типа, мы имеем в виду каждый из них, взятый в отдельности. Другой интерпретации быть не может. В отношении же теории общественно-экономических формаций, взятой, в целом возможны две разных интерпретации понятия «все» в применении к социоисторическим организмам.

Одна из них состоит в том, что схема, претендующая на то, что она воспроизводит объективную необходимость развития человеческого общества в целом, т.е. всех существовавших и существующих социально-исторических организмов, представляет собой идеальную модель развития каждого социоисторического организма, взятого в отдельности. Другая интерпретация заключается в том, что теория общественно-экономических формаций воспроизводит объективную необходимость развития всех социоисторических организмов только вместе взятых, но ни одного из них, взятого в отдельности. И самый важный вопрос — какая из этих двух интерпретаций теории общественно-экономических формаций верна?

2.4.6. Противоречие между ортодоксальным пониманием смены общественно-экономических формаций и исторической реальностью

Как ни странно, но в марксистской литературе вопрос о том, представляет ли марксистская схема смены общественно-экономических формаций мысленное воспроизведение эволюции каждого социоисторического организма, взятого в отдельности, или же она выражает внутреннюю объективную логику развития лишь человеческого общества в целом, но не отдельных составляющие его социоров, в сколько-нибудь отчетливой форме никогда не ставился.

Во многом это связано с тем, что в марксистской теории отсутствовало понятие социоисторического организма, а тем самым и понятие системы социоисторических организмов. Соответственно, в ней никогда в достаточно четкой форме не проводилось различие между человеческим обществом в целом и обществом вообще, не анализировалось различие между конкретной формацией, как она существует в теории, и конкретной формацией, как она существует в реальности и т.п.

Но если данный вопрос теоретически не ставился, то на практике он все же решался. Фактически считалось, что марксова схема развития и смены общественно-экономических формаций должна реализовываться в эволюции каждого отдельного конкретного общества, т.е. каждого социально-исторического организма. В результате всемирная история представала как совокупность историй множества изначально существовавших социоисторических организмов, каждый из которых в норме должен был «пройти» все общественно-экономические формации.

Если не во всех, то, по крайней мере, в некоторых истматовских работах этот взгляд был выражен с предельной четкостью. «К. Маркс и Ф. Энгельс, — читаем мы в одной из них, — изучая мировую историю, пришли к выводу, что при всем многообразии общественного развития, во всех странах имеется всеобщая, необходимая и повторяющаяся тенденция: все страны проходят в своей истории одни и те же этапы. Наиболее общие черты этих этапов находят свое выражение в понятии «общественно-экономическая формация».65 Попов П.В., Сычев C.B. Методологические функции понятия «общественно-экономическая формация» // Методологический анализ некоторых философских категорий. М., 1976. С. 93.И далее: «Из этого понятия вытекает, что все народы независимо от особенностей их исторического развития проходят с неизбежностью в основном одни и те же формации».66 Там же. С. 95.

Таким образом, смена общественно-экономических формаций мыслилась как происходящая исключительно лишь внутри социоисторических организмов. Соответственно, общественно-экономические формации выступали прежде всего как стадии развития не человеческого общества в целом, а отдельных социоисторических организмов. Основание считать их стадиями всемирно-исторического развития давало только то, что их «проходили» все или, по крайней мере, большинство социально-исторических организмов.

Конечно, исследователи, сознательно или бессознательно придерживавшиеся такого понимания истории, не могли не видеть, что были факты, которые никак не укладывались в их представления. Но они обращали внимание в основном лишь на те из этих фактов, которые можно было истолковать как «пропуск» тем или иным «народом» той или иной общественно-экономической формации, и объясняли их как всегда возможное и даже неизбежное отклонение от нормы, вызванное стечением тех или иных конкретных исторических обстоятельств.

Трактовка смены формаций как последовательного изменения типа существующих социоисторических организмов, в известной степени находилась в соответствии с фактами истории Западной Европы в новое время. Смена феодализма капитализмом происходила здесь, как правило, в форме качественного преобразования существовавших социально-исторических организмов. Качественно изменяясь, превращаясь из феодальных в капиталистические, социоисторические организмы в то же время сохранялись в качестве особых единиц исторического развития.

Франция, например, превратившись из феодальной в буржуазную, продолжала существовать как Франция. Позднефеодальное и буржуазное общества Франции несмотря на все различия между ними, имеют между собой общее, являются последовательно сменившимися стадиями эволюции французского геосоциального организма. То же самое можно было наблюдать в Англии, Испании, Португалии. Однако уже с Германией и Италией обстояло иначе: даже в эпоху позднего феодализма не существовало ни общегерманского, ни общеитальянского социоисторических организмов.

Если же мы взглянем на мировую историю, какой она была до позднего феодализма, то вся она предстанет уж во всяком случае не как процесс стадиального изменения определенного числа изначально существующих социально-исторических организмов. Всемирная история была процессом возникновения, развития и гибели огромного множества социоисторических организмов. Последние, таким образом, сосуществовали не только в пространстве, рядом друг с другом. Они возникали и гибли, приходили на смену друг другу, замещали друг друга, т.е. сосуществовали и во времени.

Это было замечено давно и притом не только историками. Как писал замечательный русский поэт Гаврила Романович Державин (1743 — 1816) :

Река времен в своем стремленьи

Уносит все дела людей

И топит в пропасти забвенья

Народы, царства и царей.

А если что и остается

Чрез звуки лиры и трубы,

То вечности жерлом пожрется

И общей не уйдет судьбы.67 Державин Г.Р. «Река времен в свое стремлении...» // Стихотворения. М.-Л., 1963. С. 374.

Если в Западной Европе XVI—XX вв. наблюдалась (да и то не всегда) смена типов социально-исторических организмов при сохранении их самих в качестве особых единиц исторического развития, то, например, для Древнего Востока была характерна прямо противоположная картина: возникновение и исчезновение социоисторических организмов без изменения их типа. Вновь возникшие социоисторические организмы по своему социально-экономическому типу, т.е. формационной принадлежности, ничем не отличались от погибших.

Мировой истории не известен ни один социально-исторический организм, который «прошел» бы не только все формации, но хотя бы даже три из них. Зато мы знаем множество социоисторических организмов, в развитии которых вообще никогда не было никакой смены формаций. Они возникли как социоисторические организмы одного определенного типа и исчезли, не претерпев в этом отношении никаких изменений. Они возникли, например, как азиатские и исчезли как азиатские, появились как античные и погибли как античные.

Я уже отмечал, что отсутствие в марксистской теории истории понятия социально-исторического организма было серьезным препятствием для сколько-нибудь четкой постановки проблемы интерпретации марксовой схемы смены общественно-экономических формаций. Но оно же одновременно и в значительной степени мешало осознать то несоответствие, которое существовало между ортодоксальной интерпретацией этой схемы и исторической реальностью.

Когда молчаливо принималось, что все общества в норме должны «пройти» все формации, никогда при этом не уточнялось, какой именно смысл вкладывался в данном контексте в слово «общество». Можно было понимать под ним социально-исторический организм, но можно было — и систему социоисторических организмов и, наконец, — всю историческую последовательность социоисторических организмов, сменившихся на данной территории. Именно эту последовательность чаще всего и имели в виду, когда пытались показать, что данная «страна» «прошла» все или почти все формации. И почти всегда именно эту последовательность подразумевали, когда употребляли слова «регионы», «области», «зоны».

Средством сознательной, а чаще бессознательной маскировки несоответствия между ортодоксальным пониманием смены формаций и реальной историей было также и использование слова «народ», причем, конечно, опять-таки без уточнения его смысла. Например, как о само собой разумеющемся говорили о том, что все народы без малейшего исключения «прошли» первобытно-общинную формацию. При этом полностью игнорировался такой несомненный факт, что все современные этнические общности (народы) Европы сложились лишь в классовом обществе. В первобытности их не было.

Но все эти, чаще всего неосознаваемые, манипуляции со словами «общество», «народ», «исторический регион» и т.п. не меняли существа дела. А оно заключалось в том, что ортодоксальная версия смены общественно-экономических формаций бесспорно находилась в явном противоречии с историческими фактами.

Именно все приведенные выше факты и давали противникам марксизма основание для того, чтобы объявить материалистическое понимание истории чисто умозрительной схемой, находящейся в разительном противоречии с исторической реальностью. Ведь в самом деле, полагали они, если общественно-экономические формации в подавляющем большинстве случаев не выступают как стадии развития социально-исторических организмов, то тем самым они уж никак не могут быть и стадиями всемирно-исторического развития.

2.4.7. Классики марксизма и ортодоксальное понимание смены общественно-экономических формаций

Возникает вопрос, было ли изложенное выше понимание смены общественно-экономических формаций присуще самим основоположникам исторического материализма или же оно возникло позднее и было огрублением, упрощением или даже искажением их собственных взглядов. Несомненно, что у классиков марксизма имеются такие высказывания, которые допускают именно подобную, а не какую-либо другую интерпретацию.

«Общий результат, к которому я пришел, — писал К. Маркс в своем знаменитом предисловии «К критике полической экономии», содержащем изложение основ исторического материализма, — и который послужил затем руководящей нитью в моих дальнейших исследованиях, может быть кратко сформулирован следующим образом. В общественном производстве своей жизни люди вступают в определенные, необходимые, от их воли не зависящие отношения — производственные отношения, которые соответствуют определенной ступени развития их материальных производительных сил. Совокупность этих производственных отношений составляет экономическую структуру общества, реальный базис, на котором возвышается юридическая и политическая надстройка и которому соответствуют определенные формы общественного сознания... На известной ступени своего развития материальные производительные силы общества приходят в противоречие с существующими производственными отношениями, или — что является лишь юридическим выражением последних — с отношениями собственности, внутри которых они до сих пор развивались. Из форм развития производительных сил эти отношения превращаются в их оковы. Тогда наступает эпоха социальной революции. С изменением экономической основы более или менее быстро происходит переворот во всей громадной надстройке... Ни одна общественная формация не погибает раньше, чем разовьются все производительные силы, для которых она дает достаточно простора, и новые более высокие производственные отношения никогда не появляются раньше, чем созреют материальные условия их существования в недрах самого старого общества».68 Маркс К. К критике политической экономии // К. Маркс, и Ф. Энгельс. Соч.. Изд. 2-е. Т. 13. С. 6-7.

Данное высказывание К. Маркса можно понять так, что смена общественных формаций всегда происходит внутри общества, причем не только общества вообще, но каждого конкретного отдельного общества. И такого рода высказываний у него много. Излагая его взгляды, В.И. Ленин писал: «Каждая такая система производственных отношений является, по теории Маркса, особым социальным организмом, имеющим особые законы своего зарождения, функционирования и перехода в высшую форму, превращения в другой социальный организм».69 Ленин В, И. Экономическое содержание народничества и критика его в книге г. Струве // Полн. собр. соч. Т. 1. С. 429.

По существу, говоря о социальных организмах, В.И. Ленин имеет в виду не столько реальные социально-исторические организмы, сколько общественно-экономические формации, которые действительно в головах исследователей существуют как социоисторические организмы, но, разумеется, только как идеальные. Однако он нигде этого не уточняет. И в результате его высказывание можно понять так, что каждое конкретное общество нового типа возникает в результате преобразования социоисторического организма предшествовавшего формационного типа.

Но наряду с высказываниями, подобным приведенному выше, у К. Маркса имеются и иные. Так, в письме в редакцию «Отечественных записок» он возражает против попытки Николая Константиновича Михайловского превратить созданный им «исторический очерк возникновения капитализма в Западной Европе в историко-философскую теорию о всеобщем пути, по которому роковым образом обречены идти все народы, каковы бы ни были исторические условия, в которых они оказываются, — для того, чтобы прийти в конечном счете к той экономической формации, которая обеспечивает вместе с величайшим расцветом производительных сил общественного труда и наиболее полное развитие человека».70 Маркс К. Письмо в редакцию «Отечественных записок» // К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Изд. 2-е. Т. 19. С. 120.Но эта мысль не была конкретизирована К. Марксом, и ее практически почти никогда не принимали во внимание.

2.4.8. Интерпретации смены общественно-экономических формаций в марксистской литературе после Маркса

Набросанная К. Марксом в предисловии к «К критике политической экономии» картина смены формаций в известной мере согласуется с тем, что нам известно о переходе от первобытного общества к первому классовому — азиатскому. Но она совершенно не работает, когда мы пытаемся понять, как возникла вторая классовая формация — античная. Дело обстояла вовсе не так, что в недрах азиатского общества вызрели новые производительные силы, которым стало тесно в рамках старых производственных отношений, и что как следствие произошла социальная революция, в результате которой азиатское общество превратилось в античное.

Ничего даже отдаленно похожего не произошло. Никаких новых производительных сил в недрах азиатского общества не возникло. Ни одно азиатское общество, само по себе взятое, не трансформировалось в античное. Античные общества появились на территории, где обществ азиатского типа либо совсем никогда не было, либо где они давно уже исчезли, и возникли эти новые классовые общества из предшествовавшим им предклассовых обществ.

Одним из первых, если не первым из марксистов, попытавшихся найти выход из положения, был Георгий Валентинович Плеханов (1856 — 1918). Он пришел к выводу, что азиатское и античное общества представляют собой не две последовательные фазы развития, а два параллельно существующие типа общества. Оба эти варианта в одинаковой степени выросли из первобытного общества, а своим различием они обязаны особенностями географической среды.71 Плеханов Г.В. Основные вопросы марксизма // Избр. философ. произв. в 5-ти т. Т. 3. М., 1957. С. 164-165.

В 20-е годы распространенным среди советских ученых был взгляд на азиатский способ производства как на восточную разновидность феодализма и, соответственно, на древневосточные общества как на феодальные. О феодализме на Древнем Востоке, как о чем-то само собой разумеющемся, писали, например, известные марксистские теоретики Николай Иванович Бухарин (1888— 1938) в книге «Теория исторического материализма. Популярный учебник марксистской социологии» (М., 1921 и др. изд.) и Август Тальгеймер (1884 — 1948) в работе «Введение в диалектический материа лизм» (М.-Л., 1928).72 Бухарин Н.И. Теория исторического материализма. Популярный учебник марксистской социологии. 3-е издание. М.-Пг. [1924]. С. 174, 219-220; Тальгеймер А. Введение в диалектический материализм., 1928. С. 198-203.А это предполагало признание феодализма первой формой классового общества. И такого взгляда придерживались в то время многие ученые.

Его отстаивали философ и экономист Александр Александрович Богданов (наст. фам. — Малиновский) (1873 — 1928) и публицист, специалист по политической экономии Иван Иванович Степанов (наст. фам. — Скворцов) (1870 — 1928) в «Курсе политической экономии» (4-е изд. доп. и исправл. Т. 1. М.-Л., 1925). «Феодализм, — писал социолог и этнолог Павел Иванович Кушнер (Кнышев) (1889—1968), — это именно та общественная формация, которая возникает при разложении родового общества».73 Кушнер (Кнышев) П. Предисловие // Гуковский А.И. и Трахтенберг О.В. Очерк истории докапиталистического общества и возникновения капитализма. М.-Л., 1931. С. XX.

Но тогда вставал вопрос о месте в мировой истории античного, рабовладельческого общества. A.A. Богданов и И.И. Скворцов-Степанов полагали, что от феодализма развитие может пойти по трем разным линиям. Первая ведет к восточному рабству, или восточному деспотизму, вторая — к античному рабству, третья — к крепостничеству. Алексей Исаевич Гуковский (1895 — 1969) и Орест Васильевич Трахтенберг (1889 — 1959) в книге «Очерк истории докапиталистического общества и возникновения капитализма» (М.-Л., 1931) выводили античность, как и феодализм, из первобытности и рассматривали ее как особый путь происхождения и развития классового общества. Таким образом, и тут получалось два варианта развития, но не азиатский и античный, как у Г.В. Плеханова, а феодальный и античный.

Своеобразным был взгляд П.И. Кушнера (Кнышева). Он считал, что в Древней Греции, как и на Древнем Востоке, разложение первобытного общества привело к появлению феодальных отношений, однако затем на их смену пришли рабовладельческие, которые в конце концов снова были заменены феодальными. Произошел своеобразный «исторический зигзаг».74 Кушнер (Кнышев) П. Указ. раб. С. XXVII-XXVIII.

Еще дальше по этому пути пошел историк Владимир Сергеевич Сергеев (1883 — 1941), который в книге «Феодализм и торговый капитализм в античном мире» (1926) утверждал, что античное общество вначале было феодальным, потом — торгово-капиталистическим. Разложение торгового капитализма открыло дорогу для перехода к новой фазе мировой истории, к «так называемому романо-германскому или христианскому феодализму».75 Сергеев B.C. Феодализм и торговый капитализм в античном мире. М., 1926. С. 213.Рабовладельческой общественно-экономической формации места в построениях B.C. Сергеева не нашлось.

После того как дискуссия об азиатском способе производства, имевшая место в конце 20-х — начале 30-х годов, была насильственно оборвана, советские философы и историки пошли по пути отрицания формационного различия между древневосточными и античными обществами. Как утверждали они, и древневосточные, и античные общества в одинаковой степени были рабовладельческими. Различия между ними заключались лишь в том, что одни возникли раньше, а другие — позже. В возникших несколько позднее античных обществах рабовладение выступало в более развитых формах, чем в обществах Древнего Востока. Вот, собственно, и все.

А те наши историки, которые не хотели мириться с положением о принадлежности древневосточных и античных обществ к одной формации (а это стало на некоторое время возможным после XX съезда КПСС), с неизбежностью, сами того чаще всего даже не осознавая, снова и снова воскрешали идею Г.В. Плеханова. Как утверждали они, от первобытного общества идут две параллельные и самостоятельные линии развития, одна из которых ведет к азиатскому обществу, а другая — к античному.

Ненамного лучше обстояло дело и с применением марксовой схемы смены формаций к переходу от античного общества к феодальному. Последние века существование античного общества характеризуются не подъемом производительных сил, а наоборот, их непрерывным упадком. Это полностью признавал Ф. Энгельс. «Всеобщее обнищание, упадок торговли, ремесла и искусства, сокращение населения, запустение городов, возврат земледелия к более низкому уровню — таков, — писал он, — был конечный результат римского мирового владычества». Как неоднократно подчеркивал он, античное общество зашло в «безвыходной тупик». Открыли путь из этого тупика лишь германцы, которые, сокрушив Западную Римскую империю, ввели новый способ производства — феодальный. А смогли они это сделать потому, что были варварами.76 См.: Энгельс Ф. Из подготовительных материалов к «Анти-Дюрингу» // К. Маркс К. и Ф. Энгельс. Соч. Изд. 2-е. Т. 20. С. 643: Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства // Там же. Т. 21. С. 148-155.Но написав все это, Ф. Энгельс никак не согласовал сказанное с теорией общественно-экономических формаций.

Попытку сделать это предприняли некоторые наши историки, которые пытались по-своему осмыслить исторический процесс. Это были те же самые люди, которые не желали принять тезис о формационной идентичности древневосточного и античного общества. Они исходили из того, что общество германцев бесспорно было варварским, т.е. предклассовым, и что именно из него вырос феодализм. Отсюда ими был сделан вывод, что от первобытного общества идут не две, а три равноправные линии развития, одна из которых ведет к азиатскому обществу, другая — к античному, а третья — к феодальному. С тем чтобы как-то согласовать этот взгляд с марксизмом, было выдвинуто положение, что азиатское, античное и феодальное общества являются не самостоятельными формациями и уж, во всяком случае, не последовательно сменяющимися стадиями всемирно-исторического развития, а равноправными модификациям одной и той же формации — вторичной. Такое понимание было выдвинуто в свое время китаеведом Леонидом Сергеевичем Васильевым и египтологом Иосифом Александровичем Стучевским (1927- 1989).77 Васильев Л. С., Стучевский И. А. Три модели возникновения и эволюции докапиталистических обществ // ВИ. 1966. № 5.

Идея одной единой докапиталистической классовой формации получила широкое распространение в нашей литературе. Ее разрабатывали и отстаивали и африканист Юрий Михайлович Кобищанов78 Кобищанов Ю. М. Феодализм, рабство и азиатский способ производства // Общее и особенное в историческом развитии стран Востока. М., 1966 и др., и китаевед Василий Павлович Илюшечкин (1915— 1996).79 Илюшечкин В. П. Система внеэкономического принуждения и проблема второй основной стадии общественной эволюции. М., 1970; Он же. Система и структура добуржуазной частнособственнической эксплуатации. Вып. 1 —2. М. 1980; Он же. Сословно-классовое общество в истории Китая. М., 1986; Он же. Эксплуатация и частная собственность в сословно-классовых обществах. М., 1990. и др.Первый называл эту единую докапиталистическую классовую формацию большой феодальной формацией, второй — сословно-классовым обществом.

Идея одной докапиталистической классовой формации обычно в явном или неявном виде сочеталась с идей многолинейности развития. Но эти идеи могли существовать и по отдельности. Так как все попытки обнаружить в развитии стран Востока в период от VIII до н.э. до середины XIX в. н.э. античную, феодальную и капиталистическую стадии кончились крахом, то целым рядом ученых был сделан вывод, что в случае со сменой рабовладения феодализмом, а последнего — капитализмом мы имеем дело не с общей закономерностью, а лишь с западноевропейской линией эволюции и что развитии человечества не однолинейно, а многолинейно.80 См., например, Данилова Л.В. Дискуссионные проблемы теории докапиталистических обществ // Проблемы истории докапиталистических обществ. Кн. I. M., 1968.Конечно, в то время все исследователи, придерживавшиеся подобных взглядов, стремились (кто искренне, а кто и не очень) доказать, что признание многолинейности развития вполне согласуется с марксизмом. В действительности же, конечно, это было, независимо от желания и воли сторонников таких воззрений, отходом от взгляда на историю человечества как на единый процесс, которое составляет сущность теории общественно-экономических формаций. Недаром же Л.С. Васильев, который в свое время всячески доказывал, что признание многолинейности развития нив малейшей степени не расходится с марксистским взглядом на историю, в последующем, когда с принудительным навязыванием исторического материализма было покончено, выступил как ярый противник теории общественно-экономических формаций и вообще материалистического понимания истории.81 См. например: Цивилизации в «третьем» мире («круглый стол») // Восток. 1992. № 3. С. 14-15.

2.4.9. Пороки ортодоксального понимания смены общественно-экономических формаций

Признание многолинейности исторического развития, к которому пришли некоторые отечественные историки еще во времена формально безраздельного господства марксизма, последовательно проведенное, неизбежно ведет к отрицанию единства мировой истории, к плюралистскому ее пониманию.

Но нельзя при этом не обратить внимания на то, что и изложенное выше внешне как будто бы сугубо унитаристское ортодоксальное понимание истории на деле тоже в конечном счете оборачивается многолинейностью и фактическим отрицанием единства истории. Ведь по существу мировая история при таком понимании выступает как простая сумма параллельно протекающих совершенно самостоятельных процессов развития отдельных социоисторических организмов. Единство мировой истории сводится тем самым лишь к общности законов, определяющих развитие социально-исторических организмов. Перед нами, таким образом, множество линий развития, но только совершенно одинаковых. Это, по сути, не столько однолинейность, сколько многоодинаковолинейность.

Конечно, между такой многолинейностью и многолинейностью в привычном смысле есть существенное различие. Первая предполагает, что развитие всех социально-исторических организмов идет по одним и тем же законам. Вторая допускает, что развитие разных обществ может идти совершенно по-разному, что существуют совершенно различные линии развития. Многолинейность в привычном смысле есть многоразнолинейность. Первое понимание предполагает поступательное развитие всех отдельных обществ, а тем самым и человеческого общества в целом, второе исключает прогресс человечества.

Правда, с поступательным развитием человеческого общества в целом у сторонников ортодоксальной интерпретации смены формаций тоже возникали серьезные проблемы. Ведь было совершенно очевидно, что смена этапов поступательного развития в разных обществах происходила далеко не синхронно. Скажем, к началу XIX в. одни общества все еще были первобытными, другие — предклассовыми, третьи -«азиатскими», четвертые — феодальными, пятые — уже капиталистическими. Спрашивается, на каком же этапе исторического развития находилось в это время человеческое общество в целом?

А в более общей постановке это был вопрос о признаках, по которым можно было судить о том, какой стадии прогресса достигло человеческое общество в целом в тот или иной отрезок времени. На этот вопрос сторонники ортодоксальной версии никакого ответа не давали. Они вообще его полностью обходили. Одни из них его вообще не замечали, другие — старались не замечать.

Если подвести некоторые итоги, то можно сказать, что существенный недостаток ортодоксального варианта теории общественно-экономических формаций заключается в том, что он концентрирует внимание только на связях «вертикальных», внутрисоциорных, связях во времени, диахронных, да и то понимаемых крайне односторонне, лишь как связи между различными стадиями развития внутри одних и тех же социоисторических организмов. Что же касается связей «горизонтальных», т.е. связей между сосуществующими в пространстве социоисторическими организмами, связей межсоциорных, синхронных, то в теории общественно-экономических формаций им места не отводилось.

Это не значит, что сторонники материалистического понимания истории вообще не замечали межсоциорных связей. Последние играли такую роль в истории, что не заметить их не только историкам, но вообще обществоведам было просто невозможно. Точно так же ни историки, ни все вообще обществоведы не могли не принять во внимание существования отдельных конкретных обществ, т.е. социоисторических организмов. Но, как уже указывалось, понятие социоисторического организма в марксистской теории отсутствовало. Оно принималось не эксплицитно, а лишь имплицитно.

С межсоциорными связями обстояло чуть лучше. Были даже попытки их специально осмыслить. Но делалось это в рамках ортодоксального подхода. Чаще всего на них обращали специальное внимания, когда ставился вопрос о причинах перехода тех или иных социоисторических организмов («народов») от низшей формации сразу к значительно более высокой, минуя промежуточные стадии развития.

Первоначально постановка этого вопроса, как правило, была связана с фактом перехода германцев и славян в I тысячелетии н.э. от предклассовой стадии развития прямо, как у нас тогда считалось, к феодализму, минуя рабовладельческую формацию. В последующем этот вопрос начал ставиться на материалах современности. Он был связан с проблемой будущего тех стран и народов, которые к XX в. находились на низших стадиях общественного развития, вплоть до первобытной. Возникли различного рода понятийные построения, включая концепцию «некапиталистического пути развития».

И, конечно, при попытке решить этот вопрос чаще всего обращались к влиянию на социоисторические организмы, находившиеся на низших стадиях развития, социоисторических организмов, принадлежавших к высшим стадиям. В этом влиянии нередко видели причину «пропуска» тем или иным «народом» промежуточных стадий.

Дальше всего в попытке более или менее общего осмысления этих явлений пошли историки Михаил Абрамович Барг (1915 — 1991) и Ефим Борисович Черняк. В их совместной работе «Исторические структуры и исторические законы», вошедшей в качестве раздела в коллективную монографию «Теоретические проблемы всемирно-исторического процесса» (M., 1979), они писали о «законе исторической корреляции», в силу которого «запоздавшие народы» подтягиваются до более высокого уровня. Однако, по их мнению, этот закон не действовал при переходе германцев к феодализму, ибо до этого перехода феодальных обществ не было.

В последующем об «исторической корреляции» стали говорить и другие обществоведы, в частности Карей Хачикович Момджян в работах «Социум. Общество. История» (М., 1994) и «Введение в социальную философию» (М., 1997). «Суть подобных отношений, — писал он, — появляется в целенаправленном или спонтанном «подтягивании» лидерами аутсайдеров путем «экспорта» новых общественных форм, благодаря чему последние пытаются миновать «естественные» в плане внутренней логики фазы своего развития».82 Момджян К.Х. Введение в социальную философию. М., 1997. С. 145.

О необходимости всестороннего исследования связей между конкретными отдельными обществами, странами писал Б.Ф. Поршнев в уже упоминавшейся выше статье «Мыслима ли история одной строки?» (1969).

Историки-медиевисты задолго до марксизма и совершенно независимо от марксизма при объяснении возникновения феодализма прибегали к понятию романо-германского синтеза. Некоторые сторонники материалистического понимания истории, подхватив это понятия, его расширили и стали говорить о «формационном синтезе», «синтезе традиционного и современного» и т.п. (См. например; Эволюция восточных обществ: синтез традиционного и современного. М., 1984; Непомнин O.E., Меньшиков В.Б. Синтез в переходном обществе. Китай на грани эпох. М., 1999).

Но все такого рода попытки не изменили характера ортодоксальной версии теории общественно-экономических формаций. Она продолжала оставаться такой, какой была раньше. И подобный подход делал невозможным понимание поступательного развития человеческого общества как единого целого, смены стадий этого развития в масштабе всего человечества, т.е. подлинное понимание единства мировой истории, закрывал дорогу к подлинному историческому унитаризму.

2.4.10. Линейно-стадиальный вариант унитарно-стадиального понимания истории

Рассмотренная выше господствующая интерпретация теории общественно-экономических формаций понимания истории требует названия. Исходя из того, что для обозначения такого взгляда на историю иногда применяют слова «линейный», «однолинейный» или «линеарный», я буду называть его «линейно-формационным» подходом. Подобного рода истолкование эволюции человеческого общества была характерна не для одной только теории общественно-экономических формаций, формаций. В определенной степени оно было присуще всем рассмотренным выше унитарно-стадиальным построениям, начиная с трехчленной концепции развития человечества (дикость, варварство, цивилизация) и кончая утвердившейся к середине XIX в. в исторической науке периодизации, в которой выделялись вначале три, а затем все чаще четыре эпохи всемирной истории (древневосточная, античная, средневековая и новая). Такую интерпретацию унитарно-стадиального понимания истории в целом можно было назвать линейно-стадиальной. Линейно-стадиальный подход практически чаще всего и имеют в виду, когда говорят об эволюционизме в исторической и этнологической науках.

Именно как реакция на унитарно-линейное понимание истории, господствовавшее в первые две трети XIX в., возник взгляд на нее, который выше был назван плюрально-циклическим. Характерной чертой всех плюрально-циклических концепций было отрицание единой линии развития человечества. Однолинейности они противопоставили многолинейность, смене стадий развития в масштабе человечества -чередование исторических единиц (культурно-исторических типов, культур, цивилизаций и т.п.), их возникновение, расцвет и гибель. Если линейно-стадиальные концепции абсолютизировали непрерывность развития, то плюрально-циклические — его прерывность. Но прежде чем переходить к истории плюрально-циклических концепций, имеет смысл рассмотреть, кто и как отстаивал в нашей исторической науке линейно-формационный и шире — линейно-стадиальный подход к всемирной истории.

2.4.11. Линейно-стадиальное понимание истории и советская (ныне российская) историология древнего мира вообще, историология Древнего Востока в первую очередь

Сейчас у нас принято изображать советских историков как несчастных жертв марксистского диктата. В этом, безусловно, есть доля истины. Но отнюдь не вся истина. В руках некоторых руководящих историков исторический материализм довольно быстро превратился из метода получения новых результатов в шаблон, по которому не только они сами кроили и перекраивали исторические факты, по и принуждали так же поступать и других.

Когда началась первая дискуссия о социально-экономической структуре обществ Древнего Востока, известный востоковед Василий Васильевич Струве (1889 — 1965) писал: «Для правильного решения вопроса о формационной принадлежности древневосточного общества необходима самостоятельная проработка всего дошедшего до нас материала, раскопанного в древнейших слоях городов Ближнего Востока. ГАИМК, поставив точное определение докапиталистических формаций в свой производственный план, создала материальную базу для научного решения вопроса о древневосточном обществе».83 Струве В.В. Советская наука о Древнем Востоке в период 1917-1932 гг. // СГАИМК. 1932. № 9-10. С. 29. 84 Там же.

А сразу же за этими строками следует такое заявление: «Определение, которое получится в результате проделанной работы, будет совпадать с тем определением древневосточного общества, которое дал еще в 1877 г. Энгельс: «В азиатской и классической древности преобладающей формой классового угнетения было рабство, т.е. не столько экспроприация земли у масс, сколько экспроприация их личности». «Этим пророчеством» я и закончу мою краткую статью, посвященную итогам развития советской науки в области науки о Древнем Востоке».84 Спрашивается, зачем же нужно проводить самостоятельную проработку всего фактического материала для выяснения характера строя Древнего Востока, когда результат и так заранее ясен?

Спустя год этот взгляд был изложен В.В. Струве в докладе «Проблема зарождения, развития и разложения рабовладельческих обществ Древнего Востока» (ИГАИМК. Вып. 77. 1934). Вскоре после этого данная точка зрения стала официально признанной и обязательной в советской исторической науке. После появления работы И.В. Сталина «О диалектическом и историческом материализме» (1938) выступление с критикой такого взгляда стало абсолютно невозможным.

Другой крупный востоковед — академик Николай Иосифович Конрад (1891 — 1970) не ограничился отстаиванием этой концепции. Он выступил как ярый защитник линейно-стадиальной интерпретации официальной пятичленной (первобытность, рабство, феодализм, капитализм, коммунизм) схемы смены общественно-экономических формаций. Если большинство советских историков лишь практически, но отнюдь не теоретически рассматривали всемирную историю как сумму параллельно протекающих процессов развития отдельных стран или регионов, то Н.И. Конрад сформулировал этот взгляд предельно четко или, как принято говорить, эксплицитно.

Во многих своих теоретических работах, которые в последующем составили книгу «Запад и Восток. Статьи» (М., 1966) он доказывал, что Европа, Ближний Восток, Индия, Китай развивались совершенно одинаково и проходили одни и те же стадии. В Китае I тысячелетия до н.э., как и в Греции того времени, существовала абсолютно та же самая формация — рабовладельческая. Н.И. Конрад даже нашел в Китае точно такие же, как в Древней Греции, города-государства. А далее, по мнению Н.И. Конрада, в первой половине I тысячелетия н.э. во всем мире с разрывом лишь в 200 — 300 лет произошла смена рабовладельческой формации феодальной. Везде произошел переход к средним векам, а затем во всех странах началась эпоха Возрождения.

Итальянский Ренессанс, по мнению Н.И. Конрада, лишь частный случай. Возрождение имело место в Китае, причем оно началось там раньше, чем в Италии, в арабском мире, Средней Азии. А затем последователи Н.И. Конрада стали искать и, конечно же, обнаружили Возрождение в Японии, Корее, Индии, Иране, Турции, Азербайджане, Армении, Грузии, России.85 Подробнее об этом см.: Петров М.Т. Проблема Возрождения в советской науке. Л., 1989.Вообще было сделано все, чтобы довести линейно-стадиальный подход к истории до полного абсурда. Казалось бы, что в этом отношении уже ничего больше сделать нельзя. Однако оказалось, что это не так.

Уже в постсоветское время вышла книга известного российского (ранее советского) исследователя Древнего Востока, историка и филолога Игоря Михайловича Дьяконова (1915 — 1999), которая носит название «Пути истории. От древнейшего человека до наших дней» (М., 1994). Она, как и упомянутые выше статьи Н.И. Конрада, является работой не столько исторический, сколько историософской. В ней, как сказано в аннотации, дается изложение «новой концепции хода исторического процесса, радикально отличающейся от марксистской».86 Дьяконов И.М. Пути истории. М., 1994. С. 2Понятно, почему оставить это сочинение без рассмотрения невозможно.

Книга начинается с заявления, что «марксистская теория исторического процесса, отражавшая реалии XIX в., безнадежно устарела — и не только из-за теоретической слабости коммунистической посылки, но и вследствие других как теоретических, так и чисто прагматических неточностей и ошибок».87 Там же. С. 7.Далее сразу же следует пример. Марксизм настаивал на том, что древневосточное общество было рабовладельческим. Но, как пишет И.М. Дьяконов, советским историкам древнего мира уже со времен второй дискуссии об азиатском способе производства 60-х годов стало ясно, что древнее общество рабовладельческим не было.88 Там же.

При этом И.М. Дьяконов молчит о том, что основоположники материалистического понимания истории не считали древневосточное общество рабовладельческим, что, по их мнению, на Востоке господствовал совершенно иной способ производства, который они именовали азиатским. А ведь это означает, что взгляд на древневосточное общество как на рабовладельческое никак не вытекает из сущности исторического материализма. Это просто-напросто точка зрения некоторого числа людей, считавших себя марксистами. И то, что такое представление в свое время стало в нашем обществе официальным и обязательным для всех советских и не только советских историков, никак не меняет сути дела. Молчит И.М. Дьяконов и о том, что именно марксисты, прежде всего философы, выступили с критикой такого взгляда и встретили поддержку со стороны марксистски же мыслящих востоковедов.

Во второй дискуссии о социально-экономическом строе Древнего Востока, которая длилась несколько лет, принял участие и И.М. Дьяконов. И какую же позицию занял человек, который уже тогда совершенно определенно знал, что древневосточное общество рабовладельческим не было?

После некоторых колебаний (выразившихся, в частности, в том, что в ряде работ он вместо рабовладельческого способа производства стал говорить просто о древнем способе производства) И.М. Дьяконов самым решительным образом выступил в защиту тезиса о принадлежности древневосточных обществ к рабовладельческой формации. Вышедший в 1983 г. под его редакцией первый том «Истории Древнего Востока» был демонстративно, в пику всем противникам официальной точки зрения, назван: «Зарождение древнейших классовых обществ и первые очаги рабовладельческой цивилизации. Часть первая. Месопотамия» (М., 1983).

«В странах древневосточных и странах греко-римского мира, — утверждалось во введении к этому тому, — существовала одна и та же формация, а также одни и те же фазы развития общества. Но эти фазы развития рабовладельческой формации те и другие страны проходили в разное время. Древневосточные классовые общества и цивилизации возникли из недр доклассового общества много раньше античных, на значительно более низком уровне развития производительных сил, и развивались они по сравнению с античными обществами и цивилизациями гораздо более медленными темпами. Именно в различии исходных уровней и темпах развития заключается объяснение того, что Греция и Рим дали образцы завершенности социальных процессов в эпоху древности. Но это вовсе не свидетельство того, что античный мир и древневосточный мир относились к разным формациям, а Восток и Запад качественно противостоят друг другу».89 История древнего Востока. Зарождение древнейших обществ и первые очаги рабовладельческой цивилизации. Ч. 1. Месопотамия. М., 1983. С. 22.

И в других работах 70 —80-х годов И.М. Дьяконов, вступая в непримиримое противоречие с фактами, элементарной логикой и самим собой, отстаивал концепцию рабовладельческого характера стран Древнего Востока.90 Подробнее об этом см.: Семенов Ю.И. Социально-экономический строй Древнего Востока: современное состояние проблемы // НАА. 1988. № 2.При этом И.М. Дьяконов был совсем не одинок. В защиту официальной точки зрения выступили из числа востоковедов академики Николай Иосифович Конрад и Михаил Александрович Коростовцев (1900 — 1980), доктора исторических наук Григорий Федорович Ильин (1914 — 1985), Илья Яковлевич Златкин (1898—1990), Афанасий Гаврилович Крымов (1905 — 1988), В.Н. Никифоров, античники Михаил Маркович Слонимский и Валентина Дмитриевна Неронова, а также еще целый ряд других исследователей.91 См.: Коростовцев М.А. Особенности рабовладельческого общества на Древнем Востоке // Общее и особенное в историческом развитии стран Востока. М., 1966; Ильин Г.Ф. Единство исторического процесса // Там же; Златкин Н.Я. Общие закономерности развития в полной мере действуют в странах Востока // Там же; Крымов А. Г. Марксистское учение об общественно-экономических формациях и критика теории азиатской формации // Там же; Никифоров В.Н. Восток и всемирная история. М., 1975; 1977; Слонимский М.М. Периодизация древней истории в советской историографии. Воронеж, 1970; Неронова В. Д. Введение в историю древнего мира. Пермь, 1973 и др.

Согласно И.M. Дьяконову, всем им было совершенно ясно, что древневосточное общество не было рабовладельческим. Спрашивается, чем же объяснить такую их позицию? Нельзя сказать, что они выступали за страх (в то время за защиту концепции азиатского способа производства не только уже не «сажали», но даже и с работы не выгоняли), хотя, может быть, и не всегда за совесть.

Начавшаяся в 1964 г. дискуссия о характера общественного строя Древнего Востока в начале 70-х годов была насильственно прервана. В адрес противников ортодоксальной точки зрения начали звучать угрозы. Так, например, заведующий отделом общих проблем Института востоковедения АН СССР Георгий Федорович Ким (1924 — 1989) в рецензии на книгу В.Н. Никифорова «Восток и всемирная история» (М., 1975) писал: «Большое место в книге занимают размышления автора о рабовладельческом обществе на Востоке. И это надо приветствовать, ибо особенно усиленным нападкам со стороны наших идеологических противников подвергается марксистское понятие рабовладельческой формации. Поскольку из всех классовых формаций она наиболее отдалена от пас, а изучение ее хуже обеспечено источниками, понятие рабовладельческого общества представляется буржуазным ученым слабым звеном в цепи учения о формациях. Отрицая существование рабовладельческого строя, они надеются опрокинуть все стройное здание материалистического толкования истории. Тем более отрицается ими рабовладельческий строй в странах Востока, где он имел свои особенности по сравнению с Европой. В то же время буржуазными социологами ставится под сомнение и факт существования феодализма в Азии и Африке. В этой связи перед марксистами, в первую очередь советскими историками, стоит важная задача обобщения накопленного материала по докапиталистической истории внеевропейских стран, объективного установления общего и особенного в развитии этих стран».92 Ким Г.Ф. Рец.: В.Н. Никифоров. Восток и всемирная истории. М., 1975 // ВИ. 1976. № 6. С. 153.

Формально вся эта инвектива направлена против буржуазных ученых. Но в действительности имелись в виду прежде всего советские ученые, выступавшие с критикой утвердившихся в нашей науке догм. Ведь именно они отрицали принадлежность обществ Древнего Востока к рабовладельческой формации, а некоторые из них шли дальше и ставили под сомнение или даже отрицали существование феодализма в Азии и Африке. Именно их фактически и обвиняли в стремлении «опрокинуть все стройное здание материалистического истории», именно их выступления приравнивались к «усиленным нападкам наших идеологических противников».

И чтобы создать впечатление, что речь идет вовсе не о отстаивании догм, а о защите научной истины против людей, не знающих истории и повторяющих буржуазные мифы, Г.Ф. Ким ссылается на авторитет таких ученых, как В.В. Струве, И.М. Дьяконов, Г.Ф. Ильин и других их единомышленников.

Раньше И.М. Дьяконов утверждал, что и древневосточное общество является рабовладельческим. Теперь же он категорически настаивает на том, что рабовладельческой формации вообще нигде и никогда не существовало. По его мнению, от этого понятия нужно раз и навсегда отказаться, даже применительно к античному обществу, хотя, как сам же он признает, в античности были и такие периоды, когда рабы играли ведущую роль в производстве.93 Дьяконов И. M. Пути истории. С. 7.

Ранее И.М. Дьяконов пытался, хотя и крайне неудачно, критиковать понятия азиатского способа производства и азиатской формации. Теперь он делает вид, что таких понятий вообще не существует. Но отвергать понятие азиатского способа производства — значит ничего не понимать в природе древневосточного общества. Но это еще не все. Приписывая К. Марксу введение понятия «феодализм», что, как мы видели, совершенно неверно, он на этом основании требует отказа от понятия не только рабовладельческой, но и феодальной формации.

На примере работ И.М. Дьяконова особенно наглядно видно, что знать и понимать историю — это далеко не одно и тоже. Вряд ли могут быть сомнения в его обширных знаниях о всех сторонах жизни обществ Древнего Востока. Авот с пониманием этих обществ обстоит гораздо хуже. Но если он плохо понимает даже те общества, которые исследовал всю жизнь, то трудно ожидать от него проникновения в сущность мировой истории. Всякая подлинная философско-историческая концепция всегда предполагает одновременно и знание, и понимание всей мировой истории, причем последнее в данном контексте — главное.

В предисловии к книге И.М. Дьяконов пишет, что он не считает себя специалистом по истории средних веков и нового времени. Зато, как полагает автор, он профессионально знает всю предшествующую историю, не только всю древнюю, но и первобытную. К сожалению, однако, все, что сказано им о первобытности, представляет собой невероятное нагромождение ошибок.94 См.: Семенов Ю. И. Рец.: И.М. Дьяконов. Пути истории. М., 1994 // ЭО. 1996. № 2.При чтении этих разделов невольно становится неловко за автора, который явно взялся не за свое дело. Увы, еще хуже обстоит с философско-историческими построениями автора.

В противовес когда-то бывшей официальной пятичленной схеме смены формаций И.М. Дьяконов выдвигает свою схему восьми фаз исторического развития. Эти фазы -первобытная, первобытнообщинная, ранняя древность, имперская древность, средневековье, стабильно-абсолютистское постсредневековье, капиталистическая, посткапиталистическая.

Формации в марксистской схеме выделены по одному единому признаку. Совершенно иначе обстоит дело у И.М. Дьяконова. Первая фаза отделена от второй по признаку формы хозяйства, вторая от третьей — по признаку отсутствия и наличия эксплуатации, третья от четвертой — по признаку отсутствия или наличия империй, наконец, «первым диагностическим признаком пятой, средневековой фазы исторического процесса является превращение этических норм в догматические и прозелитические...»95 Дьяконов И. М. Указ. раб., С. 69-70.и т.д.

Иначе говоря, вся периодизация И.М. Дьяконова построена с нарушением элементарных правил логики. Он непрерывно меняет критерий выделения фаз В результате членение на фазы приобретает чисто произвольный характер. Применяя подобного рода метод, можно выделить три фазы, а можно и тридцать три, и даже триста тридцать три. Все зависит от желания человека, который этим занимается. К науке все это никакого отношения не имеет.

Нелогичность пронизывает всю книгу И.М. Дьяконова. С одной стороны, например, автор видит важнейший, коренной недостаток всех существующих концепций исторического развития в том, что они построены на идее прогресса, а с другой, сам же выделяет восемь стадий поступательного, восходящего движения истории, т.е. сам строит свою схему на идее прогресса.96 Там же. С. 10.

Самое же удивительное заключается в том, что отбрасывая то положительное, что есть даже в официальной марксистской схеме, не говоря уже о созданной самим К. Марксом, И.М. Дьяконов не только принимает, но доводит до абсурда ее линейно-стадиальную интерпретацию. Все страны, все зоны, все регионы развиваются одинаково и проходят одни и те же стадии развития. «Единство закономерностей исторического процесса, — пишет И.М. Дьяконов, — явствует из того, что они равно прослеживаются как в Европе, так и на противоположном конце Евразии — в почти изолированной островной Японии... и даже Южной Америке».97 Там же. С. 14.

Для полноты картины стоит привести еще две цитаты. Первая: «Мы будем считать «средневековьем» в Европе период от III—V вв. н.э., в Китае от I в. н.э., в Японии с IX в. н.э. (в других регионах соответственно в пределах своих особых сроков) ».98 Там же. С. 71.Вторая: «Фаза капитализма впервые наступает в странах Западной Европы и в Северной Америке. Все остальные страны мира, кроме Японии, не успели дойти до седьмой фазы и в начале — середине XIX в. все еще находились в шестой, а то и в пятой фазе. Это означало не абсолютную отсталость этих обществ, а лишь небольшое в общеисторическом масштабе запаздывание, обусловленное более или менее случайными или второстепенными причинами...».99 Там же. С. 205-206.До такого не договаривались даже наиболее догматически настроенные марксисты.

Линейно-стадиальное понимание истории в любом его варианте, включая марксистский, линейно-формационный, начало вступать в противоречие с данными науки уже во второй половине XIX в. В первой половине XX в. оно окончательно стало анахронизмом. Концепция исторического развития И. М. Дьяконова появилась на свет даже не просто безнадежно устаревшей. Она была мертворожденной. Чтобы убедиться в этом, достаточно ознакомиться с развитием исторической и историософской мысли в XIX и XX веках.

2.5. ВОЗНИКНОВЕНИЕ ПЛЮРАЛЬНО-ЦИКЛИЧЕСКОГО ВЗГЛЯДА НА ИСТОРИЮ

2.5.1. От «цивилизации» к «цивилизациям»

К началу XIX в., как помнит читатель, в исторической науке довольно прочно утвердилось унитарно-стадиальное понимание истории. Получил всеобщее распространение термин «цивилизация». Как мы уже знаем, понятие цивилизации при своем возникновении означало стадию в развитии человечества, характеризующуюся существованием общественных классов и государства. Таким оно оставалось, пока им не начали пользоваться историки.

Европейцы в то время почти совсем не занимались специальным исследованием истории стран Востока. Но кое-какими сведениями о восточных обществах они располагали. Бесспорным для каждого историка было, что Китай, например, относился к числу цивилизованных стран. Однако столь же несомненным было и то, что китайская цивилизация существенно отличалась от господствовавшей в странах Западной Европы. Иначе говоря, стало выясняться, что между социоисторическими организмами, находящимися на стадии цивилизации, могут существовать качественные различия.

Так, наряду с понятием о цивилизации начало формироваться понятие о цивилизациях (отдельных, локальных цивилизациях). Впервые слово «цивилизация» было использовано в двух значениях по-видимому в книге французского писателя и историка Пьера Симона Балланша (1776—1847) «Старик и юноша» (1820). Затем такое же его употребление встречается в книге востоковедов Эжена Бюрнуфа (1801 — 1852) и Христиана Лассена (1800 — 1876) «Очерк о пали» (1826), в работах известного путешественника и исследователя Александра фон Гумбольдта (1769 — 1859), философа и публициста Жозефа Мари де Местра (1753 — 1821) и ряда других мыслителей.

Но больше всего способствовали утверждению второго значения слова «цивилизации» работы известного французского историка Франсуа Пьера Гийома Гизо (1787 — 1874) «История цивилизации в Европе» (1828; русск. перевод: СПб., 1860; 1905) и «История цивилизации во Франции» (1829; русск. перевод: СПб., 1861; Т. 1 —4. М., 1877 — 1881). В работе французского философа Шарля Ренувье (1815 — 1906) «Руководство к древней философии» (1844), по-видимому, впервые появился термин «локальная цивилизация». Среди этих цивилизаций Ш. Ренувье выделяет первичные, вторичные и третичные.

Параллельно с понятием цивилизации развивалось понятие культуры. Первоначально они были очень близки. Некоторые мыслители говорили, например, о народах бескультурных, полукультурных и культурных, что в общем и целом соответствовало делению на дикарей, варваров и цивилизованных людей. Но в дальнейшем стали считать, что в отличие от цивилизации культурой обладают все народы. Как уже было сказано раньше, наряду с понятием о культуре вообще стало формироваться понятие о культурах (локальных культурах) (1.4.2).

2.5.2. Ж. Гобино и Г. Рюккерт

Несмотря на частое использование понятия «цивилизации» во втором его смысле, Ф. Гизо оставался приверженцем унитарно-стадиального понимания истории. Но затем начался отход ряда мыслителей от этого взгляда и формирование плюрально-циклического взгляда на историю.

Одним из его основоположников был уже упоминавшийся выше Ж.А. де Гобино. В книге «Опыт о неравенстве человеческих рас» (1853 — 1855) он выделил 10 цивилизаций (индийскую, египетскую, ассирийскую, эллинскую, китайскую, италийскую, германскую, аллеганскую, мексиканскую и андскую), каждая из которых проходит свой собственный путь развития. Возникнув, каждая цивилизация рано или поздно погибает. Не представляет собой исключения и западная цивилизация, созданная германцами. Ее тоже ждет подобная участь.

Другим основоположником плюрально-циклического подхода к истории был немецкий историк Генрих Рюккерт (1823 — 1875), опубликовавший в 1857 г. (через четыре года после появления первых двух томов сочинения Гобино) двухтомный труд «Учебник всемирной истории в органическом изложении». По существу, он одним из первых, если не первым попытался теоретически поставить и решить проблему субъекта исторического процесса, что с неизбежностью предполагало сосредоточение внимания на социоисторических организмах и их системах.

Социальные единицы, на которые распадается человечество, Г. Рюккерт именует историческими или культурно-историческими организмами, историческими или культурно-историческими индивидами (индивидуальностями), а также культурными типами. В качестве таких индивидов у него выступают то государства, то народы, то группы государств и народов. Сам он говорит, что историко-культурные индивиды могут иметь сложное строение: один крупный индивид может состоять из нескольких меньших. Сколько-нибудь четкого перечня культурно-исторических организмов Г. Рюккерт не дает. Из ныне существующих он выделяет пять высших «культурных типов»: германо-христианский (западноевропейский), восточно-христианский (славянский), арабский (исламский), индийский и китайский.

Каждый культурно-исторический индивид имеет свою собственную историю. Он возникает, развивается и рано или поздно исчезает. Потому история человечества — это не единый процесс, а сумма параллельно протекающих процессов развития культурно-исторических организмов, или индивидов, которые невозможно расположить на одной линии. Существует не одна линия, не одна нить исторического развития, а множество линий, множество нитей. Человечество есть не реальное, а лишь мыслимое единство.

В целом Г. Рюккерт явно склонялся к выводу, что не существует ни человечества как единого целого, ни мировой истории как единого процесса. И в то же время он не решался довести свою мысль до логического конца. Противореча себе, он одновременно говорит о человеческом прогрессе, о всеобщих стадиях культуры. В результате он размещает культурные типы вообще, высшие культурные типы в частности на разных ступенях развития. Наименее развит из числа последних индийский тип, более прогрессивен китайский тип, еще выше стоит арабский, следующий — восточно-христианский, а самый высокий — германо-христианский.

Как утверждает Г. Рюккерт, хотя существует несколько нитей исторического развития, но одна из них выделяется, преобладает над другими. Это — линия развития Западной Европы в новое время. Западноевропейский тип больше соответствует общей идее человечества, в большей мере воплощает в себе общечеловеческое. В связи с этим он ставит вопрос о приобщении неевропейских народов к западноевропейской культуре, об их европеизации.

2.5.3. Русская философско-историческая мысль 30—60-х годов XIX в. (П.Я. Чаадаев, И.В. Киреевский, В.Ф. Одоевский, A.C. Хомяков, К.С. Аксаков, Ю.Ф. Самарин, А.И. Герцен, П.Л. Лавров)

Вопреки многочисленным трудам, в которых зарождение исторической и философской мысли на Руси относится чуть ли не к IX—XI вв., в действительности никакой историологии и никакой философии у нас не было, по крайней мере, до середины XVIII в. И историческая наука и философия у нас не возникли, а были привнесены с Запада. О более или менее самостоятельной философской мысли в России можно говорить лишь начиная с XIX в.

Все это полностью относится и к философии истории. Оригинальная философско-историческая мысль зарождается в России лишь в 30-е годы XIX в. Толкала русских мыслителей к постановке философско-исторических проблем вовсе не нужда научного исторического исследования. Главной проблемой, над которой они бились, был вопрос о том, куда идет Россия, какое будущее ее ожидает. А для решения этого вопроса нужно было знать и прошлое, и настоящее России. И всегда эта проблема первоначально выступала в форме вопроса об отношении России и Западной Европы, короче, Запада, который рассматривался как единое целое.

Тем самым в их построениях Россия и Западная Европа выступали как противостоящие друг другу обособленные исторические образования. И эти исторические целостности не просто занимали разные территории, не просто были не одним и тем же. Они по-разному развивались, были разными, качественно отличными цивилизациями.

Для первых русских историософов было очевидным, что Запад Превосходил Россию. Последняя отставала от него по уровню развития, прежде всего уровню образованности, просвещения. Но главное — Запад воплощал в себе общечеловеческие начала, он представлял собой магистральный путь развития человечества, Россия же была каким-то боковым ответвлением. Поэтому Россия, чтобы присоединиться к общему пути человечества, должна усвоить все достижения Запада. Огромный шаг в этом направление был сделан в эпоху Петра I. Нужно дальнейшее движение в этом направлении.

Таких представлений первоначально придерживались не только те мыслители, что получили название западников, но и те, что в последующем стали известны под именем славянофилов.

Обычно изложение истории философско-исторических идей в России начинают с «Философических писем» П.Я. Чаадаева (1794 — 1856), первое из которых было опубликована в 1836 г. (послед изд.: Сочинения. М., 1989; Полн. собр. соч. и избр. писем. Т. 1. М., 1991). П.Я. Чаадаев был предельно резок: «Одна из печальных особенностей нашей своеобразной цивилизации состоит в том, что мы все еще открываем истины, ставшие избитыми в других странах и даже у народов, в некоторых отношениях более нас отсталых. Дело в том, что мы никогда не шли с другими народами, мы не принадлежим ни к одному из известных семейств человеческого рода, ни к Западу, ни к Востоку, и не имеем традиций ни того, ни другого. Мы стоим как бы вне времени, всемирное воспитание человеческого рода на нас не распространилось».100 Чаадаев П.Я. Философические письма // Сочинения. М., 1989. С. 18.

Особенно П.Я. Чаадаева возмущает отсутствие у русских самостоятельного мышления. «Если мы хотим, — пишет он, — подобно другим народам, иметь свое лицо, мы должны сначала как-то переиначить у себя все воспитание человеческого рода. К нашим услугам — история народов и перед нашими глазами — итоги движения веков».101 Там же. С. 20.

П.Я. Чаадаева принято считать западником. Но будущий славянофил Иван Васильевич Киреевский (1806—1856) в опубликованной в 1832 г. статье «Девятнадцатый век» (послед. изд.: Киреевский И.В. Критика и эстетика. М., 1979; 1998; Избранные статьи. М., 1984) писал об отставании России от Запада, об общечеловеческом характере западной образованности и необходимости ее усвоения русскими.102 Киреевский И.В. Девятнадцатый век // Полн. собр. соч. Т. I. M., 1861. С.82 —83 и др.

Дальше пути разных русских мыслителей стали расходиться. Возник целый веер мнений. На одном крайнем фланге считали, что Россия по сути ничем не отличается от Запада, она лишь отстала от него. И в дальнейшем ей предстоит пройти все те ступени развития, что уже прошел Запад.

Другие мыслители подчеркивали, что в основе России и Запада лежали совершенно разные начала, что и определило принципиально разное развитие этих двух цивилизаций. Далее у них произошел постепенный отказ от взгляда на Запад как на носителя общечеловеческого просвещения. Западные и исконно русские общественные начала стали рассматриваться как одинаково важные. Следующий шаг — пропаганда идеи превосходства русских начал над западными.

В известной степени некоторые из этих моментов получили развитие в более поздней работе того же И.В. Киреевского «О характере просвещения Европы и о его отношении к просвещению России» (1852; послед. изд.: Киреевский И.В. Критика и эстетика. М. 1979; 1998.). Он пишет, что конечным результатом европейского просвещения было «почти всеобщее чувство недовольства и обманутой надежды», «чувство недовольства и безотрадной пустоты».103 Киреевский И.В. О характере просвещения Европы и о его отношении к просвещению России // Полн. собр. соч. Т. 2. М., 1861. С. 231. 104Там же. С. 249.И это, по его мнению, совершенно закономерно: в силу целого ряда названных им причин «образованность Европейская должна была окончиться разрушением всего умственного и общественного здания, ею самою же воздвигнутого».104

Но в наиболее яркой форме все эти идеи получили развитие в работах Алексея Степановича Хомякова (1804 — 1860), Константина Сергеевича Аксакова (1817 — 1860) и Юрия Федоровича Самарина (1819—1876). К.С. Аксаков в статье «О том же» (1850; послед. изд. в книге: Очерк русской философии истории. Антология. М., 1996) писал: «Россия — земля совершенно самобытная, вовсе не похожая на Европейские государства и страны... В основании государства западного: насилие, рабство и вражда. В основании государства Российского: добровольность, свобода и мир. Эти начала составляют важное и решительное различие между Русью и Западной Европой, и определяют историю той и другой. Пути совершенно разные, разные до такой степени, что никогда не могут сойтись между собой, и народы, идущие ими, никогда не согласятся в своих воззрениях».105 Аксаков К.С. О том же // Полн. собр. соч. Т. I. M., 1889. С. 16-17.Приобщение России к западной культуре К.С. Аксаков характеризовал как совращение.106 Там же. С. 16.У России — свой самобытный путь, и она должна идти по нему, ни в коем случае не сворачивая на совершенно чуждый ей западный.

Нетрудно заметить, что приведенное выше рассуждения К.С. Аксакова об коренном отличии основ российского общества от основ западного помимо всего прочего представляют собой апологетику существующих в России общественных порядков, включая самодержавие. Поэтому они были зло высмеяны неизвестным автором в стихотворении «Аксаковская мелодия», из которого я приведу первую строфу:

У них в Европе

Темно как в <...>.

Там волчий пир.

У нас же сладость,

Восторги, радость,

Любовь и мир.107 Неизвестный автор. Аксаковская мелодия // Вольная русская поэзия. М., 1975. С. 498.

Идею самобытности развития России отстаивал и замечательный русский поэт Федор Иванович Тютчев (1803 — 1873) в статье «Россия и Германия» (1844), незаконченном трактате «Россия и Запад» и многих стихотворениях. Хрестоматийными стали его строки:

Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить:

У ней особенная стать —

В Россию можно только верить.108 Тютчев Ф.И. «Умом Россию не понять...» // Стихотворения. Письма. Воспоминания современников. М., 1988. С. 129.

Там, где утверждается взгляд на историю как на совокупности развитии нескольких самостоятельных исторических образований, рано или поздно появляется и представление об исторических циклах. В русской философской мысли оно возникает прежде всего в форме идеи заката западноевропейского мира. Мы находим ее довольно рано. В написанном в начале 30-х годов XIX в. «Эпилоге» к, «Русским ночам» (1844; послед. изд.: Л., 1975) Владимир Федорович Одоевский (1803-1869) писал: «Осмелимся же выговорить слово, которое, может быть, теперь многим покажется странным и через несколько времени — слишком простым: Запад гибнет! Так! он гибнет! Пока он сбирает свои мелочные сокровища, пока предается своему отчаянию — время бежит, а у времени есть собственная жизнь, отличная от жизни народов; оно бежит, скоро обгонит старую, одряхлевшую Европу — и, может быть, покроет ее теми же слоями неподвижного пепла, которыми покрыты здания народов древней Америки -народов без имени».109 Одоевский В.Ф. Русские ночи. М., 1975. С. 147.

Эта идея нашла свое выражение в написанном в 1836 г. стихотворении великого русского поэта Михаила Юрьевича Лермонтова (1814 — 1841) «Умирающий гладиатор»:

Не так ли ты, о европейский мир,

Когда-то пламенных мечтателей кумир,

К могиле клонишься бесславной головою,

Измученный в борьбе сомнений и страстей,

Без веры, без идей — игралище детей,

Осмеянный ликующей толпою!.110 Лермонтов М.Ю. Умирающий гладиатор // Полн. собр. соч. Т. 1. М., 1948. С. 9.

Причина упадка Запада понималась по-разному. Одни полагали, что это следствие ложных начал, на которых базировался Запад. Другие считали, что дело просто в том, что Западная Европа исчерпала все возможности развития. И в том и в другом случае делался вывод, что России нужно идти путем совершенно иным, чем Западная Европа.

Самое интересное, что в наиболее отчетливой форме тезис об упадке Запада присутствует не столько в трудах славянофилов, сколько тех мыслителей, которых причисляли к западникам, причем не всех, а лишь демократически настроенных. К такому выводу их привели наблюдения над капиталистической действительностью Западной Европы. Эксплуатации трудовых масс, их нищета, лицемерный характер буржуазной демократии, упадок духовной культуры, прежде всего искусства — все это порождало у русских демократов неприятие капитализма и стремление найти для свой страны иной путь — дорогу некапиталистического прогресса.

Все это в наиболее яркой форме присутствует в работах Александра Ивановича Герцена (1812 — 1870). Впервые идея старения и гибели западного мира появляется уже в его работе «С того берега», в очерке «Перед грозой» (1847; Соч. в 9-ти т. Т.3. М., 1956). Затем она вместе с идеей особого пути развития России к социализму развивается в работах «О развитии революционных идей в России» (1850; 1851; Там же), «Русские немцы и немецкие русские» (1859; Там же. Т. 7. М., 1958), «Концы и начала» (1862-1863; Там же), «Порядок торжествует!» (1866—1867; Там же. Т. 8. М., 1958) и «Пролегомена» (1867; Там же).

Вопрос о закате Европы совершенно отчетливо был поставлен в стихотворении русского мыслителя Петра Лавровича Лаврова (1823—1900) «Отзыв на манифест» (1855) :

Недуг неверия, гражданского раздора,

Недуг себялюбивых дел,

Дух малодушия, продажности, позора.

Европой старой овладел.

Восстанет ли с одра болезни и мученья

От лихорадочного сна?

Придут ли для нее минуты исцеленья,

Провозвестит ли нам она

Законы новые общественного строя —

Любви и равенства закон?

И скажут новые гражданские герои:

«Европы род еще силен».

Или томит ее предсмертное страданье,

Последний старческий недуг,

И дети Запада, как всякое созданье,

Свершили свой заветный круг

И сходят мрачные с окровавленной сцены,

Как братья старшие сошли?

Затем, что час настал для новой перемены

Всей декорации земли <...>

И как отжившие владыки Вавилона,

Как гибнувший немой народ,

Как Рима древнего герои — легионы,

Умрет и европейский род.111 Лавров П.Л. Отзыв на манифест // Вольная русская поэзия второй половины XIX века. Л., 1959. С. 625.

Обращая главное внимание на предполагаемый упадок Запада, русские мыслители, разумеется, исходили из того, что циклы были обычным явлением в прошлом человечества, особенно в истории древнего мира. Россия и Запад были не единственными самостоятельными историческими образованиями. Их было множество. И все они возникали, развивались и исчезали. Но признавая бытие множества исторических образований и циклический характер их развития, русские мыслители в то же время рассматривали эти исторические единицы как части единого человечества, а их истории как составляющие единого мирового исторического процесса. Проблема единства и многообразия мировой истории была одной из важнейших, которую они стремились решить.

П.Я. Чаадаев неоднократно говорил о делении мира на Запад и Восток. Это подразделение не только географическое. «...Это, — писал он в «Апологии сумасшедшего», — два принципа, соответствующие двум динамическим силам природы, две идеи, обнимающие весь жизненный строй человеческого рода».112 Чаадаев П.Я. Апология сумасшедшего // Сочинения. М., 1989. С. 145.Казалось бы отсюда следует вывод о том, что нет единой истории человечества. Но П.Я. Чаадаев его не делает. Он пытается найти другое решение вопроса. Для него развитие, которое завершилось возникновение западной цивилизации, есть магистраль мировой истории. А развитие России, Абиссинии, Японии — отступление от магистрали.113 Чаадаев П.Я. Философические письма... С. 28.Указывает он и на застойность Азии.114 Там же. С. 105-107.

Бились над этой проблемой и другие русские мыслители. Снова и снова к ней обращался А.И. Герцен. Приведем последнее, что он писал по этому вопросу. «Общий план развития допускает бесконечное число вариаций непредвидимых, как хобот слона, как горб верблюда... Общее происхождение нисколько не обуславливает одинаковость биографий. Каин и Авель, Ромул и Рем были родные братья, а какие разные карьеры сделали. То же самое во всех нравственных родах и общениях... В природе, в жизни нет никаких монополей, никаких мер для предупреждения и пресечения новых зоологических видов, новых исторических судеб и государственных форм; пределы их — одни невозможности. Будущее импровизируется на тему прошедшего. Не только фазы развития и формы быта изменяются, но создаются новые народы и народности, которых судьбы идут иными путями».115 Герцен А.И. Концы и начала // Соч. в 9-х т. Т. 7. М., 1958. С. 532-534.

В конце концов некоторые из них, стремясь согласовать представление о различных путях развития множества самостоятельных исторических образований с идеей единства мировой истории, так или иначе приходили к идее исторической эстафеты (подробно: 2.14.7). Правда, она не всеми понималась и принималась. Но во всяком случае их философско-исторические работы создавали возможность движения русской мысли по пути к плюрально-циклическому пониманию истории. И эта возможность рано или поздно должна была превратиться в действительность. И она превратилась.

2.5.4. Н.Я. Данилевский, К.Н. Леонтьев, В.И. Ламанский

Работа Николая Яковлевича Данилевского (1822 — 1885) «Россия и Европа. Взгляд на культурные и политические отношения Славянского мира к Германо-Романскому» первоначально была опубликована в 1 — 6 и 8 —10 книжках журнала «Заря» за 1869 г. Отдельным изданием она впервые вышла в 1871 г. (послед. изд.: М., 1991; СПб.; 1995; М., 2002; 2003).

Существуют диаметрально противоположные точки зрения на отношение между данной работой Н.Я. Данилевского и упоминавшимся выше трудом Г. Рюккерта. По мнению уже упоминавшегося B.C. Соловьева, Н.Я. Данилевский просто-напросто повторил своими словами концепцию Г. Рюккерта.116 См.: Соловьев B.C. Немецкий подлинник и русский список // Соч. в 2-х т. Т. I. M., 1989. С. 561-591.Страстный поклонник Н.Я. Данилевского философ и публицист Николай Николаевич Страхов (1828 — 1896) категорически утверждал, что его кумир вообще не был знаком с работой немецкого историка.117 Страхов H.H. Исторические взгляды Г. Рюккерта и Н.Я. Данилевского // Русский вестник. Т. 234. 1894. Октябрь. С. 158.Вероятнее всего, что Н.Я. Данилевский испытал влияние взглядов Г. Рюккерта. Но труд последнего во всяком случае не был для него главным источником. Работа Н.Я. Данилевского во многом была логическим завершением эволюции русской философско-исторической мысли 30—60-х годов XIX в. Исторический плюрализм там явно вызревал, особенно в работах представителей славянофильского направления. Сам Н.Я. Данилевский был по своим убеждениям славянофилом. И он стремился подвести под славянофильство прочную теоретическую основу.

Славянский мир, включающий в себя Россию, развивался и развивается совершенно самобытно. И это не исключение, а правило. Этот мир является просто одним из самостоятельных исторических образований, каждое из которых развивается столь же самобытно. Другим историческим образованием является западный, романо-германский мир, который столь же самобытен. Славянский и романо-германский миры — два совершенно равноправных образования. Ни один из них не является ни лучшим, ни худшим, ни передовым, ни отсталым. Они просто разные. Таким был ход мысли Н.Я. Данилевского, который завершился созданием первой детально разработанной и достаточно последовательной плюрально-циклической концепция истории. В его работе в отличие от труда Г. Рюккерта были поставлены все точки над i.

Исторические индивиды, которые Н.И. Данилевский именует культурно-историческими типами, просто культурами, самобытными цивилизациями, историческими организмами, выступают у него как совершенно самостоятельные, неповторимые цельности. Он выделил десять основных культурно-исторических типов: египетский, китайский, ассирийско-вавилоно-финикийский (халдейский, или древнесемитический), индийский, иранский, еврейский, греческий, римский, ново-семитический (аравийский) и германо-романский (европейский). Этот список он пополнил двумя погибшими насильственной смертью американскими типами: мексиканским и перуанским, и славянским, которому еще предстоит расцвести.

Каждый из этих культурно-исторических индивидов совершенно самостоятельно проходит три этапа: древний или этнографический, когда происходит заготовление запаса для будущей деятельности, средний — государственный и, наконец, период цивилизации, который является временем растраты сил, а тем самым и их истощения (впрочем, буквально на тех же страницах автор говорит только о двух этапах: этнографическом этапе и этапе цивилизации). В результате народы впадают либо в апатию самодовольства, либо в апатию отчаяния. Выход из положения состоит в возвращение к первобытной этнографической форме быта, из которой снова может возникнуть историческая жизнь.

Кроме положительно-деятельных культурно-исторических типов существуют отрицательные деятели человечества, которые, появившись на исторической арене, добивают борющиеся со смертью цивилизации, а затем скрываются в прежнее ничтожество. Таковы гунны, монголы, турки. И, наконец, есть племена, которым не суждено ни положительной, ни отрицательной исторической роли. Они составляют лишь этнографический материал, входящий в качестве дополнительного в состав тех или иных культурно-исторических типов. Таковы финские и некоторые другие племена.

Никакой единой всемирной истории не существует. Подразделение истории на античную, средневековую и новую, рассматриваемое европейскими историками как периодизация всемирной истории, относится исключительно к истории Западной Европы. Для других частей мира она не имеет никакого значения. Это деление истории есть яркое проявление европоцентризма, от которого нужно раз и навсегда отказаться.

Ни один культурно-исторический тип не может претендовать на то, чтобы считаться более развитым, более высоким, чем остальные. Западная Европа в этом отношении не представляет исключения. Правда, эту точку зрения Н.Я. Данилевский до конца не выдерживает.

Прежде всего он отличает типы уединенные (китайский, индийский) и типы преемственные (египетский, древнесемитический, греческий, римский, еврейский и германо-романский). Плоды деятельности последних передавались от одного к другому, в результате чего они далеко превзошли уединенные цивилизации. «Самые богатые, самые полные цивилизации изо всех доселе на земле существовавших, — пишет он, -принадлежат, конечно, мирам греческому и европейскому».118 Данилевский Н.Я. Россия и Европа. М., 1991. С. 101.

Но тут же Н.Я. Данилевский добавляет, что цивилизация не передается от одного типа к другому. Имеет место не передача, а лишь воздействие одного типа на другой. Существует три способа распространения цивилизации: пересадка путем колонизации, прививка и, наконец, такое влияние, которое можно уподобить воздействию почвенного удобрения на растительный организм.

Далее Н.Я. Данилевский говорит о четырех разрядах культурной деятельности: деятельностях религиозной, культурной (в узком смысле), политической и общественно-экономической. В первых культурах (египетской, китайской, древнесемитической, индийской и иранской) ни один из этих видов деятельности не был выделен. Они были культурами подготовительными. В еврейском культурном типе была развита религиозная деятельность, в греческом — культурно-художественная, в римском -политическая. Эти культурные типы были одноосновными. Германо-романский тип -двухосновной. В нем развиты политическая и культурная стороны. В славянском типе будут развиты все четыре вида деятельности. Он будет четырехосновным культурным типом. В некоторых местах книги Н.Я. Данилевский и прямо говорит о превосходстве русского общественного строя над европейским. В конечном счете с равноценностью самобытных цивилизаций у него получилось примерно то же самое, что с равенством обитателей «Скотного двора» Джорджа Оруэлла: все равны, но некоторые равнее других.

Таким образом, будучи гораздо более последовательным, чем Г. Рюккерт, русский мыслитель в то же время допускает немалое число отступлений от своей концепции. Непоследовательность он проявляет и во взглядах на мировую историю. Доказывая на протяжении чуть ли не всей книги, что никакой единой всемирной истории не существует и существовать не может, на самой последней ее странице он вдруг говорит о «главном потоке всемирной истории», который подразделяется на несколько русел, которым суждено слиться «на обширных равнинах Славянства» в «один обширный водоем».119 Там же. С. 509.И это не случайно. Как ни стремился H.H. Данилевский быть последовательным в своих построениях, историю все же он знал. И известные ему исторические факты вынуждали его вносить в свой труд коррективы, несовместимые с его собственными идеями.

Идеи Н. Я. Данилевского были восприняты и разработаны целым рядом других русских мыслителей и ученых. Среди них прежде всего следует упомянуть Константина Николаевича Леонтьева (1831 — 1891). В его работе «Византизм и славянство» (1875; послед. изд. в книгах: Избранное. М., 1993; К.Н. Леонтьев. Восток, Россия и славянство. М., 1997) в качестве субъектов истории выступают не столько культуры, сколько государства, «государственные организмы». Каждая из исторически значимых исторических общностей проходит в своем развитии три стадии, что занимает, примерно, 1000 — 1200 лет. В 1892 г. в 1—4 номерах журнала «Славянское обозрение» был опубликован труд историка, слависта Владимира Ивановича Ламанского (1833 — 1914) «Три мира Азийско-Европейского материка», который затем был издан отдельной книгой (СПб., 1892; Пг., 1916), в котором также развивались взгляды Н.Я. Данилевского.

2.6. ИСТОРИОЛОГИЯ И СМЕЖНЫЕ С НЕЙ НАУКИ В КОНЦЕ XIX - НАЧАЛЕ XX ВЕКОВ

2.6.1. Вводные замечания

Когда излагается история плюрально-циклического подхода к истории, то обычно от Н. Я. Данилевского прямо переходят к О. Шпенглеру. При этом сразу же бросается в глаза необычайное сходство построений последнего с концепцией первого, что невольно наводит на мысль о заимствовании. И эта мысль была бы оправданной, если бы концепция Н.Я. Данилевского была совершенно уникальной.

Но мы знаем, что труду этого русского мыслителя предшествовали работы Ж.А. де Гобино и Г. Рюккерта. А главное — подобного рода представления получили в конце XIX — начале XX вв. самое широкое распространение в европейских общественных науках, причем явно не в результате знакомства с трудом Н. Я. Данилевского. Причин было несколько.

Одна из них — социальная. В результате распространения марксизма и мощного подъема рабочего движения, возглавляемого социал-демократическими партиями, господствующий класс Западной Европы стал испытывать страх перед прогрессом, что не могло не сказаться на общественных науках, в том числе и на исторической. Вторая — чисто научная: нарастающее осознание противоречия между господствующим линейно-стадиальным пониманием истории и исторической реальностью. Этот разрыв становился все более острым по мере развития исторической и других родственных ей наук.

2.6.2. Новые данные исторической науки и линейно-стадиальное понимание истории

Кое-что о Древнем Востоке европейцы знали и раньше, но настоящее изучение его истории началось в Европе только в XIX в. Огромную роль сыграла в этом египетская экспедиция Наполеона Бонапарта, в которой приняли участие ученые, включая ориенталистов. Собранные материалы легли в основу вышедшего в 1809—1813 гг. грандиозного, состоявшего из 24 огромных томов, труда «Описание Египта». Тем самым в современный мир была введена почти совершенно неведомая ранее ему цивилизация.

Памятники Древнего Египта были описаны, но они молчали. Настоятельной необходимостью стала расшифровка иероглифической письменности. Этим делом занялись многие ученые, в частности врач и физик Томас Юнг (1773 — 1829), но решающий вклад был внесен Жаном Франсуа Шампильоном (1790 — 1832). В 1822 г. в «Письме к г. Дасье... относительно алфавита фонетических иероглифов...» (русск. перевод: Шампольон Ж.-Ф. О египетском иероглифическом алфавит. [М.-Л.], 1950) он изложил основы дешифровки древнеегипетской письменности. За этой работой последовали другие. Памятники Древнего Египта заговорили.

Почти одновременно в Египте начались раскопки, но они первоначально имели характер кладоискательства (Д.Б. Бельцони и др.). Важный сдвиг в изучении истории Древнего Египта связан с именем Рихарда Лепсиуса (1810 — 1884). Во время экспедиции 1843—1845 гг. он открыл много новых памятников и провел первые подлинные археологические раскопки. Но самое главное — Р. Лепсиус первым систематизировал все знания о прошлом Египта и тем самым сумел разглядеть за нагромождением руин древнюю историю этой страны. В 1849 г. в Берлине вышла его книга «Хронология Египта», за которой последовала «Книга египетских фараонов» (1850).

В 1850 г. в Египет приехал Огюст Мариэтт (1821 — 1881), которым положил начало систематическому изучению памятников древнеегипетской истории. Им был основан Египетский музей и до самой своей смерти он оставался бессменным директором Управления по делам египетских древностей и главным инспектором всех раскопок.

Почти одновременно с Египтом начались исследования и Месопотамии. В 1808 г. резидентом Ост-Индской компании в Багдаде был назначен Клавдий Джеймс Рич (1787 — 1820). Значительную часть своего времени он посвятил посещению древних городищ и сбору предметов старины. В 1811 г. К. Рич изучил руины Вавилона и описал их в работах, увидевших свет в 1812 и 1818 г.г. А 1820 г. он произвел археологическую разведку Куюнджика, где впервые обнаружил руины Ниневии. В целом К. Рич сделал для изучения древностей Двуречья все, что только можно было совершить, не предпринимая раскопок.

Первые систематические раскопки были предприняты в 1843—1846 гг. Полем Эмилем Ботта (1802—1870). Он начал с холма Куюнджик, но почти ничего не нашел. Зато в Хорсабаде он раскопал Дур-Шаррукин — резиденцию царя Саргона II (721—705 до н.э.). Так был открыт первый дворец ассирийских владык. В 1849—1850 гг. вышел пятитомный труд П. Ботта, в котором были детально описаны сделанные им находки. Стало ясным, что в Двуречье существовала не менее блистательная древняя цивилизация, чем в долине Нила.

Третий и четвертый тома труда П. Ботта содержали огромное число клинописных надписей. И они заговорили. Первый шаг к расшифровке клинописи был сделан еще в 1802 г. Георгом Фридрихом Гротенфендом (1775 — 1853). Следующие шаги были предприняты лишь через тридцать лет. Среди ученых, которые занимались расшифровкой клинописи, особо следует отметить Генри Кресвика Роулинсона (1810 — 1895). В 1837 г. он с опасностью для жизни скопировал знаменитую надпись царя Дария I на отвесной скале близ Бехистуна, а в 1846 г. представил перевод древнеперсидской части текста. Затем учеными были расшифрованы и две другие части надписи: эламская и вавилонская.

В 1846 г. Остин Генри Лайярд (1817 — 1894) начал систематические раскопки на холме Нимруд и нашел вторую после Ашшура столицу Ассирийской державы — Калах. Затем им была раскопана третья и последняя столица Ассирии — Ниневия. Вначале помощник а потом продолжатель дела О. Лайярда — Ормузд Рассам (1826 — 1910) нашел там знаменитую библиотеку царя Ашшурбанипала (668 — 626 до н.э.), содержавшую 30 тыс. глиняных табличек. Среди них Джорджем Смитом (1840 — 1876) был обнаружен и прочитан один из величайших памятников мировой культуры — эпос о Гильгамеше. Библиотека Ашшурбанипала оказалась ключом ко всей ассиро-вавилонской культуре.

Детальное изучение ассиро-вавилонских глиняных табличек привело ученых к выводу, что клинопись была создана не вавилонянами и ассирийцами, а более древним народом, говорившим на языке, отличном от ассиро-вавилонского. Такое предположение было сделано Эдвардом Хинксом (1792 — 1866), а в 1869 г. Юлиус (Жюль) Опперт (1825 — 1905) определил этот народ как шумеров. Как когда-то планета Нептун, шумерская цивилизация была первоначально открыта на кончике пера.

Спустя восемь лет Эрнест де Сарзек (1837—1901) начал раскопки в пустыне Телло и нашел шумерский город Лагаш. Было обнаружено огромное количество глиняных табличек с надписями на шумерском языке. В последующем выяснилось, что шумерская цивилизация возникла одновременно с египетской — в конце IV тысячелетия до н.э.

В 1870 г. Генрих Шлиман (1822 — 1890) приступил к раскопкам на холме Гисарлык и открыл цивилизацию Трои, начало которой восходило ко II тысячелетию до н.э. В 1876 г. он начал новые раскопки, в результате которых миру была явлена Микенская цивилизация, существовавшая на территории Греции задолго до античной эпохи.

В 1834 г. французский путешественник и археолог Шарль Феликс Мари Текстье (1802 — 1871) около деревни Богазкей в Малой Азии обнаружил развалины огромного города, принадлежавшего неизвестному народу. Спустя сорок с небольшим лет ирландский миссионер Уильям Райт и английский профессор Арчибальд Генри Сейс (1845 —1933), сопоставив эту и множество других сходных находок со свидетельствами Библии, пришли к выводу, что тридцать или сорок веков тому назад на Древнем Востоке наряду с египетской, вавилонской и ассирийской империями существовала еще одна великая держава — хеттская. Это положение было обосновано У. Райтом в статье, опубликованной в 1878 г., А.Г. Сейсом в лекции «Хетты в Малой Азии», прочитанной в 1880 г. Затем в 1884 г. вышла книга У. Райта, которая назвалась «Империя хеттов». Так были открыты хетты и заложены основы хеттологии.

Во второй половине XIX в. окончательно оформилась в составе исторической науки такая дисциплина, как история Древнего Востока, включавшая в свой состав прежде всего египтологию и ассириологию. В результате писаная история человечества почти удвоилась — к 27 векам добавилось еще 23. А характерной особенностью развития древневосточных обществ был циклизм — чередование периодов их расцвета и упадка, а то и просто гибели. Мимо этого не мог пройти ни один востоковед. Как правило, мало кто из них стремился создать свою философско-историческую концепцию, но объяснить причины этого явления пытались почти все.

Крупнейший французский египтолог Гастон Камиль Шарль Масперо (1846 — 1916) в труде «Древняя история народов Востока» (1875; русск. перевод с 4-го изд.: М., 1885) писал: «Существование восточных монархий обуславливалось всегда беспрестанными войнами и беспрестанными завоеваниями. Они не могут ни ограничиваться определенной территорией, ни оставаться в оборонительном положении. С прекращением расширения границ начинается их распадение; теряя свой завоевательный характер, они перестают существовать».120 Масперо Ж. Древняя история народов Востока. М., 1895. С. 640.На естественно возникающий вопрос о том, почему же прекращаются завоевания, Г. Масперо общего ответа не дает.

Когда же он рассматривает крушение Персидской державы, то пишет: «Но не народ был виною тому, что распадение Персии совершилось так быстро. Персы остались такими же, какими были первоначально — трезвыми, честными и бесстрашными, — только царствующая династия и окружавшие ее знатные роды до такой степени выродились, что спасение стало почти невозможно».121 Там же. С. 670.

Крупный немецкий ассириолог Гуго Винклер (1863 — 1913) дает несколько иное объяснение крушению Персидской державы. «Правда, — пишет он, — персидское царство, как наследовавшее Вавилону, в противоположность грекам, владеет до известной степени высшей культурой; но оно дряхлеет, потому что не имеет носителей свежего народа. Жизненная сила греческого духа легко одержит над нею верх».122 Винклер Г. Западная Азия в древние времена // История человечества. Всемирная история. Под общей редакцией Г. Гельмольта. Т. 3. СПб., 1903. С. 91.

Выдающийся немецкий историк Эдуард Мейер (1855 —1930) в пятитомном труде «История древнего мира» (1884 —1902) также обращает внимание на циклический характер развития древневосточных обществ. Но он не ограничивается только Востоком. В работах «Экономическое развитие древнего мира» (1895; русск. переводы: СПб., 1898; М., 1910) и «Рабство в древнем мире» (1898; русск. переводы: СПб., 1899; М., 1907) он излагает и обосновывает концепцию циклического развития обществ Европы. Первый цикл, по его мнению, имел место в античную эпоху. Второй начался в Западной Европе в IV в. н.э. и пока не закончился.

Общество Гомеровской и Архаической Греции Э. Мейер характеризует как средневековое, основанное на крепостничестве. Оно было уничтожено в результате революций VII—VI вв. до н.э. На первый план вышли торговля и промышленность. Начавшийся период соответствует эпохе нового времени в Западной Европе с тем лишь различием, что место наемного труда занимает рабство. Но это рабство «стоит на равной линии со свободным трудом нового времени и выросло из тех же моментов, что и последний».123 Мейер Э. Рабство в древности. СПб., 1899. С. 24.Начиная со II в. н.э. роль рабства падает, и к IV в. снова воцаряется крепостничество. «Таким образом, — заключает Э. Мейер, — античная эволюция завершила свой кругооборот. Процесс развития возвращается к той же точке, из который он вышел: средневековый порядок вторично становится господствующим».124 Там же. С. 47.

Взгляды Э. Мейера получили широкое распространение среди историков, в частности среди русских. Уже в 1900 г. античник Михаил Иванович Ростовцев (1870 — 1952) в работе «Капитализм и народное хозяйство в древнем мире» не только полностью принимал идею циклизма, но и отрицал возможность выделения стадий развития человечества в целом.125 Ростовцев М.И. Капитализм и народное хозяйство в древнем мире // Русская мысль. 1900. № 3. С. 195-197

«Нам кажется, — писал в 1907 г. крупный русский медиевист Дмитрий Моисеевич Петрушевский (1863 —1942), — что пора совсем оставить всемирно-исторические иллюзии, раз навсегда признав их уже отошедшим в прошлое культурным фактом, и центр тяжести научных интересов окончательно перенести на изучение именно этих внутренних процессов, развивавшихся и развивающихся в человеческих обществах, на их социологическое изучении; пора окончательно расстаться с идеей единого и единственного процесса, какой будто бы представляет собой история обществ древнего и нового мира, и окончательно утвердится в мысли, что здесь мы имеем дело не с единым и единственным процессом, а с целым множеством аналогичных процессов, сравнительное изучение которых, щепетильно внимательное к индивидуальным особенностям каждого из них, и составляет содержание науки всеобщей истории, ставящей себе чисто социологические цели выяснения механики общественного процесса, как такового, и законов, по которым он развивается. Пока традиции всемирной истории сами окончательно не станут достоянием истории, пока они будут сохранять свое в исторической науке, до тех пор этой последней трудно будет окончательно стать на чисто-научную точку почву».126 Петрушевский Д. Очерки из истории средневекового общества и государства. М., 1907. С. 35.

Нетрудно заметить, что именно к идеям Э. Мейера уходят своими корнями рассмотренные выше (2.4.8) исторические построения П.И. Кушнера и B.C. Сергеева.

Переход к детальному исследованию истории Востока был движением исторической науки не только в глубь, но и в ширь. Расширился не только временной, но и пространственный кругозор историков. Раньше они занимались в основном лишь Европой. Теперь в сфере их внимания оказалась часть Африки и почти вся Азия.

Заниматься историки стали изучением не только самых древних классовых обществ Азии, но также и историей стран Востока в античное, средневековое и новое время. И здесь их ожидал сюрприз. Оказалось, что общества Востока в античное время не были античными в привычном понимании этого слова, т.е. рабовладельческими, и что эти же общества в средневековую эпоху не были средневековыми в привычном смысле этого термина, т.е. феодальными.

И переход к новому времени на Востоке вовсе не означал зарождение там капитализма. Все в большей степени становилось ясным, что нигде на Востоке капитализм не возник в результате самостоятельного развития тамошних обществ. Он был туда привнесен извне — из Западной Европы. Унитарно-стадиальная концепция в ее линейно-стадиальном варианте стала разваливаться на глазах.

Идеи циклизма получили такое широкое распространение, что получили выражение и в поэзии. Р. Киплинг в стихотворении «Города, троны и славы» писал:

Грады, троны и славы

Этой Земли,

Как полевые травы,

На день взросли.

Вновь цветы расцветают,

Радуя глаз,

Вновь города из руин возникают

На миг, на час.127 Киплинг Р. (в пер. В. Шубинского). Города, троны и славы // Р. Киплинг. Рассказы. Стихотворения. Л., 1989.С. 328.

2.6.3. Возникновение этнологии, первобытной археологии и палеоантропологии

Движение научного знания о прошлом человечества не исчерпывалось лишь новым постижением Востока. Во второй половине XIX в. возникла наука, которая получила название этнографии, или этнологии. Она имела два объекта исследования. Первый — сохранившиеся к тому времени первобытные и предклассовые общества, второй — традиционное крестьянство классовых обществ Европы. Соответственно она подразделялась на две во многом самостоятельные научные дисциплины — этнографию первобытности и этнографию крестьянства.128 Подробнее об этом см.: Семенов Ю.И. Предмет этнографии (этнологии) и основные составляющие ее научные дисциплины // ЭО. 1998. № 2.

Нас в данном случае интересует только первая из них — этнография первобытности. Возникновение ее означало новое расширение пространственного кругозора обществознания. С появлением этнологии объектом научного познания стали все человеческие общества. Раньше общественные науки, включая историческую, изучали лишь классовые социоисторические организмы. Теперь объектом исследования стали не только геосоциальные, но и демосоциальные организмы.

С чисто формальной точки зрения этнография не может быть отнесена к числу исторических наук. Она изучает не прошлое, как историология, а настоящее. Этнографы, в противоположность историком, вели и ведут полевые исследования, в ходе которых исследуют жизнь реально существующие в это время обществ. Но настоящее, с которым имеют дело этнологи, одновременно является и прошлым. Прошлым для большей части человечества. Они изучают такое прошлое, которое существует в настоящем, такое настоящее, которое одновременно есть и прошлое. Недаром же этнографию нередко именовали наукой о живой старине.

С возникновением этнологии расширился не только и даже не столько пространственный кругозор исследователей человеческого общества, сколько временной. Объектом исследования науки стало общество, каким оно было до возникновения общественных классов и государства. Человеческая мысль устремилась в глубь времен, причем она продвинулась не на два тысячелетия, как в случае с Древним Востоком, а на десятки тысяч лет. Однако одна лишь этнология этого сделать была бы не в состоянии. На помощь пришли иные науки.

Ко второй половине XIX в. окончательно оформился тот раздел археологии, который занимался изучением первобытности, археология первобытности. Еще в 1819 г. датский ученый Кристиан Юргенсон Томсен (1788 — 1865) — первый куратор Национального музея в Копенгагене разделил археологический материал на три группы, соответствующие, как он считал трем последовательно сменившимся векам истории человечества:каменному, бронзовому и железному. Эту экспозицию он комментировал в лекциях, а затем в изданном в 1836 г. «Путеводителе по северным древностям». Большое внимание обоснованию этой периодизации на материале собственных раскопок уделил другой датский археолог — Якоб Ворсо (1821 —1885).

Французский археолог-любитель Жак Буше де Кревкер де Перт (1788 — 1868) в результате систематических раскопок обнаружил массу грубых каменных орудий, которые он связал с древнейшими («допотопными») людей. Его первые выступления и публикации (1838— 1841), встретили резкую оппозицию со стороны ученого мира. Его обвиняли в научной безграмотности и даже подделке. Однако он упорно продолжал свои исследования, отстаивая свою правоту. В 1846 г. вышла его работа «Примитивная индустрия», в 1847 г. —первый том труда «Древности кельтские и допотопные», в 1860 г. —книга «Допотопный человек и его творения». В них Ж. Буше де Перт впервые поставил вопрос о первобытном обществе как едином целом.

Хотя научное исследование живой старины, современной первобытности развернулось, лишь начиная с середины XIX в., открыта она была раньше — в XVI— XVIII вв. И долгое время только ее одну и знали. Ж. Буше де Перту принадлежит честь открытия мертвой, исчезнувшей старины, доисторической, подлинно первобытной первобытности. В 1851 г. в работе Даниэля Уилсона «Археология и преисторические животные Шотландии» первые появился термин «преистория» (prehistory).

В 1865 г. в работе «Доисторические времена» (русск. перевод: М., 1876) английский этнограф и археолог Джон Лёббок, получивший за заслуги перед наукой титул лорда Эвербери (1834— 1913), подразделил век камня на древний каменный век (палеолит) и новый каменный век (неолит). В 70-х годах XIX в. французский археолог Габриэль де Мортилье (1821 — 1898) создал детальную периодизацию древнего каменного века. Первоначальный ее вариант после его использования на Парижской всемирной выставке 1867 г. был опубликован в 1869 г. В дальнейшем эта периодизация была разработана в целом ряде трудов, прежде всего в книге «Преистория» (1883, 1885; третье издание, доработанное сыном Г. де Мортилье Адрианом, было переведено на русский язык: Мортилье Г. и А.. Доисторическая жизнь. Происхождение и древность человека. СПб., 1903).

Г. Мортилье выделил шелльскую и ашельскую эпохи и объединил их под названием нижнего палеолита; мустьерская эпоха составила средний палеолит, а солютрейская и мадленская — верхний палеолит. По современным данным возраст ранних шелльских орудий Европы, которые были выделены Г. Мортилье, превышает полмиллиона лет.

В последующем развитии к археологии добавилась палеоантропология — научная дисциплина, изучающая костные остатки древних людей. Теоретическая база под эту науку была подведена трудом великого английского естествоиспытателя Чарльза Роберта Дарвина (1809 — 1882) «Происхождение человека и половой отбор» (1871; русск. перевод: Соч. Т. 5. М., 1953). В 1891-1892 гг. голландским врачом и анатомом Эженом (Евгением) Дюбуа (1858—1941) на Яве были открыты остатки питекантропа. По современным данным, возраст этих находок приближается к миллиону лет.

2.6.4. Возникновение науки о первобытной истории (палеоисториологии) и ее качественное отличие от историологии цивилизованного общества (неоисториологии)

Возникновение первобытной археологии, этнографии первобытности и палеоантропологии подготовило почву для зарождения науки о первобытной истории. Нередко, характеризуя эту науку, говорят, что она отличается от науки, изучающей историю классового или цивилизованного общества, лишь тем, что лишена письменных источников. Но отличие первой от второй состоит не только и даже не столько в этом.

Между ними существует значительное различие, которое делает их во многом двумя разными, хотя и родственными науками. Это различие прежде всего заключается в том, что они изучают социоисторические организмы разных типов: первая -демосоциальные организмы, вторая — геосоциальные. Из этого вытекают и другие различия.

Историология цивилизованного общества прежде всего имеет дело с индивидуальными историческими событиями и конкретными историческими деятелями. Историология первобытности не исследует ни индивидуальные исторические события, ни деятельность конкретных лиц. И дело вовсе не в том, что последняя из-за отсутствия письменных источников не располагает данными обо все этом. Вся суть в том, что первобытные социоисторические организмы столь малы, что в них исторических событий в нашем понимании не происходит. Там имеют место лишь обыденные, бытовые события, описывать которые не имеет никакого смысла.

Недаром же этнографы, изучающие живые первобытные общества, описывают не события, а обычаи, ритуалы, нравы и т.п., иначе говоря, не отдельное, а общее. Если в их трудах речь и заходит о конкретных действиях отдельных лиц, групп, всех членов социора, вместе взятых, то все это служит лишь иллюстрацией к общим положениям. Не знает ни индивидуальных событий, ни конкретных лиц также и первобытная археология. Таким образом, первобытная историология в отличие от историологии цивилизованных обществ занимается только общим и особенным.

Как уже отмечалось, демосоциальные организмы очень малы по своим размерам. Поэтому первобытная историология исследует не столько демосоциоры, сами по себе взятые, сколько те или иные их совокупности, которые обычно именуются племенами или, чаще, народами (см. 1.5.2; 1.7.3). Историология же цивилизованного общества занимается прежде всего геосоциорами и лишь потом их системами.

Принципиальное различие между двумя этими науками интуитивно давно уже осознавалось всеми исследователями. Многие историки цивилизованного общества категорически настаивали на том, что понятие истории полностью совпадает с понятием писаной истории.

«Историей, — писал уже известный нам Г. Винклер, — мы называем то развитие человечества, которое засвидетельствовано письменными документами, которое передано нам в слове и письме. Все, что лежит до этого, относится к эпохе доисторической. История, следовательно, начинается тогда, когда нам становятся известными письменные источники».129 Винклер Г. Вавилонская культура в ее отношении к культурному развитию человечества. М., 1913. С. 3.

Нельзя в этой связи не привести строки из стихотворения русского прозаика и поэта Ивана Алексеевича Бунина (1870 —1953) «Слово», в которых нашла поэтическое выражение сходная мысль:

Молчат гробницы, мумии и кости, —

Лишь слову жизнь дана:

Из древней тьмы, на мировом погосте,

Звучат лишь Письмена.130 Бунин И.А. Слово // Собр. соч. в 8-ми т. Т. 1. М., 1993. С. 282.

В западной науке ни сама история первобытности, ни наука о ней, как правило, никогда не именуется историей. В ходу другие названия: доистория, преистория, праистория, протоистория и т.п. Термин «история» в применении к первобытности использовался в основном лишь в советской науке. Но и это не выдерживалось до конца последовательно. Многие ученые, прежде всего археологи, часто пользовались и терминами «доистория» и «праистория».

На мой взгляд, различие между историологией первобытности и историологией классовых обществ столь велико, что существование для обозначения этих двух наук разных терминов вполне оправдано. Кроме того, необходимо выделить в качестве совершенно особого периода длившуюся более полутора миллионов лет эпоху становления человека и общества, эпоху праобщества.131 Подробнее об этом см.: Семенов Ю.И. На заре человеческой истории. М., 1989.В применении к ней я буду говорить о праистории и, соответственно, о праисториологии.

Историю готового общества, какой она была до возникновения цивилизации, я буду называть первобытной историей, или палеоисторией, последующую историю — неоисторией. Соответственно науку об истории доклассового общества следует именовать палеоисториологией, а науку об истории цивилизованного общества — неоисториологией. Но так как на предшествующих страницах наука о писаной истории везде именовалась просто историологией, то для сохранения преемственности я там, где это возможно, буду называть ее прежним именем.

2.6.5. Этнология и археология: от эволюционизма к антиэволюционизму

В археологии первобытности идея развития господствовала, по существу, с самого ее начала. В этнологию первобытности она проникла тогда, когда началось теоретическое осмысление собранного этой наукой фактического материала. Первые теории этнологии были эволюционистскими совершенно независимо от того, что находилось в центре внимания исследователя: культура или общество. Я уже упоминал книгу Э. Б. Тайлора «Первобытная культура» (1871), в которой была дана яркая картина развития первобытной религии.

В центре внимания уже известного нам Л.Г. Моргана находилась не культура, а общество. В его знаменитой работе «Древнее общество» (1877) была изложена первая научная концепция развития первобытного общества и его превращения в общество классовое. Это была теория одновременно двух наук: во-первых, этнологии первобытности, во-вторых, палеоисториологии, т.е. истории доклассового общества. Она была почти целиком построена на этнографическом материале. И это было неизбежно.

Ни первобытная археология, ни палеоантропология, взятые сами по себе, не в состоянии нарисовать картину развития общественных отношений первобытности. Это может сделать только этнология. Не все этнологические концепции являются теориями первобытной истории. Но любая подлинно научная теория первобытной истории может быть только этнологической и никакой другой. Работа Л.Г. Моргана положила начало науке о первобытной истории — палеоисториологии.

И снова бросается в глаза различие между неоисториологией и палеоисториологией. В неоисториологии движение познания шло от описания индивидуальных событий к пониманию истории как процесса. Исходным пунктом палеоисториологии явился взгляд на первобытную историю как на закономерный процесс. Движение познания в этой науке шло от самого общего понимания данного процесса, которое мы находим уже у А. Фергюсона, к все более и более конкретной картине, которая складывалась на основе не только данных этнографии, но и материалов археологии и палеоантропологии.

Эволюционизм господствовал в этнологии почти до конца XIX в. Широкое распространение он получил и в России. Его сторонниками были Максим Максимович Ковалевский (1851 —1916), Лев Яковлевич Штернберг (1861 —1927), Николай Николаевич Харузин (1865 — 1900), Митрофан Викторович Довнар-Запольский (1867 — 1934) и многие другие ученые.

А затем в западной науке начался крутой поворот к эмпиризму и антиэволюционизму. Как и в случае с исторической наукой, здесь также действовали социальные причины. Вот что писал об этом крупнейший американский этнолог и культуролог Лесли Олвин Уайт: «Использование эволюционной теории вообще и теории Л. Моргана, в частности, К. Марксом и радикальным социалистическим рабочим движением вызвало сильную оппозицию со стороны капиталистической системы. Вследствие этого антиэволюционизм стал символом веры определенных слоев общества... Он стал философией оправдания церкви, частной собственности, семьи и капиталистического государства подобно тому, как «социальный дарвинизм» стал философским оправданием безжалостной эксплуатации в промышленности».132 White L. A. The Concept of Evolution in Cultural Anthropology // Evolution and Anthropology: A Centennial Appraisal. Washington, 1959. P. 109.

Но сводить все только к действию социальных факторов нельзя. Были причины и сугубо научные. Эволюционистские концепции в этнологии являлись по своему существу унитарно-стадиальными. В центре их находилось развитие общества вообще или культуры вообще. И если они никак не интерпретировались, то выступали как абстрактные схемы, которые отталкивали исследователей, имевших дело не с обществом вообще, а с конкретными социоисторическими организмами, представлявшими собой части человеческого общества в целом. Если же они интерпретировались, то их истолкование было линейно-стадиальным. И тогда эти схемы нередко вступали в противоречие с этнографической реальностью.

Все это и вызвало к жизни диффузионизм, о котором уже было достаточно сказано (1.6.3), и различного рода другие концептуальные течения, сторонники которых либо совсем отвергали идею развития, либо, в лучшем случае, оттесняли ее на задний план. В числе этих течений — французская социологическая школа, созданная Э. Дюркгеймом, функционализм или школа структурно-функционального анализа, основателями которой были английские этнологи Бронислав Каспар Малиновский (1884 — 1942) и Альфред Реджинальд Радклифф-Браун (1881 — 1955), и американская школа исторической этнологии во главе с Ф. Боасом. Антиэволюционистские идеи проникли и в Россию. В русской науке с резкой критикой эволюционистских построений выступил этнограф Александр Николаевич Максимов (1872 — 1941), работы которого недавно были переизданы (Избранные труды. М., 1997).

Ранее уже было приведено высказывание виднейшего диффузиониста Л. Фробениуса, в котором говорилось о возникновении, расцвете и гибели культур. Не чужд идеям плюрализма и циклизма был и Э. Дюркгейм. «...Фактически, — писал он в работе «Метод социологии» (1895), возражая поборникам идеи поступательного развития человечества как целого, — этого прогресса человечества не существует. Существуют же и даны наблюдению лишь отдельные общества, которые рождаются, развиваются и умирают независимо одно от другого».133 Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. Метод социологии. М., 1991. С. 425.

В результате распространения всех этих течений эволюционизм из западной этнологической науки был на долгое время почти полностью вытеснен. Подобное явление наблюдалось и в археологии. К диффузионизму склонялся крупнейший шведский археолог, создатель типологического метода в археологии Оскар Монтелиус (1843 — 1921), еще в большей степени датчанин Софус Отто Мюллер (1846 — 1834). Австрийский этнограф и археолог Освальд Менгин (1888 — 1973) положил в основу своей книги «Всемирная история каменного века» (1931) гребнеровскую идею «культурных кругов». Наряду с диффузионизмом получил широкое распространение миграциоиизм (1.6.2).

2.6.6. Плюрально-циклические концепции в социологии

Из исторической науки и этнологии идеи исторического плюрализма и циклизма проникли в конце XIX в. и в социологию. Выше уже говорилось о Э. Дюркгейме. Другим примером могут послужить работы известного австрийского социолога Людвига Гумпловича (1838—1909) «Расовая борьба» (1883), «Основы социологии» (1885; русск. перевод: СПб., 1899; Избранные главы в книге: Западно-европейская социология XIX — начала XX веков. М, . 1996), «Социология и политика» (1891; русск. перевод: М., 1895). В отличие от многих социологов своего времени Л. Гумплович признавал существование в ранней истории человечества первобытного коммунизма, считал, что государство возникло как орудие в руках меньшинства общества для подавления большинства, и не сомневался в бытии общественных классов и неизбежности классовой борьбы.

Одновременно он отстаивал концепцию исторического плюрализма и, тем самым, неизбежно, циклизма. «Социальное развитие, — писал Л. Гумплович, — насколько мы познакомились с ним, является частным, местным и временным: мы уже говорили, что мы не в силах представить себе развитие человечества как единого целого, так как у нас совсем нет общего представления о субъекте такого развития. Спрашивается теперь, можем ли мы иметь представление о развитии известного нам человечества помимо представлений о развитии отдельных групп и социальных обществ...?».134 Гумплович Л. Основы социологии. М, 1899. С. 342.«Все речи о «развитии человечества»... — продолжает он, — основаны на ошибочном и совершенно ложном взгляде, так как можно говорить только о социальном развитии в пределах одного и того же рода: «человек». Это развитие всегда и всюду начинается там, где существуют налицо соответствующие социальные условия; оно течет закономерно до конечного пункта, где оно, так сказать, завершается, где оно по недостатку необходимых социальных сил гаснет и умирает... Факты эти приведены для идеи круговоротного течения социального развития — идеи, имеющей опорным пунктом круговоротное развитие государства».135 Там же. С. 344-345.

Общий вывод Л. Гумпловича состоит в том, что нет никакого прогресса в рамках человечества и не может быть ничего существенно нового в сфере его умственной жизни. Истории человечества как единого целого в реальности нет. Поэтому философия истории, которая всегда претендует на создание целостного представления об истории человечества, не имеет никакого права на существование. Любая философско-историческая концепция в принципе несостоятельна. Достаточно одной лишь социологии. Под социологией Л. Гумплович в данном случае понимал не столько эту науку в привычном сейчас для нас смысле слова, сколько социальную философию.

Но вопреки его мнению и в начале XX продолжали возникать философско-исторические концепции, главным принципом которых было отрицание единства мировой истории. Первыми были учение О. Шпенглера и евразийство.

2.7. РАЗВИТИЕ ПЛЮРАЛЬНО-ЦИКЛИЧЕСКОГО ВЗГЛЯДА НА ИСТОРИЮ В XX ВЕКЕ

2.7.1. Н.С. Трубецкой и евразийство

Освальд Шпенглер в своих историософских исканиях был далеко не одинок. Независимо от него и одновременно с ним идею исторического плюрализма развивал русский языковед и философ Николай Сергеевич Трубецкой (1890 — 1938) в труде «Европа и человечество» (София, 1920; послед. изд.: Н.С. Трубецкой. История. Культура. Язык. М., 1995; Он же. Наследие Чингисхана. М., 1999.). Эха книга положила начало очень своеобразному направлению философско-исторической мысли в среде русской послереволюционной эмиграции, за которым закрепилось название евразийства.

В последнее время это течение получило у нас немалую известность. Появилось множество антологий, содержащих статьи или фрагменты работ евразийцев: «Евразия. Исторические взгляды русских эмигрантов» (М., 1992), «Пути Евразии. Русская интеллигенция и судьба России» (М., 1992); «Россия между Европой и Азией: Евразийский соблазн. Антология» (М., 1993), «Мир России — Евразии: Антология» (М., 1995), «Исход к Востоку» (М., 1997); «Русский узел евразийства. Восток в русской мысли. Сборник трудов евразийцев» (М., 1997). Издаются работы и сборники трудов основных представителей этого течения. Выше уже были упомянуты два однотомника Н.С. Трубецкого. Вышли сборники трудов Петра Николаевича Савицкого (1895-1968) «Континент Евразия» (М., 1997) и Николая Николаевича Алексеева (1879-1964) «Русский народ и государство» (М., 1998; 2000). Издана пятитомная «История России» Георгия Владимировича Вернадского (1887—1973) (М. — Тверь, 1996 — 1997).

В общем подходе евразийцев к истории человечества мало оригинального. Это -типичная плюрально-циклическая концепция. Характерно, по крайней мере для некоторых ее представителей, резко отрицательное отношения к западноевропейскому (романо-германскому) миру. Наиболее ярко оно проявилось в работе Н.С. Трубецкого «Европа и человечество». Этот мыслитель категорически выступает против взгляда на западноевропейскую культуру как на самую высокую из всех ныне существующих, как на общечеловеческую, к которой должны приобщиться все прочие народы, все человечество. С точки зрения Н.С. Трубецкого, все культуры и народы равноценны.

«Момент оценки, — пишет он, — должен быть раз навсегда изгнан из этнологии и истории культуры... Нет высших и низших. Есть только похожие и непохожие. Объявлять похожих на нас высшими, а непохожих низшими — произвольно, ненаучно, наивно, наконец, просто глупо».136 Трубецкой Н.С. Европа и человечество // Н.С. Трубецкой. История. Культура. Язык. М., 1995. С. 81-82.Поэтому романо-германская культура ничем не лучше любой другой.

Совершенно невозможно, по мнению Н.С. Трубецкого, полное приобщение одного народа к культуре другого без антропологического смешения обоих народов. Поэтому никакой народ, который антропологически не смешался с романогерманцами, не может вполне европеизироваться, т.е. вполне приобщиться к романо-германской культуре. Но, как считает Н.С. Трубецкой, европеизация не только невозможна без потери народом своего исконного антропологического типа, но и не нужна, ибо вредна. «...Последствия европеизации настолько тяжелы и ужасны, — утверждает он, — что европеизацию приходится считать не благом, а злом».137 Там же. С. 97.

И отсюда следует главный вывод: «...Если европейская цивилизация ничем не выше всякой другой, если полное приобщение к чужой культуре невозможно и если стремление к полной европеизации сулит всем неромано-германским народам самую жалкую и трагическую участь, то, очевидно, что с европеизацией этим народам нужно бороться изо всех сил».138 Там же. С. 98.Здесь в общем виде было выражено настроение, которое в наше время наиболее отчетливо проявляется в исламском фундаментализме.

Но если в работе «Европа и человечество» Н.С. Трубецкой в основном ограничивался критикой претензий западноевропейцев на всемирную роль их исторического образования, то в последующих его трудах на первый план выходит другое историческое целое, которое он именует Евразией. Именно это образование и находится в центре всех построений сторонников рассматриваемого идейного направления, что отличает их от Н.Я. Данилевского и его прямых последователей.

Западной Европе Н.Я. Данилевский противопоставлял как особое историческое образование Россию, имея ввиду области, населенные русскими, украинцами и белорусам, или еще шире, весь славянский мир. Евразийцы фактически тоже выделяли в качестве особого исторического образования территорию России, какой она стала к началу XX в., но, с одной стороны, не всю эту территорию, ибо исключалась Польша, Финляндия, Прибалтика, с другой, не только эту территорию, ибо включалась Тува и Внешняя Монголия. Но самое главное, они исходили из того, что особое целостное историческое полиэтническое образования сложилось на этой территории задолго до того, как большая ее часть оказалась под властью России. Не Россия создала Евразию, она лишь завладела ею.

«Под названием Евразии, —писал Г.В. Вернадский в работе «Начертание русской истории» (Прага, 1927; СПб., 2000), — здесь имеется в виду не совокупность Европы и Азии, — но именно Срединный Материк, как особый географический и исторический мир. Этот мир должен быть отделяем как от Европы, так и от Азии».139 Вернадский Г.В. Начертание русской истории. Прага, 1927. С. 7.Так как Евразия сама по себе представляет особое целое, то отсюда вытекает необходимостью и неизбежность ее политического единства. Первыми всю ее объединили монголы. «...Чингисхану, — писал Н.С. Трубецкой, — удалось выполнить историческую задачу, поставленную самой природой Евразии, — задачу государственного объединения всей этой части света».140 Трубецкой Н.С. Наследие Чингисхана // Н.С. Трубецкой. История. Культура. Язык. М., 1995. С. 215.

В последующем эту задачу решила Россия. Российская империя была преемницей монгольской. «История русского народа, — писал Г.В. Вернадский, — с этой точки зрения есть история постепенного освоения Евразии русским народом. История России должна быть рассматриваема в свете истории Евразии, и только под этим углом зрения может быть должным образом понято все своеобразие русского исторического процесса. Но вместе с тем русская история до конца XIX в. далеко не совпадает с историей Евразии. Лишь с последней четверти XIX в. история России есть в сущности история Евразии».141 Вернадский Г.В. Начертание русской истории... С. 12.«Государство, созданное русским народом в процессе исторического развития, — продолжает тот же автор, — не есть только политический механизм; это государство есть огромный историко-культурный организм; это государство есть особый мир — особая часть света. В состав этого мира входит не только русский народ, но также народы иного этнического состава — турецко-монгольские, финские и иные племена... Стихийный исторический процесс сплотил и продолжает сплачивать все больше племена и народности Евразии в единое культурное целое... Российское государство есть государство Евразийское, и все отдельные народности Евразии должны чувствовать и сознавать, что это их государство».142 Там же. С. 230-231.

Таким образом, евразийство было не чем иным, как теоретически обоснованием единства и неделимости России, независимо от характера существующей в ней политической власти, будь она царской или советской. Другой его важнейшим момент -противопоставление России Западу и призыв к борьбе против влияния последнего. «Мы, — провозглашалось в своеобразном манифесте сторонников этого течения -«Евразийство (опыт систематического изложения) », — должны осознать себя евразийцами, чтобы осознать себя русскими. Сбросив татарское иго, мы должны сбросить и европейское иго».143 Евразийство (опыт систематического изложения // Мир России-Евразии. Антология. М., 1995. С. 256-257.

2.7.2. О. Шпенглер

Трудно сказать, был ли Освальд Шпенглер (1880 — 1936) знаком с книгой Н.Я. Данилевского. Но очень вероятно, что он читал сочинения Ж.А. де Гобино и Г. Рюккерта, и несомненно, что он знал работы Л. Гумпловича и Л. Фробениуса. И совершенно бесспорно, что по существу его труд «Закат стран Запада» (Т. 1., 1918; Т. 2. 1922; русские переводы: Закат Европы. Т. 1. М.-Пг., 1923; М., 1993; 1998; Новосибирск, 1993; Минск, 1998; Ростов-на-Дону, 1998; Т. 2. М., 1998) не содержит ничего принципиально нового по сравнению с работой Н. Я. Данилевского. То же самое выделение нескольких совершенно самостоятельных исторических образований, которые в отличие от русского мыслителя он именует не культурно-историческими типа, а культурами, или великими культурами. Таких великих культур он насчитывает восемь: западную, античную, индийскую, вавилонскую, китайскую, египетскую, арабскую и мексиканскую. Тот же самый циклизм. Та же самая критика подразделения истории на древний мир, средние века и новое время, то же самое обличение европоцентризма.

Только все это сочетается у О. Шпенглера с непомерно высокой оценкой своего труда. Автор считает, что он совершил в понимании истории открытие равное тому, которое было сделано Коперником в понимании мироздания. Как утверждает он, им была разрушена птолемеевская система истории, в которой все вращалось вокруг Западной Европы «как мнимого центра всего мирового свершения», и создана принципиально новая, в которой существует несколько отдельных исторических миров, «имеющих одинаковое значение в общей картине истории».144 Шпенглер О. Закат Европы. М., 1993. С. 146-147.

Как и Н.Я. Данилевский, О. Шпенглер меньше всего исходил из нужд исторического исследования. У первого побудительным мотивом было стремление обосновать самобытность развития России. О. Шпенглер же прежде всего стремился дать ответ на вопрос, что происходит с западноевропейским миром вообще, западноевропейской культурой прежде всего. Этот вопрос в особенно острой форме встал перед интеллигенцией Западной Европы тогда, когда разразилась первая мировая война, когда великие достижения западноевропейской науки и техники были поставлены на службу небывалому в истории человечества массовому истреблению людей и плодов их рук.

И ответ, который дал О. Шпенглер, состоял в том, что каждая культура с неизбежностью обречена на гибель. Такая гибель постигла египетскую, античную и другие древние культуры. Теперь настал черед западной культуры, которая гибнет в результате всеобщей технизации мира, губящей все творческое и живое.

Как мы уже видели, положение о закате западного мира также не принадлежит к числу слишком оригинальных. Об этом задолго до О. Шпенглера писали русский мыслители 30—60-х годов XIX в. Имело оно хождение и в самой Западной Европе. Идея болезни западной искусства и западной литературу присутствует в труде Макса Нордау (наст. имя и фам. — Симон Зюдфельд) (1849 — 1923) «Вырождение» (1892 — 1893; послед. русск. изд.: М., 1995). В 1897 г. Р. Киплинг в стихотворении «Отпустительная молитва» писал, имея в виду прежде всего Британскую империю:

Исчезнет наш могучий флот,

Огни замрут береговые

И наша слава упадет,

Как пали Тир и Ниневия.145 Киплинг Р. (в пер. Н. Чуковского). Отходная // Честертон Г.К. Перелетный кабак. Возвращение дон Кихота. СПб., 1992. С. 24.

А ко второму десятилетию XX в. сознание того, что Европа находится на пороге потрясений, грозящих ей гибелью, стало чуть ли не всеобщим в достаточно широких кругах европейской интеллигенции, включая русскую. Выдающий русский поэт Валерий Яковлевич Брюсов (1973 — 1924) в одном из своих стихотворении 1919 г., обращаясь к интеллигентам России, писал:

Еще недавно, всего охотней

Вы к новым сказкам клонили лица:

Уэллс, Джек Лондон, Леру и сотни

Других плели вам небылицы.

И вы дрожали, и вы внимали,

С испугом радостным, как дети,

Когда пред вами вскрывались дали

Земле назначенных столетий.

Вам были любы — трагизм и гибель

Иль ужас нового потопа,

И вы гадали: в огне ль, на дыбе ль

Погибнет старая Европа?146 Брюсов В.Я. Товарищам интеллигентам. Инвектива. // Собр. соч. в 7-ми т. Т. 3. М., 1974. С. 53.

После начала Первой мировой войны в декабре 1914 г., т.е. за четыре года до появления книги О. Шпенглера, в журнале «Северные записки» была опубликована работа русского философа и публициста Григория Адольфовича Ландау (1877 — 1941) «Сумерки Европы», в первых строках которой говорилось: «Сумерки сгущаются над Западной Европой. Из сверкания небывало яркого дня современной культуры, восторженной возносившейся, казалось, в безграничные просторы, она без перехода погрузилась во внезапно развернувшуюся жуть».147 Ландау Г. Сумерки Европы // Северные записки. 1914. Декабрь. С. 28.В последующем эта статья вошла в сборник работ Г.А. Ландау под тем же названием (Берлин, 1923). За работой Г.А. Ландау вскоре последовала статья H.A. Бердяева «Конец Европы» (одно из послед. изд.: Бердяев H.A. Судьба России. М. — Харьков, 1999).

Если говорить о концепции О. Шпенглера в целом, то ее автор, не добавив ничего принципиального нового, просто довел все мысли своих предшественников до крайнего предела, граничащего с абсурдом: абсолютная замкнутость и непроницаемость культур, никаких связей и взаимного влияния и т.п. В этом отношении он является самым последовательным приверженцем плюрально-циклического понимания истории. После О. Шпенглера дальше двигаться в этом направлении было просто невозможно.

2.7.3. А.Дж. Тойнби

И у следующего классика плюрально-циклического подхода — Арнольда Джозефа Тойнби (1889— 1975), мы наблюдаем движение по существу уже в прямо противоположном направлении: от плюрально-циклического подхода к унитаристскому. Основной его философско-исторический труд «Исследование истории» (AStudyofHistory), выходил в течение 28 лет: первый три тома увидели свет в 1934 г., тома 4-6 — в 1939 г., тома 7—10 — в 1954 г., том 11 (атласы) — в 1959 и последний 12 том появился в 1961 г.. На русском языке имеется сокращенное изложение первых семи томов в книге под названием «Постижение истории» (М., 1991; 1996; 2001) и томов 8—10 и 12 в сборнике работ А.Дж. Тойнби, озаглавленном «Цивилизация перед судом истории» (М., 2002).

Внешне в труде А.Дж. Тойнби все обстоит по-прежнему. Автор выделяет множества совершенно самостоятельных и равноценных (эквивалентных) социальных единиц, которые он называет цивилизациями, или обществами.

Перечень полностью развившихся (full-blown) обществ А.Дж. Тойнби начинает с западного, которое существует и сейчас. Кроме него, живыми являются еще четыре общества: православно-христианское, исламское, индуистское (hindu) и дальневосточное. Таким образом живых обществ всего пять. Однако в дальнейшем выясняется, что исламское общество состоит из двух совершенно самостоятельных обществ: иранского и арабского. В результате число живых цивилизаций возрастает до шести. Еще дальше, православное общество подразделяется на основное православное и православное в России, а дальневосточное — на основное дальневосточное (в Китае) и на дальневосточное в Японии и Корее. Таким образом оказывается, что сейчас продолжают существовать восемь цивилизаций (правда, сам А.Дж. Тойнби почему-то упорно повторяет, что их семь).

Кроме этих восьми живых обществ в прошлом существовало еще 13 полностью развившихся цивилизаций. К ним А.Дж. Тойнби относит эллинское, сирийское, китайское, минойское, шумерское, хеттское, вавилонское, индийское (indie), андское, мексиканское, юкатанское, майянское и египетское общества. Всего, таким образом, у него первоначально фигурирует 21 развившаяся цивилизация. В 7 томе он добавляет к этому списку еще две: шанскую (в Китае) и индскую (indus).148 Toynbee A. A Study of History. Vol. 7. London, 1954. P. 772.В результате число развившихся цивилизаций возрастает до 23.

Кроме них существуют или существовали четыре приостановленные (arrested) цивилизации: эскимосы, кочевники, спартанцы, османы (иногда к ним причисляются полинезийцы и тогда их число доходит до пяти) и четыре недоразвитых (abortive) цивилизации (дальнезападная христианская, дальневосточная христианская, скандинавская и первая сирийская). В 5 томе появляется еще одно историческое образование, которое А.Дж. Тойнби именует «космосом средневековых городов-государств Запада» и никак не характеризует.149 Toynbee A. A Study of History. Vol. 5. London, 1939. P. 612-642.Такая картина предстает перед нами в первых десяти томах.

В 12 томе в нее были внесены существенные коррективы. Развившиеся цивилизации были разделены на две основные категории: независимые и сателлитные. К числу первых было отнесено 13 цивилизаций. Без каких-либо изменений вошли в этот список шесть цивилизаций: западная, индская, эллинская, сирийская, андская, египетская. Арабская была переименована в исламскую, минойская — в эгейскую, основная православная — в просто православную. Мексиканская, юкатанская и майянская цивилизации были слиты в среднеамериканскую, шумерская и вавилонская — в шумеро-аккадскую, индийская и индуистская — в индийскую, шанская, китайская и основная дальневосточная — в китайскую.

Еще 15 цивилизаций были отнесены к числу сателлитных. Без каких-либо изменений в этот список вошли лишь хеттская и иранская. Православная цивилизация в России была переименована в русскую. Дальневосточная цивилизация в Японии и Корее была разделена на японскую и корейскую. И было добавлено 10 новых цивилизаций: миссисипийская, юго-западная (в Северной Америке), северо-андская, южно-андская, эламская, урартская, вьетнамская, италийская, юго-восточно-азиатская, тибетская. В итоге — 28 развившихся цивилизаций.

Недоразвитая дальневосточная христианская цивилизация была переименована в несторианскую христианскую. Как недоразвитая цивилизация было охарактеризовано общество средневековых городов-государств Запада. Список недоразвитых цивилизаций был пополнен также монофизитской христианской цивилизацией, в результате чего число их дошло до шести. Категория приостановленных цивилизациях была отменена: кочевники были объявлены сателлитной цивилизацией (хотя в список таковых почему-то не были включены), о спартанцах и османах было сказано, что представляли собой не цельные цивилизации, а лишь фрагменты иных цивилизаций, эскимосы были охарактеризованы как находящиеся на стадии предцивилизованного общества.

В 1972 г. вышло в свет однотомное издание «Постижения истории», подготовленное автором в сотрудничестве с Джейн Каплан. Картина цивилизаций снова претерпела изменения. В списке на странице 72 в числе независимых цивилизаций была названа африканская. В таблице 54, приведенной на той же странице, фигурируют две африканских цивилизации: африканская цивилизация на Западе и африканская цивилизация на Востоке. Таким образом, независимых цивилизаций стало 14 или 15. В список сателлитных цивилизаций были дополнительно включены мероитская и кочевая. Тем самым число их возросло до 17, а всего развившихся цивилизаций стало 31 или 32. Состав недоразвитых цивилизаций остался прежним — 6.

В полном соответствии с основными канонами исторического плюрализма А.Дж. Тойнби считает, что все цивилизации не только существуют вполне самостоятельно, но и совершенно самостоятельно проходят одни и те же стадии: возникновения, роста, надлома и распада.

Однако к этому добавляется, что между цивилизациями существуют связи и взаимные влияния, причем не только в пространстве. Одни цивилизации могут выступать в роли «отцовских», другие быть «сыновними». Но тем самым А.Дж. Тойнби подрывает свой тезис об эквивалентности всех цивилизаций. Ведь «сыновние» цивилизации явно не могут считаться начавшими все с начала. Они неизбежно должны были усвоить что-то из достижений предшествовавших им «отцовских» цивилизаций. В противном случае понятия «отцовских» и «сыновних» цивилизаций лишается всякого смысла.

Все человеческие общества А.Дж. Тойнби делит на два основные Вида. Первый составляют примитивные, или доцивилизационные, общества, второй — цивилизованные общества, или просто цивилизации. И между первыми и вторыми существует генетическая связь. Примитивные общества существовали уже в эпоху нижнего палеолита, отстоящую от нас на сотни тысяч лет. Именно они в результате «мутации» дали начало цивилизациям. «Согласно с современными представлениями, — пишет А.Дж. Тойнби, — Эра Цивилизации началась примерно 5 тысяч лет тому назад».150 Toynbee A. A Study of History. London, 1977. P. 43.

Таким образом, в построениях А.Дж. Тойнби фигурируют по крайней мере две всемирно-исторические стадии развития: примитивное общество и цивилизованное. В первых десяти томах А.Дж. Тойнби более или менее последовательно отвергает идею поступательного развития человечества после возникновения цивилизации. А в последнем томе он допускает прогресс всего человечества, но ограничивает его лишь сферой религии.

2.7.4. Ф. Бэгби, К. Квигли, С. Хантингтон, Л.Н. Гумилев, П.А. Сорокин

Плюрально-циклический подход к истории имеет немало адептов. Можно назвать книгу Филипа Бэгби «Культура и история. Пролегомены к сравнительному исследованию цивилизаций» (1958). В ней выделены девять главных цивилизаций (египетская, вавилонская, китайская, индийская, классическая, состоящая из двух под-цивилизаций — древнегреческой и римской, перуанская, среднеамериканская, западноевропейская и ближневосточная) и 29 периферийных или вторичных (хеттская, митаннийская, сиро-финикийская, эгейская, индская, бирманская, цейлонская, сиамская, кхмерская, камбоджийская, малайско-индонезийская, аннамитская, тибетская, непальская, корейская, японская, этрусская, иберийская, кельтская, греко-бактрийская, арабская, эфиопская, тевтонская, русская, индо-мусульманская, кушитская, эламская, тюрко-татарская, западно-африканская).

В целом у Ф. Бэгби наметилась та же самая тенденция, что наличествует у позднего А.Дж. Тойнби, — увеличение числа цивилизаций. Под цивилизацией все чаще стала пониматься не столько система социально-исторических организмов, объединенных общностью культуры, сколько отдельный социоисторический организм с присущей ему культурой. И в дроблении цивилизаций Ф. Бэгби явно переусердствовал. Он отдельно выделяет кхмерскую и камбоджийскую цивилизации, по-видимому, забыв о том, что Камбоджа — название страны, в которой живут кхмеры.

Еще один видный сторонник плюралистского подхода — Кэрролл Квигли, перу которого принадлежит работа «Эволюция цивилизаций. Введение в исторический анализ» (1961). В отличие от А.Дж. Тойнби он выделяет в развитии цивилизаций не четыре стадии, а целых семь: смешения, созревания, экспансии, конфликта, универсальной империи, разложения и вторжения.

Последнее слово западной науки в этой области — работы известного политолога Сэмюэла П. Хантингтона: вначале статья «Столкновение цивилизаций?» (1993; русск. перевод: Полис. 1994. № 1), а затем книга «Столкновение цивилизаций и перестройка мирового порядка» (1996; русск. перевод: Столкновение цивилизации. М. 2003). Автор выделяет в современном мире 7 — 8 крупных цивилизаций: западная, конфуцианская, японская, исламская, индуистская, православно-славянская, латиноамериканская и, возможно, африканская. Кроме них существуют мелкие цивилизации, например культура англоязычных жителей островов Карибского бассейна. Именно между крупными цивилизациями, а не между нациями-государствами, проходит сейчас линия разлома. И самые значительные конфликты будущего развернутся вдоль ее.

К числу приверженцев плюрально-циклического подхода к истории, бесспорно, должен быть отнесен Л.Н. Гумилев. Как уже указывалось, в своей работе «Этногенез и биосфера земли» (Л., 1989; 1990; 1994 и др.) он именует выделяемые им обособленные единицы исторического развития этносами и суперэтносами. Каждый этнос в процессе развития (этногенеза) проходит несколько фаз. Начало этому процессу дает пассионарный толчок.

В книге «Этногенез и биосфера земли» в качестве первой выступает фаза пассионарного подъема. Она продолжается примерно 300 лет. В книге «География этноса в исторический период» (Л., 1990) ей предпослан инкубационный период, длящийся около 150 лет. Ведя в «Этногенезе и биосфере Земли» речь о пассионарном подъеме, Л.Н. Гумилев одновременно говорит о пассионарном перегреве, нигде четко его не определяя (Л., 1990. С. 379 — 380). На других страницах эти же книги пассионарный перегрев относится уже к следующей за фазой пассионарного подъема акматической фазе, продолжающейся 300 лет (с. 407).

Продолжительность фазы надлома — от 150 до 200 лет. Длительность фаз инерции и обскурации крайне неопределенна. За обскурацией в «Этногенезе и биосфере Земли» следует мемориальная фаза (с. 445). Говорит Л.Н. Гумилев он также и о реликтовой фазе, предшествующей гомеостазу, причем невозможно понять, является ли она особой самостоятельной стадией этногенеза или это просто иное название мемориальной фазы (с. 448). И, наконец, наступает «переход в никуда» — гомеостаз. Это - последняя фаза (с. 448).

Несколько иная картина (точнее — несколько иных картин) рисуется в «Географии этноса в исторический период». В этом сочинении на одних страницах говорится о наступлении за фазой обскурации фаз регенерации и реликтовой (с. 46), на других - о тождестве фазы гомеостаза и мемориальной фазе (с. 222), а на третьих о следовании за фазой гомеостаза сначала мемориальной фазы, а затем фазы вырождения (с. 239). Длительность всего цикла в целом Л.Н. Гумилев в «Этногенезе и биосфере Земли», следуя за К.Н. Леонтьевым, определяет примерно в 1200 лет.

Л.Н. Гумилев с огромной симпатией относился к евразийству. Подхватив определенные идеи представителей этого направления, он довел их до абсурда. Как утверждал он, никакого татаро-монгольского ига в действительности не существовало. Был братский союз русского и монгольского пародов, которые плечом к плечу дружно противостояли зловредному Западу и совместными усилиями отбили его натиск.

Сторонником циклической концепции развития культуры и общества был известный сначала русский, а затем американский социолог Питирим Александрович Сорокин (1889 — 1968), отстаивавший этот взгляд в большом числе работ, прежде всего в четырехтомной «Социальной и культурной динамике» (1937 — 1941; русск. перевод сокращенной однотомной версии работы, вышедшей в 1958 г.: М., 2000.). Некоторые из его трудов, посвященных этому сюжету, вошли в опубликованный на русском языке сборник «Человек. Цивилизация. Общество» (М., 1992). Более подробно взгляды П. Сорокина на развитие общества рассмотрены ниже (3.14.8).

2.7.5. Два разных циклизма

В концепциях Г. Рюккерта, Н.Я. Данилевского, О. Шпенглера, А.Дж. Тойнби, Л.Н. Гумилева выделенные ими социальные единицы (культурно-исторические типы, культуры, цивилизации, этносы, суперэтносы) возникают, расцветают и с неизбежностью погибают. На этом основании их объединяют с построениями Ибн Халдуна и Дж. Вико и характеризуют все эти теории как концепции исторического циклизма, или исторического круговорота. Формальные основания для этого, безусловно, имеются. Однако между внешне сходными построениями тех и других существует принципиальное различие.

Дело не только в том, что и у Ибн Халдуна, и у Дж. Вико идея циклизма совмещается с идеей поступательного развития. Суть концепций Ибн Халдуна и Дж. Вико -поиски общего и закономерного в истории человечества. И тот, и другой стремились создать общую модель развития человеческого общества. Они, по существу, — сторонники унитарного понимания истории.

Суть же концепций Г. Рюккерта, Н.Я. Данилевского, О. Шпенглера, А. Дж. Тойнби, Л.Н. Гумилева состоит в отрицании единства человечества и человеческой истории, в раздроблении человечества на совершенно уникальные, непохожие друг на друга и самостоятельно развивающиеся единицы, а тем самым и в разложении истории человечества на множество совершенно независимые друг от друга потоков.

2.7.6. Специалисты-историки о построениях О. Шпенглера, А.Дж. Тойнби и Л.Н. Гумилева

В отличие от широкой читающей публики профессиональные историки отнеслись к трудам О. Шпенглера и А. Тойнби не столько даже скептически, сколько иронически. Им претил поражающий дилетантизм О. Шпенглера в области истории, его страсть к многословию, перерастающему в пустозвонство. Они не могли не заметить, что А. Тойнби подгоняет реально существующие общества и системы обществ под свои схемы, не останавливаясь перед прямым насилием над фактами.

Поэтому типичной для историка была реакция, подобная той, что мы находим в статье известного французского исследователя, одного из основателей знаменитой школы «Анналов» Люсьена Февра (1878 — 1956). Она была написана в 1936 г. и называется «От Шпенглера к Тойнби».

«Стоит ли вглядываться в эти бойко раскрашенные картинки, — пишет Л. Февр о книге О. Шпенглера, — с таким вниманием, с которым коллекционер вглядывается сквозь лупу в пробный оттиск гравюры? Какое отношение имеют к нам эти одноликие и всеобъемлющие культуры, включающие в себя без разбора всех живых людей данной эпохи независимо от их общественного положения — будь то Бергсон или Бэббит, приказчик за прилавком, ученый в лаборатории или крестьянин на ферме? Неужели все они наделены фаустовской душой в ее неистовом величии? А что означают эти красивые слова, эти цветистые метафоры: зарождение, расцвет, гибель культур? Это всего лишь заново перелицованное старье».151 Февр Л. Бои за историю. М., 1991. С. 74-75.

А вот его мнение о первых трех томах труда А.Дж. Тойнби: «Сравнительная история глазами Тойнби... Что это такое, как не воскрешение в XX веке старого литературного жанра, бывшего в свое время популярным, давшим столько шедевров? От Лукреция до Фонтенеля жанр этот именовался «Диалогами мертвых». Подытожим в двух словах. То, что в «AStudyofHistory» достойно похвалы, не представляет для нас ничего особенно нового. А то, что есть в нем нового, не представляет особенной ценности... Нам не преподнесли никакого нового ключа. Никакой отмычки, с помощью которой мы бы могли открыть двадцать одну дверь, ведущую в двадцать одну цивилизацию. Но мы никогда и не стремились завладеть такой чудодейственной отмычкой. Мы лишены гордыни, зато у нас есть вера. Пусть до поры до времени история остается Золушкой, сидящей с краю стола в обществе других гуманитарных дисциплин. Мы отлично знаем, почему ей досталось это место. Мы сознаем также, что и ее коснулся глубокий и всеобщий кризис научных идей и концепций, вызванный внезапным расцветом некоторых наук, в частности физики... И в этом нет ничего страшного, ничего такого, что могло бы заставить нас отречься от нашего кропотливого и нелегкого труда и броситься в объятия к шарлатанам, к наивным и в то же время лукавым чудотворцам, к сочинителям дешевых (но зато двадцатитомных) опусов по философии истории».152 Там же. С. 95-96.

С этими словами Л. Февра вполне гармонирует то, что было сказано о концепции Л.Н. Гумилева известным археологом и одновременно крупным специалистом по методологии науки вообще, археологии в частности, Львом Самуиловичем Клейном. «...Изложение, — писал он о работе Л.Н. Гумилева в целом, о его претензии на естественно-научный подход к истории, в частности, — яркое, увлекательное, но клочковатое и совершенно непоследовательное, даже местами противоречивое... Автор блещет эрудицией, книга изобилует фактами. Горы фактов, факты самые разнообразные, это изумляет и подавляет, но... не убеждает (или убеждает лишь легковерного). Потому что факты нагромождены именно горами, навалом, беспорядочно. Нет, это не методика естествознания. Л.Н. Гумилев не естествоиспытатель. Он мифотворец. Причем лукавый мифотворец — рядящийся в халат естествоиспытателя... Безоглядная смелость идей, громогласные проповеди, упование исключительно на примеры и эрудицию — ведь это оружие дилетантов. Странно видеть профессионального ученого, столь подверженного дилетантскому образу мышления».153 Клейн Л. Горькие мысли «привередливого рецензента» об учении Л.Н. Гумилева // Нева. 1992. №4. С. 229, 231.

К сожалению, таковы не только философско-исторические, но и конкретные исторические работы Л.Н. Гумилева. Долгое время он занимался в основном кочевниками степей Евразии. И в этих его работах было множество натяжек, ни на чем не основанных положений. Но востоковеды, видя все это, щадили его. Л.Н. Гумилев был человеком, пострадавшим от власти, гонимым, и никому не хотелось присоединяться к гонителям. Однако полностью воздержаться от критики его построений они не могли. Китаисты, например, отмечая ошибочность его построений, связывали это с «органическими дефектами источниковедческой базы его исследований». В частности, они указывали, что «основными использованными источниками» являются у Л.Н. Гумилева такие материалы, которые в действительности «представляются второстепенными в общей совокупности источников, имеющихся сегодня в распоряжении исследователя».154 Крюков М.В., Малявин В.В., Сафронов М.В. Китайский этнос на пороге средних веков. М., 1979. С.8.

В последующем, не бросая кочевников, Л.Н. Гумилев обратился к русской истории. Это он сделал в книге «Поиски вымышленного царства» (М., 1970). В ней было такое обилие прямых нелепостей, что специалисты по русской истории не выдержали. Академик Борис Александрович Рыбаков (1904 — 2001) убедительно показал, что 13 глава книги, посвященная русской истории и носящая название «Опыт преодоления самообмана», не просто содержит массу небрежностей и ошибок, а представляет собой прямую фальсификацию истории. «Тринадцатая глава книги Л.Н. Гумилева, — писал он в статье «О преодолении самообмана», — может принести только вред доверчивому читателю; это не «преодоление самообмана», а попытка обмануть всех тех, кто не имеет возможности углубиться в проверку фактического оснований «озарений» Л.Н. Гумилева».155 Рыбаков Б. А. О преодолении самообмана (по поводу книги Л.Н. Гумилева «Поиски вымышленного царства». М., 1970) // ВИ. 1971. № 3. С. 153-159.

Своеобразно среагировал на книгу Л.Н. Гумилева польский медиевист Анджей Поппе. Он охарактеризовал ее как «красивую трепатню» (hubsche Plauderei), как «перфектологический» (от «перфект» — прошлое) роман, не имеющий никакого отношения к исторической науке. Поэтому его удивило, что Б.А. Рыбаков принял эту книгу «всерьез» и вступил с ее автором в научную полемику.156 См.: Russia Mediaevalis. T. 1. Munchen, 1973. S. 220.

Вслед за «Поисками вымышленного царства» появилась книга «Древняя Русь и Великая Степь» (М., 1989 и др.), в которой Л.Н. Гумилев снова наряду с кочевниками рассматривает Русь, а его следующее сочинение «От Руси к России: Очерки этнической истории» (М. 1992 и др.) почти полностью посвящено русской истории. Но к этому времени Л.Н. Гумилев из гонимого превратился в одного из самых почитаемых авторов, и специалисты перестали себя сдерживать.

Один из видных знатоков истории кочевых обществ — Анатолий Михайлович Хазанов дал совершенно недвусмысленную оценку «Древней Руси и Великой степи»: «Претенциозная монография Гумилева (1989) о кочевниках евразийских степей, опубликованная в России, примечательна лишь ничем не обузданной фантазией и плохо скрытым антисемитизмом».157 Khazanov A. M. Nomads and the Outside World. Madison, Wisconsin. 1994. P. XXXIV.

Развернутый разбор работ Л.Н. Гумилева предпринял крупнейший специалист по русской истории — Яков Соломонович Лурье (1926—1996) в своих статьях и монографии «История России в летописании и в восприятии нового времени» (Лурье Я.С. Россия древняя и Россия новая. СПб., 1997). Характеризуя применяемые Л.Н. Гумилевым методы, Я.С. Лурье писал: «При изложении истории Киевской Руси автор в основном опирался на пробелы в летописной традиции, позволявшие ему строить произвольные конструкции; описывая историю последующих веков, он систематически умалчивает о том, что повествуется в летописях, сообщая читателям нечто такое, чего в письменных источниках найти не удается».158 Лурье Я.С. Древняя Русь в сочинениях Л.Н. Гумилева // Звезда. 1994. № 10. С. 171.

Конечный вывод: «Критический разбор работ Гумилева в большинстве вышедших за последнее время статей (имеется ввиду и упомянутая выше статья Л.С. Клейна — Ю.С.) был посвящен именно их идеологии и теоретическим положениям. Но построение Гумилева не только теоретически уязвимо, но и фактически неверно. Поверка его на материале источников по истории Древней Руси обнаруживает, что перед нами не попытка обобщить реальный эмпирический материал, а плод предвзятых идей и авторской фантазии».159 Там же. С. 177. См. также: Лурье Я.С. История России в летописании и восприятии нового времени // Я.С. Лурье Россия древняя и Россия новая, СПб., 1997.

2.7.7. Значение исторического плюрализма в развитии философско-исторической мысли

Как явствует из всего сказанного выше, собственные построения Г. Рюккерта, Н.Я. Данилевского, О. Шпенглера и А.Дж. Тойнби научной ценности не представляли. И тем не менее сочинения этих мыслителей (но отнюдь не их многочисленных поклонников и эпигонов) сыграли в целом положительную роль. Ценной была критика, которой они подвергли линейно-стадиальное понимание исторического процесса.

До них большинство приверженцев унитарно-стадиального подхода, включая марксистов, в своих философско-исторических построениях исходили из общества вообще, которое они не отличали от человеческого общества в целом и которое выступало у них как единственный субъект истории. Они в своих теоретических построениях не принимали во внимание, что человечество как субъект истории подразделяется на множество исторических единиц, которые тоже являются субъектами истории, что мировой исторический процесс состоит из множества частных исторических процессов. Стремясь выявить смену стадий всемирного исторического процесса, они в теоретического плане не обращали внимание на то, что в истории человечества имеет место и смена единиц исторического развития.

Исторические плюралисты в противоположность линейным унитаристам обратили внимание на то, что человечество в действительности разбито на несколько во многом самостоятельных образований, что существует не один, а множество субъектов исторического процесса. Но если линейники-унитаристы абсолютизировали единство человечества и единство мирового исторического процесса, то плюралисты — множественность и в результате пришли к отрицанию и того, что человечества в целом представляет собой субъект истории, и того, что существует единый мировой исторической процесс.

Если линейники-унитаристы абсолютизировали непрерывность исторического процесс и в пространстве и во времени, то плюралисты — его прерывность, дробность и в пространстве и во времени. Если первые видели смену только стадий всемирной истории, то вторые —смену только единиц исторического развития.

Но абсолютировав раздробленность человечества как социального целого на относительно самостоятельные исторические единицы, плюралисты, сами того не осознавая, переключили внимание исследователей с общества вообще на человеческое общество в целом. Был практически поставлен ими, хотя и не решен вопрос о социоисторических организмах и их системах.

В какой-то степени их работы ориентировали на выявление связей между социоисторическими организмами. Все они в качестве независимых единиц исторического развития выделяли не столько социально-исторические организмы, сколько их системы. И хотя сами они не занимались исследованием связей между социоисторическими организмами, образующими ту или иную конкретную систему, но такой вопрос с неизбежностью возникал.

Настаивая на полной самостоятельности развития каждого из выделенных исторического образования, плюралисты, исключая пожалуй О. Шпенглера, в той степени или иной степени обращали внимание на воздействие их друга на друга. Это особенно наглядно можно видеть на примере Н.Я. Данилевского. «Вся история доказывает, что цивилизация не передается от одного культурно-исторического типа к другому, -писал он и тут же добавлял, — но из этого не следует, что они оставались без всякого воздействия друг на друга, но только это воздействие не есть передача, и способы, которыми распространяется цивилизация, надо себе точнее уяснить».160 Данилевский Н.Я. Россия и Европа. М., 1991. С. 98.И далее он выделяет три таких способа: 1) «пересадка» путем путем колонизации, 2) «прививка» и 3) «удобрение».

В последующем пытался предпринять более или менее полное историческое картографирование человечества и нарисовать картину связей между выделенными им локальными цивилизациями А.Дж. Тойнби. В его историческом картографировании много субъективизма и даже прямого произвола, но все же оценить его усилия в этом направлении можно только положительно.

Труды исторических плюралистов не только привлекли внимание к связям между одновременно существующими отдельными обществами и их системами, «горизонтальным», но заставили по-новому взглянуть и на «вертикальные» связи в истории. Стало ясным, что их ни в коем случае нельзя свести к отношениям между стадиями развития внутри тех или иных отдельных обществ, что история дискретна не только в пространстве, но и во времени, что субъекты исторического процесса возникают и исчезают.

Стало ясным, что социоисторические организмы чаще всего не трансформировались из обществ одного типа в общества другого, а просто прекращали существование. И поэтому естественно возникает вопрос о характере связей между обществами исчезнувшими и обществами, занявшими их место.

Тем самым перед историками встала проблема циклов в истории. Социоисторические организмы прошлого исчезали не просто в результате внешнего насилия. Они действительного проходили в своем развитии периоды расцвета и упадка, а нередко и гибли. И естественно возникал вопрос о том, насколько совместимо существование таких циклов с представлением о всемирной истории как поступательном, восходящем процессе.

К настоящему времени тот подход к истории, который принято называть цивилизационным, исчерпал все свои возможности и отошел в прошлое. Попытки его реанимировать, которые сейчас предпринимаются в нашей науке, ни к чему, кроме конфуза привести не могут. Об этом наглядно свидетельствуют статьи и выступления наших «цивилизационщиков». Их еще можно понять, когда они ограничиваются пересказом взглядов своих кумиров. Когда же они пытаются сказать что-то свое, то все их писания по существу представляют собой переливание из пустого в порожнее.

Вот пример подобного рода пустословия: «И в заключение, поскольку в науке нет еще общепризнанного определения категории «цивилизация», позволю себе сформулировать ее парадигмальный — в рамках исторической науки — смысл: историко-антропологический — цивилизация — это историоризированная природа общественного индивида, ее носителя, раскрывающаяся как универсальный стиль различных сторон его жизнедеятельности; социо-культурный — это совокупность универсально-стилевых, духовных, материальных и нравственных средств, которыми данное сообщество вооружает своего члена в его противостоянии внешнему миру; социологический — это диалектическое единство двух субстратов общества как динамически целостного объективно необходимого и субъективно-волевого, разрешающееся в процессе целенаправленной человеческой деятельности; и, наконец, исторический — это культурно-исторический тип организации общества, в котором его фундаментальная конституитивная идея — синтезирующая бытие в нем парадигма — выступает «превращенное как его основание».161 Барг М.А. Цивилизационный подход к истории // Коммунист. 1991. № 3. С. 35.

Еще пример «цивилизационной» зауми. «Бытийные формы сознания создают единый предметный и понятийный континуум культурологических и цивилизационных исследований. Однако в отличие от культуры, которая практически целиком самоопределяется через указанную триаду, цивилизация, очевидно, представляет собой вырабатываемые в результате духовных прорывов в циклическом (природном) времени формы рефлекции и самопознания культурных (смысловых) континуумов, благодаря чему культура приобретает черты Личности».162 Следзевский И.В. Эвристические возможности и пределы цивилизационного подхода // Цивилизации. Вып. 4. М., 1997. С. 18.И этот «словопомол» продолжается на тринадцати страницах.

А вот образчик компетентности наших приверженцев цивилизационного подхода: «Становление цивилизационных исследований на Западе шло в основном по двум направлениям. Первое связано прямо или косвенно с набором технико-экономических критериев, предложенных еще в конце XIX в. Г. Спенсером и Г. Чайльдом.... Другое направление сформировалось на основе подхода, впервые получившего выражение в работах Н. Данилевского и О. Шпенглера».163 Ерасов B.C. Культура, религия и цивилизация на Востоке (очерки общей теории). М., 1990. С. 81.

Под названием «цивилизационных исследование» автор умудрился объединить два принципиально разных понимания истории — унитарно-стадиальное и плюрально-циклическое — только на основе того, что представители и того, и другого используют слово «цивилизация». Он, видимо, даже не подозревает, что слово «цивилизация» начало использоваться сторонниками унитарно-стадиального подхода еще в XVIII в. и что в XIX в. поборниками трехчленного (дикость, варварство, цивилизация) деления всемирной истории не было внесено ничего принципиально нового в понимании цивилизации как стадии развития человеческого общества в целом. В частности Г. Чайльд никак и ничего не мог предложить в конце XIX в. по той простой причине, что он тогда только что родился (1892). Не знает автор и о существовании Ж. А. де Гобино и Г. Рюккерта, стоявших у истоков плюрально-циклического похода к истории.

Другой наш «цивилизационщик» знаком с работой Г. Рюккерта, но и он не мог удержаться от ошибок. От него мы, например, узнаем, что крупнейший шаг в развитии цивилизационного подхода сделал «профессор из университета Бреслау, расположенного в глубине Польши, на самой границе Российской империи Г. Рюккерт (брат известного востоковеда Ф. Рюккерта) ».164 Ионов И.Н. Понятие и теория локальных цивилизаций: проблема историографического приоритета // Цивилизации. Вып 4. М., 1997. С. 144-145.Бреслау (Вроцлав) отошел от Польши в 1335 г. и вернулся в ее состав только после поражения Германии в 1945 г. И даже сейчас, когда границы Польши существенно сдвинулись по сравнению с 1918-1939 гг. на запад, этот город вряд ли можно назвать находящимся в глубине этой страны. Что же касается Фридриха Рюккерта (1788—1866), то он был не востоковедом, а известным немецким поэтом-романтиком, пропагандировавшим и переводившим восточную поэзию, и приходился Г. Рюккерту (1823—1875) не братом, а отцом.

2.8. ВОЗРОЖДЕНИЕ УНИТАРНО-СТАДИАЛЬНЫХ КОНЦЕПЦИЙ ОБЩЕСТВЕННОГО РАЗВИТИЯ В СОЦИАЛЬНЫХ НАУКАХ НА ЗАПАДЕ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XX ВЕКА

2.8.1. Вводные замечания

Как мы уже видели, в конце XIX и в исторической, и в этнологической, и в социологической науках унитарно-стадиальные концепции или отступили на задний план, или были полностью вытеснены. На смену им пришел либо чистый эмпиризм, отказ от каких бы то ни было теоретических построений и вообще сколько-нибудь широких обобщений, что нашло свое выражение в трудах представителей уже знакомой нам баденской школы неокантианцев (В. Виндельбанд и Г. Риккерт), либо плюрально-циклический подход к истории. И так обстояло дело на протяжении почти всей первой половины XX в. Но начиная с 40-х годов положение начало меняться. Унитарно-стадиальный подход к истории стал возрождаться и распространяться, захватывая все новые и новые области общественных наук.

Во многом все это было связано с началом и последующим развертыванием той революции в развитии производительных сил человеческого общества, которая получила название научно-технической (НТР). Этот переворот привлек внимание к развитию производства в целом. И тогда стало совершенно ясным, что эта революция не является первой. Ей предшествовало еще два крупнейших перелома в развитии производительных человеческого общества.

Первый из них — переход от собирательства и охоты к земледелию и скотоводства, от присваивающего хозяйства к производящему. Этот переход был впервые охарактеризован как революция в труде крупнейшего английского археолога Вира Гордона Чайльда (1892 — 1957) «Человек создает себя» (1936). Писал он об этом и в других своих работах: «У истоков европейской цивилизации» (5thedn., 1950; русск. перевод: М., 1952), «Древнейший Восток в свете новых раскопок» (4thedn., 1952; русск. перевод: М., 1956), «Прогресс и археология» (1945: русск. перевод: М., 1949) и др. Но идея этой, неолитический, как называл ее В.Г. Чайльд, революции получила широкое распространение лишь после второй мировой войны. В последующем за этим переворотом закрепилось название аграрной, или агрикультурной, революции. Термин «агрикультурная революция» использовал и В.Г. Чайльд, но для обозначения перехода не к земледелию вообще, а к плужному, полевому земледелию (лат. слово «ager» буквально означает «поле»).165 Childe V.G. Man Makes Himself. London, 1937. P. 138.

Вторым переворотом был переход от ручного производства к машинному, который именуют промышленной (индустриальной) революцией. Данный термин, по-видимому, впервые был употреблен в работе французского экономиста Адольфа Бланки «История политической экономии от древности до наших дней» (1837).166 См.: Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм XV - XVIII вв. Т. 3. Время мира. М., 1992. С. 553.Его постоянно использовали основоположники марксизма. Впервые в их работах он встречается в статье Ф. Энгельса «Положение Англии. Восемнадцатый век» (1844). В первом томе «Капитала» (1867) К. Марксом был дан глубокий анализ сущности промышленной революции. Наряду с ними этим понятием широко пользовались и другие обществоведы. Поэтому вряд ли можно согласиться с Ф. Броделем, когда он утверждает, что этот термин стал классическим лишь после публикации прочитанных в 1880—1881 гг. английским историком и экономистом Арнольдом Тойнби (1852—1883) «Лекций о промышленной революции» (1886).

Одним из первых, если не первым, к выводу о том, что после Второй мировой войны в мире начался новый грандиозный переворот в развитии производительных сил, пришел крупный английский физик и одновременно известный общественный деятель Джон Десмонд Бернал (1901 — 1971). В написанной им совместно с философом Морисом Корнфортом (1909—1980) и опубликованной в 1949 г. книге «Наука для мира и социализма» (русск. перевод его частей работы: Дж. Д. Бернал. Наука и общество. М., 1953) ученый называет этот переворот второй промышленной революцией. В следующем труде «Мир без войны» (1958; русск. перевод: М., 1960) Дж.Д. Бернал наряду с этим термином применяет словосочетания «новая революция», «научная и техническая революция», «научно-промышленная революция» и, наконец, «научно-техническая революция». Последний термин и стал общепринятым. Выявление названных трех переворотов неопровержимо свидетельствовало о том, что, по крайней мере, в сфере производства, имело и имеет место прогрессивное развитие.

Другим фактором, который способствовал возрождению в западной науке эволюционных идей, было выдвижение после второй мировой войны в число первоочередных задач общественных наук проблемы будущего стран, составлявших так называемый «третий мир». Было совершенно ясно, что эти страны значительно отставали от развитых стран, социально-исторических организмов, составлявших «первый мир», что им нужно преодолеть это отставание, а для этого они должны развиваться. Возникла необходимость детальной разработки понятия развития, причем развития поступательного, восходящего, т.е. прогресса.

Вместе с возрождением унитарно-стадиальных концепций снова пробудился интерес к идее общественного прогресса. Появилось множество работ, посвященных истории этой идеи. Достаточно назвать только книги: Джон Бейли «Вера в прогресс» (1950); Моррис Гинсберг «Идея прогресса» (1953); А. Саломон «Тирания прогресса» (1955); Карл Беккер «Прогресс и власть» (1965); Чарльз ван Дорен «Идея прогресса» (1967); Сидни Поллард «Идея прогресса. История и общество» (1968); Роберт Нисбет «История идеи прогресса» (1980).

2.8.2. Возрождение эволюционизма в этнологии

Раньше всего идея поступательного развития возродилась в этнологии. Это произошло в 40—60-е годы XX в. Некоторые исследователи все это направление в целом именуют неоэволюционизмом. Другие применяют последний термин для обозначения лишь некоторых течений внутри этого нового эволюционизма.

Огромную роль в деле возрождения эволюционистских идей сыграл уже упоминавшийся выше американский этнолог и культуролог Лесли Олвин Уайт (1900-1975). Важнейший его труд носит название «Эволюция культуры» (1959). В созданной им схеме исторического развития в качестве первой стадии выступает племенное (tribal) общество, базирующееся на собирательстве и охоте. Агрикультурная революция имела своим следствие превращение этого общества в цивилизованное (civilsociety). Средства производства перешли в частную собственность. Выделился правящий класс. Возникли города, а затем и империи. Первые великие культуры возникли на Ближнем Востоке. Затем наступил черед вначале Греции, а затем Рима. Античный мир рухнул под напором варваров. Но крушение империй еще не означало полной потери культуры. В недрах западноевропейского феодального общества зародились города, а вместе с ними гильдии, промышленность, купцы, банкиры. Была изобретена паровая машина и человечество вступило в век пара. Произошла топливная (fuel) революция. Возникли капитализм и демократия.

Другим видным представителем этого направления был американский этнолог Джулиан Хейнс Стьюард (1902 — 1972), выступивший с книгой «Теория культурных изменений. Методология многолинейной эволюции» (1955). Правда, он говорил о наличии в развитии не одной, а нескольких линий, что однако не помешало ему выделить такие последовательно сменившиеся формы общества, как примитивное, агрикультурное и индустриальное.

Элман Роджерс Сервис (1915 — 1996), среди трудов которого выделяются «Примитивная социальная организация. Эволюционная перспектива» (1962) и «Возникновение государства и цивилизации. Процесс культурной эволюции» (1975), в качестве основных стадий развития называет примитивные и цивилизованные общества. В свою очередь в первой из названных работ в эволюции примитивного общества он выделил этапы: 1) бродячих групп (bands), 2) племен (tribes) и 3) вождеств (chiefdoms). В более позднем труде он выделяет эгалитарные примитивные общества, затем вождества, которые он характеризует как промежуточную форму и, наконец, примитивные государства. В той же работе среди цивилизованных обществ он выделяет архаичные цивилизации, которые довольно подробно описывает, и современные (modern) цивилизованные общества, о которых он не говорит ничего.

Мортон Герберт Фрид в работой «Эволюция политического общества» (1967) говорит о таких стадия развития, как 1) простые эгалитарные общества, 2) ранжированные общества, 3) стратифицированные общества и 4) государства, которые он подразделяет на 4.1) первичные и 4.2) вторичные.

Новые эволюционисты в этнологии распространяли идею поступательного развития на все человеческое общество. Но практически почти все они занимались в основном обществом лишь первобытным и предклассовым. Цивилизованному обществу они уделяли мало внимания, а современного общества по сути дела почти совсем не касались. Этот недостаток концепций эволюции, созданных этнологами, попытались преодолеть специалисты в другой области — социологии.

2.8.3. Эволюционизм в социологии

Идея прогресса в 50 —60 годы проникает и в западную социологию. Это явление получило название неоэволюционистского возрождения.167 Smith A.D. The Concept of Social Change. A Critique of the Functionalist Theory of Social Change. London and Boston, 1973. P. 14.

Некоторые из социологов берут за основу уже знакомые нам трехчленную (охотничье-собирательская, скотоводческая, земледельческая стадии) и четырехчленную (те же три стадии плюс торгово-промышленная) схемы, внося в них определенные поправки, связанные с развитием знания в этой области.

Для этиологов, археологов, историков первобытности всегда существовала одна лишь трехчленная схема. И на определенном этапе она стала подвергаться серьезной критике. В 1896 г. вышел капитальный труд немецкого географа и зоолога Эдуарда Хана (1856—1928) «Домашние животные и их отношение к хозяйству человека», в котором был выдвинут ряд новых положений. Автор пришел к выводу, что первой стадией в развитии человеческого хозяйства была собирательская, за которой последовало охотничья. И хотя эта идея была подхвачена и получила довольно широкое распространение, она оказалась ошибочной. В свете новых данных науки совершенно ясно, что человек с самого начала был не только собирателем, но и охотником. Иначе обстоит дело с выводом Э. Хана о том, что на смену собирательству и охоте пришло не скотоводство (пастушество), а земледелие. Он получил полное подтверждение.

К настоящему времени наукой достаточно твердо установлено, что особой скотоводческой стадии в развитии хозяйственной деятельности человека не существовало. На смену охоте и рыболовству чаще всего приходило комплексное земледельческо-животноводческое хозяйство, а иногда и чисто земледельческое. Чистое скотоводческое хозяйство выделилось гораздо позднее из комплексного земледельческо-животноводческого.

Значительному уточнению подверглись взгляды на земледелие. Были окончательно выделены две основные стадии в его развитии. Как указывал в своей «Антропологии» (1881; русск. переводы: СПб., 1882; Пг., М., 1924 и др.) Э. Тайлор, раннее земледелие характеризуется использованием вначале копательной палки, а затем мотыги. Переход к следующей стадии связан с появлением плуга, который тянут животные (волы или лошади). Л.Г. Морган в «Древнем обществе» (1877) различал огородничество, или хортикультуру (от лат. hortos— огород, вообще огороженное место) и полевое земледелие, или полевую агрикультуру (fieldagriculture). Э. Хан говорил о мотыжном и плужном (пашенном) земледелии.

Наиболее последовательно идея классификации социоисторических организмов по формам хозяйства проведена в работе современного американского социолога Герхарда Ленски «Власть и привилегии. Теория социальной стратификации» (1966) и в его совместной с Джин Ленски книге «Человеческие общества: Введение в макросоциологию» (1970; 1974; 1978). Г. Ленски и Дж. Ленски особо подчеркивают, что они следовали сложившейся еще в XVIII в. традиции классифицировать общества по технологии жизнеобеспечения (subsistencetechnology).

Первая стадия в их схеме периодизации истории человечества — общества охотников и собирателей. Из них возникают, с одной стороны, простые хортикультурные (огороднические) общества, с другой специализированные рыболовецкие общества. Последние представляют собой боковую ветвь развития. Магистральная линия эволюции представлена простыми огородническими обществами, которые затем трансформируются в продвинутые хортикультурные общества. В обоих типах огороднических обществ земля обрабатывается при помощи копательных палок и мотыг, но в первых используются деревянные орудия, а во вторых — появляются орудия из металла.

Из простых огороднических обществ возникают не только продвинутые хортикультурные, но также и простые скотоводческие (пастушеские) общества, которые в последующем с началом использования в качестве транспортного средства лошадей и верблюдов превращаются в продвинутые пастушеские общества. Скотоводческие общества, как и рыболовецкие, — боковая линия развития.

На магистрали человеческой эволюции продвинутые хортикультурные общества дают начало простым аграрным обществам, а эти последние — продвинутым аграрным обществам. Во всех аграрных обществах используются плуги и тягловый скот, но в простых -орудия изготовляются из меди и бронзы, а в продвинутых — из железа. Параллельно с аграрными обществами могут существовать отделившиеся от них морские (maritime) общества, главное занятие в которых — заморская торговля. Но это — боковые линии развития. Между морскими обществами разных эпох не существовало преемственной связи. Они каждый раз возникали совершенно самостоятельно из аграрных обществ.

Из продвинутых аграрных обществ возникают индустриальные общества. Хотя начало современной технологической (т.е. промышленной) революции относится к XVIII в., но лишь в XIX в. самая передовая страна — Британия становится истинным индустриальным обществом. За ней последовали остальные страны. Кроме названных выше десяти типов общества могут существовать гибридные общества, которые основаны одновременно на двух или более базисных способах жизнеобеспечения.

В целом авторы выделяют в развитии человечества четыре главные эры: 1) охотничье-собирательскую (до 7000 г. до н.э.); 2) хортикультурную (от 7000 г. до 3000 г. до н.э.); 3) аграрную (от 3000 г. до н.э. до 1800 г. н.э.); 4) индустриальную (от 1800 г. до наших дней).

Довольно детальная периодизация истории человечества была разработана демографом и социологом Отисом Д. Дунканом в работе «Социальная организация и экосистема» (1964), на основе схемы, ранее предложенной этнографом Уолтером Голдшмидтом (р. 1913) в книге «Путь человека: Пролог к пониманию человеческого общества» (1959). В схеме О. Дункана семь типов обществ. Первый самый ранний -1) бродячие группы (bands) охотников и собирателей. Их сменяет 2) бродячие охотничье-собирательские племенные (tribal) общества, за которыми следуют 3) оседлые охотничье-собирательские племенные общества. Из них возникают 4) хортикультурные деревенские и племенные общества. Следующая стадия — 5) агрикультурно-государственные общества, включающие в себя крестьянские деревни и городские общины. Параллельно с ними и возможно из них возникают 6) кочевые скотоводческие племенные общества, представляющие боковую линию развития. Агрикультурно-государственные общества дают начало индустриальным государственным обществам, в которых доминирует город.

Демограф и социолог Джудит Матрас, принимая в книге «Народонаселение и общества» (1973) эту схему, добавляет к ней новую и последнюю стадию — метропольно-мегаполисные общества.

На исходе своей научной деятельности занялся разработкой идеи поступательного общественного развития крупный американский социолог Талькотт Парсонс (1902 — 1979). В работе «Общества: Эволюционные и сравнительные перспективы» (1966) он выделяет в развитии человеческого общества 1) примитивные общества, которые у него подразделены на 1.1) простые примитивные, представленные аборигенами Австралии, и 1.2) продвинутые примитивные, примером которых служат шиллуки Африки, 2) промежуточные общества, которые подразделяются на 2.1) архаичные общества (Древний Египет, Древняя Месопотамия) и 2.2) промежуточные империи (Китай, Индия, исламские империи, Римская империя). Несколько особняком у него стоят Древний Израиль и Древняя Греция.

Как пишет Т. Парсонс в следующей своей книге «Система современных обществ» (1971; русск. перевод: М., 1998), «современный тип возник в единственной эволюционной зоне — на Западе, который, по сути, представляет собой часть Европы, ставшую наследницей западной половины Римской империи к северу от Средиземного моря. Следовательно, общество западного христианского мира послужило отправной точкой, из которой «взяло начало» то, что мы называем «системой» современных обществ.168 Парсонс Т. Система современных обществ. М., 1998. С. 11.

Немецкий социолог и философ Юрген Хабермас в работе «К реконструкции исторического материализма» (1976) выделяет в развитии человечества четыре стадии: 1) неолитические общества, 2) ранние культуры, 3) развитые культуры и 4) современные общества.

Известный английский философ, социолог и этнолог Эрнест Геллнер (1925 — 1995) в книге «Нации и национализм» (русск. перевод: М., 1991), выделил в истории человечества три основные стадии: 1) доаграрную, когда люди жили охотой и собирательством, 2) аграрную, и 3) индустриальную. Характеризуя аграрные общества, он подчеркивает, что если не все из них, то большинство было облачено в государственную форму. Таким образом, говоря об аграрных обществах, он имеет в виду в основном лишь цивилизованные.169 Геллнер Э. Нации и национализм. М., 1991. С. 31.

2.8.4. Концепции индустриального общества

Если новые эволюционисты из числа этнологов, говоря о развитии человеческого общества в целом, практически более или менее детально рассматривали лишь первобытное и предклассовое общества и в какой-то степени раннее классовое, то совершенно противоположным был подход создателей концепций вначале индустриального, а затем постиндустриального общества. Они тоже говорил об истории человечества в целом, но в центре внимания создателей концепции индустриального общества было не столько прошлое, сколько настоящее, в центре же внимания творцов концепции постиндустриального — не столько даже настоящее, сколько будущее.

Первым концепцию индустриального общества выдвинул французский ученый Жан Фурастье (1907—1990) в книге «Великая надежда XX века» (1949). В истории человечества он выделил две основные стадии: период традиционного общества (от неолита до 1750—1800 гг.) и период индустриального общества (от 1750—1800 гг. до настоящего времени). Термин «традиционное общество» был заимствован им у немецкого социолога М. Вебера, термин «индустриальное общество» — у А. Сен-Симона.

Основное внимание Ж. Фурастье уделяет индустриальному обществу, которое, по его мнению, кардинально отличается от традиционного. Индустриальное общество, в отличие от традиционного, — динамично развивающееся, прогрессирующее общество. Источник его развития — технический прогресс. И этот прогресс меняет не только производство, но и все общество в целом. Он обеспечивает не только значительное общее повышение уровня жизни, но и выравнивание доходов всех слоев общества. В результате в индустриальном обществе исчезают неимущие классы. Технический прогресс сам по себе решает все социальные проблемы, что делает не нужным социальную революцию. Указанная работа Ж. Фурастье дышит оптимизмом.

Но хотя эта и ряд последующих работ Ж. Фурастье нашли читателей, но в целом идея индустриального общества долгое время не получала широкого распространения. Она стала пользоваться известностью лишь после появления работ другого французского мыслителя — Раймона Арона (1905 — 1983), которому, по крайней мере в нашей литературе, нередко приписывается ее авторство. Свою концепцию индустриального общества он развивал в лекциях, которые читал в Сорбонне в 1955—1956 гг., а затем в книге «Восемнадцать лекций об индустриальном обществе» (1962) и ряде последующих трудов.

Р. Арон, как и Ж. Фурастье, выделял два основных стадиальных типа человеческого общества: традиционное (аграрное) и индустриальное (рациональное). Для первого из них характерно доминирование земледелия и животноводства, натуральное хозяйства, существование сословий, авторитарный способ правления, для второго — господство промышленного производства, рынок, равенство граждан перед законом и демократия. Переход от традиционного общества к индустриальному был огромным прогрессом во всех отношениях. Как и Ж. Фурастье, Р. Арон придавал огромное значение развитию техники, которое, по его мнению, должно обеспечить решение всех социальных проблем. Весь настрой работ Р. Арона данного периода был крайне оптимистическим.

Следующий шаг был связан с осознанием того, что индустриальное общество в его капиталистическом варианте даже на самой поздней стадии его развития раздираемо противоречиями, которое оно не способно разрешить. Оптимизма у создателей концепций индустриального общества поубавилось. Более того, некоторые из них впали в пессимизм и вообще усомнились в возможности социального прогресса, что нашло свое яркое выражение в названии новой книги Р. Арона «Разочарование в прогрессе: Диалектика современного общества» (1969).

2.8.5. Возникновение и упадок концепций постиндустриального общества

Размышляя на проблемами современности, Ж. Фурастье пришел к выводу, что промышленная экспансия нового времени со всеми ее социальными, демографическими и психологическими пертурбациями всего лишь кратковременный период в истории человечества, причем период переходный. За индустриальным обществом должно последовать общество качественно нового типа — постиндустриальное. Такое понимание настоящего и будущего человечества было изложено Ж. Фурастье в книге «Открытое письмо четырем миллиардам людей» (1970).

К этому времени такого рода идея созрела не только у него, но и у значительного числа исследователей. Еще в 1959 г. понятие постиндустриального общества было использовано американским социологом Даниелем Белл ом в лекциях, затем в оставшейся неопубликованной работе «Постиндустриальное общество: Предположительный взгляд на Соединенные Штаты в 1885 и последующие годы» (1962) и, наконец, в «Введении» к книге Германа Кана и Энтони Вейнера «2000 год. Рамки для размышлений о следующих тридцати трех годах» (1967). Джордж Литгейм в книге «Новая Европа: Сегодня и завтра» (1963) говорил о «постбуржуазном обществе», Кеннет Боулдинг в работе «Значение двадцатого столетия: Великий переход» (1964) о «постцивилизационном обществе», Ральф Дарендорф в статье «Недавние изменения в классовой структуре современной Европы» (1964) об «обществе классовых услуг» («theserviceclasssociety»), Г. Кан и Э. Вейнер в книге «2000 год» (1967) о «постиндустриальном обществе», «пост-масс-консьюмерном обществе» («thepost-massconsumptionsociety») «обществе изобилия» («theaffluentsociety») «отчужденно-изобильном обществе» («thealienated-affluentsociety»), «постэкономическом обществе», Виктор Фукс в работе «Сервисная экономика» (1968) о «сервисной революции», Амитаи Этциони в труде «Активное общество» (1968) о наступлении постмодерной эпохи.

В 1969 вышла работа Алена Турена «Постиндустриальное общество». В том же году, что и названная выше работа Ж. Фурастье, т.е. в 1970, появились книги Олвина Тоффлера «Футурошок» (русск. перевод: СПб., 1997), Збигнева Бжезинского «Между двух веков. Роль Америки в технотронную эру» и Пола Халмоса «Общество личных услуг» («ThePersonalServiceSociety»). В 1971 г. вышла книги Мюррея Букчина «Анархизм после исчезновения дефицита (scarcity) », в которой отстаивалась идея «пост-дефицитного общества» («thepost-scarcitysociety»), и Питера Фердинанда Драккера «Идея прерывности. Руководство для понимания нашего изменяющегося общества», где говорилось об «общество знания» («theknowledgesociety»).

Наконец, в 1973 г. увидела свет работа Даниела Белла «Грядущее постиндустриальное общество» (русск. перевод: М., 1999). Этому автору в нашей литературе чаще всего и отдается приоритет в создании концепции постиндустриализма. Затем концепция постиндустриального общества стала разрабатываться большим числом людей самых различных профессий от философов, социологов, экономистов до журналистов. Из множества работ можно упомянуть книги Теодора Роззака «Где кончается страна пустых трат. Политика и возвышение в постиндустриальном обществе» (1972; 1973), Ивана Иллича «Орудия для праздности» («ToolsforConviviality») (1973), в которой пропагандируется идея «праздничного (пиршественного) общества» («theconvivialsociety»), Йонеджи Масуды «Информационное общество как постиндустриальное общество» (1983).

И почти всех поборников концепции постиндустриального общества подтолкнуло к созданию того или иного ее варианта осознание кризиса того общества, которое все они именуют индустриальным. «Индустриальное общество, — пишет, например, А. Турен, — находится в состоянии кризиса... Вызов брошен всей системе ценностей... Кризис поражает не только институты, но также наши мотивации и наше социальное поведение. Это действительно кризис цивилизации в целом, а не дисфункция лишь какой-либо определенной области социальной организации. Какова природа этого кризиса? Мы движемся прочь за рамки индустриального общества, но куда?.. Переживаем ли мы период упадка или же являемся свидетелями конца роста, длившегося несколько веков?.. Либо мы, возможно, движемся к обществу, отличающемся большей способностью к самоизменению, чем индустриальное общество, и которое условно может быть названо постиндустриальным обществом? Нет сомнения, что угроза упадка существует. Привыкшие быть в достатке, наши общества пресыщены и раздражительны, озабочены самосохранением и обладанием и, возможно, скатываются к будущему вырождению подобно Восточной Римской империи или более поздней Византии».170 Турен А. От обмена к коммуникации: рождение программированного общества // Новая технократическая волна на Западе. М., 1986. С. 410-411.

Взгляды различных поборников концепции постиндустриального общества значительно отличаются друг от друга. Они даже именуют это общество по-разному: называют его не только постиндустриальным, но и супериндустриальным (сверхиндустриальным), технотронным, сервисным, информационным, программируемым и другими терминами, часть которых была уже приведена выше.

Но при всех различиях во всех вариантах постиндустриального общества существует общее. Большинство постиндустриалистов в основу классификации социально-исторических организмов кладут один и тот же признак. Все они принимают данное в работе известного английского экономиста Колина Кларка (1905—1989) «Условия экономического прогресса» (1940; 1947; 1957) подразделение экономики на три сектора: первичный (сельское хозяйство), вторичный (обрабатывающая промышленность) и третичный (сфера услуг). Исходя из этого они выделяют три сменяющих друг друга типа общества: 1) аграрное (традиционное, доиндустриальное), в котором господствует сельское хозяйство; 2) индустриальное, в котором ведущая роль переходит к обрабатывающей промышленности; 3) постиндустриальное (сверхиндустриальное, технотронное, сервисное и т.п.), в котором на первый план выходит сфера услуг, а среди услуг ведущее место занимает обработка информации, создание, распространение и применений знаний, прежде всего научных.

Некоторые постиндустриалисты подразделяют сферу услуг на две сектора: третичный и четвертичный. К третичному сектору они относят торговлю, финансовую деятельность и управление, четвертичный в свою очередь делится ими на две группы: одну, связанную с наукой и вообще исследовательской деятельностью, и другую, включающую образование, культурные услуги, здравоохранение, социальное обеспечение и отдых. Переход к постиндустриальному обществу эти люди связывают прежде всего с развитием четвертичного сектора.

Однако, принимая в принципе рассмотренные выше критерии, различные постиндустриалисты расходятся, когда от общих положений переходят к конкретному рассмотрению проблемы. Не все они (как в прошлом и сторонники индустриального общества) одинаково решают вопрос о том, когда именно произошел переход от традиционного общества к индустриального. Одни (вслед за А. Сен-Симоном) принимают в качестве грани конец средневековья и начало нового времени, когда промышленность стала играть ведущую роль в хозяйстве, другие ведут отсчет от начала промышленной революции.

Нет среди постиндустриалистов единстве и в вопросе о переходе от индустриального общества к постиндустриального. Одни считают, что этот переход еще впереди, другие говорят о начале такого перехода, по мнению третьих, превращение, если не всех, то многих индустриальных обществ в постиндустриальное уже произошло.

Почти все адепты постиндустриального обществе первоначально полагали, что переход к нему и связанное с этим развитие техники и технологии решит все тревожащие их проблемы. В значительной степени их оптимизм поубавился после появления в 1972 г. знаменитого первого доклада Римскому клубу171 Римский клуб — возникшая в 1968 г. неправительственная организация, поставившая своей главной целью исследование и поиски решения глобальных проблем, ставших в наше время перед человечеством., подготовленного под руководством Денниса Медоуза и носившего название «Пределы роста» (русск. перевод: Медоуз Д. и др. Пределы роста. М., 1988; 1991; сокращ. изложение в книге: Римский клуб. История создания, избранные доклады и выступления, официальные материалы. М., 1997). В этом докладе доказывалось, что если современные тенденции роста численности населения, индустриализации, загрязнения природной среды, производства продовольствия и расхода невозобновимых ресурсов будут продолжаться, то в течение следующего столетия человечество придет к катастрофе, к мрачному полунищему существованию. Все это породило настроения, известные по названием алармизма (от англ. alarm— тревога).

Индустриалистов в первую очередь интересовало современное им общество, постиндустриалисты были прежде всего футурологами. И тех и других история, особенно давняя, интересовала меньше всего. Им было совершенно безразлично, что земледелие и скотоводство существовали не всегда, что этим формам хозяйства предшествовало время, когда люди жили охотой и собирательством. Да и говоря об аграрном обществе, они имели в виду не все вообще общества с земледелием и скотоводством, а только классовые, цивилизованные. Первобытность из их построений полностью выпадала.

Объединение под общим названием аграрного или традиционного общества восточных, античных и феодальных социоисторических организмов и противопоставление их всех вместе взятых более позднему — индустриальному обществу, разумеется, имело под собой реальное основание. Но поступая так, индустриалисты и постиндустриалисты полностью игнорировали качественные различия между восточным, античным и феодальным обществами, что для историков было совершенно недопустимо, ибо лишало их возможности понять особенности развития этих обществ. Естественно поэтому, что концепция постиндустриального общества совершенно не привлекла внимания историков — она мало что им давала.

Были попытки доработать концепцию постиндустриального общества с тем, чтобы она более точно отражала ход исторического процесса. В качестве примера можно привести работу Йохана Галтунга «О будущей интернациональной системе» (1969). В ней выделяются четыре сменяющиеся друг друга формы общества: примитивное, традиционное, модерное и неомодерное. Наряду с классификацией обществ по господству одной из трех сфер экономики (сельскохозяйственной, промышленной и сервисной) в схеме И. Галтунга присутствует и иная, тоже связанная с экономикой. Для примитивного общество характерна жизнеобеспечивающая экономика, для традиционного — бартерная, для модерного — денежная, а для неомодерного — кредитная.

Уже на самых ранних порах наряду с восторженным принятием идеи постиндустриального общества наметилось и критическое отношение к ней. Оно выразилось, например, в статье Роберта Хейлбронера «Экономические проблемы постиндустриального общества» (1973).

Постиндустриалисты, как ранее индустриалисты, вводя понятие индустриального общества, помимо всего прочего стремились заменить им понятие капиталистического общества как явно скомпрометированное в глазах очень многих. Но в отличие от некоторых индустриалистов они практически признавали, что индустриальное общество по сути есть общество капиталистическое. Иное дело — общество постиндустриальное. Разные постиндустриалисты понимали его по-разному, но всегда как общество, качественно отличное от капиталистического.

Р. Хейлбронер подвергает критике взгляд, согласно которому западное общество вошло в новую систему социоэкономических отношений, качественно отличную от прежней, и тем уже перешло на новую стадию исторического развития, что оно из капиталистического превратилось в посткапиталистическое. Как показывает он, и сейчас продолжается процесс концентрации капитала. Нарастает неравенство в распределении общественного продукта. 10% семей на верху общества получают 30% доходов, а на долю 30% семей на дне приходится всего 10%. 1—2% семей на верху владеют 1/3 всего общественного богатства. 2/3 всего корпоративного богатства находится под контролем 0,2% семей.

Не решена ни одна из проблем, которые присущи капитализму. Все основные структурные особенности и тенденции развития, присущие капитализму, продолжают существовать и действовать в постиндустриальном обществе. Специфически «капиталистические» отношение с третьим миром приобрели еще более тревожный характер, в результате чего проблема «капиталистического империализма» снова стала центральной. Заключая все сказанное им о постиндустриальном обществе, Р. Хейлбронер пишет, что «мы должны рассматривать его как стадию капитализма, а не как шаг за пределы капитализма».172 Heilbroner R. Economic Problems of « Postindustrial » Society // Dimensions of Society. Ed. by D. Potter and Ph. Sarre. London, 1974. P. 234.

В 1978 г. появилась книга британского социолога Кришана Кумара «Пророчество и прогресс. Социология индустриального и постиндустриального общества», в которой идея постиндустриального общества в целом принималось, но с множеством оговорок. Автор считал, что нужна иная модель постиндустриального общества, чем та, которая была создана Д. Беллом и принята большинством постиндустриалистов, и высказывал свои соображения на этот счет.

В последующем все в большей степени стало нарастать разочарование в концепциях постиндустриального общества.

Во многих странах Западу число людей, занятых в сфере услуг, стало превышать число работников в области производства материальных благ, получили необычайное распространение информационные технологии, возросло значение производства и распространения знаний, прежде всего научных и т.п. Но вопреки всем прогнозам ни университеты не стали основными центрами общества, ни власть в обществе не перешла в руки ученых. Западное общество как было капиталистическим, так и осталось им. Власть как находилась, так и осталась в руках капиталистов.

Даже многие постиндустриалисты пришли к выводу, что в постиндустриальном обществе не только сохранятся многие противоречия, свойственные индустриальному обществу, но возникнут новые, может быть еще более сложные. «Мы должны понять, — писал А. Турен, — что «исчерпанность» индустриального общества в странах, где оно достигло своего наибольшего развития, может возвещать трудный, но неизбежный переход к обществу нового типа, более активному и мобильному, но также более волюнтаристскому и опасному, чем общество, которое мы оставили позади».173 Турен А. Указ. раб. С. 411-412.

В результате в западной науке начало утверждаться все более и более скептическое отношение к концепциям постиндустриального общества. Они стали рассматриваться не как научные построения, а как очередные утопии. Это, в частности, нашло выражение в названии работы Бориса Френкеля «Постиндустриальные утописты» (1987), в которой дан обстоятельный обзор и разбор постиндустриализма.

Уже известный нам К. Кумар в своей новой книге «Возникновение современного (modern) общества. Аспекты социального и политического развития Запада» (1988) со всей определенность пишет, что современное западное общество как было индустриальным, так и осталось им, а вовсе не превратилось и даже не начало превращаться в постиндустриальное. Это индустриальное общество является капиталистическим и никаким другим. Если это общество и сможет трансформироваться в качественно иное, то это дело далекого будущего. В целом идею постиндустриального общества К. Кумар расценивает как утопическую в самой своей основе, столь же утопическую, какими были в свое время построения А. Сен-Симона и Ш. Фурье.

Вместе с отказом от идеи постиндустриального общества мы наблюдаем у К. Кумара довольно противоречивое совмещение унитарно-стадиального подхода к мировой истории с плюрально-циклическим. Если на одних страницах своего труда он рассматривает зародившееся на северо-западе Европы индустриальное общество как стадию, пришедшую на смену этапу традиционного общества, то на других — западное индустриальное общество выступает как одна из 26 цивилизаций. Но в отличии от других цивилизаций западное индустриальное, капиталистическое общество стало образцом для развития всех других общества. Все цивилизации обречены на упадок и гибель. Та же участь ожидает и западное общество, но когда это произойдет, неизвестно.

Когда-то в СССР концепции индустриального и постиндустриального общества подвергали критике, причем чаще всего не очень умной. Теперь в России концепции постиндустриального общества многими расцениваются как самое последнее слово науки и раболепно принимаются. Большинство наших восторженных их поклонников даже не пытается в них разобраться, тем более поставить под сомнение. Это особенно наглядно можно видеть на примере многочисленных статьей и книг экономиста и политического деятеля Гавриила Харитоновича Попова, свидетельствующих о том, что он не только не разобрался в концепциях постиндустриального общества, но не имеет никакого сколько-нибудь реального представления о современном западном обществе. Он, например, утверждает, что постиндустриальное общество возникло на Западе в 30-х годах XX в. и что он капиталистическим не является.174 Попов Г. Острова в Греции не имею // МК. 30.04.1994; Он же. «Россия не потеряна. Ее заблудили» // Там же. 11.03.1995; Он же. Месяц Скорпиона, год Красной Змеи // Известия. 06.11.1997.; Он же. Новый строй. Над чем думать и что делать // НГ. 30.06.1998; Он же. Будет ли у России второе тысячелетие. М., 1998; Он же. Политическая суть первого съезда // НГ. 04.06.1999. и др.

Не намного лучше обстоит дело и тогда, когда предпринимаются попытки развить эти концепции, о чем наглядно свидетельствуют работы Владислава Леонидовича Иноземцева, прежде всего его книга «За пределами экономического общества» (М., 1998), в которой автор попытался создать свой собственный вариант концепции постиндустриального общества. Это общество, следуя за Г. Каном и Э. Вейнером, он именует постэкономическим.

Во вступительной статье В.Л. Иноземцева к составленной им в целом весьма полезной антологии «Новая постиндустриальная волна на Западе» (М., 1999) делается попытка доказать, что концепция постиндустриального общества не только к настоящему времени не пришла в упадок, а наоборот, развивается и представляет собой и сейчас самую влиятельную социальную метатеорию. В действительности большинство работ, включенных в антологию, вообще не имеют или имеют весьма отдаленное отношения к концепции постиндустриализма в точном смысле слова. Это вынужден признать и составитель. «Заглавие этой антологии — «Новая постиндустриальная волне на Западе» — не может не вызвать если не возражений, то по крайней мере некоторого недоумения. В книге, как сможет убедиться читатель, представлены отрывки из работ современных американских, английских и французских социологов, каждого из которых в отдельности обычно не относят к числу приверженцев постиндустриальной теории в том ее каноническом виде, в каком она сформулирована в трудах Д. Белла и его сторонников».175 Иноземцев В.Л. Перспективы постиндустриальной теории в меняющемся мире // Новая постиндустриальная волна на Западе. Антология. М., 1999. С. 3.

А 1998 г. В.Л. Иноземцев проинтервьюировал нескольких крупнейших американских социологов и экономистов (Питера Фердинанда Драккера, Лестера Карла Туроу, Джона Кеннета Гэлбрейта, Маршалла Голдмана, Фрэнсиса Фукуяму) с целью выяснить их отношение к понятию и концепциям постиндустриального общества.Все опрошенные по существу отнеслись и к этому понятию, и к этим концепциям отрицательно. Все они считают, что живут в индустриальном обществе, хотя и изменившемся за последние десятилетия.176 См.: Переосмысливая грядущее. Крупнейшие американские экономисты и социологи о перспективах и противоречиях современного развития // МЭМО. 1998. № 11.

М. Голдман, например, совершенно определенно заявил: «Я полагаю, что употребление термина «пост-» стало неким анахронизмом... Я не думаю, что мы действительно находимся в постиндустриальной эре. Причиной является то, что промышленное производство не только остается весьма значимым, но в определенной степени становится даже более важным, чем когда бы то ни было ранее, хотя технологические основы его и меняются. Не нужно забывать, что даже производство программного обеспечения, хотя оно и отличается весьма существенно от сборки оборудования или автомобилей, остается одной из отраслей промышленности».177 Там же. С. 8.

2.8.6. Еще одна современная стадиальная типология социоисторических организмов: премодерное, модерное и постмодерное общество

Многие социологи давно уже пользовались понятием современного (modern) общества, подразумевая под ним в большинстве случаев капиталистическое общество. Это понятие сейчас все чаще стало использоваться и в нашей литературе, причем для его обозначения теперь употребляется не только словосочетание «современное общество», которое никогда не было научным термином, но и словосочетания «модерное (варианты — модерновое, модернистское) общество». Под влиянием индустриалистской и постиндустриалистской концепций все общества, предшествующие индустриальному стали называться по аналогии со словом «доиндустриальные» премодерными (домодерными), а под влиянием постиндустриалистской концепции возникло словосочетание «постмодерные общества». В результате появилась своеобразная стадиальная типология социоисторических организмов: премодерные, модерные и пост-модерные общества.

2.8.7. Концепции модернизации

Капиталистические общества давно уже было принято называть европейскими (хотя при этом имелась в виду обычно Западная Европа и США), западными, а с некоторых пор было ясно, что в современную эпоху существует множество обществ, которые относятся к другому типу. Их обычно называли восточными, традиционными, аграрными. Столь же ясным было, что в традиционных (премодерных) обществах идет процесс индустриализации, возникновение «национальных» рынков, усвоения западной культуры и т.п., т.е. происходит их движение по пути, ведущему к превращению в подобные западному. Этот процесс обычно называли европеизацией, или вестернизацией. Он был замечен сравнительно давно, но он не столько изучался, сколько описывался. Примером может послужить работа Джеймса Харви Робинсона «Испытание для цивилизации: Очерк развития и всемирной диффузии наших сегодняшних институтов и идей» (1926).

По-настоящему названный процесс развернулся лишь после Второй мировой войны, что прежде всего было связано с крушением колониализм и возникновением в Азии, Африке и Океании множества молодых независимых государств, находившихся на значительно более низких стадиях общественного и культурного развития, чем страны Западной Европы и Северной Америки. В этих условиях необычайно остро встал вопрос о путях их дальнейшего развития, что предполагало детальное изучение социально-экономической и политической структуры этих стран. Это, кстати, послужило причиной бурного развития в 60 —70-е годы научной дисциплины, исследующей, во-первых, социально-экономические отношения доклассовых обществ, во-вторых, экономику традиционного крестьянства, которая на Западе получила название экономической антропологии, а у нас —экономической этнологии.

Протекавший в странах «третьего мира» процесс развития привлек к себе всеобщее внимание и стал детально разрабатываться учеными самых разных специальностей (экономистами, социологами, политологами и т.п.). Именнотогда за нимзакрепилосьназваниемодернизации.178 См.: Tipps D. С. Modernization Theory and Comparative Study of Societies: A Critical Perspective // CSSH. 1973. Vol. 15. № 2.Возникло множество концепций этого процесса. В разных концепциях модернизация понималась далеко не одинаково.

Некоторые ученые под модернизацией понимали подтягивание неразвитых стран до уровня развитых, которое происходило в результате распространения (диффузии) достижений передовых стран Запада среди отсталых обществ и усвоения их последними (аккультурации). Для них понятие модернизации было равнозначно понятиям европеизации, вестернизации. Так, например, трактовал модернизацию Даниел Лернер в книге «Уход традиционного общества: Модернизация Среднего Востока» (1958).

Но наряду с такого рода взглядом появилось значительно более широкое понимание модернизации. Сторонники его считали, что модернизация первоначально имела место в Западной Европе, а остальные страны, включая прежде всего государства «третьего» мира, в которых она уже развернулась или еще только разворачивается, просто-напросто с большим или меньшим запозданием повторяют путь, уже пройденный западными странами.

Возникло несколько вариантов широкого понимания модернизации. В основе их различия лежало выделение в качестве главного разных составляющих этого процесса. Все исследователи обращали внимание на комплексный характер процесса модернизации. «Мы, — писал американский социолог Нейл Смелзер, — употребляем термин «модернизация» для характеристики сложной совокупности перемен, происходящих почти в каждой части общества в процессе его индустриализации. Модернизация включает постоянные перемены в экономике, политике, образовании, в сфере традиций и религиозной жизни общества. Некоторые из этих областей меняются раньше других, но все они в той или иной степени подвержены изменениям».179 Смелзер Н. 1994. С. 620.

Как явствует из данного высказывания, ведущим среди всех названных процессов Н. Смелзер считал индустриализацию. Такого мнения придерживались многие исследователи. Поэтому важнейшей задачей науки они считали создания концепции индустриализации, а тем самым и теории экономического прогресса.

Самая известная такая концепция была создана американским экономистом Уолтом Уитменом Ростоу (р. 1916). Она была изложена в его нашумевшей в свое время книге «Стадии экономического роста. Некоммунистический манифест» (1960; русск. перевод: Нью-Йорк, 1961). В ней было выделено пять стадий экономического роста и вместе с тем развития общества.

В качестве первой стадии выступало традиционное общество: общество с ограниченными производственными возможностями, с преимущественно сельскохозяйственным производством, т.е. аграрное, иерархической социальной структурой, властью в руках земельных собственников, доньтонианским уровнем науки и техники. Вторая стадия — период создания предпосылок для подъема, или переходное состояние, третья — стадия подъема (взлета), четвертая — стадия быстрого созревания, пятая -век высокого уровня массового потребления.

Согласно взглядам У. Ростоу, в принципе все конкретные, отдельные общества должны в конечном счете пройти все эти стадии. В этом и заключается процесс модернизации. Впервые этот процесс начался в Великобритании. Она вступила в стадию подъема в 1783 г., а в стадию зрелости в 1802 г. За ней последовали Франция -1830-1860 гг., Бельгия - 1833-1860 гг., США - 1843-1860 гг., Германия - 1850-1873 гг., Швеция - 1868-1890 гг, Япония - 1878-1900 гг., Россия - 1890-1914 гг., Канада - 1896-1914 гг. В Аргентине стадия подъема началась в 1935 г., в Турции - в 1937 г., в Индии и Китае - в 1952 г.

Сейчас США, пройдя через стадию зрелости, вступили в стадию массового потребления. Приблизились к пятой стадии и частично вошли в нее страны Западной Европы и Япония. СССР, Аргентина и Мексика находятся на стадии зрелого общества, страны Восточной Европы (прежде всего Югославия и Польша), Индия, Китай, Бразилия и Венесуэла — на стадии подъема. Большинство стран Среднего Востока, Юго-Восточной Азии, Африки и Латинской Америки сейчас переживают переходную стадию. В течение ближайших 60 лет большинство стран мира достигнет стадии зрелости. Китай и Индия вступят в нее в 2000-2010 гг.

Нетрудно заметить, что размещая страны по стадиям, У. Ростоу не принимает во внимания существующие в них системы социально-экономических отношений. Например, СССР и Аргентина в равной степени относятся к четвертой стадии. Игнорирует он и ставшее к тому времени привычным подразделение стран на «первый мир» и «третий мир». Одни страны «третьего мира» он относит ко второй стадии, другие к третьей, а некоторые — даже к четвертой. Он обращает внимание на другое деление социоисторических организмов: 1) страны, в которых отправным пунктом модернизации было традиционное общество, и 2) страны, в которых такого общества не было — европейские переселенческие колонии (США, Канада, Австралия, Новая Зеландия).

По Ростоу, движения вперед от первой стадии к последующим обычно происходили не вследствие внутреннего развития общества. Главным было внешнее давление со стороны более развитых обществ. Внешнее вторжение — в буквальном или переносном смысле — давало толчок к разложению традиционного общества или ускоряло уже начавшийся ранее процесс. Наиболее важной и могущественной силой модернизации был «реактивный национализм», который возникал как протест против вмешательства в дела данной страны более развитой нации. Так было в Германии и России.

Так обстояло дело и в колониях европейских государств. Метрополия с целью укрепления своего господства предпринимала меры, которые с неизбежностью вели к модернизации. В таком полумодернизированном обществе возникали различного рода группы и организации, ставившие своей целью освобождение от чужеземного власти. Добившись независимости страна вступала на путь модернизации.

Но если модернизация была результатом «увлекающего примера» более развитых обществ, то чем же тогда был вызван этот процесс в Великобритании, которая первая пошла по этому пути. В одном месте работы У. Ростоу объясняет это необычайно редким стечением множества совершенно независимых друг от друга обстоятельств — статистической случайностью в истории, которая, раз случившись, уже не могла быть обращена вспять.180 Ростоу В.В. Стадии экономического роста. Некоммунистический манифест. Нью-Йорк, 1961. С. 52.При этом он забывает, что сам же писал о вступлении всей Западной Европы в это время в переходный период.

В другом месте У. Ростоу относит Англию к числу стран, в которых модернизация была национальной реакцией на вторжение или угрозу вторжения более развитых держав. Англии угрожала могущественная Испания, выступавшая в союзе с Римской церковью, затем она оказалась в квазиколониальной зависимости от Голландии, и, наконец, в XVIII в. вступила в борьбу с более могущественной в то время Францией.181 Там же. С. 56.

Таким образом, У. Ростоу понимал модернизацию не как только и просто процесс подтягивания отсталых стран к уровню, достигнутыми передовыми, а как процесс индустриализации и связанных с нею экономических, политических и социальных изменений вообще. Страны Запада вступили на путь модернизации давно и поэтому значительно продвинулись по нему. Теперь по этому пути предстоит пройти все остальным странам, отставшим от первых.

Концепция У. Ростоу — ярчайший пример линейно-стадиального понимания исторического развития. И недаром при классификации концепций модернизации ее нередко объединяли в одну группу с марксистским ортодоксальным пониманием истории. Действительно между концепций У. Ростоу и ортодоксальным марксистским взглядом на будущее отсталых стран было много общего. Официальная марксистская доктрина состояла в том, что отсталые страны застряли на стадии одной из докапиталистических общественно-экономических формаций, в большинстве случаев, —феодальной. И теперь каждой из них предстоит подняться на более высокую стадию исторического развития. Правда, при этом, в отличие от У. Ростоу, марксистские ортодоксы допускали, что эти отставшие страны могут подняться до самой высокой стадии, достигнутой к настоящему времени человечеством, минуя все промежуточные.

Чуть раньше У. Ростоу и одновременно с ним, примерно, такое же понимание модернизации развивалось в целом ряде работ, в частности в книге Уильберта Мура «Экономика и общество» (1955) и коллективной монографии Кларка Керра, Джона Данлопа, Фридерика Харбисона и Чарльза Майерса «Индустриализм и индустриальный человек» (1960).

Широкое понимание модернизации вскоре стало господствующим. Но в целом ряде более поздних работ, в частности, в книгах Шмуэля Ноаха Эйзенстадта (Эйзештадта) «Модернизация: Протест и изменение» (1966) и Сирила Блэка «Динамика модернизации: Сравнительное исследование истории» (1966), центр тяжести был перенесен с индустриализации на становление капиталистических социально-экономических отношений. В результате модернизация стала по существу трактоваться как процесс генезиса капитализма.

Так как капитализм возник в Западной Европе, то мнению Ш. Эйзенстадта, именно там нужно искать истоки модернизация. Она началась там в XVI—XVII вв., в Англии, например, при Тюдорах, в Голландии при Вильгельме Молчаливом. В отличие от У. Ростоу, придававшего огромное значение внешнему толчку, Ш. Эйзенштадт считал, что в Западной Европе, в отличие от других регионов мира, «первый исторический процесс модернизации развивался главным образом через трансформацию и действие различных внутренних сил и лишь в крайне незначительной степени под влиянием внешних событий».182 Eisenstadt S. N. Modernization: Protest and Change. Englewood Cliffs, 1966. P. 55.

Исходя из этого, III. Эйзенстадт давал свое определение модернизации. «Исторически модернизация, — писал он, — есть процесс изменений, ведущих к тем типам социальных, экономических и политических систем, которые сложились в Западной Европе и Северной Америке в период между XVII и XIX веками и распространились на все страны и континенты».183 Ibid. P. 1.Ш. Эйзенстадт придавал модернизации огромное значение. «Модернизация и стремление к модерности (modernity) — подчеркивал он, — вероятно наиболее сверхнаправляющая и наиболее всепроникающая черта современной мировой сцены.»184 Ibid.

Таких же взглядов придерживался и С. Блэк, который характеризовал модернизацию как «величайшую революционную трансформацию человечества» равную по значению двум другим великим революционным переворотам: возникновению человека и переходу от примитивных обществ к цивилизованным».185 Black C.E. The Dynamics of Modernization: A Study in Comparative History. New York etc., 1966. P. 1-2.

Если У. Ростоу рассматривал общества, которые было отправными пунктами модернизации (традиционные, или феодальные, общества) как сравнительно одинаковые, то Ш. Эйзенстадт выделял несколько разных форм таких обществ: феодальное или абсолютистское государство с развитыми городскими центрами в Западной Европе; авторитарное государство и менее урбанизированное общество в Восточной Европе; олигархически-завоевательные общества в Латинской Америке; централизованное феодальное общество в Японии; имперская система в Китае.186 Eisenstadt S. N. Ор. cit. P. 1-2.

В последующем идея разнообразия премодерных обществ получила довольно широкое признания. В какой-то степени с этим связано возникновение концепции конвергенции (К. Керр, С.П. Хантингтон, Д. Голдроп), суть которой состояла в том, что каковы бы ни были исходные формы премодерного общества процесс модернизации неизбежно ведет к единству. «Модернизация, — писал С. Хантингтон, — это процесс, ведущий к однородности. Если традиционные общества невероятно разнообразны и объединяет их только отсутствие современных черт, то модерные общества обладают одинаковым набором основных качеств. Модернизацияпорождаеттенденциюксходствуобществ».187 Huntington S.P. The Change to Change: Modernization, Development and Politics // Comparative Modernization. Ed. by C.E. Black. New York, 1976. P. 31.Но концепция конвергенции в основном использовалась не столько в отношении стран третьего мира, сколько для характеристики будущего развития стран первого (западного) и второго («социалистического») миров.

В 50 — 60 годы в господствующих теориях модернизация чаще всего определялась как процесс, которые в свое время имел место и в Западной Европе. Но так как он там давно завершился, то практически все их авторы, обращаясь к современности, имели в виду в основном страны «третьего мира», а нередко также и социоисторические организмы «второго мира», не исключая и СССР. В результате широкое понимания модернизации сосуществовало с узким. Чтобы различить эти два значения, процессы, протекающие странах, отстававших от Запада, нередко стали называть запаздывающей или догоняющей модернизацией. Этот термины получили в последние десять лет широкое распространение и в нашей литературе.

В одних концепциях модернизации, или движения от традиционного общества к модерному, трактовалась как процесс объективный. В других концепциях модернизация рассматривалась прежде всего в качестве особого рода политики, проводимой верхами премодерных обществ. Лидеры или элита неразвитых стран, обеспокоенные их отсталостью, выбрав в качестве образца ту или иную развитую страну (или несколько) вырабатывают планы движения в избранном направлении и прилагают усилия с тем, чтобы добиться реализации намеченной цели. Эти лидеры или элита — главная сила, обеспечивающая модернизацию. Преобразования начинаются «сверху». Желая заручиться поддержкой снизу, лидеры организуют пропагандистские компании, объясняя массам огромные выгоды модернизации.

Широкое понимание модернизации было теоретический основой самых радужных прогнозов развития стран «третьего» мира. Так как в отставших («развивающихся») странах идут абсолютно те же самые процессы, что происходили когда-то на Западе, то и результаты будет абсолютно такими же. Как считалось в 50 —60-е годы, все страны «третьего» мира в ближайшем времени догонят по основным показателям страны Запада. Они станут индустриальными государствами с высоким уровнем развития производства, науки, образования, культуры. Все они покончат с нищетой и обеспечат своим гражданам достойный уровень жизни. В них воцарится демократия, будут соблюдаться все права человека.

Однако вскоре все эти прогнозы и порожденные ими надежды стали рушиться. Экономический рост в отсталых странах шел крайне низкими темпами, а со временем во многих из них стал все больше замедляться. И даже там, где этот рост был значительным, он не только не вел к уменьшению нищеты населения, а наоборот, сопровождался ее возрастанием. Продолжал резко возрастать разрыв в уровне экономического развития между передовыми и отсталыми странами. Отсталость не только не сокращалась, но, наоборот, увеличивалась.

Появилась масса работ, в которых в которых давалась картина ужасающего положения большинства стран «третьего мира». Одной из них был трехтомный труд шведского экономиста Гуниара Карла Мюрдаля (1898 — 1987) «Драма Азии» (1968; русск. сокращ. перевод: Современные проблемы «третьего мира». М., 1972) с подзаголовком «Исследование о бедности наций». Тем самым он противопоставил и свой труд, и реальное положение изучаемых им стран классическому труду А. Смита «Исследование о природе и причинах богатства наций», написанному на материалах экономики Западной Европы, прежде всего Англии.

В результате линейно-стадиальные концепции модернизации с середины 60-х годов начали подвергаться самой резкой критике и в 70-е годы сошли со сцены. Начали отказываться от них и былые их горячие приверженцы. В этом отношении примечательно название опубликованной в 1970 г. статьи уже известного нам Ш. Эйзенстадта — «Крах модернизации». А статья американского экономиста Иммануэля Валлерстайна (Уоллерстайна), занимавшегося проблемами Африки, называлась еще хлеще — «Модернизация: Requiescatinpace» (1976).188 Слова произносимые над гробом или в память умершего: Да почиет в мире.

Концепции, в которых упор делался на внутрисоциорные, межстадиальные, «вертикальные», не проливали света на ситуацию, сложившуюся в мире. Поэтому стал неизбежным перенос внимания на межсоциорные, синхронные, «горизонтальные» связи. Возникли и получили распространение концепции, которые, в которых эти связи стали специально разрабатываться. К числу их прежде всего относятся концепции зависимости (или зависимого развития) и т.н. мир-системный подход.

2.9. КОНЦЕПЦИИ ЗАВИСИМОСТИ, ИЛИ ЗАВИСИМОГО РАЗВИТИЯ

2.9.1. Предыстория — концепции империализма

Современный мир как единое целое, в котором группа развитых европейских держав господствует на всеми остальными социоисторическими организмами, впервые предстал в теориях империализма, созданных в начале XX в.

Первой была работа Джона Аткинсона Гобсона (1858—1940) «Империализм. Исследование» (1902; русск. перевод: Харьков, 1918; Л., 1927). В книге рисуется картина территориальной экспансии европейских держав, а также США, и установления их господства над всем остальным миром. Под маской осуществления цивилизаторской миссии идет ограбление колониальных и зависимых стран. Автор допускает, что в конечном результате возникнет объединение западных государств, которое целиком будет жить за счет народов остального мира. Таким образом, Дж. Гобсон предугадал появление того, что впоследствии получило названия ультраимпериализма и что стало реальностью в наши дни.

Вместе с такого рода союзом возникнет «чудовищная опасность паразитизма Запада». «Этот паразитизм, — пишет Дж. Гобсон, - породит группа промышленно-развитых народов, чьи высшие классы, собрав богатую дань с Азии и Африки, будут держать под своей властью огромные массы покорных им наймитов, не занятых уже в земледелии и промышленности, а исполняющих личные услуги и второстепенную работу в производственных предприятиях, подчиненных контролю новой финансовой аристократии».189 Гобсон Дж. Империализм. Л., 1927. С. 283.Этот паразитарный империализм, который воспроизвел бы многие черты позднейшей Римской империи, будет всячески маскировать свою сущность. «Но природу, — пишет Дж. Гобсон, — не обманешь; законы ее действуют всюду, они обрекают паразита на атрофию, на вымирание и полнейшее исчезновение, — этих законов не избежать ни народам, ни отдельным организмам».190 Там же. С. 286.

Теория империализма была в последующем разработана Рудольфом Гильфердингом (1877 — 1941) в книге «Финансовый капитал» (1910; послед. русск. изд: М., 1959), Николаем Ивановичем Бухариным (1888 —1938) в работе «Мировое хозяйство и империализм» (1915; послед. изд. в книге: Бухарин Н.И. Проблемы теории и практики социализма. М., 1989; значит. расшир. изд.: М., 1918; М.-Л., 1925 и др.) и Владимиром Ильичем Лениным (1870—1924) в труде «Империализм, как высшая стадия капитализма» (1916; изд. в 1917; Полн. собр. соч. Т. 27).

«Как доказано в этой книжке, — писал В.И. Ленин, — капитализм выделил теперь горстку (менее одной десятой доли населения страны, при самом «щедром» и преувеличенном расчете менее одной пятой) особенно богатых и могущественных государств, которые грабят — простой «стрижкой купонов» — весь мир».191 Ленин В.И. Империализм, как высшая стадия капитализма // Полн. собр. соч. Т. 27. С. 307-308.И еще: «...Империализм есть эксплуатация сотен миллионов зависимых наций малым числом богатейших наций».192 Ленин В.И. Замечания по поводу статьи о максимализме // Полн. собр. соч. Т. 30. С. 386.

Об эксплуатации кучкой западных стран всего остального мира много говорила Роза Люксембург (1871 — 1919) в своих работах «Накопление капитала» (1913; послед. русск. изд.: М., 1934) и «Введение в политическую экономию» (1912 — 1913; 1925; послед. русск. изд.: М., 1960).

«Таким образом, — писала она, характеризуя последние века мировой истории, — одна часть света за другой, а в каждой части света одна страна за другой, одна раса за другой попадают под господство капитала, но тем самым новые бессчетные миллионы людей подвергаются пролетаризации, порабощению, всем мукам необеспеченного существования, — одним словом, обнищанию. Образование капиталистического мирового хозяйства влечет за собой увеличение нужды, невыносимо тяжелого труда и все более растущей необеспеченности существования на всем земном шаре, которым соответствует накопление капитала в руках немногих. Капиталистическое мировое хозяйство все более означает подчинение всего человечества игу тяжелого труда, многочисленных лишений и страданий, при полном физическом и духовном вырождении, исключительно для целей капиталистического накопления».193 Люксембург Р. Введение в политическую экономию. М., 1960. С. 320.

Вообще, согласно взглядам Р. Люксембург, существование отсталых стран есть необходимое условия бытия капитализма как способа производства. С их исчезновением неминуемо исчезнет и капитализм.194 См.: Люксембург Р. Накопление капитала. Т. 1-2. М.-Л., 1931. С. 383-384.

Большое внимание выявление влияния колониальных и зависимых стран на развитие капитализма в странах Запада уделял в своих работах «Империализм» (1926), «Империализм и его критики» (1926) и «Империализм и кризисы» (М., 1930) немецкий социал-демократ Фриц Штернберг (1895 — 1963).

2.9.2. Концепции центра-периферии и периферийного капитализма (Р. Пребиш)

Концепции зависимости, или зависимого развития, были созданы первоначально на материалах Латинской Америки и лишь затем были распространены на весь «третий мир». Основы их были заложены выдающимся латиноамериканским экономистом Раулем Пребишем (1901 —1986). Р. Пребиш был не только профессором политэкономии, но и занимался практической работой. В 1925—1927 гг. он — заместитель директора Государственного департамента статистики Аргентины, в 1927—1930 гг. — директор Экономического института, в 1930—1933 гг. — помощник министра финансов, в в 1933—1935 гг. — экономический советник правительства, в 1935—1943 гг. — директор Центрального банка Аргентины. Именно в это время Р. Пребиш убедился в том, что неоклассические экономические концепции мало что дают, а чаще всего ничего не дают для понимания экономики как Аргентины, так всех вообще стран Латинской Америки.

С 1950 г. по 1963 г. Р. Пребиш был исполнительным секретарем Экономической комиссии ООН для Латинской Америки (испан. сокращ. — СЕПАЛ; русск. — ЭКЛА). Во время руководства СЕПАЛ (ЭКЛА) им была разработаны основы собственной экономической теории. Они были изложены в его труде «Экономическое развитие Латинской Америки и его главные проблемы» (1950). Основные постулаты этой концепции были приняты и развиты целой группой экономистов, работавших вместе с ним в СЕПАЛ. Это концептуальное направление получило название сепализма.

Главное в концепции Р. Пребиша состояло в том, что капиталистическая мировая экономика представляет собой единое целое, совершенно четко разграниченное на «центр», который включает в себя несколько высокоразвитых индустриальных держав («центров»), и «периферию», которую составляют в основном аграрные страны. Периферийные страны находятся в экономической зависимости от «центра» («центров»), что препятствует их развитие и обуславливает их отсталость. Важнейшая причина отсталости периферии — выкачивание центрами существенной части ее доходов.

С 1964 г. по 1969 г. Р. Пребиш — генеральный секретарь Конференции ООН по по торговле и развитию (ЮНКТАД). После завершения деятельности в центральном аппарате ООН он снова занялся теоретической разработкой экономических проблем Латинской Америки и «третьего мира» в целом. В 70-х годах им было создано несколько новых работ, которые были затем сведены в книгу «Периферийный капитализм: Кризис и трансформация» (1981; сокращ. русск. перевод: Периферийный капитализм: Есть ли ему альтернатива? М., 1992).

В этих работах в значительной степени под влиянием критики его первоначальной концепции со стороны более радикально настроенных исследователей (Т. Дус-Сантуса, P.M. Марини, Ф.Э. Кардозу и др.) она была обновлена и переросла в теорию «периферийного капитализма». Суть этой концепции в том, что периферийные страны, как и страны, составляющие центр, являются капиталистическими, но их капитализм качественно отличен от капитализма «центров». Он функционирует и развивается во многом по иным законам. Именно поэтому неоклассические экономические теории совершенно не пригодны для его анализа и понимания. Специфика периферийного капитализма определяет особый характер всего общества.

«Специфика периферии, — пишет Р. Пребиш, — проявляется во всем — в сфере техники и потребления, в производственной структуре, в уровне развития и демократизации, в системе землевладения и формирования излишка, в демографическом росте». 195 Пребиш Р. Периферийный капитализм: есть ли ему альтернатива? М., 1992. С. 200.Поэтому «рушится миф о том, что мы могли бы развиваться но образу и подобию центров».196 Там же. С. 21.Развитие периферийного капитализма есть «воспроизводство обездоленности». «Система..., — подчеркивает автор, — исключает широкие массы населения, которые оказываются обреченными на прозябание на дне социальной структуры».197 Там же. С. 22.Фактически периферийный капитализм представляет собой тупиковый вариант, не способный к сколько-нибудь существенному прогрессу. «Многолетние наблюдения за ходом событий, — подводит итоги Р. Пребиш, — убедили меня, что глубокие изъяны, свойственные латиноамериканскому капитализму, не могут быть преодолены в рамках существующей системы. Систему необходимо преобразовать».198 Там же.С. 21.

Крупная фигура среди сепалистов — Селсу Фуртаду, который во время президентства Жоао Гуларта был министром экономического планирования Бразилии, а затем возглавлял департамент развития ЭКЛА. В своей книге «Развитие и недоразвитие» (1964) он характеризует экономику, возникшую в результате проникновения капитализма в регионы с некапиталистическим хозяйством, как гибридную, сочетающее капиталистической ядро с архаичной структурой.

2.9.3. Депендетизм (Т. Дус-Сантус, P.M. Марини)

Первоначальный вариант теории Р. Пребиша возник еще до краха линейно-стадиальных концепций модернизации. Другие концепции зависимости возникли во время кризиса последних — в 60-е годы.

Во второй половине этого десятилетия возникла и оформилась концепция, начало которой положил бразилец Теотониу Дус-Сантус (Дос Сантос), которому за революционную деятельность пришлось дважды бежать, спасаясь от расправы: первый раз в 1966 г. из Бразилии, где он был осужден военным трибуналом за «организацию мятежа», второй раз в 1974 г. из Чили после совершенного там генералом Аугусто Пиночетом военного переворота. Эта концепция получила название депендетизма (от исп. dependencia— зависимость).

Т. Дус-Сантус указывал, что истоки теории зависимости уходят к теории империализма, в частности к трудам В.И. Ленина. Но в новых условиях положения теории империализма должны быть расширены и переформулированы. Т. Дус-Сантус выступает с критикой теорий модернизации, которые они именует теориями развития (development). Главный их недостаток он видит в линейно-стадиальном их характере. «Историческое время, — пишет он, — не унилинеарно, и будущие общества не способы достигнуть стадий, к которым пришли общества в предшествующее время».199 Dos Santos Т. The Crisis of Development Theory and the Problem of Dependence Latin America // Underdevelopment and Development. The Third World Today. Ed. by H. Bernstein. Harmondsworth, 1976. P. 59.

Но от идеи развития он при этом не отказывается. Он считает необходимым создание новых теории развития, которые не сводили бы его к унилинейному переходу от обществ одного типа к обществам другого, которые рассматривала бы развитие в масштабах всего земного шара. Необходим учет взаимосвязей между конкретными обществами, а в нашу эпоху прежде всего существование зависимых обществ и зависимого развития.200 Idem. P. 59-63.

Депендетисты упрекали сепалистов за то, что для них зависимость сводится к проблемам, возникающим в области внешней торговли периферийных стран, в то время как зависимость означает установление определенных пределов и возможностей развития зависимых обществ. «Мы видим, — писал Т. Дус-Сантус, — что зависимость — важнейшая черта социально-экономической системы слаборазвитых стран. Международное положение характеризуется растущей взаимосвязанностью национальных экономик в мировом масштабе при гегемонии одного или нескольких доминирующих центров, которые трансформируют это развития (зависимое — Ю.С.) в аккумулировании богатства и власти в свою пользу. В доминируемых странах такая ситуация имеет свой внутренний аспект. А этот внутренний аспект, между прочим, не выражается лишь проекцией внешних факторов. Обретается собственная манера -зависимый способ — участия в процессе развития мировой капиталистической экономики. Таким образом, зависимость есть специфический способ капиталистического производства в наших странах».201 Цит.: Давыдов В.М. Латиноамериканская периферия мирового капитализма. М., 1991. С. 34.

Так депендетисты вплотную подошли к идее, что в странах третьего мира существует иной капиталистический способ производства, чем в странах центра. Соответственно Т. Дус-Сантусом была поставлена задача исследования не просто особенностей эволюции зависимых стран, а создания «теории законов внутреннего развития» этих обществ.202 Dos Santos Т. The Structure of Dependence // Readings in U.S. Imperialism. Ed. by K.T. Farm and D.C. Hodges. Boston, 1971. P. 226.Эта идея была подвергнута резкой критике со стороны ряда марксистских ортодоксов, в частности руководителя коммунистической партии Уругвая Роднея Арисменди, заявившего, что концепция Дус-Сантуса не имеет ничего общего с марксизмом-ленинизмом. И так как подавляющее большинство депендетистов считало себя марксистами, то они, по крайне мере формально, отказались от этой идеи и стали говорить о специфической комбинации способов производства в Латинской Америке.

В процессе последующего развития этого направления один из депендетистов -бразилец Руй Мауро Марини создал концепцию «суперэксплуатации» трудящихся масс периферии в результате зависимости этих стран от центров.

2.9.4. Концепция зависимо-ассоциированного общества (Ф.Э. Кардозу, Э. Фалетто)

Несколько позднее депендетизма, но в тех же самых 60-х годах, возникла концепция зависимо-ассоциированного общества. Ее основные фигуры — Фернанду Энрике Кардозу (в 1994 — 2002 гг. — президент Бразилии) и чилиец Энцо Фалетто. Ф.Э. Кардозу первоначально примыкал к левореформистскому крылу сепалистов, возглавляемому С. Фуртаду. Затем он пришел к идее «субкапитализма» — деформированного капиталистического общества и затем зависимо-ассоциированного, или просто зависимого капитализма. Как и Т. Дус-Сантус, Ф. Кардозу связывал свою концепцию с теорией империализма, созданной Дж. Гобсоном и развитой В.И. Лениным. При этом он подчеркивал, что в нашу эпоху не только продолжают существовать старые, но возникли и новые формы зависимости периферийных экономик от центральных.

В его совместной с Э. Фалетто книге «Зависимость и развитие Латинской Америки. Опыт социологических интерпретаций» (1971; англ. перевод: 1978; русск. перевод: М., 2002) подвергается критики положение большинства теорий модернизации о том, что недоразвитые страны повторят путь, который уже прошли нынешние развитые государства. Для авторов совершенно очевидно, что «теоретические схемы, созданные на основе опыта формирования капитализма в современных развитых странах, мало полезны для понимания ситуации в странах Латинской Америки. Различны не только исторический момент, но и структурные условия развития и общества».203 Cardoso F. H. and Faletto E. Dependency and Development in Latin America. Berkeley etc., 1978. P. 1727.

Недоразвитость латиноамериканских стран возникла в результате экспансии вначале торгового, а затем промышленного капитализма Запада и включения их в мировой рынок. «Историческая специфика ситуации недоразвития проистекает из отношений между «периферийными» и «центральными» обществами».204 Ibid. P. 16.

Но хотя авторы согласны с тем, что зависимые капиталистические экономики не идентичны центральными капиталистическими экономикам, они не ставят своей целью создать «теорию зависимого капитализма». Они полагают, что особых «законов движения» зависимой капиталистической экономики не существует. Нужно исследовать специфику действия общих законов капитализма в зависимых странах. Поэтому они предпочитают говорить не о «категории», или «теории» зависимости, а о «ситуации зависимости».205 Ibid. P. XXIII.В отличие от ряда сторонников теорий зависимости, которые полагали, что зависимость исключает экономический прогресс периферийных стран, Ф. Кардозу не считал зависимость и экономический прогресс взаимоисключающими явлениями.206 Cardoso F.H. Dependency and Development in Latin America // Introduction to the Sociology of « Developing Societies ». Ed. by H. Alawi and T. Shanin. New York and London, 1982.

2.9.5. Концепция капитализма субразвития (А. Агиляр)

Во второй половине 60-х годов в Мексике возникла еще одна школа экономистов и социологов, разрабатывавшая проблемы зависимости. Самая крупная фигура среди этих ученых — Алонсо Агиляр Монтоверде. Им была создана концепция капитализма субразвития. Говоря о Латинской Америке, он писал, что «капитализм не развивается здесь по классическому европейскому образцу. Наши страны никогда не знали «совершенства» в функционировании рынка, никогда не проявлялся здесь процесс, который провел бы их от классического сберегательства и свободной конкуренции к «экономическому процветанию» или «обществу благоденствия», как характеризуют иные авторы стадию, достигнутую крупными индустриальными государствами Запада».207 Цит.: Давыдов В.М. Указ. соч. С. 53.Говоря о «модификации» законов капитализма в латиноамериканском общества, А. Агиляр в то же время не принимает идею особого периферийно-капиталистического способа производства.

2.9.6. Латинская Америка как родина концепций зависимого развития и периферийного капитализма

Создание концепции зависимого развития и периферийного капитализма первоначально как теории развития стран Латинской Америки совершенно не случайно. Прежде всего это связано с тем, что почти все эти страны еще в первые десятилетия XIX в. перестали быть колониями. Формально они давно уже были политически независимыми, полностью суверенными государствами. Но на деле все они в течение более чем сотни лет были во многом существенно зависимыми от ряда держав Запада, прежде всего США. И концепции зависимости возникли как ответ на естественно возникавший вопрос о природе этой зависимости. Эта зависимость была прежде всего экономической, с неизбежностью порождавшей зависимость и политическую.

Создатели и приверженцы теорий империализма не могли не видеть различия между капитализмом западных стран и капитализмом в колониях, полуколониях и прочих зависимых странах. Но оно трактовалось ими в основном как различие между капитализмом развитым, созревшим, безраздельно господствующим в стране и капитализмом еще возникающим, формирующимся еще не подчинившим себе прочие общественно-экономические уклады. В отношении стран Азии и особенно Африки южнее Сахары это было во многом справедливо не только тогда, но и в более позднее время. Но только не в отношении стран Латинской Америки. Во всяком случае в середине XX в. латиноамериканский капитализм явно уже не был ранним. Он был там не формирующимся, а вполне сложившимся и при этом господствующим способом производства. Страны Латинской Америки были к тому времени безусловно капиталистическими социоисторическими организмами, но при этом иными, чем государства Запада. В Латинской Америке существовал сложившийся, зрелый капитализм, но существенно иной чем, на Западе. Именно это и обусловило создание латиноамериканскими экономистами концепции периферийного капитализма.

В Азии и особенно в Африке даже после Второй мировой войны главной проблемой были отношениям между метрополиями и колониями. И только тогда, когда страны этих двух частей света окончательно освободились от колониальной зависимости, для них на первый план вышли понятия центра и периферии мировой капиталистической системы. И тогда в концепциях зависимого развития окончательно оформилось понятие о центре. В концепции зависимого развития в ее применении к Латинской Америке под центром прежде всего понимались США. Когда эти концепции стали разрабатываться на материале всего «третьего мира» под центром стали понимать систему, включающую в себя страны Западной Европы, США и Канаду, а затем и Японию.

2.9.7. Разработка концепции зависимости западными экономистами

Не в столь явной форме концепции зависимого развития стали разрабатываться и на Западе. Началось это еще до 60-х годов. Одним из первых был уже упоминавшийся шведский экономист Г. Мюрдаль. В работе «Мировая экономика. Проблемы и перспективы» (1956; русск. перевод: М., 1958) он подчеркивал, что весь несоветский мир представляет собой интегрированное экономическое целое. И этот несоветский мир есть не что иное, как классовое общество в международном масштабе. Жители развитых стран образуют «высший класс». «В своей основе, — писал Г. Мюрдаль, -различие между странами имеют черты сходства с различиями между классами внутри нации, если иметь в виду классы, как они существовали до того, как началось их быстрое размывание в связи с процессом национальной интеграции в наших современных государствах благоденствия. В этом смысле большая часть остального человечества образует низший класс наций, а ряд наций находятся в положении промежуточного слоя людей. В сущности, учитывая уровень жизни людей в этих странах, можно сказать, что термин «пролетариат» был бы более уместен при таком сравнении в международном масштабе, чем когда-либо, или во всяком случае, чем теперь внутри любой из развитых стран. Великое пробуждение отсталых стран постепенно пробуждает среди их народов классовое сознание, без которого общественная группировка является аморфной и разъединенной».208 Мюрдаль Г. Мировая экономика. Проблемы и перспективы. М., 1958. С. 479.

Американский экономист Пол Баран (1910 — 1964), как и Г. Мюрдаль, не пользовался терминами «центр» и «периферия». Но он так же как, и Г. Мюрдаль, пришел к выводам, сходным с идеей Р. Пребиша. В своей работе «Политическая экономия роста» (1957; русск. перевод: К экономической теории общественного развития. М., 1960) он говорил, что система современного капитализма состоит из двух секторов, один из которых образуют высокоразвитые страны, а другой — слаборазвитые. Отсталость третьего мира — неизбежное следствие развития мировой капиталистической системы хозяйства. Высокоразвитые страны эксплуатируют слаборазвитые и тем препятствуют их развитию. «Именно в слаборазвитых странах, — писал П. Баран, — ярко бросается в глаза та главная и часто не принимаемая во внимание черта нашей эпохи, что капиталистическая система, бывшая некогда мощным двигателем экономического развития, превратилась в не менее внушительное препятствие на пути прогресса человечества».209 Баран П. К экономической теории общественного развития. М., 1960. С. 368.

И Г. Мюрдаль, и П. Баран, фактически разделяя идеи зависимости, сами так свои взгляды не характеризовали. И в какой-то степени такая позиция присуща многим западным экономистам. Так, например, англичанин В. Джордж в книге «Богатство, бедность и голод: Мировая перспектива» (1988) даже прямо открещивается от теорий зависимости. Но это не мешает ему излагать взгляды, лежащие в их русле. «В конечном счете, — пишет он, — последствия разнообразных сложных взаимоотношений между развитыми и развивающимися странам являются фактором, усугубляющим существующее в мире неравенство. Этими взаимоотношениями, а не внутренними причинами объясняется в первую очередь бедность «третьего мира».210 George V. Wealth, Poverty and Starvation: An International Perspective. New York, 1988. P. 184.

2.9.8. Концепции альтернативного развития, опоры на собственные силы и нового международного экономического порядка

Разработка концепций зависимого развития в иных, кроме Латинской Америки, частях «третьего мира» началась позднее. Для ученых и практиков Азии и Африки не было нужды доказывать существование зависимости их стран от центра. Это было уже показано латиноамериканцами, которые довольно детально раскрыли и механизмы этой зависимости. Поэтому азиатские и африканские специалисты занимались главным образом вопросом о том, какими способами избавиться от этой зависимости, какую политику нужно проводить, чтобы обеспечить прогресс своих стран, что сказалось и в названиях вырабатываемых ими концепций.

Одной из них была концепция альтернативного развития, которую разрабатывали индиец Р. Котхари, бангладешец А. Рахман, индонезиец Соеджатмоко, ланкиец П. Вигнараджа, египтянин И.С. Абдулла и многие другие другие исследователи, в том числе и из Латинской Америки (Э. Отейсу).

Другой была концепция опоры на собственные силы, которая была четко сформулирована на III конференции неприсоединившихся государств в Лусаке (1970). Между двумя названными концепциями нет принципиальной разницы. Поэтому многие из тех, что примыкали к первой, затем участвовали в разработке второй. Ее обосновывали и развивали ученые из Бангладеша (А. Рахман, В. Хак), Индии (А.К. Багчи, Н. Мехта), Шри-Ланка (П. Вигнараджа), африканский экономист Дж. Омо-Фадака.

Наконец, можно упомянуть концепцию нового международного экономического порядка, которая в общих чертах была сформулирована на IV конференции глав государств и правительств неприсоединившихся стран в Алжире (1973).

Среди исследователей проблем зависимости, представляющих страны Азии и Африки, особо выделяется директор Африканского института ООН по экономическому развитию и планированию в Дакаре (Сенегал) Самир Амин, который в последующем стал сторонником мир-системного подхода. Его перу принадлежит множество статей и книг, среди которых можно отметить монографии «Накопление в мировом масштабе. Критика теории недоразвитости» (1970; 1974) и «Неравное развитие. Очерк социальных формаций периферийного капитализма» (1973; 1976).

2.9.9. Критика концепций зависимости апологетами капитализма

Современные апологеты капитализма всегда стремились опровергнуть концепции зависимости. Билл Уоррен в книге «Империализм: Пионер капитализма» (1980) назвал теории зависимости «национальной мифологией» и заявил, что под воздействием западного капитализма происходит стремительное развитие ранее отсталых стран. Питер Бергер в книге «Капиталистическая революция. 50 тезисов о процветании, равенстве и свободе» (1986; русск. перевод: М., 1994), всячески передергивая факты и цифры, пытался доказать, что несмотря на отдельные недостатки, страны «третьего мира» и живут не так уж плохо, а главное — успешно развиваются.

Нет никакой необходимости специально опровергать этих авторов. Достаточно сослаться хотя бы на книгу профессора Нью-Йоркского университета Микаэля П. Тодаро «Экономическое развитие» (5thedn., 1993; русск. перевод: М., 1997), которая вот уже два десятилетия используется в качестве учебного пособия по экономике третьего мира во многих странах мира. Содержащиеся в ней данные говорят сами за себя.

В качестве опровержения концепции зависимости П. Бергер ссылается на пример экономического развития четырех «азиатских тигров»: Южной Кореи, Тайваня, Гонконга и Сингапура. Также поступает и Петр Штомпка в книге «Социология социальных изменений» (1993; русск. перевод: М., 1996). Само по себе это не довод: и сторонники концепции зависимости не исключают, что отдельные страны могут вырваться из отсталости. Но в конце 1997 г. начался финансовый кризис, который до основания потряс экономику не только четырех «азиатских тигров», но и т.н. «новых индустриальных стран» Азии: Таиланда, Малайзии, Индонезии. Похоже, что сбывается предсказание С. Амина, который еще в 1991 г. писал, что в общей «перспективе «новые индустриальные страны», представляют собой не полупериферию, стоящую на пути превращения в новые центры, а подлинную периферию завтрашнего дня».211 Амин С. Будущее социализма // МЭМО. 1991. № 7. С. 9.

2.10. МИР-СИСТЕМНЫЙ ПОДХОД

2.10.1. А.Г. Франк и его взгляд на недоразвитость и развитость стран мира

Не последнее место среди экономистов и социологов, выдвинувшихся в 60-е годы и принимавших активное участие в критике линейно-стадиальных концепций модернизации, занимает Андре Гундер Франк. Он родился в Берлине, но жил и получил образование в США, где проникся взглядами упоминавшегося выше П. Барана. С начала 60-х годов его жизнь и в прямом (продолжительная работа в Бразилии, Чили, Мексике), и в переносном смысле (объект научных интересов — данный регион) была связана с Латинской Америкой. В конце 70-х гг. Г.А. Франк переезжает в Западную Европу, где ведет работу в основном в университетах Западного Берлина и Амстердама.

Подобно Р. Пребишу, Т. Дус-Сантусу, Р. Марини, Ф. Кардозу и А. Агиляру А.Г. Франк выступил с защитой и разработкой идеи зависимости. Но существует определенное различие между его подходом к проблеме и подходом к ней названных выше исследователей. Все их концепции являются прежде всего экономическими, и в них рассматривается в основном современное положение вещей, причем главным образом в Латинской Америке. В ранних работах А.Г. Франка, таких, как «Развитие недоразвития» (1966) и «Социология развития и недоразвитие социологии» (1967), вопрос ставится значительно шире. Он подвергает критике теории модернизации и пытается заглянуть в глубину истории взаимоотношения ныне развитых стран Запада и недоразвитых (underdeveloped) стран остальных частей света.212 Английские слова « underdeveloped » и « underdevelopment » в нашей литературе чаще всего передаются русскими словами «слаборазвитый» и «слаборазвитость».

Прежде всего он обрушивается на линейно-стадиальные концепции модернизации, главным образом на теорию стадий экономического роста У. Ростоу. Как категорически заявляет А.Г. Франк, выделенные У. Ростоу стадии совершенно не согласуются ни с прошлой, ни с современной реальностью недоразвитых стран. Как следует из работы У. Ростоу, он ставит знак равенства между традиционным обществом и недоразвитым. Недоразвитость у него — это первоначальная стадия, с которой начинается развитие. Ныне развитые страны тоже в прошлом были недоразвитыми. Но все это противоречит фактам.

Сейчас в мире нельзя найти ни одного общества, которое можно было бы отнести к традиционным. Ныне развитые страны давно разрушили существовавшие до контакта с ними структуры всех прочих стран, будь они традиционными или какими-либо другими. Современные недоразвитые общества не представляют собой традиционных. Не относятся они и ко второй выделенной У. Ростоу стадии — переходной. В Латинской Америке, например, недоразвитость существует уже 400 лет, но никакого подъема нет и не предвидится.

Недоразвитость есть следствие эксплуатации ныне недоразвитых стран ныне развитыми странами. Поэтому последние никогда не были недоразвитыми (underdeveloped), они были в прошлом лишь неразвитыми (undeveloped). Недоразвитость не есть ни первоначальное, ни традиционное состояние. Ни прошлое, ни настоящее недоразвитых стран ни в одном важном отношении не напоминает прошлое развитых стран.

У. Ростоу и его последователи рассматривают ныне развитые страны так, как если бы они развивались в изоляции от остального мира. Это совершенно неправильный подход. Развитость этих стран неотделима от недоразвитости остальных. «На сам деле, — пишет А.Г. Франк, — экономическая и политическая экспансия Европы XV века привела к инкорпорации ныне недоразвитых стран в единый поток мировой истории, который одновременно породил нынешнюю развитостьоднихстранинедоразвитостьдругих».213 Frank A. G. Sociology of Development and Underdevelopment of Sociology // A. G. Frank. Latin America: Underdevelopment and Revolution. New York, 1969. P. 41.

Ныне развитые страны всемерно эксплуатировали ныне недоразвитые страны. Недоразвитые страны сыграли ключевую роль в финансировании капитализации ныне развитых стран. Именно в этом заключается основная причина развития первых и недоразвития вторых. Поэтому для того, чтобы какая-либо недоразвитая страна прошла стадии роста ныне развитых стран, она должна найти народы, которые можно эксплуатировать и довести до недоразвитости, как это делали в прошлом все ныне развитые страны.

Все эти идеи А.Г. Франка были использованы уже упоминавшимся выше американским ученым И. Валлерстайном, тоже вначале занимавшимся экономическими проблемами третьего мира, конкретно — Африки. Последним была создана еще более широкая концепция, касавшаяся мировой истории в целом. Она получила название мир-системного подхода, или мир-системного анализа (МСА). После возникновения этой концепции А.Г. Франк стал ее сторонником и пропагандистом, хотя у него всегда сохранялись определенные разногласия с И. Валлерстайном.

Взгляды, в известной степени перекликающиеся с мир-системным подходом, развивались в трудах крупнейшего представителя французской исторической школы «Анналов» Фернана Броделя (1902— 1985). Чисто внешне родство идей Ф. Броделя и И. Валлерстайна нашло свое выражение в том, что последний долгое время занимал должность директора Центра Фернана Броделя по изучению экономик, исторических систем и цивилизаций при Университете штата Нью-Йорк (г. Бингемптон). Этот Центр с 1977 г. издает журнал «Ревью» («Review»), в котором печатаются сторонники мир-системного подхода. Но несмотря на известное сходство, между взглядами Ф. Броделя и И.Валлерстайна имеются и определенные различия.

2.10.2. Концепция миров-экономик (Ф. Бродель)

Общими для для Ф.Броделя и И. Валлерстайна было выделение единиц больших, чем социально-исторические организмы, что роднит его с «цивилизационным подходом». Но в основу выделения этих образований классики мир-системного подхода клали не культуру, а экономику. А главное, что отличает этот подход от «цивилизационного», это ориентация на исследование связей (прежде всего экономических) между обществами, которые входили в состав такого образования.

Ф. Бродель ввел понятие «мира-экономики» (l'economie-monde), подчеркивая при этом, что он имеет ввиду вовсе не мировую экономику в целом. Такая экономика («рынок всего мира») возникла, по его мнению, совсем недавно. В слово «мир» Ф. Бродель вкладывает понятие самодостаточности, независимости от других таких же образований. Как пишет он: «Мир-экономика... затрагивает лишь часть Вселенной, экономически самостоятельный кусок планеты, способный в основном быть самодостаточным, такой, которому его внутренние связи и обмены придают определенное органическое единство».214 Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм XV — XVIII вв. Т. 3. Время мира. М., 1992. С. 14.Мирами-экономиками были, например, Финикия, Карфаген, Рим, Индия, Китай, мир ислама.

Каждый мир-экономика пространственно ограничен и довольно стабилен. Он всегда имеет свой центр. Им является господствующий город. Центр мира-экономики может перемещаться, что имеет важные последствия для всей системы в целом. Центр всегда — «сверхгород», которому служат другие города. Возможно наличие двух борющихся за лидерство центров. Успех одного из них приводит к упадку другого.

Пространство мира-экономики делится на несколько зон, образующих иерархию. «Всякий мир-экономика, — пишет Ф. Бродель, — есть складывание, сочетание связанных воедино зон, однако на разных уровнях. В пространстве обрисовывается по меньшей мере три ареала, три категории: узкий центр, второстепенные, довольно развитые области и в завершение всего огромные внешние окраины... Центр, так сказать, «сердце», соединяет все самое передовое и самое разнообразное, что только существует. Следующее звено располагает лишь частью таких преимуществ, хотя и пользуется какой-то их долей; это зона «блистательных вторых». Громадная же периферия с ее редким населением представляет, напротив, архаичность, отставание, легкую возможность эксплуатации со стороны других».215 Бродель Ф. Указ. раб. С. 32.

Понятие мира-экономики присутствовало уже в работе Ф. Броделя «Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II» (1949; перераб. и дополн. двухтомн. издание: 1966; англ. перевод: 1972 — 1973; 1995; русск. перевод: Ч. 1. М., 2002; 4.02.2003), но лишь неявно (имплицитно). В четкой форме оно появилось в его работах «Динамика капитализма» (1976; русск. перевод: Смоленск, 1993) и «Материальная цивилизация, экономика и капитализм. XV—XVIII вв.» (1979; русск. перевод: Т. 1. Структуры повседневности: возможное и невозможное. М., 1986; Т. 2. Игры обмена. 1988; Т. 3. Время мира. 1992) В эти книгах он нарисовал становления и развития мировой капиталистической системы в XV—XVIII веках.

2.10.3. Мир-системный анализ (И. Валлерстайн)

Идеи И. Валлерстайна были первоначально изложены в ряде статей. Широко известны они стали после выхода в свет в 1974 г. его книги «Современный мир-система I. Капиталистическое земледелие и возникновение европейского мира-экономики в шестнадцатом веке». За первым томом последовали еще два (II. 1980; III. 1989) и множество других работ. Именно в них его метод обрел название мир-системного подхода (перспективы), или мир-системного анализа.

В отличие от А.Г. Франка и Ф. Броделя И. Валлерстайн ставит самые общие вопросы методологии исторического исследования. Он подвергает критике подход к истории, который именует девелопменталистским (от англ. development— развитие). Согласно этому взгляду, мир состоит из множества «обществ». Называют эти образования по разному: «государства», «нации», «народы», но всегда имеют в виду какие-то «политико-культурные единицы». Понятие «индивидуального общества» выступает как «базисная единица анализа». Одни считают, что такие общества развиваются одинаково, другие полагают, что каждое идет своим собственным историческим путем.

После Второй мировой войны утвердилась перспектива, которую можно назвать девелопментализмом. Она состоит в том, что все общества вовлечены в развитие, причем прогрессивное. Все они развиваются параллельными путями и все они в одинаковой степени способны добиться желаемых результатов.

Одна из этих версий — либеральная, наиболее ярко представленная работой У. Ростоу «Стадии экономического роста. Некоммунистический манифест». «Ростоу, — пишет И. Валлерстайн, — рассматривает процесс изменения как серию стадий, через которые должна пройти каждая национальная единица. Это стадии, через которые, как полагает Ростоу, прошла Великобритания. А Великобритания представляет решающий пример, ибо она есть первое государство, которое вступило на революционный путь, ведущий к современному индустриальному миру. Отсюда следовало заключение, что этот путь представляет собой модель, которая должна быть скопирована другими государствами. Оставалось только анализировать, как происходит движение со одной стадии на другую, выяснять, почему некоторые нации движутся медленнее, чем другие, и предписывать (как врачи), что нация должна сделать, чтобы ускорить процесс «роста».216 Wallerstein I. The Present State of the Debate on World Inequality // World Inequality. Origins and Perspective of World Systems. Montreal. 1975. P. 14.

Другая версия — марксистская. «В социалистическом мире в этот период, -продолжает И. Валлерстайн, — не появилось книги, равной работе Ростоу. Вместо нее существовала устаревшая схема эволюционного марксизма, которая тоже выставляла жесткие стадии, через которые каждое государство или географическая общность должна пройти. Различия лишь в том, что эти стадии покрывали длительное историческое время, а страной-моделью был СССР. Эти стадии известны как рабство-феодализм-капитализм-социализм. Абсурдность этой жесткой схемы, которая идет от 30-х годов, и ее полную неприменимость на национальном уровне недавно хорошо показал индийский марксистский интеллектуал Ирфан Хабиб, который показал не только огромную значимость понятия «азиатского способа производства», но и нелогичность настаивания на том, что различные исторические способы извлечения излишка (прибавочного продукта — Ю.С.) необходимо должны иметь место во всех странах и следовать в специфическом порядке».217 Ibid. P. 15.

«...Я согласен, — заканчивает автор, — с его (И. Хабиба. — Ю.С.) фундаментальным положением, что эта версия марксистской мысли, преобладавшая между 1945 и 1965 гг.. есть «механическое копирование» либеральных взглядов. В сущности анализ тот же самый, что у Ростоу, кроме того, что названия стадий изменены, а роль страны-модели перенесена с Великобритании на СССР. Я называю этот подход девелопменталистской перспективой, независимо от того, кто ее придерживается — либералы или марксисты».218 Ibid.

Но несмотря на все подобного рода теории, разрыв между «развитыми» и «развивающимися» обществами не уменьшается, а растет. Все это свидетельствует, что такой подход не годится и должен быть заменен другим — «мир-системной перспективой».219 Wallerstein I. World-System Perspective on the Social Sciences // I. Wallerstein. The Capitalist World-System. Essays. Cambridge etc., Paris, 1979. P. 153-155Эта новая перспектива медленно прокладывает себе дорогу в научном мнении начиная с 1960-х годов. У ней нет пока общепринятого названия, ранние формулировки этого взгляда частичны, путаны и неясны. Но именно она проявилась в работах Р. Пребиша, С. Фуртаду, Д. Сиеры, А.Г. Франка, Т. Дус-Сантуса, А. Эммануэля, С. Амина, P.M. Марини, У. Мелотти.220 Wallerstein I. The Present State of the Debate on World Inequality... P. 15-16.

Девелопменталистский подход не только противоречит действительности. Он совершенно несостоятелен и методологически. Он предполагает создание «аисторических» (антиисторических) моделей социальных изменений. Использование понятия «развития» с неизбежностью предполагает выделение «стадии» в «развитии» социальной структуры. «Решающая проблема при сравнении «стадий», — пишет И. Валлерстайн, — это определение единиц, синхронными портретами (или, если желаете, «идеальными типами») которых эти стадии являются. И фундаментальная ошибка аисторической социальной науки (включая аисторические версии марксизма) заключается в материализации и превращении частей тотальности в такие единицы, и затем сравнение этих существующих лишь в теории, но выдаваемых теперь за существующие в цельности, единиц».221 Wallerstein I. The Rise and Future Demises of World Capitalist System: Concepts For Comparative Analysis // I. Wallerstein. The Capitalist World-System. Essays. Cambridge etc., Paris, 1979. P. 3.В целом, И Валлерстайн приходит к выводу, «что все «идеальные типы» различных версий девелопменталистской перспективы в одинаковой степени далеки от эмпирической реальности».222 Wallerstein I. The Present State of the Debate on World Inequality... P. 22.Поэтому от них нужно полностью отказаться.

Переходя от этих слишком абстрактных рассуждений к более конкретным, И. Валлерстайн объясняет, почему «национальное государство» нельзя принимать за единицу истории. Сейчас весь мир образует один-единственный капиталистический мир-экономику. «Из этой предпосылки следует, что национальные государства являются не обществами, которые имеют отдельные, параллельные истории, а частями целого, отражающими это целое. В той степени, в какой стадии существуют, они существуют для системы как целого».223 Ibid. P. 16.Поэтому «такой вещи», как «национальное развитие», не существует, и «истинным объектом сравнения является мир-система».224 Wallerstein I. The Rise and Future Demises of World Capitalist System... P. 4.

И это верно и по отношению к периоду до возникновения капиталистического мира-экономики. Существовавшие в предшествовавшие эпохи «племена», общины, так же, как и нации-государства, не были тотальными системами.225 Wallerstein I. The Modern World-System I. Capitalist Agriculture and the Origin of European World-Economy in the Sixteenth Century. New York etc., 1974. P. 348.

Вообще должно быть отброшено предположение, что существует «общество».226 Wallerstein I. World-System Perspective on the Social Sciences... P. 155.Нужна «альтернативная возможность организации материального мира», нужна иная «единица анализа». Ее и дает мир-системный подход. «Мир-системная перспектива принимает по контрасту, что социальные действия происходят в объекте, внутри которого существует разделение труда, и стремится открыть эмпирически, унифицирован или не унифицирован такой объект политически или культурно, выяснить теоретически, каковы следствия существования или несуществования такого единства».227 Ibid.И если даже мы будем говорить о стадиях, то «это должны быть стадии социальных систем, т.е. тотальностей. А единственными тотальностями, которые существуют или исторически существовали, являются минисистемы и миры-системы, а в XIX и XX веках существовал и существует один единственный мир-система — капиталистический мир-экономика ».228 Wallerstein I. The Rise and Future Demises of World Capitalist System... P. 4-5.

Наряду с понятием «социальная система» И. Валлерстайн пользуется понятием «способ производства», имея при этом в виду не столько производство, взятое в определенной общественной форме, сколько формы распределения и обмена. В основу своей классификации способов производства И. Валлерстайн положил представления основателя субстантивистского направления в экономической антропологии (этнологии) Карла Поланьи (1886—1964) о трех основных формах «экономической интеграции»: реципрокации (reciprocity), редистрибуции (redistribution) и рыночном обмене.

И. Валлерстайн называет все самодостаточные экономические образования социальными системами. Их он прежде всего подразделяет на минисистемы и миры-системы.

О минисистемах он пишет меньше всего. Это — очень небольшие недолговечные автономные образования, которых было необычайное множество. Они обеспечивали свое существование охотой и собирательством или простейшим земледелием, и в них существовал реципрокальный, линиджный, или реципрокально-линиджный (reciprocal-lineage) способ производства. В минисистемах существовало полное разделение труда и культурное единство. К настоящему времени минисистемы исчезли. По существу, говоря о минисистемах, И. Валлерстайн, имеет в виду первобытные общины, являвшиеся социоисторическими организмами. Таким образом, вся оригинальность подхода сводится здесь лишь к замене привычной терминологии новой.

Признак мира-системы — самодостаточность. Как подчеркивает И. Валлерстайн, «мир-система» — не «мировая система», а «система», являющаяся «миром». Мир-система — единица с единым разделением труда и множественностью культур. Существует два вида миров-систем. Один — с единой политической системой — миры-империи, другой без политического единства — миры-экономики. Миры-экономики — нестабильны, они либо исчезают, либо трансформируются в миры-империи. Миры-империи базируются на способе производства, который автор именует редистрибутивным, данническим, или редистрибутивно-данническом (redistributive-tributary).

Миры-империи сравнительно велики по размерам, их было много, но значительно меньше, чем минисистем. Они долгое время существовали рядом с минисистемами. Для характеристики миров-империй учеными часто применяется термин «цивилизация».

Фактически под мирами-империями И. Валлерстайн понимает державы, т.е. системы, состоящие из господствующего социоисторического организма и нескольких подчиненных. В результате из его поля зрения выпадают социоисторические организмы, которые не входили в состав держав. А таких было большинство в истории человечества. Выпадают, например, города-государства Шумера, какими они были до возникновения аккадской державы, полисы архаической и классической Греции. Да и постоянно приводимый И. Валлерстайном качестве примера Египет в эпоху Древнего царства никак не может быть отнесен к числу миров-империй. Он был в культурном отношении однороден.

Но больше всего неувязок получается у И. Валлерстайна с мирами-экономиками. Как он пишет, миры-экономики коренным образом отличаются как от минисистем, так и миров-империй и формальной структурой, и способом производства. Так как в мире-экономике нет единой политической власти, то перераспределение производственного излишка может происходить только посредством рынка. Поэтому способ производства в мире-экономике может быть лишь капиталистическим.229 Wallerstein I. World-System Perspective on the Social Sciences... P. 159.

Но сам же он неоднократно подчеркивал, с одной стороны, что миры-экономики существовали задолго до XVI в., 230 Wallerstein I. The Rise and Future Demises of World Capitalist System... P. 5; Idem. The Modern World-System I... P. 17, 348.а с другой, что капиталистический способ производства стал возникать лишь начиная с XVI в.231 Wallerstein I. The Rise and Future Demises of World Capitalist System... P. 6; Idem. The Modern World-System I... P. 348; Idem. World-System Perspective on the Social Sciences... P. 161.Стремясь найти выход из положения, И. Валлерстайн в более поздних работах говорит о «протокапиталистических элементах» и даже «протокапитализме».232 Wallerstein I. The West, Capitalism and the Modern World-System // Review. 1992. Vol. 15. № 4.

Хуже всего у него обстоит со средневековой Европой. С одной стороны, она была политически раздроблена и поэтому не могла быть мир-империей. С другой стороны, она не укладывалась и в понятие мира-экономики. В результате И. Валлерстайн то называет ее просто миром-системой, без отнесения к определенном виду 233 Wallerstein I. World-System Perspective on the Social Sciences... P. 161; Idem. From Feudalism to Capitalism: Transition or Transitions // I. Wallerstein. The Capitalist World-System. P. 142., то заявляет, что она вообще не была никаким миром-системой.234 Wallerstein I. The Modern World-System I... P. 17.

А там, где он называет Европу просто миром-системой, он определяет эту систему как редистрибутивную.235 Wallerstein I. World-System Perspective on the Social Sciences... P. 161; Idem. From Feudalism to Capitalism... P. 142.Тем самым он вступает в противоречие со своим собственным тезисом, что редистрибуция возможна лишь при наличии единой политической власти. Чтобы спасти положение, он выступает с утверждением, что политическое единство возможно не только в высоко централизованной форме (собственно «империи»), но и в административно крайне децентрализованной (феодальная форма).236 Wallerstein I. World-System Perspective on the Social Sciences... P. 158.

Характеризуя средневековую Европу как редистрибутивный мир-систему, И. Валлерстайн говорит, что она как раз базировалась на феодальном способе производства.237 Wallerstein I. From Feudalism to Capitalism... P. 142.Но и это не дает выхода из положения. Если в отношении, скажем, Франции X—XII вв. еще можно говорить о каком-то политическом единстве, пусть крайне децентрализованном (был король, вассалами которого считались все крупные феодалы Франции), то ничего подобного нельзя сказать о Западной Европе в целом, не говоря уже о всей Европе. Да и французский король в названный период меньше всего мог заниматься редистрибуцией в масштабе всей страны.

Но как бы то ни было, с XVI в. феодальная Европа трансформируется в капиталистический мир-экономику. Европейский мир-экономика — единственный, который выжил: не дезинтегрировался и не превратился в мир-империю. Развиваясь, он постепенно втянул в себя все существующие в мире социальные системы без малейшего исключения. Весь современный мир представляет собой один единственный мир-систему -капиталистическую мировую экономику. В названной выше многотомной монографии (должны появиться еще два тома — четвертый и пятый) И. Валлерстайн рисует картину становления европейской капиталистической системы и ее превращения в мировую.

Мир-экономика подразделяется на ядро, полупериферию и периферию. Границы между этими частями относительны. Отдельные государства могут переходить и переходят из одного подразделения в другое. Ядро мира-системы состоит из нескольких государств, т.е. фактически социоисторических организмов. Но они не равноправны. Одно из них является гегемоном. История ядра — история борьбы за гегемонию между несколькими претендентами, победы одного из них, его господства над миром-экономикой и последующего его упадка. Но главное — отношения ядра и периферии. Суть их заключается в том, что государства ядра безвозмездно присваивают излишек, созданный в странах периферии.

В применении к современности мир-системный подход И. Валлерстайна представляет собой одну из разновидностей концепций зависимости (зависимого развития). Критикуя концепции модернизации с чисто практической точки зрения, он говорил: «Великая иллюзия теории модернизации состояла в обещании сделать всю систему «ядром» без периферии. Сегодня вполне очевидно, что это невыполнимо».238 Валлерстайн И. Россия и капиталистическая мир-экономика, 1500 — 2010 // СМ. 1996. № 5. С. 42.

Капиталистический мир-система с неизбежностью поляризован на центр и периферию, и разрыв между ними не только не уменьшается, а напротив, непрерывно усиливается. Прежде всего выражается в растущем обнищании трудящихся масс периферийных стран. «Я думаю, — подчеркивает И. Валлерстайн, — Маркс оказался прав в одном из самых скандальных своих прогнозов, от которого впоследствии открестились сами марксисты. Эволюция капитализма как исторической системы действительно ведет к поляризации и к абсолютному, а не только относительному обнищанию большинства».239 Там же.

2.10.4. Мир-системный подход: плюсы и минусы

Если говорить в целом о построениях Ф. Броделя и И. Валлерстайна, то их ценность заключается в пристальном внимании к «горизонтальным», т.е. межсоциорным, связям и в стремлении разработать понятия, которые позволили бы их лучше отразить. Им хорошо удалось показать, что, по крайней мере в новое время, невозможно понять историю ни одного конкретного, отдельного общества без учета воздействия на него других таких же обществ, входящих в одну с ним социорную систему, без учета места, занимаемого им в этой системе. Исследование системы социоисторических организмов как целого — необходимое условие понимания развития каждого отдельного общества, входящего в эту систему. Много интересного было сказано И. Валлерстайном и мир-системниками о взаимоотношении центра и периферии капиталистической мировой системы в нашу эпоху.

Но концентрация внимания на межсоциорных отношениях привела и Ф. Броделя, и в особенности И. Валлерстайна к абсолютизации этих связей. Это проявилось в преувеличении роли социорной системы и недооценке относительной самостоятельности составляющих ее социоисторических организмов. И тот, и другой были склонны к растворению социоисторические организмы в системе. Абсолютизация межсоциорных, «горизонтальных» связей с неизбежностью привела не только к отрицанию существования отдельных конкретных обществ, но и к игнорированию внутрисоциорных межстадиальных, «вертикальных» связей.

И. Валлерстайн начал с во многом справедливой критики теории стадий экономического развития У. Ростоу и всех вообще линейно-стадиальных концепций модернизации, с критики ортодоксального линейно-стадиального понимания смены общественно-экономических формаций. Это привело его к теоретическому (но отнюдь не всегда практическому) отказу от понятия отдельного, конкретного общества (социоисторического организма), от понятия типа вообще и особенно стадиального типа такого общества, а тем и стадий его развития, и, в конечном результате — стадий всемирно-исторического развития.

Крах линейно-стадиальных концепций модернизации и вообще линейно-стадиального понимания истории был воспринят И. Валлерстайном как крушение унитарно-стадиального понимания истории вообще. И это случилось несмотря на то, что И. Валлерстайн знал из статьи И. Хабиба о возможности не только линейного, но совершенно иного понимание смены общественно-экономических формаций.

Дальше всего в этом направлении он пошел в книге «Переосмысление социальной науки: Пределы парадигм XIX века» (1991), в которой прямо высказался за отказ от понятий развития вообще, прогресса в частности.

И в своей критике понятий развития и прогресса И. Валлерстайн не одинок. Его взгляды по целому ряду существенных моментов смыкаются со своеобразным подходом к процессу всемирной истории, который может быть назван нигилистическим, или антиисторическим. Этот подход противостоит как унитарно-стадиальному, так и плюрально-циклическому пониманиям истории.

2.11. СОВРЕМЕННЫЙ АНТИИСТОРИЗМ («АНТИИСТОРИЦИЗМ»)

2.11.1. К. Поппер, Ф. Хайек, Л. Мизес и Р. Арон

Антиисторический подход к истории наиболее полно был изложен и обоснован известным вначале австрийским, затем английским философом Карлом Раймундом Поппером (1902 — 1994) в работах «Открытое общество и его враги» (1945; русск. перевод: Т. 1—2. М., 1992) и «Нищета историцизма» (1957; русск. перевод: ВФ. 1992. №№8-10; М., 1993).

В этих работах К. Поппер обрушивается на то, что он именует историцизмом. Под историцизмом он понимает взгляд, согласно которому существует процесс исторического развития, подчиненный действию определенных, не зависящих от человека сил. Если эти силы не сверхъестественные, а естественные, то историцизм предполагает существование определенных объективных законов, определяющих ход исторического процесса.

В любом своем варианте историцизм предполагает если не абсолютную, то известную предопределенность исторического процесса, прохождение обществом тех или иных стадий развития, а тем самым и возможность для мыслителя и ученого предвидеть и предсказать ход истории. Для К. Поппера историцистами в равной степени являются и Августин Аврелий, и О. Конт, и К. Маркс, и О. Шпенглер, и А. Дж. Тойнби. Их концепции — это различные виды историцизма. Существует историцизм теистический, спиритуалистический, натуралистический, экономический и т.п.

Больше всего К. Поппера раздражает претензии «историцистов» на предвидение и предсказание будущего. Он именует их пророками, а их взгляды на будущее характеризует как пророчества. Если говорить о исходном пункте рассуждений К. Поппера, то это, конечно, его полное неприятие вывода К. Маркса о неминуемости гибели капитализма. Капиталистическое общество для К. Поппера «лучшее и справедливейшее общество из все доныне существовавших на земле».240

Именно стремление доказать ошибочность положения К. Маркса о грядущем исчезновении этого наилучшего общества побудило К. Поппера выступить с опровержением не только экономического учения этого мыслителя и не только созданного им материалистического понимания истории, но и всех вообще концепций, в которых история рассматривается как процесс развития, имеющий свои объективные законы, и даже любых концепций истории, в которых действуют объективные силы, пусть даже сверхъестественные.

Критику «историцизма» К. Поппер ведет с определенной общеметодологической позиции, которую он характеризует как «методологический номинализм». И он действительно настоящий номиналист, ибо признает существование только отдельного, только явлений. Мир для него есть только совокупность многообразных явлений. Объективное бытие общего он отвергает. Речь, разумеется, идет вовсе не том, что он отрицает наличие у предметов и событий сходных признаков. Сходства между вещами никогда ни отвергал ни один номиналист. К. Поппер отвергает существование общего как объективной основы вещей, как их объективной сущности.

К. Поппер отказывается использовать для обозначения противоположной позиции термин «реализм», ибо далеко не все мыслители, признающие объективное бытие общего, сущности, считают, что общее, сущности образуют особый самостоятельный мир, отличный от мира отдельного, мира явлений. Он называет этот совершенно чуждый ему общеметодологический подход «методологическим эссенциализмом» (от лат. essentia— сущность).

Все свое опровержение «историцизма» К. Поппер строит на основе «методологического номинализма» или, что по сути то же самое, — феноменализма. Как мир в целом, так и общественная жизнь людей представляет собой совокупность огромного множества явлений, прежде всего разнообразных действий людей. История есть просто «последовательность событий».241 И вообще «единой истории человечества нет, а есть лишь бесконечное множество историй, связанных с разными аспектами человеческой жизни, и среди них — история политической власти».242

Как пишет К. Поппер, мы часто описываем изменения в социальном устройстве, в способах производства и т.д. как движение. Но при этом нужно понимать, что «мы пользуемся метафорой, .и притом довольно обманчивой».243 «Идея о том, что общество, — продолжает К. Поппер, — подобно физическому телу, может двигаться как целое, по определенному пути и в определенном направлении, — есть просто холическое недоразумение. Надежда на то, что можно найти «законы движения общества», подобные Ньютоновым законам движения физических тел, зиждется именно на этих недоразумениях. Поскольку не существует движения общества, в любом смысле подобного или аналогичного движению физических тел, не существует и законов его движения».244Таким образом, по Попперу, история не есть процесс развития, идущий по определенным законом, в ней нет и быть не может никаких последовательно сменяющихся стадий.

Но эту точку зрения К. Поппер оказывается не в состоянии провести до конца. Он все время вступает в противоречие сам же с собой. Как мы уже видели, он категорически утверждает, что процесса развития общества не существует. Однако, когда у него появляется нужда в аргументах в пользу положения о невозможности открытия законов общественного развития, он заявляет, что «эволюция жизни на Земле или человеческого общества — уникальные исторические процессы».245

Выходит, что процесс развития общества все же имеет место, по только нельзя открыть его законы в силу невозможности сравнения и обобщения. И при этом К. Поппер явно лукавит. Ведь и он знает, что человеческое общество в целом всегда состояло из множества конкретных отдельных обществ, развитие которых, по крайней мере, в определенные эпохи можно составить и сравнить.

И ведь недаром же он, категорически в теории отвергая существование стадий в развитии человеческого общества, практически признает существование в развитии человечества по меньшей мере двух всемирно-исторических этапов. Один из них -«магическое, племенное, коллективистическое общество», которое К. Поппер предпочитает именовать «закрытым обществом», второе — общество цивилизованное, или открытое.246 Поппер К. Открытое общество и его враги. Т. 1. С. 131-132.«В свете всего сказанного, — пишет К. Поппер, — очевидно, что переход от закрытого к открытому обществу можно охарактеризовать как одну из глубочайших революций, через которые прошло человечество».247 Там же. С. 220.Выходит, по Попперу, что были и другие, кроме названной, глубочайшие революции в истории человечества, а тем самым и иные, кроме упомянутых, стадии всемирно-исторического развития! И таких противоречий в названных в работах К. Поппера немало.

Сходных с К. Поппером взглядов на историю придерживались уже известные нам экономисты Ф. А. фон Хайек и Л. фон Мизес. Первый отстаивал их в работах «Факты общественных наук» (1942; русск. перевод в книге: Хайек Ф.А. Индивидуализм и экономический порядок. М., 2000) и «Контрреволюция науки: Исследование злоупотребления разумом» (1952), второй излагал их в книге «Теория и история. Интерпретация социально-экономической эволюции» (1957). В сочинении «Пагубная самонадеянность. Ошибки социализма» (1988; русск. перевод: М., 1992) Ф. Хайек полностью присоединился к попперовский критике «историцизма».

А совсем недавно это сделал отечественный историк А.Я. Гуревич в выступлении, которое было опубликовано под названием «Не «вперед к Геродоту!», а назад -к анекдотам» (Историк в поиске. Микро- и макроподходы к изучению прошлого. М., 1999). Удивляться здесь нечему. От неокантианства до прямого феноменализма -всего один шаг.

Нельзя сказать, чтобы Ф.А. фон Хайек, К. Поппер и Л. фон Мизес в своих взглядах на историю были чрезмерно оригинальны. Еще в 1938 г. увидела свет работа Р. Арона «Введение в философию истории» (русск. перевод: Избранное: Введение в философию истории. М.-СПБ., 2000), в которой доказывалось, что история как целое, как единый процесс необъяснима. Поэтому невозможен прогноз будущего на основании изучения опыта прошлых веков. «История, — писал Р. Арон, — свободна, ибо она заранее не написана и не детерминирована, как природа или фатальность; она непредсказуема, как человек для самого себя».248 Арон Р. Введение в философию истории // Р. Арон. Избранное: Введение в философию истории. М.-СПб., 2000. С. 499.

Истоки такого взгляда уходят, что признает и сам Р. Арон, к работам французского математика, экономиста и философа Антуана Огюстена Курно (1801 — 1877) и прежде всего к вышедшему в 1872 г. его двухтомному труду «Рассмотрение хода идей и событий в новое время». В последнем сочинении А.О. Курно выступает против тех, кто претендует на открытие законов истории. Историю он сводит к последовательности событий и видит задачу не только исторической науки, по и философии истории в установлении причинных связей между явлениями, причем рекомендует изучать эти причины с точки зрения их независимости друг от друга и от их взаимодействия. Взгляды А.О. Курно на историю пропагандировал в сочинении «Ульмская ночь. Философия случая» (1953; Соч. в 6 кн. Кн. 6. М., 1996) русский писатель-эмигрант Марк Алданов (наст. фам. Марк Александрович Ландау, 1889—1957).

2.11.2. Р. Нисбет и Р. Будон

Идеи К. Поппера были подхвачены и развиты американским социологом Робертом Нисбетом в целом ряде работ, среди которых прежде всего следует отметить книгу «Социальное изменение и история. Аспекты западной теории развития» (1969). В этом и других трудах Р. Нисбет выступает против девелопментализма (developmentalism) — концепций развития человеческого общества, которые одновременно представляют собой и концепции его прогресса.

Р. Нисбет выделяет несколько положений, которые, по его мнению, присущи теориям общественного развития:

Изменения имеют естественную природу. Эти изменения естественны для базисных объективных общностей, каковыми являются цивилизации, институты, общественные формы.

Изменения носят направленный характер.

Изменения внутренне присущи объективным общностям, причем не только обществу как целому, но каждому из главных составляющих общество институтов.

Имманентность развития — ядро теории социальной эволюции.

Изменения непрерывны.

Изменения носят необходимый характер.

Изменения проистекают из однородных причин.249 Nisbet R. A. Social Change and History. Aspects of the Western Theory of Development. New York, 1969. P. 166-182.

Все эти положения Р. Нисбет объявляет несостоятельными и, как он сам считает, достаточно убедительно опровергает. Прежде всего он выступает против признания объективного существования общностей, которым девелопменталисты приписывают способность развиваться. Обращаясь к эволюционистской концепции Т. Парсона (2.8.3) Р. Нисбет подчеркивает, что «тотального общества», которое у этого социолога проходит три основные стадии развития (примитивную, промежуточную и модерную), в реальности не существует.

Это — «сконструированная общность», созданная умом ученого. Такими же «сконструированными общностями» являются фигурирующие в западной социологической литературе «цивилизация как целое», «человечество», «капитализм», «демократия», «культура» и т.п. Создав в своем уме эти общности, исследователи затем их «реифицируют» (от лат. rei. — вещь), т.е. переносят их в мир, рассматривают их в качестве реально, объективно существующих.

Из этого видно, что Р. Нисбет, как и К. Поппер, стоит на позициях номинализма. Действительно «тотальное общество», т.е. общество вообще, как особое явление не существует. Оно, как я уже говорил, не имеет самобытия. Но это отнюдь не означает, что оно существует только в уме ученых.

Общество вообще существует и в реальном мире. Но его бытие есть не самобытие, а инобытие. Если в голове ученого общество вообще существует в чистом виде, в идеальной форме, то в мире оно существует как то объективное общее, что присуще всем социоисторическим организма, т.е. как всякое общее оно имеет в мире бытие только в отдельном и через отдельное.

Если, по Нисбету, общество вообще существует лишь в умах ученых, то естественно, что процесс развития этого общества тоже представляет собой чисто умственную конструкцию, не имеющую ничего общего с реальностью. И историк, и социолог должны заниматься не подобного рода логическими конструкция, а изучением «социального поведения человеческих существ в специфических регионах и в определенные промежутки времени».

Нетрудно заметить, что Р. Нисбет практически выступает против схем развития, в которых фигурирует лишь общество вообще и игнорируется общество в целом как единство существовавших и существующих социоисторических организмов и которые естественно вырождаются в линейно-стадиальную интерпретацию истории. Но протестуя против такого подхода к истории, он приходит к отрицанию существования общего и необходимого в истории, а тем самым и понимания истории как процесса развития.

Р. Нисбет, как мы видели, довольно последователен в этом отношении: одновременно отрицает и субъект исторического процесса, и сам исторический процесс. Он не только отрицает объективное существование общества вообще. В его построении нет места и конкретным отдельным обществам, т.е. социоисторическим организмам. И это неизбежно. Хотя понятие общества вообще отличается от понятия отдельного, конкретного общества, но второе немыслимо без первого. Отвергая по существу не только общество вообще, но и отдельные общества Р. Нисбет в то же время ищет что-то конкретное. В результате вместо конкретных отдельных обществ у него в качестве объекта исторического исследования выступают действия каких-то человеческих существ в каких-то неопределенных «специфических регионах», или, что то же самое, в «специфических исторических областях».

Однако до конца отрицание объективного бытия определенных единиц исторического развития, т.е. практически социоисторических организмов, а тем самым и общества вообще, он выдержать не смог. Взгляду, согласно которому общество всегда находится в развитии, он противопоставляет точку зрения, заключающуюся в том, что нормальным, естественным для общества есть не изменение, а наоборот, отсутствие изменений — постоянство (constancy), неподвижность (fixity). Никакой внутренней необходимости, неизбежности изменений в обществе не существует. Если изменения в нем и происходят, то отнюдь не в результате внутренне присущих ему причин, а вследствие влияние внешних для него факторов. Поэтому нельзя говорить не только о необходимости изменений, но и об их необратимости.250 Nisbet R. Developmentalism: A Critical Analysis // Theoretical Sociology. Perspectives and Developments. Ed. By J.C. McKinney and E.A.Tiryakian. New York, 1970. P. 199-201.

И вот здесь, стремясь отделить внутренние факторы изменений от внешних, Р. Нисбет, сам того не замечая, признает объективное существование той самой социальной «общности» или «единицы», которую он с таким жаром отрицал. Внутренние факторы — это те, которые действуют изнутри «общности», а внешние те, что влияют на нее извне.251 Ibid.

Линию, намеченную К. Поппером и Р. Нисбетом, пытался продолжить французский социолог Раймон Будон в книге «Место беспорядка. Критика теорий социального изменения» (1984; русск. перевод: М., 1998). По его мнению, все современные теории социального изменения представляют собой «перевоплощение» давно уже мертвых старых идей философии истории. Не утруждая себя доказательствами, Р. Будон объявляет, что все эти концепции сейчас потерпели крушение и полностью дискредитированы. «Постоянно возобновляемая погоня за primummobile, — пишет автор, -так и остается безрезультатной. Законы изменений абсолютные, универсальные или причинно-следственные — представляют собой практически пустую конструкцию. Структурные закономерности имеют множество исключений».252 Будон Р. Место беспорядка. Критика теорий социального изменения. М., 1998. С. 218.Из всех конкретных концепций социального изменения особенно ненавистны автору теории зависимости, которые внушают иллюзии, «будто зависимость стран третьего мира является причиной их слабого экономического развития».253 Там же. С. 6.В целом автор, будучи также, как К. Поппер и Р. Нисбет феноменалистом, беспомощно путается в проблеме общего и отдельного, логического и исторического и ничего толкового сказать не может.

2.11.3. Ч. Тилли, П. Штомпка и постмодернисты

Если атака К. Поппера на «историцизм» имела под собой чисто идеологические причины — защиту капитализма, то взгляды Р. Нисбета помимо всего прочего были реакцией на возрождение линейно-стадиального понимания истории со всеми присущими ему недостатками. Еще в большей степени это проявилось в работе Чарльза Тилли «Крупные структуры. Масштабные процессы. Большие сравнения» (1984).

Он перечисляет восемь пагубных, как он выражается, постулатов (принципов), которыми руководствуется социальная мысль XX в., при характеристике социальных изменений:

Общество есть образование, существующее объективно. Мир как целое разделен на отдельные общества, каждое из которых имеет более или менее самостоятельную культуру, организацию власти, экономику и сплоченность.

Социальное поведение есть результат мыслей индивидов, которые определяются жизнью в обществе. Оно объясняется, таким образом, влиянием общества на умы индивидов.

«Социальное изменение» есть единый внутренне сцепленный феномен, который может быть объяснен только как целое.

Главный процесс социальных изменений на самом высоком уровне заключается в том, что отдельные общества проходят через последовательность стадий, каждая из которых более прогрессивна, чем предыдущая.

Неизбежная логика изменений больших масштабов состоит в дифференциации, которая обеспечивает продвижение вперед.

Состояние социального порядка зависит от равновесия между процессами дифференциации и интеграции. Быстрая или экцессивная дифференциация порождает беспорядок.

Многие виды осуждаемого поведения, включая сумасшествие, убийство, пьянство, преступление, самоубийство и мятеж, порождаются экцессивными, быстрыми социальными изменениями.

«Иллегитимные» и «легитимные» формы конфликтов, насилия и экспроприации представляют порождение существенно различных процессов: процессов изменения и беспорядка, с одной стороны, процессов интеграции и контроля, с другой.254 Tilly Ch. Big Structures. Large Processes. Huge Comparisons. New York, 1984. P. 11-12.

Все эти постулаты Ч. Тилли оспаривает. Рассмотрим его критику только первых четырех принципов, ибо только они имеют кардинальное значение для понимания исторического процесса. Все остальные — второстепенны.

Ч. Тилли объявляет, что отдельные общества есть фиктивные объекты.255 Ibid. P. 21.Но одновременно он признает, что «национальные государства» несомненно существуют.256 Ibid. P. 12.Спрашивается, почему же их нельзя назвать отдельными обществами? Никакого вразумительного ответа на этот вопрос Ч. Тилли не дает. Как пишет он, антропологи (этнографы) выделяют общины, «племена», «народы», «королевства» и т.п. Но эти же ученые наблюдают их сосуществование и взаимопроникновение. Поэтому общины, «королевства» и т.п. как отдельные самостоятельные объекты суть фикции.

Действительно, общины могут входить в состав других, более крупных образований. Но они могут существовать и как вполне самостоятельные социоисторические организмы. И наличие связи между такими общинами ничуть не исключает их самостоятельности. «Королевства», т.е. вождества, протополитархии, — всегда самостоятельные социоисторические организмы. В слово «племя» этнографы, как мы уже видели, могут вкладывать различный смысл. Племенем могут называть совокупность вполне самостоятельных общин. Но один из смыслов этого слова — самостоятельный многообщинный социоисторический организм. И здесь никакого опровержения не получается. Взамен понятия отдельного общества Ч. Тилли предлагает понятие мира-системы. Но никакого определения мира-системы он не дает. На примере И. Валлерстайна мы уже видели, что под миром-системой фактически понимается либо социоисторический организм, либо чаще система социоисторических организмов, т.е. все сводится к изменению терминологии.

Переходя к критике третьего постулата, Ч. Тилли категорически заявляет, что «не существует такой вещи, как социальное изменение в общем».257 Ibid. P. 337.Существует лишь много отдельных определенных крупномасштабных процессов: урбанизации, индустриализации, пролетаризации, демографического роста и т.п. А определенного целостного процесса социальных изменений нет. Такое опровержение никак нельзя признать убедительным.

В своей критике «теории стадий» Ч. Тилли прав, когда выступает против линейно-стадиальной концепции модернизации вообще, теории «стадий экономического роста» в частности. Но он не прав, когда считает, что тем самым он полностью опровергает представление о стадиях развития общества вообще.

Все концепции истории, в которых определенные объекты, будь то общества или цивилизации развиваются, проходя определенные стадии, Ч. Тилли характеризует как «естественные истории» (naturalhistories). К семейству «естественных историй» относятся не только линейно-стадиальные концепции истории (например, теории экономического роста и модернизации), но и схемы О. Шпенглера, А.Дж. Тойнби, П. Сорокина и т.п. Но отвергая и линейно-стадиальные (и вообще унитарно-стадиальные), и плюрально-циклические концепции истории, Ч. Тилли сам ничего вразумительного взамен им предложить не может.

Изложив в книге «Социология социальных изменений» взгляды К. Поппера, Р. Нисбета, Ч. Тилли и И. Валлерстайна, П. Штомпка пишет: «Постоянная критика теории развития на протяжении нескольких десятилетий привела к медленному размыванию ее и в конечном счете — к полному отрицанию. В настоящее время обе ее основные версии — эволюционизм и исторический материализм, похоже, уже принадлежат истории социального мышления».258 Штомпка П. Социология социальных изменений. М., 1996. С. 241.Но самое, пожалуй, удивительное в том, что отвергая на одних страницах своей работы концепцию развития, П. Штомпка на других выступает в защиту идеи общественного прогресса.259 Там же. С. 59.Концы у него явно не сведены с концами.

Линию антиисторизма продолжили последователи т.н. философии постмодернизма. Сторонники этого направления отрицают объективность фактов, объективную истину, объективность результатов исторического исследования. Они пропагандируют полный произвол, отрицание всякой преемственности, исторической необходимости и прогресса в истории. Вот что, например, пишет об истории и задачах истории француз Жорж Лардро: «Итак, не существует ничего, кроме дискурсов о прошлом, содержанием которых являются те же дискурсы. Достоверно поставленный балет масок, представляющих интересы и противоречия современности, с переменой ролей, но с неизменным местом действия — история как костюмерная воображаемых записей, историк — как художник-костюмер, оформляющий маскировки, которые никогда не повторяются: история соткана из материи нашей мечты, окутана нашим мимолетным воспоминанием о приснившемся».260 Цит.: Анкерсмит Ф.Р. Историография и постмодернизм // Современные методы преподавания новейшей истории. М., 1996. С. 162.

Не отстают от зарубежных авторитетов и наши соотечественники. «Мы, — пишут Ирина Максимовна Савельева и Андрей Владимирович Полетаев, — являемся сторонниками феноменологического изучения общества, в рамках которого социальная реальность тождественна социальному запасу знания о нем».261 Савельева И.М., Полетаев A.B. Микроистория и микроанализ // Историк в поиске. М., 1999. С. 107.

Американка Агнесса Хеллер в своем докладе на VI конференции философов Востока и Запада, происходившей в 1989 г. в Гонолулу, заявила, что всякая философия истории есть своего рода идеологический миф. Как уверяла она, жизненный опыт поколения, выросшего во время и после Второй мировой войны, враждебен унифицирующему и самодовольному величию концепций философии истории и не приемлет ни одну из них. Человечество вступило сейчас в постмодернистский период, когда оно не нуждается в костылях философии истории.262 См.: Степанянц М.Т. Восток-Запад: Диалог философов // ВФ. 1889. № 12. С. 156.«Новизна нашей эпохи, — говорила А. Хеллер, — заключается в открытости горизонта и плюрализме интерпретаций как настоящего, так и прошлого».263 Цит.: Там же.

2.12. ИССЛЕДОВАНИЕ МЕЖСОЦИОРНЫХ СВЯЗЕЙ И ПОПЫТКИ СОЗДАНИЯ ЦЕЛОСТНОЙ КАРТИНЫ ВСЕМИРНОЙ ИСТОРИИ

2.12.1. Вводное замечание

Работы и Ф. Броделя, и И. Валлерстайна посвящены в основном возникновению и развитию мировой капиталистической системы. Более ранними периодами человеческой истории они специально никогда не занимались. С возникновения и развития мир-системного подхода перед его сторонниками возникла настоятельная задача показать не только его применимость, но и полезность для исследованиях всех эпох человеческой истории. А это можно сделать, лишь создав с его помощью целостную картину всей всемирной истории. Такая задача в достаточной четкой форме была поставлена И. Валлерстайном перед своими единомышленниками в статье «Мир-системный анализ: вторая фаза» (1990). В качестве первого пункта программы дальнейших изысканий значилось исследование миров-систем, отличных от капиталистического мира-экономики.264 Wallerstein I. World-System Analysis: The Second Phases // Review. 1990. Vol. 13. № 3.И сторонники мир-системного анализа действительно в течение уже многих лет стремятся нарисовать, используя этот подход, картину всемирной истории.

Но прежде чем перейти к рассмотрению результатов их деятельности в этом направлении, необходимо хотя бы кратко остановиться на предпринятых ранее попытках создать такую картину всемирной истории, в которой на первый план выступили бы «горизонтальные», т.е. межсоциорные связи.

2.12.2. Диффузионизм и всемирная история

Одна из форм межсоциорных связей была выделена этнографами на рубеже XIX—XX вв. под названием культурной диффузии. Диффузионизм во многом возник как реакция на эволюционизм XIX в., сосредоточивший внимание на «вертикальных» связях и нередко подменявший человеческое общество в целом обществом вообще, человеческую культуру в целом культурой вообще.

Не буду повторять всего того, что уже говорилось о культурной диффузии (1.4.3 и 2.6.5). Суть ее заключается в том, что тот или иной элемент духовной или материальной культуры, возникший в процессе развитии одного общества (или группы обществ) заимствуется членами других социоисторических организмов. Происходит распространение, растекание (диффузия) этого элемента культуры по человеческому миру.

Любая концепция культурной диффузии явно или неявно исходит из существования своеобразного центра и периферии. Центр — общество, в котором впервые в результате его внутреннего развития возникло то или иное культурное достижение. Периферия — общества, в которых этот элемент не возник и которые заимствуют его из центра. Когда речь идет об отдельных культурных элементах, различие центра и периферии относительно. Центр в отношении одного элемента культуры может быть периферией в отношении другого.

Концентрируя свое внимание на пространственном распространении культуры, этнографы-диффузионисты отодвигали на задний план или даже отвергали эволюцию, развитие. Зато они детально исследовали реальные отношения между локальными культурами, а тем самым между обществами и их различного рода группировками. Ими было предпринято картографирование культур, выделены «культурные круги», культурные ареалы, провинции, области и т.п. Сходную работу, но уже на материале, относящемся к первобытным временам, проделали археологи, причем не только те, что придерживались диффузионистских идей.

Но и этнографы, и археологи изучали в основном мир первобытности, одни — живую старину, другие — мертвую, ушедшую. Лишь немногие из ученых обращались к истории цивилизованного общества. И чаще всего они были не просто диффузионистами, а гипердиффузионистами.

До крайнего предела идеи диффузионизма были доведены в работах английских ученых Графтона Эллиота-Смита (1871 — 1937) «Миграции ранней культуры» (1915) и «Человеческая история» (1930) и Уильяма Джеймса Перри (1889 — 1949) «Дети солнца» (1923), в которых главное внимание уделялось не столько первобытным, сколько цивилизованным народам. Согласно их взглядам, был только один мировой центр цивилизации — Египет, откуда созданная древними египтянами высокая культура распространилась по всему миру. Их концепцию часто характеризуют как гипердиффузионизм, или панегиптизм.

Аналогичные идеи развивали и некоторые историки. В работах немецких ассириологов Гуго Винклера «Вавилонская культура в ее отношении к культурному развитию человечества (русск. перевод: М., 1913) и Фридриха Конрада Герхарда Делича (1850 — 1922) «Библия и Вавилон» (1902; русск. перевод: СПб., 1904; 1906 и др.) отстаивалась концепция панвавилонизма. Согласно взглядам этих ученых, почти все, если не все, цивилизации Земли имеют своим истоком вавилонскую. В России сторонником панвавилонизма был крупный историк Роберт Юрьевич Виппер (1859—1954), посвятивший пропаганде этой концепции небольшую книгу «С Востока свет» (М., 1907).

В работах сторонников как панегиптизма, так и панвавилонизма речь шла о распространении не просто отдельных элементов культуры или даже культурных комплексов, а целых культур или цивилизаций. Беда была в том, что и те, и другие не только и не столько открывали реальные связи, сколько изобретали их в угоду своей концепции.

Выступивший с резкой и во многом совершенно справедливой критикой панвавилонизма Э. Мейер большое внимание уделял выявлению реальных культурных и прочих связей между отдельными обществами мира и даже их системами. Он ввел понятие культурного комплекса. Но в целом в отношении ранних эпох классового общества сделано было не очень много.

2.12.3. Всемирная история в работе У. Мак-Нилла «Подъем Запада. История человеческой общности»

До появления мир-системного подхода была по существу лишь одна серьезная попытка создать полную картину истории цивилизованного человечества, в которой учитывались бы по возможности все «горизонтальные», межсоциорные связи. Она была предпринята американским историком Уильямом Харди Мак-Ниллом в обширном труде, носящем название «Подъем Запада. История человеческой общности». Как говорит автор, замысел нарисовать историю человечества как единого целого возник у него еще в 1936 г. Труд его вышел в 1963 г. и неоднократно переиздавался.

О направленности труда У. Мак-Нилла достаточно красноречиво говорят заглавия разделов и подразделов: «Диффузия цивилизации», «Трансплантация цивилизации в районы дождевого земледелия», «Влияние цивилизации на окраины земледельческого мира», «Эллинистическая экспансия в варварскую Европу», «Экспансия и развитие неэллинистических цивилизаций Евразии», «Великие миграции», «Европейская экспансия на Новые Земли», «Подъем Запада. Космополитизация в глобальном масштабе» и т.п.

В развитии всемирной истории после появления первых цивилизаций У. Мак-Нилл выделяет три основных периода: 1) эру доминирования Среднего Востока (от 3100 г. до 500 до н.э.), 2) эру евразийского культурного равновесия (500 г до н.э. -1500 г. н.э.) и 3) эру доминирования Запада (с 1500 г. до современности). Но признавая прогресс человечества, У. Мак-Нилл не дает никакой сколько-нибудь четкой стадиальной типологии обществ. Он говорит лишь о разных «стилях жизни».

Обращаясь к грекам, он оценивает созданный ими около 500 г. до н.э. «стиль жизни» как новый и более привлекательный. Одновременно он пишет о том, что в это время греческая цивилизация, возникшая как периферийное ответвление средневосточной цивилизации, поднялась до уровня равенства с древними центрами развития и даже превосходства над ними. Все это можно было бы истолковать, как признание им древнегреческого общества стадиально более высоким, чем древневосточное.265 Мс Neill W. The Rise of West. A History of Human Community. Chicago and London, 1963. P. 116, 217.

Однако давая характеристику четырех главных цивилизаций, существовавшие в Евразии в период с 500 г. до н.э. по 1500 г. н.э., а именно 1) эллинистической (западной), 2) средневосточной, 3) индийской и 4) китайской, он пишет, что хотя каждой из них был свойственен свой «стиль жизни», все они находились на одном и том же уровне. Он не видит существенного различия между античной и средневековой Европой. Для пего это одна и та же цивилизация: эллинистическая, или западная, хотя в применении к более раннему периоду он чаще всего использует первый термин, а в применении к более позднему — второй.266 Ibid. P. 249-251.

С конца XVIII в. западная культура стала более высокой, чем все остальные. Главные достижения Запада — индустриализм и демократия. К 1917 г. история Запада растворилась в мировой истории. Это же произошло с другими цивилизациями, а также с народами, находившимися на стадиях дикости и варварства. Но в образовавшейся амальгаме Запад получил отчетливое преимущество над всеми остальными. Современная высокая культура почти полностью сформировалась на западной основе.

Труд У. Мак-Нилла несомненно интересен. Но отсутствие стадиальной типологии социоисторических организмов не позволило ему пойти дальше описания хода мировой истории. У него есть смена одних временных эпох всемирной истории другими, но пет процесса развития человечества.

В какой-то степени У. Мак-Нилл осознал это, и в последующем в статье «Организующие понятия мировой истории» (1986), опубликованной, кстати, в журнале мир-системников «Ревью», сделал попытку выделить, как он сам называл, «идеальные типы общества». По существу, он имел в виду стадиальные типы социоисторических организмов.

У. Мак-Нилл выделил три таких типа: 1) простые охотничье-собирательские группы (bands); 2) варварское общество; 3) цивилизация, или цивилизованное общество. Это, по существу, повторение старой привычной трехчленной схемы: дикость, варварство, цивилизация. Однако он не смог сделать самого главного: выделить стадиальные типы цивилизованного общества. Он ограничился лишь выделением двух фаз цивилизованной истории: 1) фазы возникновения отдельных цивилизаций и 2) фазы роста ойкуменной мировой системы, начавшейся примерно с 1000 г. н.э.

2.12.4. Сторонники мир-системного подхода и их попытки создания целостной картины всемирной истории

К настоящему времени сложилась целая школа мир-системного анализа, самые крупные представители которой, кроме уже известных нам А.Г. Франка и С. Амина, -Кристофер Чейз-Данн, Теренс Хопкинс, Джованни Арриджи (все три — США), Барри Гиллз (Великобритания), Жанет Абу-Лугход. И почти все перечисленные выше лица предприняли попытки создать, руководствуясь мир-системным подходом, картину если не всей мировой истории, то истории цивилизованного человечества или решающих ее эпох. Ими было опубликовано множество статей в различных журналах, но главным образом в «Ревью». Под редакцией А.Г. Франка и Б.К. Гиллза вышел сборник «Мир-система. Пять сотен или пять тысяч лет?» (1993), под редакцией К. Чейз-Данна и Э. Уилларда, книга «Отношения между ядром и периферией в докапиталистическом мире» (1993). Ж. Абу-Лугход опубликовала монографию «Перед европейской гегемонией. Мир-система 1250 — 1350» (1989).

Важным источником для многих из них была упомянутая выше работа У. Мак-Нилла, у которого, в частности, многими мир-системниками была заимствована схема периодизации мировой истории. Но, к сожалению, все их усилия не увенчались достижением поставленной цели. И главные причины их неудачи заключаются в том, что они в той или иной степени руководствовались обрисованной выше системой антиисторических положений И. Валлерстайна, которая предполагает абсолютизацию «горизонтальных» связей при игнорировании связей «вертикальных». Такой подход исключает создание стадиальной типологии социально-исторических организмов, а без нее сколько-нибудь четкую картину всемирной истории нарисовать невозможно.

Разные представители школы мир-системного анализа не совсем одинаково подходили к созданию картины всемирной истории. Одни из них, как и сам И. Валлерстайн, считали, что до появления капиталистического мира-экономики существовало много разных миров-систем (например, К. Чейз-Данн).

Иную позицию заняла другая группа мир-системников, в том числе А.Г. Франк. Последний считает, что у И. Валлерстайна в его подходе к истории сохраняется слишком много стадиальности. А.Г. Франк настаивает на том, что тот мир-система, который сейчас существует, не возник в XVI в. в Западной Европе и затем постепенно втянул в себя все общества, как полагает И. Валлерстайн, а появился пять тысяч лет назад и всегда охватывал Азию, Африку и Европу, а с XVI в. включал в себя и Америку.

По Франку, И. Валлерстайн ошибочно отождествил понятия «способ производства» и «система». Это и породило у него представление о капиталистическом мире-системе, возникшем в XVI в. В действительности ни о каком переходе от феодализма к капитализму говорить не приходится. Мир-система на протяжении пяти тысяч лет оставался в принципе одним и тем же. И вообще понятия «перехода» и «способов производства» не только бесполезны, но и препятствуют научному изучению преемственности и основных свойств мир-системы прошлого. От них нужно отказаться.267 См.: Франк А.Г. Формационный переходы и и мифологемы способов производства // Восток. 1992. № 2; Он же. Смещение мировых центров с Востока на Запад // ЛА. 1993. № 2.

Вся история этой возникшей пять тысяч лет мир-системы сводится к бесконечному чередованию периодов подъема и упадка и перемещению ее центра. Этот центр смещался по направлению с Востока на Запад. Продолжая движение в этом направлении, он пересечет Тихий океан и достигнет Японии, а затем Китая. В какой-то степени А.Г. Франк более последователен, чем И. Валлерстайн. В его схеме мировой истории совсем нет места развитию, тем более — прогрессу.

В целом все усилия как самого И. Валлерстайна, так и его последователей создать, пользуясь мир-системным подходом, картину всемирной истории, кончились крахом. У них ничего не получилось и, можно с уверенностью сказать, ничего не получится. Стало ясным, что понятия мира-системы вообще, мира-экономики в частности, в тех смыслах, которые вкладывали в них Ф. Бродель и И. Валлерстайн, применимы, да и то с определенными оговорками, только к одному единственному исторического образованию — тому, которое давно уже принято назвать мировой капиталистической системой. А это значит, что мир-системный анализ есть всего лишь один из нескольких подходов к изучению мировой капиталистической системы, точнее, даже один из вариантов концепции зависимости. Достоинство этого варианта — попытка взглянуть на мировую капиталистическую систему исторически, рассмотреть процесс ее возникновения и развития. Недостатки — теоретическое отрицание реальности существования социоисторических организмов (при практическом признании этого факта), и недооценка, а затем и отказ от стадиальной типологии обществ. Мир-системный подход, сыграв определенную позитивную роль в развитии философско-исторической мысли, к настоящему времени исчерпал все свои возможности и ушел в прошлое.

2.12.5. Выход из тупика — глобально-стадиальное понимание истории

Линейно-стадиальное понимания истории, включая и линейно-формационное, находится в явном противоречии с исторической реальностью. Поэтому необходимостью является отказ от него. Но для большинства философов, социологов, историков и вообще обществоведов понятие унитарного-стадиального понимания истории было равнозначно понятию линейно-стадиального подхода к ней. Поэтому в их глазах выявление несостоятельности линейно-стадиального понимания истории выступало как крах унитарно-стадиального подхода к ней.

Но кроме унитарно-стадиального похода существуют еще только два: плюрально-циклический и агностический («антиисторицистский»). Получалось, что нужно выбирать один из них. Но, как мы уже видели, плюрально-циклический подход в целом к настоящему времени обнаружил свою полную несостоятельность. Отказ от него стал в настоящее время столь же настоятельным, как и отказ от линейно-стадиального понимания истории. Результатом выявления непригодности плюрально-циклического подхода к истории при достаточно ясном понимании несостоятельности линейно-стадиального ее понимания и было соскальзывание определенного числа обществоведов на позиции исторического агностицизма, что можно было наглядно видеть на примере эволюции взглядов И. Валлерстайна. Но это означало отказ от науки.

Еще один путь — попытка создания своеобразного гибрида унитарного-стадиального понимания истории в его линейно-стадиальной интерпретации и плюрального-циклического подхода, — концепции многолинейной эволюции. Как мы уже видели, по такому пути пошло развитие мысли некоторых советских историков, разочаровавшихся в ортодоксальной интерпретации теории общественно-экономических формаций (2.4.8) и Дж. Стьюарда (2.8.2). Сейчас он снова обрел некоторую популярность, что можно видеть на примере сборника «Альтернативные пути к цивилизации» (М., 2000), содержащего статьи как российских, так и зарубежных ученых. Но практически этот путь до сих пор ни к чему не привел и с уверенностью можно сказать, ни к чему не приведет.

Казалось, возникла ситуация абсолютного теоретического тупика. Но, к счастью, это только видимость.

В действительности же понятия унитарно-стадиального и линейно-стадиального понимания всемирной истории не совпадают. Линейно-стадиальный подход представляет собой всего лишь одну из интерпретаций унитарно-стадиального понимания истории. Кроме линейно-стадиального истолкования унитарного-стадиального понимания истории возможно и совершенно иная его интерпретация.

Напомню, что в применении к теории общественно-экономических формаций был поставлен вопрос (2.4.52.4.6.) : представляет ли собой схема смены формаций идеальную модель развития каждого социально-исторического организма, взятого в отдельности, или же она выражает внутреннюю необходимость развития только их всех вместе взятых, т.е. только всего человеческого общества в целом? Как уже было показано, практически все марксисты склонялись к первому ответу, что делало теорию общественно-экономических формаций одним из вариантов линейно-стадиального понимания истории.

Но ведь возможен и другой ответ. В таком случае общественно-экономические формации выступают прежде всего как стадии развития человеческого общества в целом. Они могут быть и стадиями развития отдельных социоисторических организмов. Но это совершенно не обязательно. Смена формаций в масштабах человечества в целом может происходить и без их смены в качестве стадий развития социоисторических организмов. Одни формации могут быть воплощены в одних социоисторических организмах и их системах, а другие формации — в совершенно иных социоисторических организмах и их системах. А это предполагает передачу исторической эстафеты от одних систем социоисторических организмов к другим системам.

Такая интерпретация унитарно-формационного, а тем самым и вообще унитарно-стадиального подхода к истории, может быть названа глобально-формационным, а более широко — глобально-стадиальным пониманием истории.

И такое понимание смены стадий всемирной истории не является абсолютно новым. Глобально-формационное понимание истории возникает только сейчас. Но сама идея исторической эстафеты и даже идея эстафетной смены стадий исторического развития, а тем самым и глобально-стадиального подхода к истории зародилась уже довольно давно, хотя и не пользовалась никогда широким признанием. Возник этот подход из потребности совместить идеи единства человечества и поступательного характера его истории с фактами, свидетельствующими о разделении человечества на обособленные образования, которые возникают, расцветают и погибают. И имеет смысл рассмотреть историю идеи исторической эстафеты и возникшего в результате ее разработки глобально-стадиального понимания истории.

2.13. ВОЗНИКНОВЕНИЕ И РАЗВИТИЕ ИДЕИ ИСТОРИЧЕСКОЙ ЭСТАФЕТЫ И ГЛОБАЛЬНО-СТАДИАЛЬНОГО ПОНИМАНИЯ ИСТОРИИ

2.13.1. Идея исторической эстафеты

Зачатки если не эстафетно-стадиального, то эстафетного подхода к истории присутствовали уже в знакомой нам концепции четырех монархий. Еще римлянин Эмелий Сура в труде о римской хронологии, написанном где-то между 189 и 171 годами до н.э., подчеркивал, что первоначально могуществом обладали ассирийцы, от них оно перешло к мидийцам, затем к персам и, наконец, верховенство оказалось в руках Рима.

В средние века идея исторической эстафеты проявилась, как мы помним, в форме концепции «переноса империи» («translatioimperii»). Согласно ей, власть римских императоров была перенесена сначала на западных франков в лице Карла Великого, а затем на германцев в лице Оттона I.

В XV в. концепция четырех великих монархий становится известной на Руси. Она широко использована в «Российском Хронографе», составленном, вероятно, в 1442 в. Вместе с ней в русскую мысль проникает идея исторической эстафеты.

Она лежит в основе возникшей в России XVI в. концепции «Третьего Рима». Согласно ей, ведущая роль вначале перешла от первого Рима ко второму — Константинополю, а после его падения к Москве, которая и стала третьим Римом. В совершенно четкой форме эта идея была сформулирована в послании псковского старца Филофея великому князю Василию III: «...Блюди и внемли, благочестивый царю, яко все христианская црьства спидошас в твое едино, яко два Рима падоша, а третей стоит, а четвертому не быти...».268 Филофей. Послание к великому князю Василию, в нем ж о исправлении крестного знамения и о содомском блуде // Памятники литературы Древней Руси. Конец XV — первая половина XVI века. М., 1984. С. 440.

В поэтической форме идея принятия Россией эстафеты от Константинополя была выражена в стихотворении B.C. Соловьева «Панмонголизм»:

Когда в растленной Византии

Остыл Божественный алтарь

То отреклися от Мессии

Иерей и князь, народ и царь,

Тогда он поднял от Востока

Народ безвестный и чужой,

И под орудьем тяжким рока

Во прах склонился Рим второй.269 Соловьев B.C. Панмонголизм // B.C. Соловьев. «Неподвижно лишь солнце любви». Стихотворения. Проза. Письма. Воспоминания современников. М., 1990. С. 89.

Еще в первой половине XV в., до крушения Византии, на Руси было создано «Сказание о Вавилоне граде», в котором рассказывалось о передаче царских регалий из пришедшего в упадок Вавилона в Константинополь.270 См.: Скрипиль М.О. Сказание о Вавилоне граде // ТОДРЛ. Т. 9. М.-Л., 1953 (в приложении к статье дан текст сказания); Черепнин Л.В. Образование русского централизованного государства в XIV - XV веках. М., 1960. С. 679-682.Уже после падения Константинополя в «Послании о Мономаховом венце» Спиридона-Саввы, современника Ивана III и Василия III, рассказывается о передаче византийским императором Константином царских регалий, в том числе царского венца, великому князю киевскому Владимиру Всеволодовичу, от которого они перешли к великим князьям владимирским, а тем самым и к московским. «И от сего времени, — сообщается в послании, — князь великий Володимер Всеволодович наречся Манамах и царь великий великия Росия, и от того часа тем венцом царским, что приела великий царь греческий Констянтин Манамах, венчаются вси великие князи Володимерские, егда ставятся на великое княжение руское, якоже и сие вольный и самодержец великия Росия Василей Иванович второйнадесят по колену от великого князя Володимире Манамаха...».271 Послание Спиридона-Саввы // Жданов И.Н. Повести о Вавилоне и «Сказание о князех Владимирских». СПб., 1901. СПб., 1901. С. 140.

И в последующем в «Сказании о Вавилоне граде» появилось дополнение, в котором говорилось о том, что доставленные из Вавилона в Константинополь царские регалии, через Владимира Мономаха перешли к московским царям.272 См.: Жданов И.Н. Указ. раб. С. 52; Скрипиль И.О. Указ. раб. С. 128.Здесь историческая эстафета идет от Вавилона к Константинополю, а от него через Киев в Москву. Рим из нее исключен.

Идею исторической эстафеты, но не стадиально-эстафетного развития, принимал Н. Макьявелли, который писал в своих «Рассуждениях о первой декаде Тита Ливия»: «Обдумывая ход подобных вещей, я прихожу к выводу, что мир всегда был устроен одинаково и всегда в нем было столько же хорошего, сколько и плохого, однако от страны к стране картина менялась; об этом можно судить по древним монархиям, которые сменяли друг друга вследствие изменения нравов, но мир при этом оставался все тот же. Разница была только в том, что вся его доблесть был сосредоточена в Ассирии, затем перенесена в Мидию, потом в Персию и в конце концов достигла Италии и Рима».273 Макиавелли Н. Рассуждения о первой декаде Тита Ливия. Государь. М., 2002. С. 138.

2.13.2. Ж. Боден

С глобально-стадиальным подходом к истории мы впервые сталкиваемся лишь в работе уже упоминавшегося выше замечательного французского мыслителя Жана Бодена (1530—1596) «Метод легкого познания истории» (1566; русск. перевод: М., 2000).

Он исходил из того, что человечество представляет собой один единый организм, или, как он писал, «мировое государство». Оно состоит из народов, между которыми разделены различные его функции.

В развитии этого единого организма Ж. Боден выделяет три великие эпохи, каждая из которых длилась 2000 лет. Первая из них характеризуется доминированием во всемирной истории народов Востока, живших на юге в жарком поясе. Эти народы выявили секреты природы, открыли математические дисциплины, первыми осознали природу и власть религии и небесных тел. Таким образом, «2000 лет человечество провело в постижении религии и мудрости и ревностно изучало движение небесных тел и всеобщую силу природы».274 Боден Ж. Метод легкого познания истории. М., 2000. С. 108-109.

На следующем этапе господство перешло к народам, обитавшим в средней полосе, в умеренном поясе, среди которых особо выделяются греки и римляне. У этих пародов впервые появились государственные учреждения, законы, традиции и лучшие способы управления государством, от них пошла торговля, занятия риторикой, логикой и, наконец, педагогика. «В следующие 2000 лет, — пишет Ж. Боден, — люди занимались основанием государств, разработкой законов и основанием новых поселений».275 Там ж. С. 109.

Затем по всему миру прошла великая волна беспорядков и войны. Под натиском народов севера пали империи. Исчезло язычество. Народы севера менее, чем южане, склонны к размышлению. «В силу этого, — пишет Ж. Боден, — они правильно стали проявлять интерес к тем вещам, которые подвластны чувствам, упражняясь в ручных ремеслах и изобретениях. Поэтому от северян пришли так называемые механические изобретения — орудия войны, искусство литья, печатания и все, что связано с обработкой металлов».276 Там же. С. 100.

Таким образом, у Ж. Бодена мы наблюдаем выделение таких периодов истории человеческого общества, которые суть стадии развития только лишь человечества в целом, по не отдельных его частей (стран, народов и т.п.), т.е. глобально-стадиальный подход.

Как уже отмечалось, Ж. Боден выступает с критикой концепций деградации человечества. Никакого золотого века в истории человечества не было. Далекое прошлое было скорее железным, чем золотым веком. Люди первоначально были близки к животным. Затем зародилось общество и началось движение к все более совершенным его формам. От дикости и варварства люди перешли к гражданскому обществу. Такое общество впервые зародилось у халдеев, ассирийцев, финикийцев и египтян.

В ходе развития человечества происходили подъем и гибель государств, расцвет и упадок искусств. Особенно тяжелый удар был нанесен по всем искусствам во время варварских нашествий, погубивших Римскую империю. Были преданы огню библиотеки и разрушены памятники древности. «Этот ужасный факт подорвал большинство наук так, что они потеряли всякое значение, уважение к ним пропало на многие сотни лет, и казалось, что науки действительно погибли...».277 Там же. С. 266.Но уже арабы возродили их к жизни. Однако высшего расцвета знания получили в современной Ж. Бодену Европе. Как подчеркивает он, именно в наше время «после столь длительного упадка почти всего мира высветилось такое изобилие знаний, такое стремление к наукам, такое торжество талантов, какими не отличалась ни одна эпоха».278 Там же.У Ж. Бодена нет сомнения, что совершая свои открытия, его современники опирались на знания, накопленные в течение предшествующих эпох. Но они сумели продвинуться значительно дальше.

Ж. Боден был категорически не согласен с теми гуманистами, которые ставили античность выше современности. Он доказывает, что, наоборот, Западная Европа в его время ушла намного вперед по сравнению с древностью. Появился компас, о пользе которого древние ничего не знали. Если древние жили постоянно на своих территориях и плавали в своем внутреннем бассейне, то современные путешественники за несколько лет многократно пересекли всю Землю и проложили путь колонистам в другие миры. Получила необычайное развитие международная торговля, позволившая связать все человечество в действительно единое целое. Все народы, писал Ж. Боден, «неожиданно оказались работающими совместно в едином мировом государстве, словно в одном городе».279 Там же. 267.Было изобретено новое, ранее невиданное оружие — огнестрельное, получило развитие ремесло и ткачество, возникло книгопечатание. Вся работа Ж. Бодена пронизана верой в поступательное, восходящее развитие человечества, хотя сама идея прогресса не нашла в ней сколько-нибудь четкой формулировки.

2.13.3. Л. Леруа

Ж. Боден был не одинок. Сходные идеи развивал его современник Луи Леруа (1510 — 1577) в книге «О коловращении или разнообразии вещей во вселенной» (1575). По его мнению, развитие человечества шло от примитивной грубости и простоты к упорядоченному обществу. Обозревая историю египтян, ассирийцев, персов, греков, римлян, сарацин и народов современности, Л. Леруа делает вывод о том, что искусства ведения войны, красноречия, философии, математики, наконец, искусства, которые называют прекрасными, много раз проходили один и тот же цикл: начало, совершенствование, разложение и конец.

Но у разных народов и в разных частях света это происходило не одновременно. В одно время процветали одни народы или группы народов, затем происходил их закат и на арену выходили другие, к которым и переходило господство. Вчера на первом плане была, например, Азия, сегодня — Европа, а затем может наступить время для Африки. Так происходила смена великих периодов, для каждого из которых было характерно выдвижение на авансцену истории определенных пародов, живших на той или иной территории. Возникали и перемещались центры высокого развития. Все эти сменяющиеся империи наследовали друг другу. От одной страны к другой переходили добродетели и пороки, знания и невежество. Достижения архитектуры Европы базировались на наследии Азии. Письменность из Эфиопии и Египта распространилась на север.

Современное состояние Западной Европы не только равно наиболее блестящим эпохам прошлого, но в ряде отношений выше их. Все эти достижения стали возможными потому, что было усвоено наследие ушедших пародов и прошедших веков. Овладев им, современные европейцы смогли намного продвинуться вперед. Почти все гуманитарные и механические искусства, которые были потеряны 1200 лет тому назад, теперь восстановлены, и к ним добавились новые изобретения — прежде всего книгопечатание и компас. Изобретены пушки, хотя, по мнению Л. Леруа, этим вряд ли можно гордиться, ибо они служат скорее погибели, чем созиданию. В области астрономии и космографии превзойдены все достижения древних. Теперь стал известен весь мир и все живущие в нем расы. Торговля связала всех живущих на земле людей, которые стали тем самым подобны обитателям одного города, или одного мира-государства.

Л. Леруа допускает возможность того, что вслед за процветанием нашей культуры наступит ее упадок, в результате которого знание сменится невежеством, и произойдет возвращение к дикости и грубости. Не исключает он и нашествия пародов, которые могут все уничтожить. Но считая это нежелательным, он надеется, что современная ему эпоха будет исключением из правила. В целом же знание неистощимо, и прогрессу его нет конца.

2.13.4. Дж. Хейквилл и У. Темпл

В 1627 г. вышла в свет книга англичанина Джорджа Хейквилла (1578 — 1649) «Апология или декларация силы и провидения Бога в управлении миром, состоящая в исследовании и осуждении общих обычных ошибок, etc.». В пей дана резкая критика современных автору концепций деградации человечества.

Дж. Хейквилл рассматривает историю знаний и искусств как «своеобразный вид кругового (циклического) прогресса». Знания и искусства возникают, растут, цветут, слабеют, вянут, а затем воскресают и расцветают вновь. При этом способе прогресса светоч знания переходит от одного народа к другому. Вначале он перешел от пародов Востока (халдеев и египтян) к грекам, затем почти погасший в Греции светильник заново засиял в Риме. После тысячи лет варварства он был вновь зажжен Петраркой и его современниками.

Сходные мысли развивал английский мыслитель Уильям Темпл (1628 —1699) в работе «Очерк древнего и современного образования» (1692). «Наука, искусства и ремесла, писал он, — проходят свои циклы и имеют свои периоды в нескольких частях мира: как все согласны, они держат свой курс с Востока на Запад, возникнув в Халдее и Египте, они были оттуда пересажены в Грецию, из Греции в Рим, затонув, они после многих веков восстали из пепла, а затем расцвели в Италии и других западных областях Европы. Когда Халдея и Египет были образованными и цивилизованными, Греция и Рим были грубыми и варварскими, какими являются сейчас Египет и Сирия. Когда Греция и Рим достигли вершины в ремеслах и науке, Галлия, Германия, Британия были столь невежественными и варварскими, как многие части Греции и Турции сейчас».280 Temple W. An Essay upon the Ancient and Modern Learning (fragments) // REA. P. 111.

2.13.5. Ж. Тюрго, Г. Мабли, Г. Рейналь, И. Гердер, И. Кант, И. Фихте, Вольней

В XVIII в. идея исторической эстафеты встречается в труде А.Р.Ж. Тюрго «Последовательные успехи человеческого разума» (1750; русск. перевод: Избранные философские произведения. М., 1937). «Мы видим, — писал он, — как зарождаются общества, как образуются нации, которые поочередно господствуют и и подчиняются другим. Империи возникают и падают; законы, формы правления следуют друг за другом; искусства и науки изобретаются и совершенствуются. Попеременно то задерживаемые, то ускоряемые в своем поступательном развитии, они переходят из одной страны в другую».281 Тюрго А. Р. Последовательные успехи человеческого разума // Избранные философские произведения. М., 1937. С. 51.

Сходные взгляды излагал Г.Б. де Мабли в книге «Об изучении истории» (1755; русск. перевод: М., 1993). «Именно в Азии, которая заложила первые основы общества, — писал он, — законы с самого начала принесли безопасность и спокойствие. Вы видите, как возникают в одно и то же время могущественные империи Ассирии, Вавилона и Египта, между тем как остальная земля еще пребывает в варварстве. Наконец цивилизация переносится в Европу и вскоре населяются средиземноморские берега Африки».282 Мабли Г.Б. де. Об изучении истории. О том, как писать историю. М., 1993. С. 7.Идея исторической эстафеты присутствует в уже упоминавшемся труде Г.Т.Ф. Рейналя «Философская и политическая история учреждений и торговли европейцев в обеих Индиях» (1770;1780).

Глобально-стадиальный подход к всемирной истории довольно четко проступает в труде Иоганна Готфрида Гердера (1744 — 1803) «Идеи к философии истории человечества», который выходил отдельными частями с 1784 по 1791 годы (русск. перевод: М., 1977). И. Гердер рассматривал человечество как единое целое, но состоящее из множества частей. Эти части — нации или пароды, каждый из которых обладает особым, только ему присущим характером. Идея единства человечества органически сочеталась у него с идеей единства мировой истории, которую он рассматривал как процесс восходящего, поступательного развития.

Самые древние государства мира сложились у подножья великих гор Азии. Историю Востока И. Гердер начинает с Китая, который в то время считался первым очагом цивилизации. За ним идут страны Индокитая, Корея, Япония, Тибет и, наконец, Индия. Затем наступает очередь государств и народов Ближнего Востока: Вавилона, Ассирии, Халдейского царства, индийцев, персов, Финикии и Карфагена. Завершается этот обзор Египтом.

От Востока И. Гердер переходит к Греции, за которой следует Рим. Подводя после этого предварительные итоги своему обозрению всемирной истории, И. Гердер пишет: «...Одна цепь культуры соединяет своей кривой и все время отклоняющейся в сторону линией все рассмотренные у нас нации, а также все, которые только предстоит рассмотреть».283 Гердер И. Г. Идеи к философии истории человечества. М., 1977. С. 441.

В последующих разделах он рассматривает народы Западной и Восточной Европы, варварские королевства, возникшие на развалинах Западной Римской империи, арабские государства, и, наконец, снова обращается к истории Западной Европы в средние века. Произведение И. Гердера обрывается на 20 книге. Завершить его автору помешала смерть. До нас дошел лишь план следующих пяти книг, которые должны были составить пятую часть работы.

К глобально-стадиальному пониманию истории склонялся и великий немецкий философ Иммануил Кант (1724—1804). В своей небольшой работе «Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане» (1784; русск. перевод: Соч. в 6-ти т. Т. 6. М., 1966) он отстаивает взгляд на историю человечества как единый процесс поступательного, восходящего развития. Отмечая, что Рим поглотил греческое государство, а затем сам погиб под натиском варваров, И. Кант в то же время особо подчеркивает, что греки оказали огромное влияние на римлян, а те в свою очередь на варваров. По его мнению, если все это учесть, то «будет открыт закономерный ход улучшения государственного устройства».284 Кант И. Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане // Соч. в 6-ти т. Т. 6. М., 1966. С. 22.

«Далее, — пишет он, — если только повсеместно обращать внимание на гражданское устройство, на его законы и внешние политические отношения, поскольку они благодаря тому доброму, что содержалось в них, в течение долгого времени способствовали возвышению и прославлению народов (и вместе с ними также наук и искусств), в то время как то порочное, что было им присуще, приводило эти народы к упадку, однако же так, что всегда оставался зародыш просвещения, который развиваясь все больше после каждого переворота, подготовлял более высокую ступень совершенствования, — то, я полагаю, будет найдена путеводная нить, способная послужить не только для объяснения столь запутанного клубка человеческих дел... но и для открытия утешительных перспектив на будущее...».285 Там же.

Глобально-стадиальный подход к истории совершенно отчетливо проявляется в работе другого крупного немецкого философа Иоганна Готлиба Фихте (1762 — 1814) «Основные черты современной эпохи» (1806; русск. перевод; СПб., 1906; Соч. в 2-х т. Т. 2. СПб., 1993; И. Г. Фихте. Несколько лекций о назначении ученого. Назначение человека. Основные черты современной эпохи. Минск, 1998).

В 1791 г. в Париже французский просветитель и ориенталист Константен Франсуа Шосбеф, более известный под псевдонимом Вольней (1757 — 1820), опубликовал работу «Руины, или размышления о расцвете и упадке империй» (русск. перевод: Вольней. Избранные атеистические произведения. М., 1962) Назвать концепцию Вольнея глобально-стадиальной нельзя. Но идея исторической эстафеты в его работе не только присутствует, но и сочетается с глубоким убеждением в том, что постоянные взлеты и падения империй нисколько не исключают восходящего в целом развития человечества. «Моя мысль, — писал Вольней, — следовала за изменчивым ходом истории, которая поочередно передавала скипетр власти над миром различным народам, так отличавшимся один от другого своими религиозными верованиями и нравами, начиная от народов древней Азии до новейших народов Европы».286 Вольней. Руины, или размышления о расцвете и упадке империй // Избранные атеистические произведения. М., 1962. С. 35.

В работе немецкого философа, критика, языковеда Фридриха Шлегеля (1772 — 1829) «Философия истории» (1829; на русск. языке опубликован лишь небольшой фрагмент в книге: Шлегель Ф. Эстетика. Философия. Критика. Т. 2. М., 1983) тоже присутствует идея эстафетности. Но отнести его концепцию к числу глобально-стадиальных, или даже эстафетно-стадиальных вряд ли возможно. По крайней мере в современную эпоху человеческое общество по Шлегелю скорее регрессирует, чем прогрессирует. В поэзии, например, наблюдается полный «упадок вкуса». Поэтому сейчас философия истории, по Шлегелю, есть «род социальной патологии, которая рассматривает человечество как опасного больного, состояние которого делается с каждым днем все хуже и хуже».287 Цит.: Стасюлевич М.М. Философия истории в главнейших ее системах. 3-е изд. СПб., 1908. С. 206.

2.13.6. Г.В.Ф. Гегель

Огромный вклад в разработку глобально-стадиального понимания истории внес великий немецкий философ Георг Вильгельм Фридрих Гегель (1770—1831). К общим проблемам всемирной истории он обращался во многих своих работах, в частности в «Феноменологии духа» (1807), в «Философии духа» (1817), «Философии права» (1820). В 1822 — 1831 гг. Г. Гегель пять раз читал для студентов курс лекций по философии истории, причем каждый раз по-новому. После смерти философа его ученик и последователь Эдуард Ганс (1798—1839) на основе рукописных материалов Г. Гегеля и записей его лекций студентами создал первый вариант книги, получившей название «Лекций по философии истории». Она вышла в 1837 г. в свет в качестве 9-го тома первого собрания сочинений великого мыслителя. При подготовке второго издания этого собрания сын философа Карл Гегель (1813 — 1901), сам посещавший и записывавший лекции отца, внес в книгу некоторые добавления, в результате которых объем книги увеличился с 446 до 547 с. Этот вариант был опубликован в 1840 г. и на долгие годы стал классическим. С него был сделан русский перевод. У нас эта книга была опубликована трижды, один раз под названием «Философия истории» (Соч. в 14-тит. Т. 8. М.-Л., 1935), второй — под заглавием «Лекции по философии истории» (СПб., 1993; 2000).

Но на издании 1840 г. история книги не закончилась. В начале XX в. Георгом Лассоном было подготовлено новое, значительно расширенное ее издание. В нем были использованы различного рода рукописные материалы, которые ранее не были приняты во внимание. Было существенно дополнено и доработано «Введение», которое получило название «Разум в истории. Введение в философию всемирной истории». Его объем увеличился почти в два раза (с 133 с. в варианте К. Гегеля до 257). Значительно расширился раздел «Восточный мир» (с 136 до 248 с.). Удвоился «Греческий мир» (с 66 до 132 с.). В целом объем нового варианта вырос до 907 с.

Он был опубликован в 1917 — 1920 гг. в четырех томах под заглавием «Лекции по философии всемирной истории». Одновременно этот вариант вошел в состав нового (не доведенного до конца) издания сочинений Г. Гегеля в качестве состоявшего из двух полутомов восьмого тома (1917, 1919) и девятого тома (1919). В первом полутоме восьмого тома и девятом томе работа именуется «Философия всемирной истории», во втором полутоме восьмого тома даются два названия: «Философия всемирной истории» и «Лекции по философии всемирной истории».

В 1955 г. Иоганном Хофмейстером был создан еще один вариант «Введения», отличный от трех предшествующих, включая и лассоновского. Он был опубликован и отдельной книгой под названием «Разум в истории» (1955; англ. перевод: 1975), и в качестве первой части работы в целом, сохранившей данное Г.Ласоном заглавие «Лекции по философии всемирной истории». Все остальные части «Лекций по философии всемирной истории» — «Восточный мир», «Греческий мир», «Римский мир» и «Германский мир» были приведены в лассоновском варианте. На русский язык ни вариант Г. Лассона, ни вариант Лассона-Хофмейстера до сих пор не переведены.

Г. Гегель попытался дать законченную картину всемирной истории. Она предстает в его труде как единый закономерный процесс движения от низших форм к высшим, более совершенным. В основе его, по Гегелю, лежит развитие абсолютного духа. Конкретизируя это понятие, Г. Гегель говорит о народном духе, который воплощает в себе единство законов, государственных учреждений, религии, философии, искусства у того или иного конкретного народа.

Прогресс во всемирной истории каждый раз осуществляется одним определенным народом, дух которого является на данном этапе носителем мирового духа. Другие народы к этому времени либо исчерпали себя, либо еще не дошли до необходимой ступени развития. Имеются и такие народы, дух которых никогда не был и не станет воплощением мирового духа. Это — неисторические народы.

Подъем человечества как целого на новую, более высокую ступень развития предполагает смену народа — носителя абсолютного духа. Мировой дух, развиваясь, перемещается. Движение всемирной истории происходит не только во времени, но и в пространстве. «Всемирная история, — говорит Г. Гегель, — направляется с Востока на Запад, так как Европа есть безусловный конец всемирной истории, а Азия ее начало».288 Гегель Г. Философия истории // Соч. Т. 8. М- Л., 1936. С. 98.

Именно поэтому последовательно сменяющиеся стадии в истории человечества выступают у него не столько как временные эпохи, сколько как «миры», которые имеют либо территориальное обозначение («восточный мир»), либо называются по имени народа — носителя мирового духа («греческий мир», «римский мир», «германский мир»).

Критерием поступательного развития является степень осознания свободы. «Всемирная история, — провозглашал Г. Гегель, — есть прогресс в сознании свободы, который мы должны познать в его необходимости».289 Там же. С. 19.

Всемирную историю Г. Гегель начинал с возникновения государства. Первобытное состояние человечества, «распространение языка и формирование племен лежат за пределами истории».290 Там же. С. 107.Впервые государство возникло на Востоке. Поэтому началом истории является «восточный мир». Тремя его основными отделениями являются истории Китая, Индии и Персии. В «восточном мире» люди еще не осознали, что свобода составляет их сущность. Поэтому все они здесь — рабы, исключая верховного правителя — деспота. Но его свобода есть произвол.

С Востока мировой дух переместился в «греческий мир», а затем в «римский мир». Но хотя каждому из этих двух миров посвящен отдельный раздел, Г. Гегель иногда говорит не о «греческом мире» и «римском мире», а о «греческом и римском мире» (не мирах!). В этих двух крайне близких друг к другу мирах часть людей осознала, что свобода представляет их сущность. Они стали свободными в отличие от тех, которые этого не осознали и потому остались рабами.

Под «германским миром» Г. Гегель понимает не только Германию, но также и все те области Западной Римской империи и были в эпоху Великого переселения народов завоеваны германцами: Испанию, Португалию, Францию, Италию, Британию. Германские народы, приняв христианство, осознали, что человек свободен как таковой. Но для того, чтобы этот принцип был воплощен в жизнь, нужно было время.

Г. Гегель не отказывается от выделения периодов средних веков и нового времени. Но ту эпоху, которую в исторической науке принято именовать средневековьем, он подразделяет на два периода: один — от Великого переселения народов до падения империи Каролингов, другой — от крушения этой державы до начала Реформации. Название «средние века» он употребляет только по отношению ко второму. С Реформации, по Гегелю, начинается новая история. В результате в истории «германского мира» он выделяет три отдела: элементы христианско-германского мира, средние века и новое время.

2.13.7. В. Кузен, Ж. Мишле, П. Балланш

Разработанная Г. Гегелем глобально-стадиальная концепция истории была усвоена целым рядом французских философов и историков. Первым среди них должен быть назван Виктор Кузен (1792 — 1867), который во время своего путешествия в Германию в 1817 г. познакомился с самим Г. Гегелем.

В сочинении «Курс истории философии. Введение в историю философии», опубликованном в 1828 г. в виде нескольких выпусков, В. Кузен изложил свой вариант эстафетно-стадиального понимания истории. Он выделяет три идеи, последовательно сменившиеся в человеческом сознании. Каждая из этих идей была воплощена в определенном регионе земного шара и осуществлена в определенную эпоху всемирной истории. Первая эпоха реализовала идею бесконечного, воплощенную в Востоке, вторая — идею конечного, воплощенную в классической древности, третья — эпоха нового времени - идею отношения бесконечного и конечного, воплощаемую в современной Европе.

Каждая смена эпох представляет собой революцию. «История разнообразна, — писал В. Кузен, — так как эпохи следуют одна за другой в последовательном порядке. Различие эпох — это их противоречие, борьба, война. Отжившая свое время эпоха не уйдет со сцены добровольно, следующая за за нею должна устранить ее насильственным путем. Цель подобных революций — полное развитие цивилизации, и в этой цели их оправдание. Каждая эпоха вместе с предыдущей и последующей содействует полному осуществлению человеческой природы».291 Цит.: Реизов Б.Г. Французская романтическая историография (1815 — 1830). Л., 1956. С. 312.Так В. Кузен в эпоху Реставрации обосновывал необходимость и оправдывал Великую французскую революцию.

Крупнейший французский историк Жюль Мишле (1798 — 1874) пытался в свой философии истории соединить идеи Г. Гегеля и В. Кузена с идеями Дж Вико. В работе «Введение во всеобщую историю» (1831) он утверждал, что содержанием мировой истории является развитие идеи свободы. В Индии — колыбели человечества господствовала необходимость. Затем история человечества, следуя солнцу, движется с Востока на Запад. Первые проблески свободы, зародившиеся еще в Индии, прослеживаются в Египте. В Персии и Иудее свобода могла уже остановиться и отдохнуть. Дальнейшее развитие свобода получает в Европе, где ее носителями поочередно становятся Греция, Рим и Франция.

В работе уже упоминавшегося выше Пьера Симона Балланша (1776 — 1847) «Опыты социальной социальной полигенезии» (1827), важной категорией является впервые введенное им в труде «Старик и юноша» (1820) понятие отдельной, конкретной цивилизации. Различные цивилизации выступают у пего как стадии некоего идеального, общего для всех народов исторического развития. Смена цивилизаций происходит болезненно. Отжившие цивилизации погибают. Но из огня социальных катастроф, из пепла старых форм человечество как птица Феникс возрождается к новой жизни. Впрочем, старые цивилизации не обязательно гибнут. Одни народы идут дальше, другие остаются на ранних стадиях. Цивилизации, уже пройденные европейскими народами, все еще сохраняются в Азии.

2.13.8. Н.М. Карамзин и русские мыслители 30—60-х годов XIX века (П.Я. Чаадаев, И.В. Киреевский, В.Ф. Одоевский, A.C. Хомяков, А.И. Герцен, П.Л. Лавров, Т.Н. Грановский)

В истории русской общественной мысли идея исторической эстафеты, по-видимому, впервые встречается, хотя и в не в самой четкой форме, в «Записках русского путешественника» (первые неполн. публикации — 1791 — 1792, 1794 — 1795; первое отд. изд. — 1797 — 1801; послед прижизн. изд. — 1820) Николай Михайлович Карамзина (1766 — 1826). «Наблюдайте движение Природы, читайте историю народов; поезжайте в Сирию, в Египет, в Греции, — писал будущий историк, — и скажите, чего ожидать не возможно? Все возвышается или упадает: народы земные подобны цветам весенним; они увядают в свое время — придет странник, который удивлялся некогда красоте их; придет на то место, где цвели они... и печальный мох представится глазам его... Одно утешает меня — то, что с падением народов не упадает весь род человеческий: одни уступают место другим, и если запустеет Европа, то в средине Африки или в Канаде процветут новые политические общества, процветут науки, искусства и художества».292 Карамзин Н.М. Письма русского путешественника. Л., 1984. С. 212.Навеяно это рассуждение было уже упоминавшейся книгой Вольнея «Руины, или размышления о расцвете и упадке империй», которую Н.М. Карамзин высоко ценил и рекомендовал русскими читателям в одной из своих работ, опубликованной в 1792 г.

В последующем идея исторической эстафеты получила развитие в трудах русских мыслителей 30—60-х годов XIX в., обращавшихся к проблемам философии истории. Как уже отмечалось, они, с одной стороны, отмечали существование в истории человечества циклов, а с другой, рассматривали ее как единый процесс. (2.5.3) И согласовать эти положения можно было только путем принятия идеи исторической эста феты. Разработка проблемы исторической эстафеты занимала в трудах этих мыслителей заметное место. Это было связано и с тем, что многими из них эта идея использовалась для обоснования будущего места России в мировой истории.

«Когда азийские царства, которых имена, как грозные привидения, являются нам на страницах истории, в кровавой борьбе спорили о первенстве мира, — писал В.Ф. Одоевский, — свет истины тихо возрастал в пустыне евреев; когда науки и искусство Египта погасли в разврате, — Греция обновила их силу в своих объятиях; когда дух отчаяния заразил все общественные стихии гордого Рима, — христиане, этот народ народов, спасли человечество от гибели; когда в конце средних веков ослабевшая деятельность духа готова поглотить сама себя, новые части света дали новую пищу и новые силы ослабевшему старцу и продлили его искусственную жизнь».293 Одоевский П.Ф. Русские ночи... С. 148.

Сейчас, когда Европа одряхлела и идет к гибели, с неизбежностью появится новый, свежий, молодой народ, который, усвоив достижения Европы, обеспечит дальнейший прогресс. И этот молодой народ — русские. «Велико наше звание и труден подвиг! — продолжает В.Ф. Одоевский, — Все должно оживить мы! Наш дух вписать в историю ума человеческого, как имя наше вписано на скрижалях победы. Другая высшая победа — победа искусства, науки и веры — ожидает нас на развалинах дряхлой Европы».294 Там же.

Идею исторической эстафеты мы находим и у П.Я. Чаадаева. «Первым выступил Восток, — писал он, — и излил на землю потоки света из глубины своего уединенного созерцания; затем пришел Запад со своей всеобъемлющей деятельностью, своим живым словом и всемогущим анализом, овладел его трудами, кончил начатое Востоком и, наконец, поглотил его в своем широком обхвате».295 Чаадаев П.Я. Апология сумасшедшего... С. 146.Пишет он и об эстафетном характере перехода от античности к средним векам.296 Чаадаев П.Я. Философические письма... С. 97-107.И, наконец, в «Апологии сумасшедшего» он выражает надежду на великую будущую роль России.297 Чаадаев П.Я. Апология сумасшедшего... С.149-153.

«Просвещение человечества, — писал И.В. Киреевский, — как мысль, как наука развивается постепенно, последовательно. Каждая эпоха человеческого бытия имеет своих представителей в тех народах, где образованность процветает полнее других. Но эти народы до тех пор служат представителями своей эпохи, покуда ее господствующий характер совпадает с господствующим характером их просвещения. Когда же просвещение человечества, довершив известный период своего развития, идет далее и, следовательно, изменяет характер свой, тогда и народы, выражавшие сей характер своей образованностью, перестают быть представителями Всемирной Истории. Их место заступают другие, коих особенность все более согласуется с наступающей эпохой. Эти новые представители человечества продолжают начатое их предшественниками дело, наследуют все плоды их образованности и извлекают из них семена нового развития».298 Киреевский И.В. Девятнадцатый век... С. 81-82.

A.C. Хомяков писал об утрате Востоком своего превосходства и переходе первенства к народам Европы.299 Хомяков A.C. Черты из жизни калифов // Соч. в 2-х т. Т. I. M., 1994. С. 483.Что же касается грядущего, то в стихотворении «Россия» (1839) он писал:

И станешь в славе ты чудесной

Превыше всех земных сынов,

Как этот синий свод небесный —

Прозрачный вышнего покров!.300 Хомяков A.C. России // Русская поэзия XIX века. Т. I. M.. 1974. С. 493.

В стихотворении «Раскаявшаяся Россия» (1854) A.C. Хомяков вновь обратился к родине:

Иди! тебя зовут народы!

И, совершив свой бранный пир,

Даруй им дар святой свободы,

Дай мысли жизнь, дай жизни мир!

Иди! светла твоя дорога:

В душе — любовь, в деснице — гром,

Грозна, прекрасна, — ангел бога

С огнесверкающим челом!.301 Там же. С. 499.

Об эстафетно-стадиальном характере всемирной истории и о будущей роли России говорил А.И. Герцен.302 Герцен А.И. С того берега... С. 257-261; Былое и думы // Соч. в 9-ти т. Т. 6. М., 1957. С. 251; Концы и начала... С. 509-511; Порядок торжествует // Там же. Т. 7. С. 274-302; Пролегомена // Там же.. 322-331 и др.В приведенном ранее стихотворении «Отзыв на манифест» П.Л. Лавров после слов о возможной гибели Европы писал:

Быть может, суждено славянским поколеньям

Наследье славное принять,

Народам светлый луч гражданства, просвещенья

Возобновленный передать.303 Лавров П.Л. Отзыв на манифест... С. 626.

Известный русский историк Тимофей Николаевич Грановский (1813 — 1855), не будучи последователем Г. Гегеля, в то же время принимал развитую им идею единства истории и исторической эстафеты. «И в истории человечества, — говорил он в курсе, прочитанном им в 1843— 1844 гг., — совершается тот же великий процесс развития, вследствие тех же законов, которым подвержены растение, человек, народ. Дело в том, что в отношении всеобщей истории народы играют ту же роль, какую в отношении к истории народной играют лица и поколения. Один народ сменяет другой на поприще всемирно-исторической жизни, делаясь наследником всех умственных сокровищ, накопленных предшествовавшими поколениями. Эти сокровища умственные становятся семенами новой цивилизации, которую парод должен развить и в свою очередь передать поколениям грядущим».304 Задачи всеобщей истории. Отрывок из университетского курса Грановского // Сборник в пользу недостаточных студентов университета Св. Владимира. СПб., 1895. С. 323-324.

2.13.9. Современность

На Западе в середине XIX в. идею исторической эстафеты мы находим у известного бельгийского астронома, математика, статистика и социолога Ламбера Адольфа Кетле (1796— 1874). Он писал в книге «Социальная система и законы ею управляющие» (1848; русск. перевод: СПб., 1866) : «Но как распространялась по земному шару великое движение цивилизации и откуда родилась она? Движение ее в первобытные времена покрыто густым мраком; однако все заставляет полагать, что цивилизация родилась на Востоке и оттуда, позднее, перешла в Египет. Утвердившись затем в Греции, она блистала там ярким светом, пока, оставив побежденных, она последовала за победоносными орлами римского народа, который сначала как бы хотел задушить ее в избранном ею убежище, и потом сам сделался ее данником. После долгой борьбы с северными варварами, она проявилась с новой силой и направилась к северу, к тем самым странам, которые чуть не прекратили ее существования. Этот громадный поток мог иногда останавливаться перед сильными преградами, но никогда не обращался назад, к своей исходной точке».305 Кетле А. Социальная система и законы сю управляющие. СПб., 1866. С. 269-270.

Начиная с 70-х годов XIX в. глобально-стадиальное понимание истории оказалось в пренебрежении. Философы его почти совсем забыли. Не часто обращались к нему и историки. Только у немногих из них встречается чаще всего не столько собственно глобально-стадиальное понимание истории, сколько идея исторической эстафеты.

В.О. Ключевский в «Методологии русской истории» в качестве одного из трех моментов общего исторического процесса называет историческую передачу. «Вы легко догадаетесь, — писал он, — какие процессы я разумею. Культура эллинов, какой мы ее знаем на высшей ступени ее развития, завязалась под влиянием, шедшим с Востока, а потом оказала могущественное обратное воздействие на свою родоначальницу — культуру Востока. Таким образом замечаем двоякое течение в общем историческом процессе; он не остается на одних и тех же пунктах, только расширяясь; расширяясь, он передвигается исторически. В известное время общая жизнь сосредоточивается в передней Азии, и постепенно захватывает южно-европейские острова; а потом эта общая жизнь сосредоточивается на этих островах, распространяясь на среднюю Европу, но уже не все части передней Азии входят в круг союзов, живущих общей жизнью... Так исторический процесс обнаруживается в географическом перемещении. Вместе с тем мы замечаем последовательное изменение форм и начал общежития, совершающееся при этом географическом передвижении... Мы имеем определенное представление о культуре античной, и черты этой культуры мы встречаем на той территории, где некогда росла культура Востока; но сравните обе: это не только две местные формации общежития, но они — последовательные ступени человеческого развития. Итак вместе с географическим перемещением процесса мы замечаем и историческое движение».306 Ключевский В.О. Методология русской истории // Цивилизация: прошлое, настоящее и будущее человека. М., 1988. С. 194-195.

Если глобально-стадиальное понимание истории в целом было не в слишком большом почете, то идея передачи исторической эстафеты от мира Древнего Востока к античному получила достаточно широкое распространение. Она присутствовала в большинстве курсов всемирной истории. Выдающийся русской востоковед академик Борис Александрович Тураев (1868— 1920) в своем труде «История Древнего Востока» (Ч. 1 — 2. СПб., 1911; 1913; 1936) писал: «История Древнего Востока — первая глава истории цивилизаций, генетически предшествовавшая эллинству и христианству... Огромное влияние цивилизаций, развившихся в восточном углу Средиземноморского мира, на весь примыкающий район и на все протекавшие истории, до нашего времени включительно, не может подлежать сомнению».307 Тураев Б.А. История Древнего Востока. Ч. 1. СПб., 1913. С. 1-2.

И оно действительно долгое время никем не ставилась под сомнение. Лишь в 60-х годах XX в. крупный антиковед Елена Михайловна Штаерман (1914—1991) не просто усомнилась, а категорически заявила: «Античное общество возникло на основе разложения первобытно-общинного строя, а не в результате эволюции более ранних классовых обществ древневосточного типа и не может по отношению к ним считаться ни высшей или вообще какой бы то ни было стадией их развития».308 Штаерман Е.М. Античное общество. Модернизация истории и исторические аналогии // Проблемы истории докапиталистических обществ. Кн. 1. М., 1968. С. 647.

Идея исторической эстафеты легла в основу построения уже упоминавшейся выше знаменитой пятитомной «Истории древнего мира» Э. Мейера. Рисуя картину движения культуры от центров Древнего Востока к различным областям Средиземноморского бассейна, Э. Мейер писал: «Сначала греки, потом италики, затем народы Запада и Севера».309 Meyer E. Geschichte des Altertums. Bd. 2. Stuttgart-Berlin, 1893. S. 33.Если не об исторической эстафете, то о перемещении «культурно-географических центров» говорит Р.Ю. Виппер в книге «Очерки теории исторического познания» (М., 1911). Это перемещение он кладет в основу периодизации всемирной истории: 1) древний, или нильско-евфратский период, 2) средний, или средиземноморский, и 3) новый, среднеевропейский. О переходе первенства от одних конкретных обществ и групп обществ к другим много писал выдающийся русский востоковед Василий Владимирович Бартольд (1869—1930).310 См. Бартольд B.B. Культура мусульманства // B.B. Бартольд. Соч. Т. 6. M., 1966. С. 144-146, 199-201; Он же. Мусульманский мир // Там же. С. 207-211, 216; Он же. Турция, ислам и христианство // Там же. С. 414; Он же. К вопросу о франко-мусульманских отношениях // Там же. С. 461.

Лучше обстояло дело с идеей исторической эстафеты в поэзии. Она, например, нашла необычайно яркое выражение в творчестве В.Я. Брюсова, который не только хорошо знал историю, но и глубоко чувствовал и понимал ее. Достаточно назвать такие его произведениях, как «Светоч мысли. Венок сонетов», «Мировой кинематограф», «Магистраль», «В разрушенном Мемфисе». Вот что он писал в последнем стихотворении:

Как царственно в разрушенном Мемфисе,

Когда луна, тысячелетий глаз,

Глядит печально из померкшей выси

На город, на развалины, на нас. <...>

Я — скромный гость из молодой Эллады,

И, в тихий час таинственных планет,

Обломки громкого былого — рады

Шепнуть пришельцу горестный привет:

«Ты, странник из земли любимой небом,

Сын племени, идущего к лучам, —

Пусть ты клянешься Тотом или Фебом,

Внимай, внимай, о чужестранец, нам!

Мы были горды, высились высоко,

И сердцем мира были мы в веках, —

Но час настал, и вот, под волей Рока,

Прогнулись мы и полегли во прах.

В твоей стране такие же колонны,

Как стебли, капителью расцветут,

Падет пред ними путник удивленный,

Их чудом света люди назовут.

Но и твои поникнут в прах твердыни,

Чтоб после путники иной страны,

Останки храмов видя средь пустыни,

Дивились им, величьем смущены.

Быть может, в землях их восстанут тоже

Дворцы царей и капища богов, —

Но будут некогда и те похожи

На мой скелет, простертый средь песков.

Поочередно скиптр вселенской славы

Град граду уступает. Не гордись,

Пришлец. В мире все на время правы,

Но вечно прав лишь тот, кто держит высь».311 Брюсов В.Я. В разрушенном Мемфисе // Собр. соч. в 7-ми т. Т. 2. М., 1973. С. 180-181.

В числе других мыслителей прошли мимо глобально-стадиального подхода и сторонники материалистического понимания истории. Созданная К. Марксом и Ф. Энгельсом теория общественно-экономических формаций почти всеми марксистами практически понималась как линейно-стадиальная, что давало основания для достаточно убедительной ее критики.

К выводу о том, что эту теорию необходимо преобразовать в глобально-стадиальную, я пришел еще в 60 —70-х годах. В период с 1970 г. по 1980 г. мною было опубликовано несколько работ, в которых давалась эстафетная интерпретация смены ряда общественно-экономических формаций.312 Семенов Ю. И. Теория общественно-экономических формаций и всемирный исторический процесс // НАА. 1970. № 5; Он же. Марксистско-ленинская теория общественно-экономических формаций и исторический процесс // ФН. 1973. № 5; Он же. Теория общественно-экономических формаций и всемирная история // Общественно-экономические формации: Проблемы теории. М., 1978; Он же. Общественно-экономическая формация // Категории исторического материализма. М., 1980 и др.Почтивсеонибылипереведеныза рубежом.313 Semenov Iu. I. The Theory of Socioeconomic Systems and the Process of World History // Soviet Anthropology and Archaeology. 1977. Vol. 16. № 1; Idem. The Theory of Socio-Economie Formations and World History // Soviet and Western Anthropology. London, 1980; Idem. Die okonomishe Gesellshaftsformation // Kategorien des historischen Materialismus. Berlin, 1978 и др.Но наша философская и историческая научная общественность на эти работы никак не отреагировала.

Откликнулись на них лишь западные ученые. Высокая оценка концепции всемирной истории, изложенной в этих статьях, была дана известным английским философом и этнологом Эрнестом Геллнером 314 См. о нем: Хазанов А. Вспоминая Эрнеста Геллнера // Вестник Евразии. 1998. № 1—2 (4 — 5).в статье «Русская марксистская философия истории» (1980. Была переиздана в1988 г. подназванием«Одинглавныйпутьилимного?»).315 Gellner E. A Russian Marxist Philosophy of History // Soviet and Western Anthropology. London. 1880; Idem. One Highway or Many? // Gellner E. State and Society in Soviet Thought. Oxford. 1988.Он в высшей степени образно охарактеризовал ее как теорию передачи факела (светоча) от одних народов к другим, как эстафетную теорию всемирной истории. Как писал он, суть этой теории заключается в том, что «факел лидерства переходит в течение человеческой истории от одного региона к другому и от одной социальной системы к другой».316 Gellner E. One Highway or Many? P. 142.

В более ранних работах я называл данное понимание истории эстафетно-стадиальным. Сейчас я пришел к выводу, что точнее всего его нужно называть глобально-стадиальным.

2.14. ГЛОБАЛЬНО-ФОРМАЦИОННОЕ ПОНИМАНИЕ ИСТОРИИ: СУЩНОСТЬ И КАТЕГОРИАЛЬНЫЙ АППАРАТ

2.14.1. Вводные замечания

Все рассмотренные выше глобально-стадиальные концепции истории носили слишком общий характер. По-настоящему теоретически они разработаны не были. И это вполне объяснимо: ни историология, ни другие общественные науки не давали для этого достаточного количества данных. К нашему времени все изменилось. Ограничиваться лишь общими положения теперь нельзя. И главное — общественными науками не только накоплен огромный материал, но сделаны определенные обобщения, которые могут лечь в основу не просто, как это было раньше, глобально-стадиальной концепции, а подлинной теории. Сейчас возникла и настоятельная необходимость, и одновременно реальная возможность создания новой, основанной на материале, накопленном к нашему времени исторической наукой, глобально-стадиальной теории всемирной истории.

Унитарно-стадиальная концепция истории может пробрести форму глобально-стадиальной только при условии введения в нее категорий, всесторонне отражающих «горизонтальные» связи, т.е. связи между одновременно существующими социоисторическими организмами. Как мы уже видели, такие попытки неоднократно предпринимались исследователями. Именно детальное исследование межсоциорных связей легло в основу концепций зависимости, или зависимого развития. Все они были обра-щепы в основном лишь к нашему времени, что, однако, не помешало Р. Пребишу ввести такие понятия, как «центр» и «периферия», которые важны для понимания всей истории классового общества.

Попытки более широкого, всестороннего учета межсоциорных связей привели к созданию мир-системного подхода. Но характерный для его создателей упор на «горизонтальные», межсоциорные связи привел к абсолютизации значения последних и, соответственно, вначале к фактическому игнорированию, а затем и к прямому отрицанию «вертикальных», т.е. межстадиальных связей, а тем самым и к отказу от какой бы то ни было стадиальной типологии социоисторических организмов и их систем.

Провал попыток мир-системников создать полноценный взгляд на историю свидетельствует о том, что построение новой концепции мирового исторического процесса, адекватно отражающей историческую реальность, требует, чтобы выявление «горизонтальных», синхронных, межсоциорных связей ни в коей мере не только не вытеснило бы, но и ни в коей мере не умалило бы значение связей «вертикальных», диахронных, межстадиальных. И речь идет не просто об учете как тех, так и других связей. В этой теории именно «вертикальные», а не «горизонтальные» связи должны быть на первом плане. Это возможно лишь при условии, что в основе такой концепции будет находиться определенная стадиальная типология социоисторических организмов.

Из всех существующих к настоящему времени стадиальных типологий общества серьезного внимания заслуживает лишь одна: та, в которой в основу выделения типов социоров положена их социально-экономическая структура, т.е. только марксистская теория общественно-экономических формаций. Задача заключается в том, чтобы дать этому варианту унитарно-стадиального понимания истории вместо линейно-стадиальной интерпретации глобально-стадиальное его истолкование. Иными словами, нужно создать глобально-формационную теорию всемирной истории.

Для этой теории должен быть характерен не только синтез «горизонтальных», межсоциорных, синхронных и «вертикальных», диахронных связей, но и новое понимание последних. Нужен учет того, что в мировой истории имеет место смена не только стадий всемирного развития, но смена конкретных единиц исторического развития — социоисторических организмов и их систем.

Иначе говоря, «вертикальные», диахронные связи могут быть не только междустадиальными, но и междусоциорными. С разделением «вертикальных» связей на два вида: межстадиальных и межсоциорных, последние в свою очередь подразделяются на два вида: синхронные, «горизонтальные» межсоциорными связи и диахронные, «вертикальные» междусоциорные связи.

В свете этого важнейшим становится вопрос о характере отношений между двумя типами «вертикальных» связей: межстадиальными и межсоциорными. Необходимо выявление того, как может сочетаться и сочетается смена стадий всемирно-исторического развития со сменой, с заменой одних социоисторических организмов и их систем другими, как может совмещаться возникновение, расцвет и гибель отдельных конкретных обществ с поступательным развитием человеческого общества, циклизм в развитии отдельных обществ с прогрессом человечества.

Межстадиальные и «вертикальные» межсоциорные связи не просто сосуществуют. Первые могут проявляться и проявляются во вторых. Разумеется, что не все межсоциорные связи являются межстадиальными, они могут быть и чаще всего бывают внутристадиальными, и не все межстадиальные связи — межсоциорные.

Но несомненно, что нужен отказ от трактовки межстадиальных связей как связей только внутрисоциорных, понимание того, что кроме внутрисоциорных, «вертикальных», межстадиальных связей, существуют «вертикальные», межстадиальные связи в масштабах человеческого общества в целом. Линейно-формационная концепция знала лишь одну форму смены общественно-экономических формаций — внутрисоциорную, стадиальное преобразование социоисторического организма в результате действия внутренних сил. Глобально-формационная теория предполагает существование и внесоциорной формы смены общественно-экономических формаций.

Любое повое теоретическое построение с неизбежностью предполагает не только использование уже существующих понятий, но и создание новых. Это связано с теоретическим анализом тех сторон исторического процесса, которые либо совсем не замечались, либо в лучшем случае описывались. То или иное явление, тот или иной процесс могут считаться открытыми только тогда, когда для их обозначения создается четкий определенный термин. Поэтому в последующих разделах предлагается и используется довольно много новых, совершенно непривычных терминов, что может вызвать у некоторых читателей реакцию неприятия и даже отторжения. Но другого выхода нет. Новое понимание истории требует и новых понятий.

2.14.2. Межсоциорное взаимодействие

Связи между одновременно существующими социоисторическими организмами всегда существовали (и существуют сейчас), если не всегда между всеми, то, по крайней мере, между соседними социорами. Всегда существовали и сейчас существуют региональные системы социоисторических организмов, а к настоящему времени возникла всемирная их система.

Связи между социорами и их системами проявляются в их взаимном воздействии друга на друга. Это взаимодействие выражается в самых различных формах: набеги, войны, торговля, заимствование достижений культуры и т.п. Все это можно назвать межсоциорным взаимодействием, или межсоциорной интеракциацией (от лат. inter— между и actio— действие)

2.14.3. Социорная реорганизация

Особую форму межсоциорного взаимодействия представляет собой слияние и разделение социоисторических организмов — социорная реорганизация, или социорная реконструкция. Социоры могут объединяться, но сохранять при этом известную самостоятельность, оставаться особыми организмами. Это — социорная унионизация. Социорная интеграция означает слияние социоров в один, единый социоисторический организм. И социорная уния, и социоисторический организм могут распасться на несколько самостоятельных социоров. В первом случае — это социорная дизунионизация, во втором — социорная дезинтеграция. В раннепервобытном и позднепервобытном обществах деление демосоциальных организмов в результате увеличения числа их членов — нормальное явление. Происходило и их слияние.

Один могущественный геосоциор мог присоединить к себе один или несколько слабых геосоциоров. Он мог также оторвать от более слабых социоров и включить в свой состав те или иные их части. При этом возникали три варианта последующего хода событий.

Первый заключался в том, что присоединенные социоры (реже — части социоров) сохраняли свою собственную организацию власти и тем самым продолжали существовать как, хотя и подчиненные (вассальные), но тем не менее социоры — инфрасоциоры (лат. infra— под). При втором — присоединенные социоры (или части социоров) лишались собственной организации власти, но не вливались полностью в состав присоединившего их социора, тем самым в известной степени оставались социорами, но не полными, а частичными — гемисоциорами (греч. геми — полу-). Такая ситуация складывалась всегда, когда присоединенные социоры по своему социально-экономическому типу отличались от присоединившего их. В результате такой социорной акцессии (лат. accessio— присоединение) образовывалась держава, или ультрасоциор (лат. ultra— сверх, более). Последний состоял из господствующего социора -нуклесоциора (лат. nucleus— ядро) и подчиненных ему инфрасоциоров и/или гемисоциоров. Третий вариант — превращение присоединенных социоров или оторванных от других социоров их подразделений в составные части подчинившего их социора. Это — уже не социорная акцессия, а социорная инкорпорация.

Социорная сецессия (лат. secessio— отпадение) означает отделение подчиненного социора или гемисоциора от державы и превращение его в полностью самостоятельный социоисторический организм. Социорная реинкорпорация — отделение от социоисторического организма какой-либо его части и трансформации ее в самостоятельный социор.

Своеобразной формой социорной реорганизации является колонизация, отпочкование — выселение части членов социора за пределы его территории и создание на свободной (или полностью либо частично освобожденной от былых насельников) земле нового социора, принадлежащего к одному типу с исходным.

Особенно сложная ситуация складывалась, когда сталкивались не геосоциальные организмы с геосоциальными, и не демосоциоры с демосоциорами, а выступали, с одной стороны, геосоциальные организмы, с другой, демосоциальные. Не может быть и речи о присоединении демосоциора к геосоциору. Возможно лишь присоединение к территории геосоциора территории, на которой живет демосоциор. В таком случае демосоциор, если он продолжает оставаться на этой территории, включается, вводится в состав геосоциора, продолжая в то же время сохраняться как особое общество. Это — демосоциорная интродукция (лат. introductio— введение).

Возможно и проникновение и поселение демосоциорных организмов на территории геосоциора — демосоциорная инфильтрация (от лат in — в и ср. лат. filtratio — процеживание). И в том, и в другом случае лишь в последующем, причем не всегда и не скоро, происходит разрушение демосоциора и прямое вхождение его членов в состав геосоциора. Это — геосоциорная ассимиляция, она же — демосоциорная аннигиляция.

Особый случай — вторжение союза, чаще даже сверхсоюза демосоциоров на территорию того или иного геосоциора с последующим установлением его господства над ней. Это — демосоциорная интервенция, или демоциорная интрузия (от лат. intrusus— втолкнутый). В результате происходит наложение демосоциорных организмов на геосоциорный организм. В таком случае власть высших органов управления союза (сверхсоюза) демосоциоров распространяется на всю территорию геосоциора и тем самым этот союз обретает границы и в пространстве, завоеванный геосоциор лишается своих собственных органов верховной власти и становится гемисоциором.

Создается ситуация, когда на одной и той же территории часть людей живет в системе одних общественных отношений (прежде всего социально-экономических), а другая — в системе совершенно иных. Слишком долго это длиться не может. Дальнейшее развитие идет по одному из трех вариантов. Первый вариант — демосоциоры разрушаются, а их члены входят в состав геосоциора, т.е. происходит геосоциорная ассимиляция, или демосоциорная аннигиляция. Второй вариант — разрушается геосоциор, а составлявшие его люди становятся членами демосоциорных организмов. Это -демосоциорная ассимиляция, или геосоциорная аннигиляция.

При третьем варианте происходит синтез социально-экономических и вообще всех социальных отношений наложившихся друг на друга обществ, в результате которого возникают социально-экономические отношения совершенно нового типа, а соответственно и остальные социальные отношения. Появляется геосоциальный организм нового, ранее не существовавшего типа. Это вариант крайне редок, но особенно интересен.

2.14.4. Социорная индукция

Одна из важнейших форм межсоциорного взаимодействия — такое влияние одних социоисторических организмов (или систем социоисторических организмов) на другие, при котором последние сохраняются как особые единицы исторического развития, но при этом под воздействием первых либо претерпевают существенные, надолго сохраняющиеся изменения, либо, наоборот, теряют способность к дальнейшему развитию. Это — социорная индукция (лат. inductio— возбуждение, наведение), которая может принимать различные формы.

По существу, одну из первых, если не первую попытку разработать проблему социорной индукции предпринял Н.Я. Данилевский, выделивший, как уже указывалось (2.7.7) три «способа, которыми распространяется цивилизация»: 1) «пересадка» путем колонизации, 2) «прививка» и 3) «удобрение».

2.14.5. Неравномерность исторического развития. -Супериорные и инфериорные социоры. Исторические миры

Начиная с определенного времени важнейшей особенностью всемирной истории стала неравномерность развития социоисторических организмов и соответственно их систем. Результат — бытие в одно и то же время социоисторических организмов, относящихся к разным типам, к разным общественно-экономическим формациям, сосуществование и взаимовлияние разных исторических миров. Под историческим миром, или просто миром, я понимаю совокупность организмов одного типа, независимо от того, составляют ли они одну систему или не составляют.

В случае сосуществования нескольких исторических миров один из них представлен социоисторическими организмами самого нового, самого высокого для той или иной эпохи типа. Такие, самые передовые, социоры я буду называть супериорными (от лат. super— сверх, над), а все остальные — инфериорными (от лат. infra— под). Разумеется, что различие между теми и другими относительно. Социоры, которые были супериорными в одну эпоху, могут стать инфериорными в другую.

В супериорных социоисторических организмах воплощена наивысшая достигнутая к данному конкретному времени человечеством ступень эволюции. Они находятся на магистрали исторического развития, являются магистральными. Многие (но не все) инфериорные социоисторические организмы принадлежат к типам, которые ранее находились на магистрали всемирно-исторического развития. С появлением более высокого типа они из магистральных превратились в бывшие магистральные (эксмагистральные).

Такое подразделение социоисторических организмов подмечено уже давно. Историки и вообще все обществоведы говорили о передовых и отставших (или отсталых) странах и народах. В XX в. последние термины стали рассматриваться как обидные и заменяться другими — «слаборазвитые» и, наконец, «развивающиеся» страны.

2.14.6. Исторический центр и историческая периферия. Супериндукция

Как супериорные социоисторические организмы могли влиять на инфериорные, так и последние на первые. Наибольший интерес для понимания мирового исторического процесса представляет воздействие супериорных социоисторических организмов на инфериорные, которое я буду называть супериндукцией. Я сознательно употребляю здесь слово «организм» в множественном числе, ибо на инфериорные организмы обычно воздействовал не единичный супериорный социор, а целая их система.

После окончания эпохи доклассового общества если не все, то, во всяком случае, значительная часть утверждающихся супериорных социоисторических организмов сразу или спустя некоторое время начинала образовывать систему, которая становилась центром всемирно-исторического развития, или историческим центром. Эту систему супериорных социоисторических организмов можно назвать центрально-исторической, или мировой. Мировой она была в том смысле, что ее существование сказалось на всем ходе мировой истории. Все социоисторические организмы, не входившие в состав мировой системы, состав исторического центра, образовывали историческую периферию.

Супериндукция может иметь своим следствием совершенствование инфериорного организма. В таком случае это воздействие может быть названо прогрессизацией. В случае противоположного результата можно говорить о регрессизации. Это воздействие может иметь следствием стагнацию. Это — стагнатизация. И, наконец, результатом супериндукции может быть частичное или полное разрушение инфериорного социора — деконструктизацию. Чаще всего процесс супериндукции включает в себя все три первые момента, обычно с преобладание одного из них.

Специальные концепции супериндукции созданы лишь в паше время и применительно лишь к новой и новейшей истории. Это, как уже указывалось, некоторые концепции модернизации (европеизации, вестернизации), концепции зависимого развития и мир-системный подход. В концепциях модернизации на первый план выступает прогрессизация, в концепциях зависимого развития — стагнатизация. Мир-системный подход пытался раскрыть всю сложность процесса супериндукции. Своеобразная оценка современной супериндукции дана в концепции евразийства и в современном исламском фундаментализме. В них этот процесс характеризуется как регрессизация или даже деконструктизация.

В применении к более отдаленным временам специальные концепции супериндукции не создавались. Но процесс этот был замечен диффузионистами и абсолютизирован гипердиффузионистами. Сторонники панегиптизма рисовали картину «египтизации» мира, поборники панвавилонизма — его «вавилонизации». Историки, которые держались фактов, подобного рода концепций не создавали. Но не заметить процессов супериндукции они не могли. В результате они вводили термины для обозначения конкретных процессов происходивших в те или иные эпохи подобного рода вводили. Это — термины «ориентализация» (применительно к архаической Греции и ранней Этрурии), «эллинизация», «романизация».

2.14.7. Супериоризация

Результатом супериндукции может быть изменение типа инфериорного организма. В некоторых случаях он превращается в социоисторический организм того же типа, что и воздействующие на него, т.е. поднимается на самую высокую для данной эпохи стадию развития. Подобного рода трансформацию инфериорных социоров в супериорные можно назвать, формационным подтягиванием, формационным возвышением, или супериоризацией. Если инфериорный социор принадлежал к стадиальному типу, непосредственно предшествующему супериорному, то влияние супериорных организмов чаще всего лишь ускоряло процесс его стадиальной трансформации. Если же тип инфериорного организма был на несколько ступеней ниже супериорного, влияние супериорных организмов вызывало, инициировало процессе его превращения в супериорный.

2.14.8. Латерализация и общественно-экономические параформации

Однако супериоризация — лишь один из вариантов изменения типа инфериорного социора в результате супериндукции. Под воздействием супериорных социоров инфериорные социоры могут превратиться в социоисторические организмы более высокого, чем исходный, типа, но такого, который находится не на магистрали, а на одном из боковых путей исторического развития. Этот тип является не магистральным, а латеральным (от лат. lateralis— боковой). Этот процесс я буду называть латерализацией. Латерализация — шаг одновременно и вперед, и в сторону.

Таким образом, кроме основных социально-экономических типов общества -общественно-экономических формаций существуют и неосновные его социально-экономические типы. Последние я буду называть общественно-экономическими параформациями (от греч. пара — около, возле, рядом). Если общественно-экономические формации являются не только типами общества, но и стадиями всемирной истории, поочередно сменяющимися на магистрали всемирно-исторического развития, то параформации — стадии развития лишь отдельных обществ или социорных систем.

2.14.9. Эндогенная стадиальная трансформация, супериоризация и латерализация как формы смены социально-экономических типов общества

Все сказанное выше приближает к пониманию форм смены общественно-экономических формаций в истории человеческого общества, однако пока еще не намного. Одна из этих форм известна давно. Это превращение социоисторических организмов одного типа в результате собственного независимого внутреннего развития в социоры другого, более высокого типа. Назовем ее эндогенной (от греч. эндон — внутренний, генез — происхождение) стадиальной трансформацией. При одном варианте развития смена стадий происходит внутри продолжающих свое существование социоисторических организмов. Эта смена формаций является внутрисоциорной в буквальном смысле слова. Так, в большинстве случаев происходила смена феодализма капитализмом. Именно ее прежде всего и имели в виду сторонники линейно-формационной концепции. От этого варианта они практически не отличали несколько иной, при котором при смене стадий происходило слияние нескольких социоисторических организмов в один более крупный или другие трансформации единиц исторического развития. Так нередко происходила смена первобытного общества классовым.

Выше было выявлено существование еще одной формы смены формаций — супериоризация: подтягивание в результате воздействия супериорных организмов инфериорных социоров до их уровня. Она — явно дополнительная. При этом происходит не возникновение новых формаций, а всего лишь увеличение числа социоров, относящихся к уже существующей супериорной формации. При латерализация происходит возникновение новых социально-экономических типов общества, но они не основные типы, не формации, а лишь параформации. Все эти понятия важны, но они дают ключ лишь к объяснению части (только части) явлений, которые обычно характеризуются как «пропуски» или «минование» теми или иными «народами» тех или иных формаций, но не смены формаций на магистрали мирового развития.

2.14.10. Ультрасупериоризация. Передача исторической эстафеты, или эстафетная смена общественно-экономических формаций

Эндогенная стадиальная трансформация может иметь место лишь тогда, когда внутри общества, относящегося к той или иной формации, действуют силы, способные превратить его в общество другого, более высокого типа. Но существуют общественно-экономические формации, в принципе не способные превратиться в более высокие. К таким тупиковым стадиальным типам относятся политарная и античная общественно-экономические формации. В таком случае часть инфериорных социоисторических организмов выступает в качестве своеобразного исторического резерва, в качестве материала, из которого могут возникнуть более высокие, чем существующие в данное время, супериорные социоисторические организмы.

Этот процесс возникновения новой формации, как и супериоризация, предполагает воздействие системы супериорных социоисторических организмов на инфериорные социоры. Но эти последние в результате такого воздействия претерпевают более чем своеобразную трансформацию. Они не превращаются в организмы того же типа, что воздействующие на них. Супериоризация не происходит. Но тип инфериорных организмов меняется. Инфериорные организмы превращаются в социоры такого типа, который, если подходить чисто внешне, должен быть причислен к латеральным. Этот тип общества действительно представляет собой не формацию, а параформацию.

Но это возникшее в результате супериндукции общество оказывается способным к дальнейшему самостоятельному прогрессу, причем особого рода. В результате действия теперь чисто внутренних сил оно превращается в обществе нового типа. И этот тип общества находится уже на магистрали исторического развития. Он представляет собой более высокую стадию общественного развития, более высокую общественно-экономическую формацию, чем та, к которой относились супериорные социоисторические организмы, воздействие которых послужило импульсом к такому развитию. Это явление можно назвать формационным сверхвозвышением, или ультрасупериоризацией.

Если в результате супериоризации инфериорные социоисторические организмы «подтягиваются» до уровня супериорных социоров, то в результате ультрасупериоризации они «перепрыгивают» через этот уровень и выходят на еще более высокий. Появляется группа социоисторических организмов, которые принадлежат к общественно-экономической формации более высокой, чем та, к которой принадлежали бывшие до этого супериорными социоры. Теперь первые становятся супериорными, магистральными, а последние либо превращаются в инфериорные, эксмагистральные, либо вообще исчезают.

Происходит смена общественно-экономических формаций, причем не внутри тех или иных социоисторических организмов, а в масштабах человеческого общества в целом. Разумеется, в процессе этого перехода имели место две последовательные смены социально-экономических типов внутри вовлеченных в этот процесс инфериорных социоисторических организмов, а именно 1) смена исходного инфериорного типа общества особой общественно-экономической параформацией, а затем 2) смена этой параформации новой, никогда ранее не существовавшей общественно-экономической формацией. Но ни один из сменившихся внутри этих социоров социально-экономических типов не был той формацией, которая ранее господствовала, которая ранее была высшей. Таким образом, смена этой ранее господствовавшей формации более высокой, к которой теперь перешла ведущая роль, не произошла внутри ни одного социоисторического организма. Она произошла исключительно лишь в масштабах человеческого общества в целом.

При такой смене общественно-экономических формаций происходит подлинная передача исторической эстафеты от одной совокупности социоисторических организмов к другой. Социоры второй группы не проходят той стадии, на которой находились социоры первой, не повторяют их развития. Выходя на магистраль человеческой истории, они сразу начинают движение с того места, на котором остановились ранее бывшие супериорными социоисторические организмы.

Такова вторая основная форма смены общественно-экономических формаций, которую можно назвать эстафетной. Она обязательно сопровождается пространственным перемещением центра всемирно-исторического развития. В истории человечества она имела место дважды.

Первый случай ультрасупериоризации — возникновение античного общества. Его появление было совершенно невозможно без воздействия ближневосточной мировой системы классовых обществ на бывшие до этого предклассовыми греческие социоисторические организмы. Это прогрессизирующее влияние давно подмечено историками, назвавшими этот процесс ориентализацией. Но в результате ориентализации предклассовые греческие социоры не стали политарными обществами, подобными тем, что существовали на Ближнем Востоке. Из предклассового греческого общества возникла вначале архаическая Греция, а затем классическая Греция.

Второй случай — возникновение феодального общества. Здесь ультрасупериоризации произошла в очень своеобразной форме. Выше (2.14.3) уже говорилось о наложении в результате демосоциорной интервенции демосоциорных организмов на геосоциорный и о трех вариантах последующего развития. Первый — геосоциорная ассимиляция и тем самым демосоциорная аннигиляции, второй — демосоциорная ассимиляция и тем самым геосоциорная аннигиляция. При третьем варианте происходит синтез геосоциорных и демосоциорных социально-экономических и других социальных структур. В результате такого синтеза возникает общество нового типа. Этот тип общества отличен как от типа исходного геосоциора, так и типа исходных демосоциоров.

Подобное общество может оказаться способным к самостоятельному внутреннему развитию, в результате которого оно поднимется на более высокую стадию магистрального развития, чем исходный супериорный геосоциальный организм. Именно такой процесс имел место при смене античности средними веками.

Рассмотренная выше смена общественно-экономических формаций произошла посредством исторической эстафеты. Но не следует думать, что всякая историческая эстафета предполагает смену общественно-экономических формаций. Кроме межформационных исторических эстафет вполне возможны и имели место и внутриформационные исторические эстафеты, когда вновь возникшие социоисторические организмы определенного типа усваивали достижения ранее существовавших социоров, относившихся к тому же самому социально-экономическому типу.

2.14.11. Заключение

С открытием ультрасупериоризации стало окончательно ясным, что кроме смены ступеней социального развития внутри социоисторических организмов существует еще и другая форма подъема с одной стадии общественной эволюции на другую, которая происходит только в масштабах человеческого общества в целом, — эстафетная.

Открытие эстафетной формы смены ступеней общественного развития позволяет создать новый вариант унитарно-стадиального понимания всемирной истории, качественно отличный от линейно-стадиального. Представлялось вполне естественным назвать такое понимание истории унитарно-эстафетно-стадиальным, или просто эстафетно-стадиальным. Именно это я и сделал в целом ряде работ.317 См.: Семенов Ю.И.Секреты Клио. Сжатое введение в философию истории. М., 1996; Он же. Всемирная история в самом сжатом изложении // Восток. 1997. № 2 и др.

Однако такое название является не вполне точным. Ведь не всякая смена ступеней исторического развития в мировой истории происходит путем эстафеты. Ультросупериоризация имела место лишь при возникновении античного и феодального обществ. Что же касается перехода от первобытного общества к древневосточному и от феодального к капиталистическому, то она происходила в форме эндогенной стадиальной трансформации.

Но и в случае не эстафетной, а трансформационной смены стадий развития она происходила не только внутри социоисторических организмах, но и в масштабах человеческого общества в целом. Эстафетная смена стадий является только глобальной, трансформационная одновременно и внутрисоциорной и глобальной. Таким образом, в любом случае смена стадий развития носит всемирно-исторический, глобальный характер, а сами стадии выступают как всемирно-исторические, глобальные. Поэтому данное понимание истории можно с полным правом называть глобально-стадиальным.

Доказать правильность такого подхода к всемирной истории невозможно никакими общими рассуждениями. Сделать это можно только одним способом: нарисовать, руководствуясь этим подходом, такую целостную картину всемирной истории, которая бы более соответствовала исторической реальности, чем все ныне существующие. Однако для этого необходимо прежде всего выявить силы, определяющие ход истории. Решению этой проблемы посвящена следующая часть работы — третья. А за ней последует четвертая часть, в которой дана картина всемирной истории, какой она предстает в свете глобально-формационного подхода.

3. ИСТОРИЧЕСКАЯ И ИСТОРИОСОФСКАЯ МЫСЛЬ В ПОИСКАХ ОСНОВЫ ОБЩЕСТВА И ДВИЖУЩИХ СИЛ ИСТОРИИ

3.1. ВВЕДЕНИЕ

По мере развития исторической науки перед ней с неизбежностью встают два тесно связанные вопроса. Первый из них — почему данное общество является именно таким, а не иным, чем определяется его качество, его специфика. Это вопрос об основе, фундаменте общества. На него возможны различные ответы.

Можно выделить два основных подхода к решению этой проблемы. Первый состоит в том, что из множества явлений выделяется одно, которое и объявляется основополагающим, основообразующим фактором. Это — однофакторный (монофакторный) подход. В литературе его нередко называют монистическим. Согласно другому характер общества определяется взаимодействием множества в принципе одинаково важных факторов. Это многофакторный (полифакторный) подход. В литературе его принято называть плюралистическим.

Однофакторный подход не обязательно исключает существование и иных, кроме выделенного в качестве основополагающего, факторов, воздействующих на общество. Но последние лишь влияют на общество (влияющие факторы), определяет же его качественную особенность только один фактор — основополагающий.

Возможен и такой взгляд, согласно которому в основе всех общественных явлений лежит один и только один фактор, но сам этот фактор в свою очередь определяется каким-то другим, отличным от него фактором — подосновообразующим. И такая иерархия факторов не обязательно должна ограничиваться лишь двумя этажами. Уровней может быть и больше. Такой подход может быть назван иерархофакторным, или этажнофакторным.

Вторая проблема, которая с неизбежностью рано или поздно встала перед историками, это вопрос о том, что определяет развитие общества, т.е. вопрос о движущих силах истории. Данную проблему историки чаще всего не отделяли от вопроса об основе общества. Соответственно и предлагаемые ее решения не отличались от решений первой проблемы.

Люди, которые выделяли в качестве основы общества один фактор, чаще всего рассматривали его одновременно и как движущую силу истории. Для них понятия основополагающего фактора общества и движущего фактора истории полностью совпадали. В подобном случае однофакторный подход к решению первой проблемы был тем самым и точно таким же подходом к разрешению второй проблемы. И здесь тоже возможно было признание нескольких факторов, один из которых определяет общественное развитие (движущий фактор), а остальные более или менее существенно влияют на него (влияющие факторы).

Что же касается многофакторного подхода к решению вопроса об основе общества, то он всегда одновременно был и многофакторным подходом к решению проблемы движущих сил истории. Своеобразный характер приобретает иерархофакторный подход. Признается, скажем, один и только один основополагающий фактор. Как само собой разумеющееся принимается, что изменение этого фактора влечет за собой преобразование всего общества. Но причину изменения основополагающего фактора ищут не в нем самом, а в каком-то ином, отличном от него факторе. В таком случае понятия основы общества и его движущей силы отделяются друг от друга.

Многофакторные концепции общества и истории не поддаются сколько-нибудь точной классификации. Однофакторные концепции, в которых в качестве определяющего и/или движущего фактора выделяются объективно существующие явления или комплексы явлений и которые поэтому нередко именуются детерминистическими, чаще всего классифицируются по выделяемому фактору. В качестве примера можно назвать географический детерминизм, демографический детерминизм, экономический детерминизм и т.п. Но иногда такое название присваивается и концепциям, в которых из массы объективных факторов выделяется не один, а два или даже больше: техно-экологический детерминизм, демо-техно-экономо-экологический детерминизм и т.п.

Некоторые исследователи, объявляя основополагающим и/или движущим фактором общества тот или иной комплекс явлений, в то же время никак не раскрывают источник его развития. И когда вопрос об этом источнике все же встает, то в результате за спиной провозглашаемого фактора встает иной фактор, который автором открыто не признается, но который реально выступает у него в качестве конечно определяющего.

Проблема движущих сил или факторов исторического процесса встала перед исследователями не сразу. И первыми ее более или менее четко поставили не историки, а философы. Вот, что писал, например, Платон в своих «Законах»:

«Афинянин. Не правда ли, тысячи государств возникали в этот промежуток времени одно за другим, и соответственно не меньшее число их погибало. К тому же они повсюду проходили через самые различные формы государственного устройства, то становясь большими из меньших, то меньшими из больших или худшими из лучших и лучшими из худших.

Клиний. Это неизбежно.

Афинянин. Не можем ли мы вскрыть причину этих перемен? Быть может, тогда мы скорее получим указание относительно возникновения государственного устройства и происходящих в нем перемен.

Клиний. Отлично, надо постараться сделать это».1 Платон. Законы // Соч. в 3-х т. Т. 3. Ч. 2. М., 1972. С. 144-145.

Платону, конечно, эту проблему решить не удалось. Но он, по крайней мере, ее поставил. Историки же первоначально, как правило, ограничивались лишь поисками причин исторических событий. Так как исторические события складываются из действий людей, а человеческая деятельность является сознательной и целенаправленной, то естественным было в поисках причин исторических событий обратиться к выявлению мотивов действий людей и целей, которые они перед собой ставили. Так возник первоначальный теоретически совершенно не осмысленный волюнтаристический подход к истории. Главное внимание историками, конечно, уделялось сознанию и воле выдающихся личностей. Именно их историки рассматривали как творцов истории. Однако этот первоначальный стихийный исторический волюнтаризм стал постепенно дополняться в дальнейшем и вытесняться иными представлениями.

Осознание того, что ход и исход человеческих действий нередко не зависел от сознания и воли людей, заставило историков ввести понятие судьбы, как в виде фатума, рока, так и в обличье фортуны, везения или невезения. Так постепенно историки в иллюзорной форме начали осознавать, что в исторических событиях, являющихся результатами деяний людей, проявляется исторический процесс, который идет по законам, не зависящим от воли и сознания людей.

Не повторяя всего сказанного о понятии судьбы в разделе об античной исторической науке (2.2.5), напомним лишь, что развитие этой идеи получило в античном мире завершение в философско-исторической концепции Августина Аврелия. Создав первую в истории человеческой мысли концепцию всемирной истории как единого процесса, Августин Аврелий попытался решить вопрос о движущей силе этого процесса. Этой силой, по его убеждению был бог. История человечества представляет собой реализацию божественного промысла. Провиденциализм по самой своей сути предполагал абсолютную предопределенность исторического процесса. И сразу же вставал вопрос: если ход истории в целом полностью предопределен, то являются ли полностью предопределенными исторические события, в которых он проявляется? Это был одновременно вопрос о том, насколько свободными являются люди в своих действиях, насколько свободной является их воля.

Августин Аврелий посвятил проблеме свободы и необходимости немало страниц своего философско-исторического труда «О граде божьем». Но все его попытки совместить провиденциализм с допущением свободы воли человека оказались тщетными. В конечном счете он с неизбежностью пришел к полному фатализму.

3.2. ГУМАНИСТИЧЕСКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ. СНОВА Н. МАКЬЯВЕЛЛИ

Античный мир погиб, но идея провиденциализма не только не исчезла, но, напротив, стала безраздельно господствовать в средневековой преисториологии. Вызов ей был брошен тогда, когда с началом Возрождения снова стала возникать историческая наука. Историки-гуманисты в большинстве своем отвергали провиденциализм. Они исходили из того, что все исторические события имеют естественные и только естественные причины, и занимались поисками этих причин. И понятно, что эти причины они стали искать в головах людей. Отсюда вытекало определенное представление о задачах историков, которое господствовало не только в эпоху Возрождения, но и в последующие два века.

Оно получило достаточно четкое выражение в труде французского аббата Сезара Ришара де Сен-Реаля (1639—1692) «Пользование историей» (1672). Как писал последний, «знание вообще состоит в знании причинно-следственных связей, ибо знать — значит знать вещи по их причинам; также знать историю — значит знать людей, которые (своими действиями) и дают содержание историческому процессу, судить об этих людях...».2 Цит.: Лаппо-Данилсвский A.C. Методология истории. Вып. 1. СПб., 1910. С. 25.

Более пространно эти идеи были изложены в труде известного в свое время французского специалиста по методологии истории Никола Ленгле дю Френуа (1674 — 1755) «Метод изучения истории», увидевшем свет в 1713 г. «Изучать историю, — утверждал он, — значит изучать мотивы, мнения и страсти человека, чтобы проникнуть во все тайные причины его деятельности, все его пути и изгибы его души, наконец, чтобы узнать все иллюзии, которые овладевают его духом и неожиданно для него самого волнуют его сердце; одним словом, чтобы добиться познания самого себя в других».3 Цит.: Там же

Но чисто волюнтаристское объяснение исторических событий было для историков-гуманистов явно недостаточным. В результате в их понятийный аппарат снова вошло понятие судьбы. Чаще всего это было понятие не судьбы-фатума, а судьбы-фортуны. И дело было даже не в том, что судьба-фатум слишком походила на провидение, сколько в том, что судьба-фортуна оставляла место для известной свободы действий человека. Фортуну можно было оседлать, использовать в интересах человека.

Известную роль играла фортуна в исторических построениях Н. Макьявелли. К этому понятию он неоднократно обращается в «Государе»4 Макиавелли Н. Государь. М., 1990. С. 19-20, 43, 45, 53, 64, 73-74, 76.. Оно для него ценно постольку, поскольку исключает, с одной стороны, полный фатализм, с другой, полный волюнтаризм. Выступая с критикой провиденциализма, Н. Макьявелли пишет: «И однако, ради того, чтобы не утратить свободы воли, я предположу, что, может быть, судьба распоряжается лишь половиной наших дел, другую же половину, или около того, она представляет самим людям».5 Там же. С. 74.

Но в своем понимании хода истории Н. Макьявелли одними лишь общими рассуждениями о судьбе не ограничивался. Выше уже говорилось, что он придерживался идеи циклической смены форм государственного устройства. Тем самым история не сводилась им к потоку событий. Этот поток шел по определенному руслу и в нем прослеживался определенный порядок. Смену форм государственного строя, причем закономерную, нельзя было объяснить, не переходя от событий к тому, что находило проявление в них, т.е. к историческому процессу. Нельзя было ограничиваться поисками одних лишь мотивов действий тех или иных отдельных людей. Нужно было искать более глубокие факторы. И в этом отношении Н. Макьявелли сделал существенный шаг вперед.

Он обратил внимание на политическую борьбу, которая была свойственна и античным полисам, и городам-государствам Италии эпохи Возрождения. В предисловии к «Истории Флоренции» Н. Макьявелли, характеризуя труды своих предшественников - Леонардо Бруни и Поджо Браччолини (1380-1459), писал, что при ознакомлении с ними «обнаружилось, что в изложении войн, которые вела Флоренция с иноземными государями и пародами, они действительно проявили должную обстоятельность, но в отношении гражданских раздоров и внутренних несогласий и последствий того и другого они многое вовсе замолчали, а прочего лишь поверхностно коснулись, так что из этой части их произведений читатели не извлекут ни пользы, ни удовольствия».6 Макьявелли Н. История Флоренции. М., 1973. С. 9.

У Н. Макьявелли эти гражданские раздоры и внутренние несогласия находятся в центре повествования. Политическая борьба была борьбой политических партий и стоящих за ними политических сил. А за борьбой политических сил скрывалось различие интересов. Борющимися силами были группы людей, имевших разные интересы. «Ибо нет города, — писал Н. Макьявелли, — где бы не обособились эти два начала: знать желает подчинять и угнетать народ, народ не желает находиться в подчинении и угнетении...».7 Макиавелли Н. Государь... С. 29.

У Н. Макьявелли все время проскальзывает понимание того, что различие интересов борющихся групп было прежде всего связано с различием имущественного положения составляющих их людей и что в основе борьбы лежит стремление одних сохранить, других изменить это положение. Однако какая-либо определенная концепция у него отсутствует. Создать таковую в его время было еще невозможно.

Переходя к изложению истории своего отечества, Н. Макьявелли пишет, что «...Во Флоренции раздоры возникали сперва среди нобилей, затем между нобилями и пополанами и, наконец, между пополанами и плебсом».8 Макьявелли Н. История Флоренции... С. 10.Раздоры между гвельфами и гибеллинами способствовали полному ниспровержению аристократии, которое произошло около 1343 г. Но в это время возникают противоречия внутри самого «народа» (popolo) - между старшими и младшими цехами. Эти противоречия обостряются, а затем на арену борьбы вступает простонародье (plebe), включающее наемных рабочих.

В 1378 г. произошло знаменитое восстание чомпи. Вот какую речь вкладывает Н. Макьявелли в уста одного из вождей восставших: «Все люди имеют одинаковое происхождение, и все роды одинаково старинны, и природа создала всех равными. Если и мы, и они разденемся догола, то ничем не будем отличаться друг от друга, если вы оденетесь в их одежды, а они в ваши, то мы будем казаться благородными, а они простолюдинами, ибо вся разница — в богатстве и бедности... Если вы поразмыслите над поведением людей, то убедитесь, что все, обладающие большими богатствами или большой властью, достигают этого лишь силой и хитростью, но затем все захваченное обманом или насилием начинают благородно именовать даром судьбы, дабы скрыть его гнусное происхождение. Те же, кто от избытка благоразумия или глупости не решаются прибегнуть к этим средствам, с каждый днем все глубже и глубже увязают в рабстве и нищете... Бог и природа дали всем людям возможность достигать счастья, но оно чаще выпадает на долю грабителя, чем на долю умелого труженика, и его чаще добиваются бесчестным, чем честным ремеслом. Потому-то люди и пожирают друг друга, а участь слабого с каждым днем ухудшается. Применим же силу, пока представляется благоприятный случай, ибо более выгодным для нас образом обстоятельства не сложатся: имущие граждане не объединены, Сеньория колеблется, магистраты растеряны, и сейчас, пока они не сговорились, их легко раздавить».9 Там же. С. 115-116.

Все эти внутренние раздоры, в ходе которых каждая из борющихся группировок стремилась удовлетворить свои и только свои интересы, не считаясь с интересами государства, привели, по мнению Н. Макьявелли, к ослаблению Флоренции и, в конечном счете, к установление тирании, чего ни одна из этих сил не хотела.

Рассматривая в «Истории Флоренции» все события как результаты деятельности людей, Н. Макьявелли в то же время показывает, что люди не в состоянии предвидеть всех последствий своей собственной деятельности. В целом Н. Макьявелли на примере истории Флоренции показывает, что в исторических событиях, каждое из которых, взятое в отдельности, могло и не быть, проявляется такая связь, которой не могло не быть, что общий ход событий не зависит от желания и воли исторических деятелей. Иначе говоря, история у Н. Макьявелли фактически выступает как естественно-исторический процесс, хотя, конечно, никакого сколько-нибудь четкого выражения этой мысли мы у него не находим.

3.3. ПРОВИДЕНЦИАЛИЗМ НЕ СДАЕТСЯ: Ж.Б. БОССЮЭ

Несмотря на удары, нанесенные гуманистами, провиденциализм все еще продолжал не только жить, но и претендовать на господство над умами. Во Франции манифестом воинствующего провиденциализма была книга епископа Жака Бениня Боссюэ (1627 — 1704) «Рассуждение о всемирной истории» (1681; имеются два издания на русск. языке: Разговор о всеобщей истории. Ч. 1—3. М., 1761 — 1762; Всеобщая история, для наследника французской короны сочиненная. Ч. 1—3. М., 1774).

Ж. Боссюэ в своем изложении всемирной истории не просто руководствовался идеями провиденциализма. Его книга посвящена их разработке и обоснованию. Именно поэтому она занимает известное место в истории философско-исторической мысли.

Книга Ж. Боссюэ состоит из трех частей. В первой из них в хронологическом порядке распределены исторические события от сотворения мира до правления Карла Великого. Всего автором выделено двенадцать эпох. Первая — от сотворения мира (4004 г. до Р.Х.) : вторая — от всемирного потопа (2348 г. до Р.Х.), третья — от призвания Авраама (1921 г. до Р.Х.), четвертая — от получения Моисеем скрижалей закона (1491 г. до Р.Х.), пятая — от падения Трои (1124 г. до Р.Х.), шестая — от возведения Соломоном храма (1004 г. до Р.Х.), седьмая — от основания Рима (784 г. до Р.Х.), восьмая — от эдикта Кира о возвращении евреев из вавилонского плена (536 г. до Р.Х.), девятая — от разгрома Карфагена Сципионом (200 г. до Р.Х.), десятая — от рождения Христа, одиннадцатая — от признания Константином христианства (312 г.) и двенадцатая — от возложения папой Львом III императорской короны на Карла Великого (800 г.). Эти двенадцать периодов сводимы к семи векам, связанным соответственно с Адамом, Ноем, Авраамом, Моисеем, Соломоном, Киром и Христом. И эпохи, и века включены в состав трех великих периодов: период законов природы, что предшествовал Моисею; период писаных законов, что длился от Моисея до Христа, и период милосердия.

Семь из эпох, все века и все великие периоды выделены в соответствии с указаниями Библии и связаны с судьбами еврейского народа, что расходится с претензией Ж. Боссюэ на изложение не какой-либо, а всемирной истории.

Библия является для автора непререкаемым авторитетом в области истории, хотя уже в то время появились труды, ставящие под сомнение и авторство ряда ее книг, и многие содержащиеся в ней сведения. В 1670 г. Б. Спинозой был опубликован «Богословско-политический трактат» (русск. перевод: Избр. произв. в 2-х т. Т. 2. М., 1957). В 1678 г. во Франции вышел труд Ришара Симона (1638 — 1712) «Критическая история Ветхого завета». И хотя автор выступил против Б. Спинозы и в защиту божественности Библии, он в то же время был вынужден признать, что Моисей не был автором всего Пятикнижия, что Библию писали многие люди, что в ней много путаницы и искажений. Об этой книге Ж. Боссюэ не мог не знать, ибо сам затратил немало сил, чтобы не допустить ее публикации.

Во второй части прослеживается развитие религий, к которым Ж. Боссюэ относит только иудейский и христианский монотеизм. Для автора, как и для Августина Аврелия, продолжателем которого он является, история религии есть история божьего народа, или божьего града. Но в отличие от Августина, который под божьим народом понимал совокупность людей, предназначенных для спасения, Ж. Боссюэ под градом божьим понимает реальные исторические общности: в древности — это еврейский народ, в более позднее время — христианская церковь, причем после раскола на православие и католицизм лишь католическая церковь. Связующим звеном между историей еврейского народа и историей христианской церкви является Иисус Христос.

Третья часть посвящена подъему и упадку империй, причем все это рассматривается лишь в связи с историей евреев и историей христианской церкви. Такое построение работы с неизбежностью обрекало автора на постоянные повторения.

Весь и легендарный, и исторический материал организован в книге Ж. Боссюэ в соответствии с основной ее идеей — идеей провиденциализма. Единственной движущей силой истории является бог, который намечает цель истории, вырабатывает план ее реализации и обеспечивает воплощение свои замыслов в жизнь. Единственной целью истории является утверждение церкви Христа, римской католической церкви. Все остальное — средства достижения этой цели.

Лишь орудиями в руках бога являются все народы (исключая лишь избранный, еврейский) и все империи. «Во-первых, — пишет Ж. Боссюэ, — эти империи по большей части необходимо связаны с историей богоизбранного народа. Бог использовал ассирийцев и вавилонян, дабы покарать этот парод; персов он использовал для того, чтобы его возродить его; Александра и его ближайших преемников — для того, чтобы покровительствовать ему; Антиоха Великого и его преемников — для того, чтобы подвергнуть его испытанию; римлян — для обеспечения его свободы по отношению к сирийским царям, только и думавшим о том, как бы уничтожить этот парод. Евреи продолжали оставаться под властью тех же римлян вплоть до Иисуса Христа. Когда они (евреи. — Ю.С.) отреклись от него и распяли, те же самые римляне участвовали, сами того не зная, в господнем отмщении и истреблении сего неблагодарного народа».10 Bossuet [J. B.] Discours l'histoire universelle. Paris, 1892. P. 337.

Как указывает Ж. Боссюэ, мир народов, подобно миру природы, представляет собой связанную и упорядоченную систему, управляемую волей и обнаруживающую мудрость творца вселенной. Воля бога есть первичная причина. Но она не всегда действует непосредственно. Рука провидения проявляет себя в специальных вторичных причинах, которые и предопределили подъем и упадок Скифии, Эфиопии, Египта, Ассирии, Мидии, Персии, Греции и Рима. Воля бога предписала всем этим народам такие качества, которые были необходимы для того, чтобы они могли выполнить возложенную на них провидением миссию. В истории не существует случая, и фортуна есть слово, лишенное смысла. Правит один лишь бог, но он действует через вторичные причины, которые делают народы и людей такими, какими они являются. И лишь в определенных, исключительных случаях, когда бог желает, чтобы его рука была зрима людьми, он вмешивается прямо, непосредственно.

Такой подход открывал возможность, не ограничиваясь ссылками на провидение, заниматься выявлением реальных причин исторических событий. Но самому Ж. Боссюэ делать это не очень хотелось. И в результате он чаще всего объяснял те или иные исторические события прямым вмешательством бога в человеческие дела.

История идет по божественному плану с самого момента творения, по люди, как правило, об этом даже не подозревают. Мало у кого имеется даже малейший проблеск понимания того порядка, который проявляется в каждом их действии, еще меньше тех, которые пытаются сообразовываться с ним. С самого начала истории до наших дней подавляющее большинство людей ставят перед собой свои собственные цели, добиваясь личных выгод. Однако, несмотря на все это, через все беспорядки, мятежи и войны медленно и молчаливо пробивает себе дорогу божественный план, порядок и прогресс. Люди, которые претворяют этот план в жизнь, не знают об этом, как, например, не знают математических принципов пчелы, которые создают геометрически правильные ячейки медовых сот.

Идея Ж. Боссюэ о вторичных причинах была в последующем подхвачена Дж. Вико. Последний, с одной стороны, не мог полностью избавиться от идеи провиденциализма (или, может быть, боясь преследования со стороны духовенства, не решался прямо выступить против нее), с другой, в духе времени, в котором жил, исходил из того, что нужно искать естественные и только естественные причины всех исторических событий. Выход из этой коллизии состоял в признании, что провидение как первичная причина действует только через вторичные причины, которые вполне доступны исследованию. По существу, в концепции Дж. Вико вторичные причины выступают как единственные, а ссылки на провидение носит число декларативный характер.

Сама по себе периодизация всемирной истории, предложенная Ж.Б. Боссюэ не представляет научной ценности. Но важно, что он не просто подразделил историю на периоды (это делали и до него), но был одним из первых, если не первым, кто попытался обосновать необходимость выделения исторических эпох. В последующем подобного рода обоснование мы находим в труде Генри Сент-Джона, лорда Болингброка (1678-1751) «Письма об изучении и пользе истории» (1735; 1752; русск. перевод: М., 1978).

3.4. ВОЗНИКНОВЕНИЕ ГЕОГРАФИЧЕСКОГО ДЕТЕРМИНИЗМА

3.4.1. Вводное замечание

Уже в XVI в. начинает зарождаться членение истории человечества на стадии дикости, варварства и цивилизации, окончательно оформившееся в XVIII в. Все в большей степени становится ясным, что у разных народов и в разных странах могут существовать разные общественные порядки. И перед мыслителями встает вопрос о причинах этого социально-исторического многообразия.

Одно из решений этого вопроса: объяснение разнообразия общественных порядков, при которых живут люди, различием природных условий их существования. Так возникает географический детерминизм. Этот термин нуждается в пояснении.

Влияние географического фактора на общество и на его развитие бесспорно. Его никто и никогда не отрицал. И само по себе признание этого факта никак не может быть названо географическим детерминизмом. О географическом детерминизме речь может идти только тогда, когда природная среда принимается за главный, основной фактор, определяющий характер социальной жизни. В ранних концепциях географического детерминизма природная среда выступала отнюдь не в качестве движущей силы исторического процесса. Она рассматривалась главным образом в качестве фактора, определяющего характер социальных порядков в том или ином конкретном обществе, а также фактора, влиявшего на его развитие.

3.4.2. Предтечи (Гиппократ, Аристотель, Полибий)

Идея географического детерминизма в зачаточной форме присутствовала в рассуждении знаменитого античного ученого и врача Гиппократа (ок. 460 — ок. 370 до н.э.) «О воздухах, водах и местностях» (русск. перевод: Избранные книги. М., 1936; 1994). Обозревая различные местности и пароды, Гиппократ неоднократно подчеркивал, что от природных условий зависит не только физический облик людей, но и их нравы и тем самым общественные порядки. Общий его вывод состоит в том, что «большей частью формы людей и нравы отражают природу страны».11 Гиппократ. О воздухах, водах и местностях // Избранные книги. М., 1994. С. 304.

Эта идея была подхвачена Аристотелем, который писал в «Политике»: «Племена, обитающие в странах с холодным климатом, притом в Европе, преисполнены мужества, но недостаточно наделены умом и способностями к ремеслам. Поэтому они дольше сохраняют свою свободу, но не способны к государственной жизни и не могут господствовать над своими соседями. Населяющие же Азию в духовном отношении обладают умом и отличаются способностями к ремеслам, но им не хватают мужества; поэтому они живут в подчинении и рабском состоянии».12 Аристотель. Политика. // Соч. в 4-х т. Т. 4. М., 1983. С. 601.

Большое значение придавал влиянию климата уже известный нам историк Полибий (ок. 200 — 120 до н.э.). «...Природные свойства всех народов, — писал он, -неизбежно складываются в зависимости от климата. По этой, а не по какой-либо иной причине народы представляют столь резкие отличия в характере, строении тела и в цвете кожи, а также в большинстве занятий».13 Полибий. Всеобщая история. I. СПБ., 1994. С. 363.

3.4.3. Снова Ж. Боден

Но первая концепция географического детерминизма была создана только в XVI в. Ее творцом был уже известный нам Жан Боден. Он развивал и обосновывал эту идею как в «Методе легкого познания» (1566), так и в «Шести книгах о государстве» (1576). По его мнению, главную роль среди природных факторов играет климат той или иной страны. Он выделяет три основные климатические зоны: южную, умеренную и северную. Одновременно он вводит также деление на Восток и Запад, приравнивая первый к югу, а второй — к северу. Помимо климата оказывают влияние также и такие природные факторы, как характер местности: она может быть горной, болотистой или пустынной, ветренной и безветренной, и, наконец, качество почвы — ее плодородие или бесплодие. Но главным является, конечно, климат.

По мере движения к северу количество тепла постепенно уменьшается. Южане имеют больше тепла от солнца, но меньше внутреннего тепла. Северяне поддерживаются своим внутренним жаром, что делает их более сильными и активными, чем южане. Южане более склонны к размышлению, северяне — к ручным ремеслам и изобретениям, люди среднего района — к устройству различного рода общественных дел.

Жители плодородных земель словно предназначены для роскоши. Люди, населяющие бесплодные месте, — доблестные солдаты и умелые работники. Так, например, бесплодная равнина Аттики заставила афинян изобрести искусство.

3.4.4. Ф. Бэкон, У. Темпл, Б. Фонтенель

Вслед за Ж. Боденом к идее географического детерминизма склонялся великий английский философ Фрэнсис Бэкон (1561 —1626), что видно из его работы «Опыты или наставления нравственные и политические» (окончательный вариант - 1625; русск. перевод: Соч. в 2-х т., Т. 2. М., 1972). Более детально она разрабатывалась уже известным нам Уильямом Темплем в работе «Очерки происхождения и природы власти» (1672).

Во Франции к этой идее обратился Бернар Ле Бовье де Фонтанель (1657 — 1757). В работе «Отступление по поводу древних и новых» (1688; послед. русск. перевод: Фонтенель Б. Рассуждения о религии, природе и разуме. М., 1979) он говорит о влиянии климата на склад ума людей и тем самым на их идеи.

3.4.5. Ж.-Б. Дюбо

Широкое развитие географический детерминизм получил в эпоху Просвещения. Эта идея была разработана Жаном-Батистом Дюбо (1670-1742), перу которого принадлежит несколько исторических работ, в частности знаменитая в свое время книга «Критическая история установления французской монархии в Галлии» (1734). Свои взгляды на роль географической среды он изложил в труде «Критические размышления о поэзии и живописи» (1719; русск. перевод: М., 1976).

В этой книге он рассматривает не историю человечества вообще, а историю искусства. Как указывает он, в истории искусства были периоды расцвета и периоды упадка. Всего он насчитывает четыре великие эпохи в истории искусства: 1) век, начавшийся за десять лет до воцарения Филиппа, отца Александра Великого; 2) век Юлия Цезаря и Августа; 3) век Юлия II и Льва X и 4) век Людовика XIV.

В поисках причин расцвета и упадка искусства Ж.-Б. Дюбо обращается к природным факторам. Как пишет он, есть страны, в которых никогда не родятся ни великие живописцы, ни великие поэты. Таковы страны Крайнего Севера. «Давно уже подмечено, — пишет Ж.-Б, Дюбо, — что некоторые местности славятся своими дарованиями, тогда как сопредельные вовсе не разделяют этой славы».14 Дюбо Ж.-Б. Критические размышления о поэзии и живописи. М., 1976. С. 348.

И главная причина — в климате этих мест, прежде всего в качестве воздуха. «Поскольку, — пишет Ж.-Б. Дюбо, — в продолжении всей человеческой жизни душа пребывает связанной с телом, то характер нашего духа и наших склонностей во многом обуславливается качествами крови, питающей наши органы и поставляющей им в течение детства и юности материал, нужный для их роста. А качества крови в свою очередь во многом зависят от воздуха, которым мы дышим. В еще большей степени зависят они от качества того воздуха, которым мы дышали в детские годы, ибо именно он определил особенности нашей крови. А эти особенности повлияли на строение наших органов, которое в силу обратной взаимосвязи уже в зрелые годы сказывается на качествах нашей крови. Вот почему народы, обитающие в разных климатах, столь разняться между собой по своему духу и наклонностям. Сами же качества воздуха зависят от испарения почвы, которую обволакивает этот воздух. При разных составах почвы разным бывает и омывающий ее воздух».15 Там же. С. 391.

Введение в качестве главного фактора, определяющего дух и склонности народов, качества воздуха, которым дышат люди, позволяет Ж.-Б. Дюбо объяснить, почему жители одних и тех же стран в разные времена отличаются разными правами и разной степенью одаренности. Все дело в том, что воздух не остается одним и тем же, он подвержен многочисленным изменениям. А результатом изменения воздуха является изменение нравов народов.

Подводя итоги своим рассуждениям, Ж.-Б. Дюбо пишет: «Из всего вышеизложенного я заключаю: что причины перемен, происходящих в нравах и одаренности жителей разных стран, следует искать в изменениях, затрагивающих свойства тамошнего воздуха, подобного тому как отличия между характерами разных народов принято объяснять разницей между свойствами воздуха их стран. Подобно тому, как разницу, которая замечается между Итальянцами и Французами, приписывают различию между воздухом Италии и воздухом Франции, так и существенное различие, которое ощущается между нравами и одаренностью Французов в разные эпохи, следует приписать изменению свойств воздуха Франции».16 Там же.

3.4.6. Ш. Монтескье

Самая известная в эпоху Просвещения концепция географического детерминизма изложена в знаменитом труде Шарля Луи де Секонда, барона де ля Бред и де Монтескье (1689 — 1755) «О духе законов» (1748; русск. перевод: Избранные произведения. М., 1955;. О духе законов. М., 1999).

Ш. Монтескье, вслед за Ж. Боденом и Ж.-Б. Дюбо, к числу важнейших сил, определяющих характер общественного строя, относит прежде всего климат. «Есть страны, — писал он, — жаркий климат которых настолько истощает тело и до того обессиливает дух, что люди исполняют там всякую трудную обязанность только из страха наказания. В таких странах рабство менее противно разуму; и так как там господин столь же малодушен по отношению к своему государю, как его раб по отношению к нему самому, то гражданское рабство сопровождается в этих странах политическим рабством».17 Монтескье Ш. О духе законов // Избранные произведения. М., 1955. С. 366.

Другой важный фактор — рельеф местности. «В Азии, — читаем мы у Монтескье, — всегда были обширные империи; в Европе же они никогда не могли удержаться. Дело в том, что в известной нам Азии равнины гораздо обширнее и она разрезана горами и морями на более крупные области; а поскольку она расположена южнее, то ее источники скорее иссякают, горы менее покрыты снегом и не очень многоводные реки составляют более легкие преграды. Поэтому власть в Азии должна быть всегда деспотической, и если бы там не было такого крайнего рабства, то в пей очень скоро произошло бы разделение на более мелкие государства, несовместимое, однако, с естественным разделением страны».18 Там же. С. 391.

И, наконец, большое значение имеет характер почвы. «Бесплодная почва Аттики, — утверждал Ш. Монтескье, — породила там народное правление, а на плодородной почве Лакедемона возникло аристократическое правление, как более близкое к правлению одного — правлению, которого в те времена совсем не желала Греция».19 Там же. С. 392.

Доктрине провиденциализма деятели эпохи Просвещения противопоставили положение о том, что при изучении истории нужно искать естественные и только естественные причины происходивших событий, что в истории, как и в природе, действуют естественные и никакие другие закономерности. Однако общими положениями о объективных законах истории ограничиться было нельзя. Нужно было искать реальные естественные факторы, определявшие жизнь общества. С этим и связано обращение Ш. Монтескье к природным условиям, в которых существовали конкретные человеческие общества. Но если влиянием географической среды еще как-то можно было объяснить особенности социального строя той или иной страны, то для понимания причин развития общества географический детерминизм в том его варианте, в каком он был изложен у Ш. Монтескье, не давал по существу ничего. Мало что давала в этом отношении и концепция Ж.-Б. Дюбо.

И это еще тогда было подмечено целым рядом мыслителей, выступивших с аргументированной критикой географического детерминизма. Ее мы находим в работе К.А. Гельвеция «Об уме» (1758; русск. перевод: Соч. в 2-х т. Т. 1. М., 1973) и труде Дж. Миллар «Происхождении различия рангов» (1771, 1781). «Как много наций может быть найдено, — писал последний, — где ситуация с точки зрения климата совершенно одинакова, а характер и политические институты, однако, полностью противоположны? Сравните, в этом отношении мягкость и умеренность китайцев с грубыми правами и нетерпимыми принципами их соседей в Японии. Что за контраст проявляют народы, жившие рядом, такие как афиняне и лакедемонцы? Может ли быть принято, что различие между климатом Франции и Испании, между Грецией и соседними провинциями Турецкой империи ответственны за различные обычаи и нравы их нынешних обитателей? Как возможно объяснить национальные особенности, которые отличают англичан, ирландцев и шотландцев, различной природной температурой, при которой они живут? Различные правы народа в той же самой стране, но в различные периоды не менее знаменательны, и дают свидетельства, еще более убедительные, что национальный характер мало зависит от непосредственного воздействия климата. Нынешние обитатели Спарты живут под влиянием тех же самых физических условий, что и во время Леонида. Современныеитальянцыживутвстранедревнихримлян».20 Millar J. The Origin of the Distinction of Ranks. London, 1781. P. 13-14.

3.5. ВОЗНИКНОВЕНИЕ ДЕМОГРАФИЧЕСКОГО ДЕТЕРМИНИЗМА: К. ГЕЛЬВЕЦИЙ, А. БАРНАВ

А между тем к середине XVIII в. проблема развития общества стала особо актуальной. Ведь к этому времени окончательно оформилась и идея последовательной смены в истории человечества трех типов социально-исторических организмов: дикарского, варварского и цивилизованного, и концепция четырех стадий развития человеческого общества в целом: охотничье-собирательской, пастушеской, земледельческой и торгово-промышленной. А во второй половине века наполнилась конкретным содержанием схема смены трех (а у некоторых авторов и четырех) стадий эволюции цивилизованного общества. Общепризнанным стало, что античное общество было рабовладельческим, средневековое — феодальным, а общество нового времени — торгово-промышленным.

Окончательно утвердилась идея не просто развития человеческого общества в целом, а поступательного его развития, т.е. прогресса. И поэтому на первый план выдвинулся вопрос о том, в результате действия какой силы (или каких сил) происходил переход от одной всеобщей стадии развития общества к другой. Географический детерминизм ответа на этот вопрос не давал. Нужно было искать другие естественные факторы.

И в качестве такого фактора была названа динамика народонаселения общества. Возник демографический детерминизм. О демографическом детерминизме можно говорить только в том случае, когда не просто признается влияние демографического фактора на развитие общества, а когда он рассматривается в качестве главной силы, определяющей либо характер общественного строя, либо подъем общества с одной стадии развития на другую, либо то и другое вместе.

Влияние демографического фактора на развитие общества было подмечено давно. Дж. Вико в своих «Основаниях новой науки об общей природе наций» (1725) высказал идею, что в результате роста населения людям стало не хватать «доброхотных плодов природы» и они тогда «стали обрабатывать землю и засевать ее хлебом».21 Вико Дж. Основания новой науки об общей природе наций. М.-Киев, 1994. С. 216.Морелли в своем «Кодексе природы» (1755) считал переход от естественного состояния с общей собственностью и патриархальным правлением к цивилизованному состоянию с частной собственность и всеми порождаемыми ею пороками результатом прежде всего роста населения.

В дальнейшем эти идеи были разработаны французским материалистом К. А. Гельвецием в труде «О человеке» (1769, 1773; русск. перевод: Соч. в 2-х т. Т. 2. М., 1974). Им была создана первая, хотя и довольно абстрактная концепция демографического детерминизма.

Однако идея демографического детерминизма с самого начала имела и противников. Не отрицая влияния динамики населения на развитие общества, они в то же время указывали на то, что сама эта динамика во многом определяется характером общества. Об этом писали англичанин Роберт Уоллес (1697—1771) в книге «Исследование о численности человечества» (1753) и американский просветитель Бенджамен Франклин (1706—1790) в работах «Наблюдения, касающиеся увеличения человечества и населенности стран» (1751) и «Заметки по некоторым из предшествующих наблюдений, подробно показывающие влияние нравов на население» (русск. перевод: Избранные произведения. М., 1956) и известный естествоиспытатель Жорж Луи Леклерк, граф де Бюффон (1707 — 1778) в пятом томе своей «Естественной истории» (1749 — 1804). В книге Франсуа Жана маркиза де Шателлю (1734—1788) «Об общественном счастье или размышления о положении людей в различные эпохи истории» (1772), указывалось на зависимость численности населения от степени обеспеченности общества средствами существования. Автор отмечал, что во взаимоотношении земледелия и численности населения ведущая роль принадлежит первому.

Но несмотря на возражения противников идеи демографического детерминизма набирали силу. Они, например, довольно отчетливо проявились в работе англичанина Джозефа Таунсенда «Исследование законов о бедных доброжелателем человечества» (1786), которая будет подробно рассмотрена ниже (3.10.2).

Демографический детерминизм присутствует в работе Антуана Барнава (1761 — 1793) «Введение во Французскую революцию» (русск. перевод первых 9 глав: Хрестоматии по французскому материализму XVIII века. Выпуск 2-ой. Пг., 1923). По мнению А. Барнава, который был сторонником четырехчленной периодизации истории человечества, именно рост населения привел к переходу от охоты к пастушеству, от него к земледелию, а затем и к возникновению мануфактуры. Однако эту точку он не выдерживал до конца последовательно. Если в одних местах его работы как решающий выступал демографический фактор, то в других — географический. По-видимому, он одним из первых, если не первый провел деление страны на континентальные и прибрежные (морские), которое потом легло в основу современных концепций геополитики. Наряду с демографическим и географическим детерминизмом в построениях А. Барнава присутствует и то, что принято именовать экономическим детерминизмом.

Но демографический детерминизм в варианте, представленном именами К. Гельвеция и А. Барнава, если в какой-то степени и объяснял переход от одной формы хозяйства к другой, то для понимания характера общественного строя давал очень мало. И совсем ничего он не давал для понимания существовавших в обществе социальных идей, общественного мнения. Это и побуждало А. Барнава заниматься поисками иных решений проблемы движущих сил общества.

3.6. ФРАНЦУЗСКИЕ МАТЕРИАЛИСТЫ XVIII В. И ПОРОЧНЫЙ КРУГ В ИХ РАССУЖДЕНИЯХ ОБ ОБЩЕСТВЕ И ЕГО ИСТОРИИ

3.6.1. Французские материалисты XVIII века

Не только географический, но и демографический детерминизм не давал возможности решить самую важную из проблем, которая стояла перед деятелями Просвещения, когда они обращались к обществу. Эта проблема вставала перед всеми просветителями, будь они деистами, пантеистами или последовательными материалистами-атеистами. Но с особой остротой она вставала перед последними.

Напомню, что к числу классиков французского материализма XVIII в. относятся Жюльен Офре де Ламетри (1709 — 1751), Клод Адриан Гельвеций (1715 — 1771), Дени Дидро (1713 — 1788) и Поль Анри Дитрих Гольбах (1723 — 1789). Из числа их работ, в которых рассматриваются проблемы общества, следует прежде всего назвать труды Ж. Ламетри «Анти-Сенека, или Рассуждение о счастье» (русск. перевод: Сочинения. 2-е изд., М., 1983), К. Гельвеция «Об уме» (1758; русск. перевод: Соч. в 2-х т. Т. 1. М., 1973) и «О человеке» (1769; 1973; русск. перевод: Там же. Т 2. М., 1974), Д. Дидро «Добавление к «Путешествию» Бугенвилля»» (1772, 1796; русск. перевод: Избранные атеистические произведения М., 1956) и «Последовательное опровержение книги Гельвеция «О человеке» (русск. перевод: Соч. в 2-х т. Т. 2. М., 1991), П. Гольбаха «Система природы, или о законах мира физического и духовного» (1770; русск. перевод: Избр. произв. в 2-х т. Т. 1. М., 1963) и «Основы всеобщей морали, или катехизис природы» (1765; русск. перевод: Там же. Т. 2. М., 1963).

Французские материалисты XVIII в. были самыми последовательными из всех материалистов, какие только существовали до появления марксизма. Они стремились материалистически объяснить все явления без малейшего исключения. И при подходе к природным явлениям у них это так или иначе получалось. Иначе обстояло, когда они обращались к обществу. Здесь они с неизбежностью вопреки всем своим желаниям переходили на позиции идеализма. Попробуем понять, почему это происходило.

3.6.2. От человеческих действий к общественному мнению

Французские материалисты, как и все сторонники естественного объяснения исторических явлений, исходили из того, что история творится людьми и только людьми, что вся она складывается из действий людей, что все исторические события -результаты деятельности людей. Отсюда следовало, что для объяснения истории нужно понять, почему людей действовали именно так, а не иначе.

Люди — существа разумные. Их деятельность является сознательной и целенаправленной. Следовательно, чтобы попять, почему людей действовали именно так, нужно выяснить, почему они решили так действовать. Иначе говоря, нужно было обратиться к сознанию людей, к их мыслям, замыслам, целям.

Причем важными были не все вообще мысли людей, а только те, которые побуждали их не к обыденным действиям, а к историческим. История складывается не из всех вообще действий людей, а лишь из тех, результатом которых являются исторические, а не обыденные события. Совокупность человеческих представлений об обществе, побуждающих людей к действиям, имеющим общественное значения, французские материалисты, как и вообще все просветители XVIII в., именовали общественным мнением. Таким образом, у них получалось, что общественное мнение определяет общественно значимые действия людей, а тем самым и ход истории.

3.6.3. От общественного мнения к общественной среде, а от нее — снова к общественному мнению

Но ясно, что остановиться на этом французские материалисты не могли. Перед ними вставал вопрос о том, чем же определяется общественное мнение. Все они были убежденными сенсуалистами. Никто из них не допускал существование врожденных идей. Согласно их взглядам, источником всех человеческих идей мог быть только внешний мир. Истоком идей о природе была сама природная среда. Соответственно источник общественных идей нужно было искать в том, что они обычно именовали общественной средой. Таким образом у них получалась следующая последовательность: общественная среда определяет общественное мнение, а последнее определяет общественно значимые действия людей, а тем самым и ход истории. Казалось бы, все ясно: перед нами материалистический взгляд на общество и его историю.

Но вслед за этим естественно возникал новый вопрос: а от чего зависит, что общественная среда является именно такой, а не иной? Ведь в разных обществах среда далеко не одинакова. И в ходе развития общества она может претерпеть и претерпевает существенные изменения. И вот здесь французские материалисты столкнулись с орехом, разгрызть который оказались не в состоянии.

Когда речь шла о природной среде, все было понятно. Природа существовала до человека и без человека. И объяснять, почему она является именно такой, необходимости не было. Но общественная среда возникла только с человеком и представляет собой его творение. Человек своими действиями создает и изменяет общественную среду. А он — существо сознательное, его действия определяются его идеями и т.д. В конечном счете получалось, что общественная среда является такой, а не иной потому, что таким, а не иным является общественное мнение.

3.6.4. Порочный круг: попытки его разорвать

В результате материалисты оказывались в порочном кругу: общественная среда

определяет общественное мнение, а общественное мнение детерминирует общественную среду. На существование этого круга в рассуждениях французских материалистов и вообще французских просветителей XVIII в. обратил особое внимание выдающийся русский исследователь истории общественной мысли Георгий Валентинович Плеханов (1856-1918) в замечательной философско-исторической работе «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю» (1895; послед. изд.: Избр. философ. произв. в 5-ти томах. Т. 1. М., 1956)

Принятие подобного тезиса исключало возможность не только какого бы то ни было объяснения истории, но даже самого по себе допущения развития общества. Ведь в самом деле, для того, чтобы изменилась общественная среда, необходимо, чтобы предварительно изменилось общественное мнение, но само изменение общественного мнения невозможно без предварительного изменения общественной среды. Выходило, что общество развиваться не могло. Но в реальности-то оно развивалось, изменялось. Отсюда многочисленные попытки мыслителей разорвать создавшийся порочный круг.

Одна из попыток — обращение к географическому детерминизму. Но он не давал нужного результата. Природная среда на протяжении многих веков оставалась практически неизменной, а общественная среда в течение этого времени претерпевала существенные изменения. Французских материалистов отталкивало от концепции Ш. Монтескье и еще одно соображение. Согласно взглядам последнего, в Азии с неизбежностью всегда должен существовать деспотизм. Французские же материалисты были убеждены, что рано или поздно деспотизму везде придет конец.

Другая попытка — обращение к демографическому детерминизму. И она давала мало. Ни ссылки на плотность народонаселения, ни обращение к его динамике, сами по себе взятые, не давали ответа на вопрос, почему в данном обществе существовали такие, а не иные порядки, такое, а не иное общественное мнение.

Некоторые видели выход из положения в обращении к человеческим страстям. Ведь в самом деле, разве одними лишь идеями определяются действия людей. Не меньшую, а может быть, даже и большую роль играют человеческие чувства, эмоции. Может быть, именно в человеческих страстях — источник всех общезначимых действий людей, а тем самым — самая главная причина исторических событий. Но сразу же возникал вопрос об истоках человеческих страстей.

Одни искали их в вечной, неизменной природе человека. Как известно, тезис о существовании такой природы был одним из основных в идейном арсенале просветителей. Но обращением к чему-то неизменному никак нельзя объяснить происходящие в обществе изменения. Оставался один выход — искать исток человеческих страстей в общественной среде. Но это означало снова оказаться в том же самом порочном кругу.

Еще одна попытка — выдвижение на первый план человеческих интересов, человеческих потребностей. Ведь в самом деле, разве не интересы движут людьми. Когда человек в чем-то глубоко заинтересован, он и страстно стремится обрести желаемое, и напрягает свой разум с тем, чтобы изыскать пути к этому. И разум, и страсти подчинены интересам. Именно последние — ключ к пониманию общезначимых действий людей и тем самым хода истории.

Но сразу же вставал вопрос об источнике самих человеческих интересов. Ведь в разных обществах и у разных людей существовали разные интересы. Ничего не давали ссылки на вечную, неизменную природу человека. А обращение к общественной среде снова обрекало на вращение все в том же самому порочному круге.

В конечном счете французские материалисты так или иначе, осознавая это четко или не осознавая, приходили к выводу о существовании двух сортов людей. Одни -обычные, рядовые, серые люди, обыватели. Они способны лишь на то, чтобы усваивать общепринятые мнения. И если бы общество состояло только из таких людей, то никаких изменений в нем произойти бы не могло.

Но, к счастью, в обществе, кроме таких людей, время от времени появляются и совсем иные. Хотя эти люди живут в той же самой среде и в обстановке господства того же самого общественного мнения, но они в силу своих исключительных качеств способны создавать новые оригинальные идеи. Выработав эти идеи, они их распространяют, меняют общественное мнение, а вслед за этим происходит изменение и общественной среды.

Таким образом, движущей силой истории является разум и воля особого рода выдающихся индивидов, которые с полным правом могут быть названы великими людьми. Как уже указывалось, такую концепцию истории принято именовать волюнтаристической. Таким образом, французским материалистам удавалось разорвать порочный круг, но дорогой ценой — путем признания идей движущей силой исторического развития, т.е. перехода на позиции социоисторического идеализма.

3.6.5. Социоисторический идеализм

Этот их социоисторический идеализм был резко отличен от обычного философского идеализма, не говоря о религии. Они отрицали существование не только бога, но вообще какого бы то ни было объективного нечеловеческого сознания, т.е. отвергали не только религию, но и объективный идеализм. Они не допускали существования сверхъестественного в любой его форме.

Их социоисторический идеализм не был и субъективным идеализмом. Они не допускали и мысли, что мир существует в сознании субъекта. И это относилось не только к природной среде, но и к общественной. Общественная среда бесспорно существует вне сознания. Но она зависит от сознания, зависит в том смысле, что ее характер определяется взглядами людей. Общественные идеи порождают общественную среду, но не прямо, не буквально, а лишь определяя действия людей. Непосредственно общественная среда создается не идеями самими по себе, а направляемой этими идеями общественной деятельностью людей.

Социоисторический идеализм, в отличие от философского идеализма, в двух его основных разновидностях предполагал естественное и только естественное объяснение всех явлений. Именно поэтому он и мог сочетаться с материализмом. Но последний с неизбежностью был ограничен при этом лишь областью природных явлений. Социоисторический идеализм вместе с такого рода натуристическим материализмом образовывали своеобразное мировоззренческое единство, которое можно было бы назвать натураризмом, имея в виду, что оба они вместе допускали лишь естественное (натурарное) объяснение всех без исключения явлений действительности.

Французские материалисты были материалистами лишь в понимании природы. Создать законченное материалистическое мировоззрение, которое охватывало бы не только природу, но и общество, они не смогли потому, что не сумели, несмотря на все усилия, обнаружить объективный источник общественный идей (общественного мнения). То, что они именовали общественной средой, таким источником никак не могло быть названо.

Даже когда французские материалисты утверждали, что общественная среда определяет общественное мнение, они одновременно исходили из того, что сама эта общественная среда детерминирована общественным мнением. Таким образом, они знали только природную материю, но не социальную.

Объективный, т.е. не зависящий от самих общественных идей, источник этих идей, социальную материю нужно были искать. И вся последующая магистральная история философской, социально-философской и историософской мысли была прежде всего поиском социальной материи. Только открытие этой материи могло дать ключ к пониманию движущих сил исторического процесса.

3.7. ПРОБЛЕМА СВОБОДЫ И НЕОБХОДИМОСТИ НА СТЫКЕ ВЕКОВ (XVIII - XIX ВВ.)

3.7.1. Абсолютный детерминизм: что это означает для истории

Встав, в конечном счете, во взгляде на историю фактически на позиции волюнтаризма, французские материалисты в то же время не отказались от детерминизма, т.е. учения о естественной предопределенности всех явлений, причем детерминизма абсолютного.

«Природа, — писал П. Гольбах, — слово, которым мы пользуемся для обозначения бесчисленного количества существ и тел, бесконечных соединений и комбинаций, разнообразнейших движений, происходящих на наших глазах. Все тела — одушевленные и неодушевленные — представляют собой неизбежные следствия известных причин, со всей необходимостью производящие видимые нами явления. Ничто в природе не может быть случайным; все в ней следует точным законам, и эти законы представляют неизбежную связь известных следствий с их причинами. Какой-нибудь атом материи не может произвольно или случайно встретиться с другим атомом; эта встреча обусловлена постоянными законами, которые необходимо предопределяют поведение каждого существа, не могущего вести себя иначе в данных условиях. Говорить о произвольном движении атомов или приписывать какие-либо следствия случайности, значит не сказать ничего или же признаться в полном неведении тех законов, в согласии с которыми действуют, сталкиваются и соединяются тела в природе. Все происходит случайно только для людей, не знакомых с природой, со свойствами вещей и теми следствиями, которые необходимо должны произойти в результате действия определенных причин».22 Гольбах П. Здравый смысл, или Естественные идеи противопоставленные идеям сверхъестественным // П. Гольбах. Письма к Евгении. Здравый смысл. М., 1956. С. 272-273.

Абсолютный детерминизм полностью исключает какую бы то ни было свободу человека. «С дня рождения и до самой смерти, — продолжает П. Гольбах, — человек ни одного мгновения не бывает свободен. «Но я все же чувствую себя свободным», -скажете вы. Это иллюзия — такая же, как и уверенность той мухи из басни, которая сидя на дышле, возомнила, что управляет повозкой. Итак, человек считающий себя свободным, не что иное, как муха, вообразившая себя управителем вселенной, тогда как она на самом деле сама, неведомо для себя, целиком подчиняется ее законом».23 Там же. С. 303-305.

Казалось бы, с таких позиций в мире все закономерно. И стоит открыть эти законы, как человек может предвидеть будущие. В действительности же, как это на первый взгляд не может показаться странным, такая точка зрения по существу исключает существование законов.

Когда абсолютные детерминисты поднимают случайные связи до уровня необходимых, они тем самым фактически низводят необходимые связи до уровня случайных. Крайности сходятся. Взгляд, согласно которому в мире все абсолютно необходимо, по существу равнозначен воззрению, согласно которому в мире все случайно.

Как писал тот же Гольбах: «Излишек едкости в желчи фанатика, разгоряченность крови в сердце завоевателя, дурное пищеварение какого-нибудь монарха, прихоть какой-нибудь женщины являются достаточными причинами, чтобы заставить предпринимать войны, посылать миллионы людей на бойню, разрушать крепости, превращать в прах города, погружать народы в нищету и траур, вызывать войны, заразные болезни и распространять отчаяние и бедствия в течение целого ряда веков».24 Гольбах П. Система природы // Избр. произв. в 2-х т. Т. 1. М., 1963. С. 260.

Такой взгляд был далеко не нов и не представлял собой исключительного достояния материалистов. Двумя веками раньше известный французский ученый и одновременно религиозный философ Блез Паскаль (1623-1662) писал: «Нос Клеопатры: будь он чуть покороче, весь облик Земли был бы сегодня иным».25 Паскаль Б. Мысли. СПб., 1995. С. 81.

3.7.2. Абсолютный детерминизм и волюнтаризм; как они могли совмещаться

Но если дело обстоит именно так, то история представляет собой простую совокупность событий, сумму параллельных причинных рядов. Не существует никакого единого исторического процесса. Поэтому не может быть и речи о движущих силах истории и ее законах. Существует лишь вопрос о причинах тех или иных единичных исторических событий. Но если история не является закономерным процессом, то, по существу, в пей может быть все. Недаром, тот же П. Гольбах неоднократно пользуется понятием судьбы. И последняя выступает у него то как фатум, то как фортуна.

Это позволяет не только П. Гольбаху, но и другим французским материалистам надеяться на счастливый случай, который может выпасть на долю страны, прежде всего появление властителя, который произведет все те преобразования, которых страстно желали все просветители и, прежде всего, разоблачит религию и уничтожит деспотизм. «По воле судеб, — писал П. Гольбах, — на троне могут оказаться просвещенные, справедливые, мужественные, добродетельные монархи, которые, познав истинную причину человеческих бедствий, попытаются устранить их, пользуясь указаниями мудрости».26 Гольбах П. Указ. раб. С. 663-664.

Буквально почти то же самое писали К. Гельвеций и Д. Дидро. «Он явится, — читаем мы в работе последнего, — настанет день, и он явится — тот справедливый, просвещенный и могущественный человек, которого вы ждете; ибо такой человек возможен, а неумолимое течение времени приносит с собой все, что только возможно».27 Дидро Д. Последовательное опровержение книги Гельвеция «О человеке // Соч. в 2-х т. Т. 2. М., 1991. С. 498.

Такой человек может сделать все, что ему заблагорассудится. Его воля предопределит весь дальнейший ход событий. В результате в работах французских материалистов абсолютный детерминизм соседствовал с почти полным волюнтаризмом. И последний в их взглядах на историю явно преобладал.

3.7.3. Снова И. Гердер

Попытку преодолеть такого рода подход к истории предпринял И. Гердер в своем труде «Идеи к философии истории человечества». Когда он в нем использовал провиденциалистические формулировки, то легко его заподозрить либо в чрезмерной приверженности к религии, либо в стремлении избежать прямого конфликт с ее сторонниками. Возможно, что последнее играло определенную роль. Но в любом случае этим дело никак не исчерпывалось. Присущий И. Гердеру историзм исключал возможность сведения истории к сумме случайностей и волевых актов отдельных личностей. Он не мог не осознавать, что в историческом процессе присутствует какая-то необходимость, действует какая-то объективная сила. Назвав эту силу генетической, он по существу ничего не мог сказать о ней. Отсюда и провиденциализм, но очень своеобразный, ибо Божественный рассудок И. Гердер понимает не как стоящий на миром, над природой и обществом, а как существующий в самом мире. И. Гердер отвергает личного бога. Он — пантеист.

3.7.4. Вольтер — историк

Абсолютный детерминизм, соединенный с волюнтаризмом, исключает возможность направленного хода мировой истории. Однако сами же французские материалисты настаивали на признании прогресса общества. В результате они лишний раз запутывались в противоречиях. И в определенной степени все эти противоречия был в той или иной мере свойственны всем французским просветителям, в частности Вольтеру (наст. имя и фам. — Франсуа Мари Аруэ) (1694 — 1778).

Вольтер в этом отношении особенно интересен потому, что он, помимо всего прочего, был крупным историком, чего нельзя сказать о французских материалистах. Он автор книг: «История Карла XII» (1731), «Век Людовика XIV» (1739, второе полностью перераб. издание, 1753), «Анналы империи» (1754), «История России в царствование Петра Великого» (1759 — 1763), «Обзор века Людовика XV» (1755 — 1763), «История парижского парламента» (1769), «Фрагменты истории Индии» (1773), не считая множества мелких работ.

Среди его исторических трудов особо выделяется один, который первоначально назывался «Опыт о всеобщей истории и о правах и духе народов со времен Карла Великого вплоть до наших дней» (1756). Вышедший в 1769 г. окончательный вариант носил более короткое название — «Опыт о правах и духе народов». Введение к нему вышло в 1765 г. отдельным изданием под наименованием «Философия истории, сочиненная покойным аббатом Базеном» (русск. перевод: СПб., 1868).

«Опыт о нравах и духе народов» был полемически заострен против «Рассуждения о всемирной истории» Ж. Боссюэ. Вольтер полностью исключал воздействие каких бы то ни было сверхъестественных сил на историю. В мире действуют естественные и только естественные причины.

В «Опыте о нравах и духе народов» великий просветитель попытался обобщить весь известный к тому времени фактический материал о всевозможный странах и народах. Этот труд был первой поистине всемирной историй. В ней была дана история не только Европы, но и Китая, Индии, Персии, арабов, а также цивилизаций Нового Света — инкской и ацтекской.

Вольтер исходил из того, что все действия людей, в том числе исторические, определяются их сознанием. Но, как подчеркивал он, само сознание имеет земные источники. «Три вещи, — писал он в одном из своих трудов, — влияют на человеческий разум: климат, правительство и религия».28 Цит.: Кузнецов В.Н. Франсуа Мари Вольтер. М., 1978. С. 191.

Однако в своих работах Вольтер меньше всего обращался к климату. Более того, он подвергал аргументированной критике взгляд на климат как на главную силу истории. В целом он так оценивал значение каждого из названных факторов: «Климат имеет некоторое влияние, но правительство в сто раз большее. Религия вместе с правительством обладает еще большим влиянием».29 Цит.: Там же.А дальше, правительство и религию он в свою очередь ставил в зависимость от мнений и в результате приходил к классической формуле почти всех просветителей: мнения правят миром. Историк прежде всего должен излагать историю мнений.

Наряду с мнением он допускал власть обстоятельств, которые он понимал как случайности, способные повернуть ход истории. В этом отношении он недалеко.ушел от «носа Клеопатры» Б. Паскаля. Так, например, причину крестовых походов он видит в действиях одного человека — проповедника Петра Амьенского. «Он, — пишет Вольтер, — нам известен под именем Петра Пустынника. Этот житель Пикардии, отправившись из Амьена в паломничество в Аравию, был причиной того, что Запад вооружился против Востока и что миллионы европейцев погибли в Азии. Так сцепляются между собой мировые события».30 Цит.: Косминский Е.А. Историография средних веков. М., 1963. С. 195.Рассказав о разговоре между папой Урбаном VI и кардиналом де ля Гранжем, в ходе которого папа заявил, что Франция и Англия возмущают христиан смутами, а его собеседник в ответ сказал, что папа лжет, Вольтер резюмирует: «И эти три слова погрузили Европу в раздоры, длившиеся сорок лет».31 Цит.: Вайнштейн О.Л. Историография средних веков. М.-Л., 1940. С. 118.

Соответственно он придавал огромное значение воле великих людей, особенно монархов, которая может определить судьбы народов. «Абсолютный монарх, — писал он, — желающий блага, может без труда достигнуть всех своих целей».32 Цит: Косминский Е.А. Вольтер как историк // Вольтер. Статьи и материалы. М.-Л., 1948. С. 165.

Но такой подход, превращавший историю в хаос случайностей, находился в противоречии с его верой в прогресс человечества. И вот в основу эволюции мнения кладется развитие человеческого разума, которое определяет совершенствование всех сторон человеческой жизни, включая материальную культуры, в том числе технику, и экономику.

Историк должен заниматься не только единичными событиями, но изменениями во всех сферах общества. Вот что писал Вольтер о задачах исторической науке в письме к русскому вельможе, известному покровителю науки и искусства Ивану Ивановичу Шувалову (1727—1797) : «Теперь хотят знать, как росла нация, каково было ее народонаселение в начале эпохи, о которой идет речь и в настоящее время; как выросла с тех пор численность войск, которые она (нация) содержала и содержит; какова была ее торговля и как она расширилась, какие искусства возникли в самой стране и какие были заимствованы ею извне и затем усовершенствованы; каковы были приблизительно государственные доходы в прошлом и в настоящем, как возникли и развивались морские силы; каково было численное соотношение между дворянами, духовенством и монахами и между ними и земледельцами и т.д.».33 Цит: Косминский Е.А. Историография средних веков... С. 185.Недаром о Вольтере говорят, что он положил начало истории культуры или даже, шире, социальной истории.

В целом в подходе к истории Вольтер был эклектиком. Его, по всей вероятности, вполне можно рассматривать в качестве родоначальника той концепции движущих сил истории, которую принято именовать многофакторной и которая пользуется широкой популярностью и поныне.

В последующем идея о том, что движущей силой истории было развитие разума, причем не отдельных людей, а человечества вообще, была выделена и получила разработку в уже упоминавшемся выше труде Ж.А. Кондорсе «Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума» (1794).

3.7.5. Волюнтаризм как теоретическое обоснование борьбы против существующего строя

Возвращаясь снова к французским материалистам, хочу особо подчеркнуть, что их волюнтаризм вовсе не сводился к пассивному ожиданию прихода великого преобразователя. Помимо всего прочего, волюнтаризм был им близок потому, что выступал в качестве теоретического обоснования их собственной активной деятельности, направленной на распространение новых идей и тем самым на подрыв все еще господствующего, но уже отживающего строя. Вообще все идеи французского Просвещения представляли огромную опасность для существующего порядка. Это достаточно четко осознавала власть. Еще 16 апреля 1757 г. была опубликована королевская декларация, в которой говорилось: «Все те, которые будут изобличены либо в составлении, либо в поручении составить и напечатать сочинения, имеющие ввиду нападение на религию, покушение на нашу власть, или стремление нарушить порядок и спокойствие наших стран, — будут наказываться смертной казнью. Все те, кто будет печатать сказанные сочинения; книгопродавцы, разносчики, а также лица, распространяющие их, равным образом будут наказываться смертной казнью».34 Цит.: Рокэн Ф. Движение общественной мысли во Франции в XVIII веке. 1715-1789 гг. СПб., 1902. С. 219.

И среди всех просветителей наибольшую угрозу для существующего строя представляли французские материалисты. Их работа по изменению общественного мнения получила высокую и совершенно справедливую оценку со стороны, как это не странно, одного из представителей господствующего класса.

18 августа 1770 г. парижский парламент (верховный суд) после обвинительной речи генерального адвоката (прокурора) Сегье приговорил к сожжению книги Гольбаха «Система природы», «Священная зараза», «Разоблаченной христианство», а также ряд других произведений гольбаховского кружка. Вот что сказал прокурор: «Философы сделались наставниками рода человеческого. Свобода мыслить — вот их лозунг, и этот лозунг слышится с одного края мира до другого. Одной рукой они стремятся пошатнуть престол, а другой — хотят опрокинуть алтарь. Цель их — дать иное направление умов относительно гражданских и религиозный учреждений, таким образом, ими как бы совершена революция. Государства почувствовали, что их старые основы колеблются, а народы, пораженные уничтожением их принципов, спрашивают себя: каким роком они приведены к такому необычайному положению?.. Красноречие, поэзия, история, романы, даже словари все было заражено. Едва эти сочинения появляются в столице, как с силой потока они распространяются по всем провинциям. Зараза проникла в мастерские и даже хижины!.. Этот дух мятежа ныне распространился повсюду. Он не успокоится теперь, пока законодательная и исполнительная власть не перейдет в руки народа, пока он не уничтожит необходимого неравенства сословий и состояний, пока величие королей не будет повержено в прах, а их власть не подчинится капризам слепой толпы».35 Цит.: Вороницин И.П. История атеизма. 3-е изд. испр. и доп. М., 1930. С. 295.Королевский прокурор оказался провидцем. Ровно через 19 лет разразилась Великая Французская революция.

События, имевшие место до революции и в ее ходе, внешне выглядели как подтверждение правоты волюнтаристских представлений об истории. Более тысячи лет во Франции существовали несправедливые порядки. Однако люди терпели, смирялись с ними, ибо не понимали насколько они плохи. Но вот появилась плеяда умных людей, которые поняли, наконец, что эти порядки противоречат самой природе человека, требующей для полной своей реализации свободы и равенства. Они своей деятельностью помогли это понять всем остальным людям, радикально изменили общественное мнение. В результате народ поднялся на борьбу и коренным образом преобразовал общественную среду. А самая глубокая причина — ум и воля просветителей.

3.7.6. Великая Французская революция и крушение волюнтаризма

Казалось бы, что сам ход революции полностью подтверждал волюнтаристический взгляд на историю: появились великие люди, от ума и воли которых зависел весь ход событий: Оноре Габриэль Рикети Мирабо, Жан Поль Марат, Жорж Дантон, Максимильен Робеспьер. Наконец, на историческую арену вышел Наполеон Бонапарт, который по своему произволу стирал с карты и создавал государства, бесконтрольно вершил судьбы Европы. Оседлав историю, он гнал ее в нужном ему направлении.

Но тот же ход событий полностью опровергал волюнтаризм. М. Робеспьер действительно некоторое время имел почти неограниченную власть. Но кончил свою жизнь на гильотине. Наполеон действительно создавал и уничтожал королевства, сажал на престол и убирал монархов. Но конечный результат его деятельности был противоположен тому, что он замышлял. Вместо того, чтобы стать властелином Европы и мира, он окончил свою жизнь в плену на острове, затерянном в Атлантике. Он жаждал одного, стремился к одному, а получилось совсем иное. Все планы его рухнули.

В результате наблюдателям всех этих событий невольно навязывалось представление о какой-то объективной силе, которая определяет ход событий и которой не могут противостоять никакие, даже самые великие люди. Такое представление возникало не только у философов, историков, но и у поэтов, причем не обязательно великих.

Достаточно вспомнить стихотворение малоизвестного русского писателя Николая Семеновича Соколова «Он», которое не было забыто потому, что стало популярной народной песней. Поэт вкладывает в уста Наполеона, наблюдающего московский пожар, такие слова:

Судьба играет человеком;

Она, лукавая, всегда

То вознесет тебя над веком,

То бросит в пропасти стыда.

И я, водивший за собою

Европу целую в цепях,

Теперь поникнул головою

На этих горестных стенах!36 Соколов Н.С. Он // Кубок. Баллады, сказания, легенды. М., 1970. С. 183-184.

В годы, последующие за началом Великой Французской революции, может быть, впервые в истории человечества на глазах одного поколения коренным образом изменился мир. К 1815 г. Западная Европа стала совершенно иной, чем она была в 1789 г. И всем вдумчивым свидетелям великих событий было ясно, что эти грандиозные преобразования не были случайными. Они были неизбежными, неотвратимыми. Конкретные события могли одними, могли быть иными, но конечный их итог не мог быть другим. Это создавало условия для возрождение исторического фатализма и даже провиденциализма.

Уже известный нам французский мыслитель и писатель Жозеф де Местр (1753 — 1821) в работе «Рассуждения о Франции» (1797; русск. перевод: М., 1997) прежде всего подчеркивал объективную предопределенность хода Великой французской революции. «Самое поразительное во французской революции, — писал он, — увлекающая собой ее мощь, которая устраняет все препятствия. Этот вихрь уносит как легкие соломинки все, чем человек мог ото него заслониться: никто еще безнаказанно не мог преградить ему дорогу. Чистота помыслов могла высветить препятствие и только; и эта ревнивая сила неуклонно двигаясь к своей цели, равно низвергает Шаретта, Дюмурье и Друэ. С полным основанием было отмечено, что французская Революция управляет людьми более, чем люди управляют ею. Это наблюдение очень справедливо, и хотя его можно отнести в большей или меньшей степени ко всем великим революциям, однако оно никогда не было более разительным, нежели теперь. И даже злодеи, которые кажутся вожаками революции, участвуют в ней в качестве простых орудий, и как только они проявляют стремление возобладать над ней, они подло низвергаются».37 Местр Ж. де. Рассуждения о Франции. М., 1997. С. 14-15.

Силой, определяющей ход революции и истории вообще, Ж. де Местр считал божественный промысел, существование которого, однако, по его мнению, не отменяет свободы воли человека. «Все мы привязаны, — утверждал он, — к престолу Всевышнего гибкими узами, которые удерживают нас, не порабощая. Одно из самых больших чудес во всеобщем порядке вещей — это поступки свободных людей под божественной дланью. Покоряясь добровольно, они действуют одновременно по собственному желанию и по необходимости: они воистину делают, что хотят, но не властны расстроить всеобщие начертания. Каждое из этих существ находится в центре какой-либо области деятельности, диаметр которой изменяется по воле предвечного геометра, умеющего распространять, ограничивать или направлять волю, не искажая ее природы».38 Там же. С. 11.

Сходные взгляды развивались философом и публицистом Луи Габриэлем Амбруазом виконтом де Бональдом (1754 —1840) в работе «Теория политической и религиозной власти в гражданском обществе» (1796). Критикуя концепцию общественного договора, он отстаивал идею, что как природа, так и история являются проявлением божественной воли. Бог — создатель общества и наставник рода человеческого. Идея провиденциализма нашла свое выражение в книге известного писателя и мыслителя Франсуа Рене де Шатобриана (1768 — 1848) «Гений христианства, или Красоты христианской религии» (1802; на русск. язык переведены лишь две повести, призванные иллюстрировать теоретические положения труда: Атала, или Любовь двух дикарей // Французская романтическая повесть. Л., 1982; Рене, или Следствия страстей // Французская новелла XIX века. Т. 1. М.-Л., 1959), В трактате Ф. Шатобриана целая глава была посвящена восхвалению историческая концепция Ж.Б. Боссюэ.

Сторонником провиденциализма принято считать крупного немецкого историка Леопольда фон Ранке (1795 — 1886). Действительно, в предисловии к первому своему труду «История германских и романских народов с 1494 до 1535 г.» (1824) он писал: «Во всех исторических явлениях виден перст божий».39 Цит.: Историография нового времени стран Европы и Америки. М., 1967. С. 152.Однако в действительности его позиция далеко не так однозначна, о чем свидетельствует его работа «Об эпохах новой истории» (1854; русск. перевод: М., 1898).

Он и здесь отстаивает существование бога. И в то же время утверждает, что идея, согласно которой существует руководящая воля, определяющая движение истории к определенной цели, не выдерживает философской критики и не может быть доказана исторически.

Какая-то предопределенность существует, но не столько в общем ходе истории, сколько в истории эпох, на которые всемирная история подразделяется. «В каждой эпохе человечества, — писал Л. Ранке, — проявляется... определенная великая тенденция, и прогресс покоится на том, что известное движение абсолютного духа обнаруживается в каждом периоде, выдвигая то одну, то другую тенденцию и своеобразно проявляясь в ней».40 Ранке. Об эпохах новой истории. М., 1898. С. 4.

О том, почему абсолютный дух выдвигает в одну эпоху одну тенденцию, а в другую эпоху — другую тенденцию, Л. Ранке ничего не говорит. Нельзя даже категорически утверждать, что он видит их начало в боге. «Мне представляется, — пишет Л. Ранке, — что Божество, существуя вне времени, обозревает все историческое человечество в его целом и всюду считает его одинаково ценным».41 Там же. С. 5.И это все, что сказано им в данной работе о роли бога в истории. Таким образом, никаких сколько-нибудь четких представление о движущих силах истории у Л. Ранке не было.

Наивысшее свое осмысление события конца XVIII — начала XIX века получили в уже рассмотренной выше философии истории великого немецкого мыслителя Г.В.Ф. Гегеля.

3.7.7. Проблема свободы и необходимости в философии истории Г. Гегеля

В основе философии истории Г. Гегеля — представление об объективной силе, определяющей ход истории. Эту силу он называл мировым духом. Идея неизбежности преобразований, которые происходили на глазах Гегеля, получила четкое выражение в его «Феноменологии духа», увидевшей свет в 1807 г. «Впрочем, не трудно видеть, — писал он, — что наше время есть время рождения и перехода к новому периоду. Дух порвал с прежним миром своего наличного бытия и своего представления, он готов погрузить его в прошлое и трудится над своим преобразованием. Правда, он никогда не пребывает в покое, а вовлечен в непрерывное движение вперед. Но как у младенца при рождении после длительного спокойного питания первый глоток воздуха обрывает прежнюю постепенность лишь количественного роста, — совершается качественный скачек, — и ребенок появился на свет, так образующийся дух медленно и спокойно созревает для новой формы, разрушает одну частицу здания своего прежнего мира за другой; о неустойчивости последнего свидетельствуют лишь отдельные симптомы. Легкомыслие, как и скука, распространяющиеся в существующем, неопределенное предчувствие чего-то неведомого — все это предвестники того, что приближается нечто иное. Это постепенное измельчание, не изменившие облика целого, прерывается восходом, который сразу, словно вспышка молнии, озаряет картину нового мира».42 Гегель. Система наук. Часть первая. Феноменология духа // Соч. Т. 3. М., 1959. С. 6.

И возвращение Бурбонов в 1815 г. во Францию ни в малейшей степени не поколебало убеждения Г. Гегеля в неотвратимости изменений. Оно с особой силой звучит в одном его письме, относящемся к 1816 г. «Я считаю, — писал он, — что мировой дух скомандовал времени вперед. Этой команде противятся, но целое движется, неодолимо и неприметно для глаз, как бронированная и сомкнутая фаланга, как движется солнце, все преодолевая и сметая на своем пути. Бесчисленные легко вооруженные отряды бьются где-то на флангах, выступая за и против, большая часть их вообще не подозревает, в чем дело, и только получает удары по голове как бы незримой дланью. И ничто не поможет им: ни пускание пыли в глаза, ни хитроумные выходки и выкрутасы. Можно достать до ремней на башмаках этого колосса, немного замарать их дегтем или грязью, но не развязать их, тем более стащить с него сандалии бога с подвижными, согласно Фоссу (см. «Мифологические письма» и др.), подошвами, или семимильные сапоги, которые тот наденет».43 Гегель Г.В.Ф. Письмо Нитхаммеру. Нюрнберг, 12 июля 1816 г. // Работы разных лет. Т. 2. М., 1971. С. 357-358. Упомянутый в письме Иоганн Генрих Фосс (1751-1826) — немецкий поэт, переводчик античных авторов, профессор Йенского, затем Гейдельберского университетов.

Мировой дух, по Гегелю, в каждый данный момент является объективной основой общества. Он определяет общественные взгляды людей (общественное мнение французских материалистов), их общезначимые действия, а тем самым и общественное устройство (общественную среду французских материалистов).

Эта объективная основа общества не является неизменной. Она развивается, причем независимо от воли и сознания людей. Это развитие носит поступательный характер. Происходит переход объективной основы с одной ступени исторического развития на другую, а тем самым и всего общества в целом. Мировой дух есть не только объективная основа общества, но и движущая сила истории. Развитие общества носит необходимый характер. Оно — предопределено. Но историческая необходимость может проявляться только в действиях людей. И перед Г. Гегелем естественно вставала проблема свободы и необходимости.

Когда для мирового духа становится необходимым переход на новую стадию его развития, становится необходимым преобразование общества, он должен привести людей в движение, ибо назревшие перемены могут быть совершены только их руками. А для этого нужно, чтобы они осознали необходимость преобразований, чтобы они оказались заинтересованы в изменении общества, чтобы они страстно стремились произвести эти изменения.

Осознание людьми задач, поставленных мировым духом, никогда не является адекватным, но оно всегда должно иметь место. Люди всегда преследуют частные цели. И хитрость мирового духа заключается в том, что он побуждает людей ставить такие частные цели, реализация которых способствует осуществлению объективной идеи, общей объективной цели истории или, иными словами, исторической необходимости.

Людей, в частных целях которых содержится всеобщая цель, Г. Гегель называет всемирно-историческими личностями, великими людьми, героями.44 Гегель. Философия истории // Соч. Т. 8. М.-Л., 1935. С. 29-30.Эти люди одновременно и осознавали объективную цель, идею и не осознавали ее. «Такие лица, — писал Г. Гегель, — преследуя свои цели, не сознавали идеи вообще; но они являлись практическими и политическими деятелями. Но в то же время они были и мыслящими людьми, понимавшими, что нужно и что своевременно. Именно это являлось правдой их времени и их мира, так сказать, ближайшим родом, который уже находился внутри. Их дело было знать это всеобщее, необходимую ближайшую ступень в развитии их мира, сделать ее своей целью и вложить в ее осуществление свою энергию... Именно великие люди и являлись теми, которые всего лучше понимали суть дела и от которых затем все усваивали себе это их понимание и одобряли его или по крайней мере примирялись с ним».45 Там же. С. 29-30.

Конечный вывод Г. Гегеля состоит в том, что «во всемирной истории благодаря действиям людей вообще получаются еще и несколько иные результаты, чем те, к которым они стремятся и которые они достигают, чем те результаты, о которых они непосредственно знают и которых они желают; они добиваются удовлетворения своих интересов, по благодаря этому осуществляется еще и нечто дальнейшее, нечто такое, что скрыто содержится в них, но не сознавалось ими и не входило в их намерения».46 Там же. С. 27.

Касаясь участи великих людей, Г. Гегель замечает: «...Если мы бросим взгляд на судьбу этих всемирно-исторических личностей, призвание которых заключалось в том, чтобы быть доверенными лицами мирового духа, оказывается, что эта судьба не была счастлива. Они появлялись не для спокойного наслаждения, вся их жизнь являлась тяжелым трудом, вся их натура выражалась в их страсти. Когда цель достигнута, они отпадают, как пустая оболочка зерна. Он рано умирают, как Александр, их убивают, как Цезаря, или их ссылают, как Наполеона на остров св. Елены».47 Там же. С. 30.

Как видно из сказанного, Г. Гегель отрицал не только волюнтаризм, но и фатализм. Люди не свободны в выборе общественного строя, не свободны в выборе общего направления исторического процесса. Но каждый человек волен выбрать тот или иной образ действий, волен действовать так, а не иначе.

Таким образом, Г. Гегель исходя из признания существования объективной необходимости, не только не исключал, а наоборот, предполагал бытие случайности, причем случайности объективной. Г. Гегель был диалектиком. Согласно его взгляду, необходимость и случайность существовали не рядом друг с другом, а представляли неразрывное единство. Они были не только не одним и тем же, по одновременно и одним и тем же. Необходимость проявлялась, а тем самым существовала только в случайностях и через случайности. А случайности были проявлением необходимости или дополнением к необходимости. Поэтому необходимость по своему проявлению всегда была случайной, а случайности были необходимыми.

Иначе говоря, по Гегелю, то, чего не могло не быть, проявлялось в том, что могло быть, а могло не быть. Или, иными словами, то, что могло быть, а могло и не быть, было формой, в которой проявлялось то, чего не могло не быть. Если применить все это к истории, то выходило, что ход ее одновременно и предопределен, и непредопределен. Предопределено общее направление исторического процесса, по не конкретные события, которые могут быть одними, а могут быть и другими.

Г. Гегель понял, что существует некая объективная основа общества, что эта объективная основа развивается и тем самым определяет ход всемирно-исторического процесса, что именно эта развивающаяся основа и есть движущая сила истории. Однако раскрыть природу этой основы, этой движущей силы истории он оказался не в состоянии. Выявив, что существует какой-то черный ящик, действие которого определяет ход исторического процесса, он так и не смог заглянуть в него и обнаружить действующую в нем реальную силу. В результате ему ничего не оставалось, кроме как назвать эту объективную основу и объективную силу мировым духом, что ничего ровным счетом не объясняло.

И в определенной степени Г. Гегель это понимал. С этим связаны неоднократно предпринимавшиеся им попытки найти хоть какие-то реальные силы, определявшие исторический процесс. Обращаясь к вопросу о природе государства, Г. Гегель без конца повторяет, что оно является «полной реализацией духа в наличном бытии», что «государство есть божественная идея как на она существует на земле» и т.п.48 Там же. С. 17, 38 и др.Однако наряду с подобного рода утверждениями мы встречаем у него и мысль, «что настоящее государство и настоящее правительство возникают лишь тогда, когда уже существует различие сословий, когда богатство и бедность становятся очень велики...».49 Там же. С. 82.

Пытаясь объяснить упадок греческого мира, Г. Гегель в строгом соответствии со своей концепцией пишет: «Дух мог лишь в течение непродолжительного времени оставаться на той точке зрения прекрасного духовного единства, которую мы только что охарактеризовали, и источником дальнейшего прогресса и гибели явился момент субъективности, моральности, подлинной рефлексии и внутреннего мира».50 Там же. С. 248.Но буквально вслед за этим он отмечает, что во время упадка Греции «в городах не прекращалась борьба, и граждане разделились на партии, как в итальянских городах в средние века».51 Там же. С. 250.А касаясь истории Спарты, он прямо говорит, что «главной причиной упадка Лакедемона было имущественное неравенство...».52 Там же. С. 246.

Но это были не более как догадки, не получившие развития. К тому времени, когда Г. Гегель создавал свою философию истории, уже существовала английская классическая политической экономии и появились основные труды французских историков эпохи Реставрации. Но хотя он был достаточно хорошо знаком с работами и А. Смита, и Д. Рикардо, это практически никак не сказалось на его философско-исторических построениях. Прошел он и мимо трудов названных историков.

А между тем только обращение к общественным классам и классовой борьбе и экономическим отношениям создавало возможность проникнуть в открытый Г. Гегелем черный ящик истории и нащупать действующий в нем механизм.

3.8. ФРАНЦУЗСКИЕ ИСТОРИКИ ЭПОХИ РЕСТАВРАЦИИ: ОТКРЫТИЕ ОБЩЕСТВЕННЫХ КЛАССОВ И КЛАССОВОЙ БОРЬБЫ

3.8.1. Предтечи (от Платона до Вольнея)

Если коротко охарактеризовать вклад французских историков эпохи Реставрации в развитие философско-исторической мысли, то он заключается в открытии ими общественных классов и классовой борьбы.

У этих мыслителей были предшественники. Истоки идеи общественных классов и идеи классовой борьбы уходят в глубокую древность. Социальное неравенство людей в цивилизованном обществе и связанные с ним общественные конфликты были подмечены еще в эпоху Древнего Востока. В античном обществе эти идеи обрели более отчетливую форму.

Платон в своем «Государстве», характеризуя олигархический строй, писал: «...Подобного рода государство неизбежно не будет единым, а в нем как бы будут два государства: одно — государство бедняков, другое — государство богачей. Хотя они и будут населять одну и ту же местность, однако станут вечно злоумышлять друг против друга».53 Платон. Государство // Соч. в 3-х.т. Т. 3. Ч. 1. М., 1971. С. 365.

Большое внимание расчленению общества на группы людей с разными интересами уделил в своей «Политике» Аристотель. Чаще всего он говорил о делении общества на состоятельных (богатых, благородных) людей и на простой народ (народную массу).54 Аристотель. Политика... С. 457, 462, 484, 491, 493, 496, 509.В свою очередь в составе простого народа он выделял земледельцев, ремесленников, торговцев, моряков, военных, поденщиков.55 Там же. С. 490, 493, 495.Наряду с этим он проводил и другое деление. «В каждом государстве, — писал Аристотель, — есть три части: очень состоятельные, крайне неимущие и третьи, стоящие посредине между теми и другими».56 Там же. С. 507.

Как показал Аристотель, анализ подразделения общества на такие составные части и взаимоотношений между ними дает ключ к пониманию того, почему в том или ином конкретном обществе утвердилась та или иная форма государственного устройства. «Так как..., — писал он, — между простым народом и состоятельными возникают распри и борьба, то, кому из них удается одолеть противника, те и определяют государственное устройство, причем не общее и основанное на равенстве, а на чьей стороне оказалась победа, те и получают перевес в государственном строе в качестве награды за победу, и одни устанавливают демократию, другие — олигархию».57 Там же. С. 509.

Как сообщается в «Римских древностях» греческого ритора и исторического писателя Дионисия Галикарнасского (I в. до н.э. — I в. н.э.), римлянин Менений Агриппа, который был и участником, и свидетелем ожесточенной борьбы, развернувшейся в начале V в. до н.э. в Риме между патрициями и плебеями, находил, что «не только у нас и не в первый раз беднота встала против богачей, низшие против высших, но, можно сказать, во всех государствах, как в мелких, так и больших, существует враждебная противоположность между большинством и меньшинством».58 Цит.: Пельман Р. История античного коммунизма и социализма. СПб., 1910. С. 560.

Римский историк Тит Ливии (59 до н.э. — 17 н.э.) в «Истории Рима от основания города» (русск. перевод: Т. 1. М., 1989; Т. 2, 3. 1994) рассказывает, что когда плебеи в знак протеста против причиняемых им обид покинули города, то к ним в качестве посредника был послан Менений Агриппа. «И допущенный в лагерь, он, говорят, только рассказал по-старинному безыскусно вот что. В те времена, когда не было, как теперь, в человеке все согласовано, но каждый член говорил и решал, как ему вздумается, возмутились другие члены, что все их старания и усилия идут на потребу желудку; а желудок, спокойно сидя в середке, не делает ничего и лишь наслаждается тем, что получает от других. Сговорились тогда члены, чтобы ни рука не подносила пищу ко рту, ни рот не принимал подношения, ни зубы его не разжевывали, Так, разгневавшись, хотели они смирить желудок голодом, но и сами все, и все тело вконец исчахли. Тут-то открылось, что и желудок не нерадив, что не только он кормится, но и кормит, потому что от съеденной пищи возникает кровь, которой сильны мы и живы, а желудок равномерно по жилам отдает ее всем частям тела. Так, сравнением уподобив мятежу частей тела возмущение плебеев против сенаторов, изменил он настроение людей».59 Тит Ливий. История Рима от основания города. Т. 1. М., 1989. С. 89.Здесь перед нами зачаток концепции, которая в последующем получила название органической теории классов.

Римский историк Гай Саллюстий Крисп (86 — ок. 35 до н.э.) в сочинении «О заговоре Каталины (ок. 43 или 41; русск. перевод: Сочинения. М., 1981) подчеркивал: «Безумие охватило не только заговорщиков: вообще весь простой народ в своем стремлении к переменам одобрял намерения Катилины. Именно они, мне кажется, соответствовали его нравам. Ведь в государстве те, у кого ничего нет, всегда завидуют состоятельным людям, превозносят дурных, ненавидят старый порядок, жаждут нового, недовольны своим положением, добиваются общей перемены, без забот кормятся волнениями и мятежами, так как нищета легко переносится, когда терять нечего».60 Гай Саллюстий Крисп. О заговоре Катилины // Сочинения. М., 1981. С. 21

Историк Аппиан (ок. 100 — ок. 170 н.э.), грек по происхождению, в своих «Гражданских войнах» (русск. перевод: Л., 1935; М., 1994 // Римская история. М., 1998; 2002) в отличие от многих своих предшественников увидел истоки внутриполитической борьбы в Риме, которая привела к краху республики и утверждению империи, не в моральной деградации римлян, а в отношениях поземельной собственности, обусловивших различие интересов разных социальных групп римского общества.

Не буду повторять всего того, что было сказано выше (3.2) о воззрениях Н. Макьявелли. Отмечу лишь, что раскол общества на классы заметил и его младший современник Томас Мор (1478—1535). В своей знаменитой «Утопии» (1516; русск. переводы: Пг., 1918; М., 1947; 1953) он подчеркивает, что богачи и знать — паразиты, живущие за счет эксплуатации обреченных на нищету тружеников. «Какая же это будет справедливость, — пишет Т. Мор, имея в виду первых, — если эти люди совершенно ничего не делают или дело их такого рода, что не очень нужно государству, а жизнь их протекает среди блеска и роскоши, и проводят они ее в праздности или в бесполезных занятиях? Возьмем теперь, с другой стороны, поденщика, ломового извозчика, рабочего, земледельца. Они постоянно заняты усиленным трудом, какой едва могут выдержать животные; вместе с тем труд этот настолько необходим, что ни одно общество не просуществует без него и года, а жизнь этих людей настолько жалка, что по сравнению с ними положение скота представляется более предпочтительным».61 Мор Т. Утопия. М., 1953. С. 217.

И Т. Мору совершенно понятна причина такого положения вещей — частная собственность. На страже частной собственности и интересов богачей стоит государство. «При неоднократном и внимательном созерцании всех процветающих ныне государств, — продолжает автор, —я могу клятвенно утверждать, что они представляются не чем иным, как неким заговором богачей, ратующих под вывеской и именем государства о своих личных выгодах».62 Там же. С. 218.

О расколе общества на богачей, ведущих праздный образ жизни, и замученных непосильным трудом бедняков писал другой утопист — Джан Доменико (в монашестве — Томмазо) Кампанелла (1568 — 1639) в работе «О наилучшем государстве» (1637). И причину его он видел в частной собственности.

Не просто на классы, а на классовую борьбу обратил внимание Дж. Вико в «Основаниях новой науки об общей природе наций» (1725), и последняя играет немалую роль в его исторической концепции. Согласно его представлениям, именно борьба зависимых, клиентов против патриархов привела к появлению государства и тем самым к переходу от века богов к веку героев. Государство возникло как орудие в руках знати для удержания в повиновении угнетенных. В дальнейшем в результате борьбы плебеев против благородных произошла смена аристократической республики республикой народной, демократической, а тем самым и переход от века героев к веку людей.

XVIII в. во Франции был временем вызреванием предпосылок революции и соответственно обострения классовых противоречий. Поэтому многие мыслители, жившие в эту эпоху, заметили и общественные классы, а значительная их часть — и классовую борьбу.

«Первым злом, — писал Жан Мелье (1664 — 1729) в своем знаменитом «Завещании» (русск. перевод: Т. 1—3, М., 1954), — является огромное неравенство между различными состояниями и положениями людей; одни как бы рождены только для того, чтобы деспотически властвовать над другими и вечно пользоваться всеми удовольствиями жизни; другие, наоборот, словно родились для того, чтобы быть нищими, несчастными и презренными рабами и всю жизнь изнывать под гнетом нужды и тяжелого труда. Такое неравенство глубоко несправедливо, потому что оно отнюдь не основано на заслугах одних и проступках других, оно ненавистно, потому, что, с одной стороны, лишь внушает гордость, высокомерие, честолюбие, а с другой стороны, лишь порождает чувство ненависти, зависти, гнева, жажды мщения, сетования и ропот».63 Мелье Ж. Завещание. Т. 2. М., 1954. С. 154-155.

Такой же взгляд развивал Морелли в уже упоминавшейся книге «Кодексе природы, или истинный дух ее законов» (1755) и Г. Б. де Мабли в труде «О законодательстве или принципы законов» (1776). «Повсюду, — писал последний, — общество было подобно скопищу угнетателей и угнетенных».64 Мабли Г. О законодательстве или принципы законов // Избранные произведения. М.-Л., 1950. С. 57.Все названные мыслители видели причину существования классов в частной собственности. Они считали классовое неравенство несправедливым и мечтали об обществе, где не будет частной собственности.

Иную позицию занимал Вольтер. Видя деление общества на классы, он считал его неизбежным. «На нашей несчастной земле, — утверждал Вольтер в статье «Равенство» в «Философском словаре» (1765 — 1769), — невозможно без того, чтобы, живя в обществе, люди не были разделены на два класса: один класс богатых, которые командуют, и другой класс бедных, которые служат».65 Цит.: Солнцев С.И. Общественные классы. Важнейшие моменты в развитии проблемы классов и основные учения. Пг. 1923. С. 26.

О разделении людей в цивилизованных обществах на две основные группы, из которых одна эксплуатирует другую, писал Ж.-Ж. Руссо в работе «Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми» (1755). «Несчастье почти всех людей и целых народов, — писал К. Гельвеций в труде «О человеке» (1769; 1773), — зависит от несовершенства их законов и от слишком неравномерного распределения их богатств. В большинстве государств существует только два класса граждан: один — лишенный самого необходимого, другой — пресыщенный излишествами. Первый класс может удовлетворить свои потребности лишь путем чрезмерного труда. Такой труд есть физическое зло для всех, а для некоторых — это мучение. Второй класс живет в изобилии, но зато изнывает от скуки. Но скука есть такое же страшное зло, как и нужда».66 Гельвеций К.А. О человеке // Соч. в 2-х т. Т. 2. М., 1974. С. 382.

«Чистый равномерно распределенный продукт, — вторил ему Д. Дидро в одной из статей своей знаменитой «Энциклопедии», — предпочтительнее большей сумме чистого дохода, который был бы распределен крайне неравномерно и разделил бы народ на два класса, из коих один преобременен избытком, а другой вымирает от нищеты».67 Дидро Д. Человек // Собр. соч. Т. 7. М.-Л., 1939. С. 200.О распадении общества «на два класса: на очень малочисленный класс богатых и очень многочисленный класс бедных граждан» Д. Дидро говорил и в работе «Последовательное опровержении книги Гельвеция «О человеке».68 Дидро Д. Последовательное опровержение книги Гельвеция «О человеке». С. 470.

Идея общественных классов и классовой борьбы нашла свое выражение в труде уже известного нам Г. Рейналя «Философская и политическая история учреждений и торговли европейцев в обеих Индиях» (1770; 1780). По его мнению, после крестовых походов в Европе начала водворяться собственность среди частных лиц и борьба вокруг нее. «Все нации, — пишет Г. Рейналь, — кажутся разделенными на две непримиримые части. Богатые и бедные, собственники и наемники, т.е. господа и рабы, составляют два класса граждан, к несчастью, противоположных. Напрасно некоторые современные писатели хотели установить посредством разного рода софизмов существование мирного соглашения между этими двумя состояниями. Повсюду богатые стремятся получить с бедного как можно больше, а издержать как можно меньше; бедные же всюду стремятся продать свой труд как можно подороже. На этом слишком неравном рынке богатый всегда будет устанавливать цену».69 Цит.: Солнцев С.И. Указ. раб. С. 26-27.

Брат Г.Б. де Мабли философ Этьен Бонне де Кондильяк (1715 — 1780) в работе «О выгодах свободной торговли» (1776) писал, что существуют два класса граждан: класс собственников, которым принадлежат все земли и все производства, и класс наемных работников, которые, не владея ни землей, ни средствами производства, существуют на заработную плату, получаемую ими за своей труд.

Блестящий публицист и ученый Симон Никола Анри Ленге (1736 —1794) в книге «Теория гражданских законов, или фундаментальных принципов общества» (1767) придерживался такого взгляда на классовое деление общества, которое в известной степени было пронизано историзмом. Он считал, что первой формой эксплуатации человека человеком было рабство, которое он не отличал от крепостничества. Рабство возникло в результате покорения охотниками хлебопашцев и пастухов. В более позднее время на смену рабам, в число которых Н. Ленге включал и крепостных крестьян, пришли наемные рабочие.

Современный рабочий есть прямой преемник раба. «Отменяя рабство, вовсе не имели в виду уничтожить ни богатство, ни его преимущества, — подчеркивал Н. Ленге, —...А поэтому все, кроме названия, должно было остаться по-прежнему. Наибольшая часть людей всегда должна была жить на заработную плату, находясь в зависимости от ничтожного меньшинства, присвоившего себе все блага. Таким образом, рабство было увековечено на земле, но под более мягким названием».70 Linguct N. Theorie des loix civiles, ou Principes fondamentaux de la société. T. 2. London, 1767. P. 462.

Положение наемных рабочих, по мнению Н. Ленге, не только не лучше положения рабов, а гораздо хуже. «У них, говорят, нет господ, — пишет Н. Ленге, —... Но это явное злоупотребление словом. Что это означает: у них нет господ? У них есть господин, и притом самый ужасный, самый деспотичный из всех господ: нужда. Он ввергает их в самое жесткое рабство. Им приходится повиноваться не какому-либо отдельному человеку, а всем вообще. Над ними властвует не какой-нибудь единственный тиран, капризам которого должны угождать и благоволения которого должны добиваться, -это поставило бы известные границы их рабству и сделало бы его более сносным. Они становятся слугами всякого, у кого есть деньги, и в силу этого их рабство приобретает неограниченный характер и неумолимую суровость».71 Idem. P. 470.

«Необходимо выяснить, — подчеркивал Н. Ленге, — какова в действительности та выгода, которое принесло им уничтожение рабства. Говорю с горечью и вполне откровенно: вся выгода состоит для них в том, что их вечно преследует страх голодной смерти, — несчастье от которого, по крайней мере, их предшественники в этом низшем общественном слое были избавлены».72 Idem. P. 464.

Особенно много писали об общественных классах и классовой борьбе в годы Великой Французской революции. Не приводя больше имен, ограничимся высказыванием уже знакомого нам Вольнея. «Невежество и алчность, — писал он в работе «Руины, или размышления о расцвете и упадке империй» (1791), — породив тайное брожение внутри каждого государства, разделили граждан, и каждое общество распалось на угнетателей и угнетенных, на хозяев и рабов».73 Вольней. Руины, или размышления о расцвете и упадке империй. // Избранные атеистические произведения. М., 1962. С. 52.

3.8.2. Эпоха Реставрации

Таким образом, идея общественных классов и классовой борьбы возникла задолго до французских историков эпохи Реставрации. Но никакой историологической концепции этого явления до них не существовало. Первая концепция общественных классов и классовой борьбы, которая была использована для понимания хода истории, была создана лишь французскими историками эпохи Реставрации.

Первым из них следует назвать Жака Никола Огюстена Тьерри (1795 — 1856). Он автор множества статей, которые были затем собраны в книгах «Письма по истории Франции» (1827) и «Десять лет исторических работ» (1835) (русск. переводы отдельных статей из этих сборников см.: Тьерри О. Городские коммуны во Франции в средние века. СПб., 1901; Избранные сочинения. М., 1937), и монографий: «История завоевания Англии норманнами» (1825; русск. переводы: М., 1900; Киев, Харьков, 1904), «Опыт истории происхождения и успехов третьего сословия» (1853; послед. русск. изд.: Избранные сочинения. М., 1937) и др.

Следующий крупный представитель этой школы — уже известный нам Франсуа Пьер Гийом Гизо (1787 — 1874). К уже названным (2.5.1) его работам можно добавить «Этюды по истории Франции» (1823) и «Историю английской революции» (1827-1827; русск. переводы: Ч. 1-2. СПб., 1859-1860; Т. 1-3. СПб., 1868; Т. 1-2. Ростов-на-Дону, 1996). Далее следует назвать Франсуа Мари Огюста Минье (1796-1884), среди работ которого выделяется «История французской революции с 1789 до 1814 г.» (1824; русск. перевод: Т. 1-2. СПб., 1866-1867; 1901; 1906 и др.), и Луи Адольфа Тьера (1797 — 1877) с его главным трудом «История французской революции» (1823-1827; русск. перевод: Т. 1-5. СПб., 1873-1877).

Между их взглядами существует определенное различие, да и воззрения каждого из них в течение жизни претерпевали изменения. Не вдаваясь ни в какие детали, попытаемся проследить логику движения их мысли, которая завершилась созданием концепции общественных классов и классовой борьбы.

Начнем с общей характеристики эпохи, к которой относятся начало их научной деятельности. В 1815 г. после второго и окончательного отстранения Наполеона во Франции вновь утвердились Бурбоны. Французским королем стал брат обезглавленного Людовика XVI Людовик XVIII. Вместе с ним к власти во Франции вновь пришло дворянство. Конечно, социально-экономический строй страны не претерпел изменений. Франция, ставшая в годы революции страной буржуазной, ею и осталась. Дворянство было вынуждено считаться с интересами буржуазии, однако к власти последнюю не допускало. Буржуазию это не устраивало. Она повела борьбу за власть, в ходе которой опиралось на поддержку широких масс населения.

Политическая классовая борьба с неизбежностью сочеталась с идеологической. Идеологи дворянства оправдывали его претензии на политическую власть. И для этого обращались к истории. Была воскрешена концепция, которая в свое время была изложена в работе графа Анри де Буленвилье (1658 —1722) «История древнего правительства Франции» (1727), в которой права дворян обосновывались тем, что они были потомками франков, завоевавших страну и подчинивших себе ее коренных обитателей.

Граф Франсуа Доминик Рене де Монлозье (1755 — 1838) в книге «О французской монархии» (1814) рассматривал борьбу третьего сословия против дворянских привилегий как бунт рабов против их законных хозяев, а результат этой борьбы как узурпацию законных прав дворянства. «Порода вольноотпущенных, — писал он, обращаясь к буржуазии, — племя рабов, освобожденных из рук наших, народ данников, народ новый! Это вам было даровано свобода, вам, а не нам, благородным; для нас все существует по праву, для вас все по милости».74 Цит.: Виппер Р. Очерки исторической мысли в XIX веке и первая историческая формула борьбы классов // Мир божий. 1900. № 3. С. 252.

3.8.3. От изучения революции — к исследованию борьбы классов

Идеологи буржуазии приняли вызов. Целая плеяда блестящих историков обратилась к прошлому страны с тем, чтобы обосновать претензии именно этого класса на политическое господство. «В 1817 г., — писал О. Тьерри, — я начал в книгах по истории искать доказательств и аргументов в подтверждение моих политических взглядов».75 Цит.: История философии. Т. 3. М., 1943. С. 424.Особое внимание было уделено детальному исследованию того периода истории Франции, когда дворянство было отстранено от власти, т.е. эпохи Великой революции. И когда люди, которые сами были активными участниками классовой борьбы, начали изучать ход революции, то им бросилась в глаза, что в эту эпоху вся страна раскололась на два лагеря, которые вели между собой борьбу не на жизнь, а на смерть. И было совершенно ясно, что от исхода этой борьбы зависела судьба Франции.

Сразу же возникал вопрос о том: возникли ли эти две силы только в ходе революции или они существовали и раньше. И когда историки эпохи Реставрации под таким углом зрения подошли к историческому материалу, то ответа на него долго искать не пришлось. Можно было только удивляться тому, как историки этого раньше не замечали. Эти две общественные силы, эти два общественных класса существовали в течение всей истории Франции. И на протяжении всего этого времени между ними шла, то обостряясь, то принимая более умеренные формы, непрерывная борьба.

«Революция и контрреволюция, новая Франция и Старый режим, — писал Ф. Гизо, — это те две силы, которыми мне хотелось бы определить соответствующую ситуацию со времен Реставрации и вплоть до сегодняшнего дня. Других целей я не ставил в этом сочинении. Прежде всего, следовало бы, таким образом, обозначить эти две силы и определить общий и определяющий характер их взаимоотношений. Его я усматриваю в войне, то публичной и кровавой, то в дальнейшем и чисто «политической», которая велась в ходе становления нашей монархии, с одной стороны, дворянством и духовенством, а с другой — третьим сословием. Революция мне казалась исходом этой войны, то есть окончательной победой третьего сословия над дворянством и духовенством, которые долгое время владели Францией, да и самим третьим сословием».76 Guizot F. Du gouvernement de la France depuis la Restauration et du ministère actuel. Paris, 1821. P. V-VI.

Следующий вопрос: из-за чего шла борьба, чего добивались борющиеся силы? Весь ход Великой революции неопровержимо говорил о том, что борьба шла за власть. Совершенно ясно было, что основным вопросом революции был вопрос о власти. «Все шесть лет, которые мы рассмотрели (1789—1795 гг. — Ю.С.), — писал Ф. Минье, — прошли в стараниях утвердить господство одного из классов, составляющих французскую нацию. Привилегированные классы мечтали утвердить свое господство, противопоставив его двору и буржуазии, с помощью сохранения сословий и генеральных штатов; буржуазия жаждала установить свой порядок вещей, направленный против толпы, знати и духовенства, учреждением конституции 1791 г., толпа старалась захватить власть для себя против всех и вся конституцией 1793 г.».77 Минье [Ф]. История Французской революции с 1789 до 1814 г. СПб, 1906. С. 376-377.

3.8.4. Из-за чего борются классы?

Но ради чего шла борьба за власть, зачем она была нужна как тому, так и другому классу? Это был, пожалуй, самый важный вопрос. Борьба за власть велась не ради самой власти. Власть нужна была каждому из борющихся классов для защиты и реализации своих интересов, для сохранения или создания выгодного ему общественного порядка.

У классов были различные, более того противоположные интересы. И эти интересы были объективными. Шли века, сменялись поколения, а деление на классы с разными интересами сохранялось. Интересы классов не зависели от сознания и воли отдельных людей. Наоборот, эти существующие независимо от сознания и воли людей интересы определяли их сознание и волю, тем самым их общезначимые действия и, в конечном счете, ход истории. «Господствующие интересы, — писал Ф. Минье в работе «О феодализме», — определяют ход социального движения. Это движение пробивается к своей цели сквозь все стоящие на его пути препятствия, прекращается, когда оно достигло цели, и замещается другим, которое на первых порах совершенно незаметно и которое дает о себе знать лишь тогда, когда оно становится наиболее мощным. Таков был ход феодального строя. Этот строй был нужен обществу до того, как он установился в действительности, — это первый период его; затем он существовал фактически, перестав быть нужным, — второй его период; И это привело к тому, что он перестал быть фактом».78 Цит.: Плеханов Г.В. Материалистическое понимание истории // Избр. философ. произв. в 5-ти т. Т. 3. С. 651.Так был сделан решающий шаг к открытию в истории того фактора, который, существуя независимо от воли и сознания людей, определял их сознание и волю.

Было совершенно ясно, что корни классовых интересов заключены не в биологической природе человека. И дворяне, и буржуа, и крестьяне по своей биологической природе не отличались друг от друга. А интересы были разными.

Проще всего было раскрыть корни различия интересов дворянства и крестьянства. Дворяне владели землей, которую обрабатывали крестьяне, и в силу этого имели право на часть продукта, созданного последними. Они были кровно заинтересованы в сохранении такого рода поземельных отношений, ибо они обеспечивали их существование. Крестьяне же, наоборот, были кровно заинтересованы в уничтожении такого рода поземельных отношений. Они хотели стать полными собственниками земли, которую обрабатывали, хотели избавиться от эксплуатации со стороны дворян.

Дворянам власть была нужна для увековечения существующих поземельных отношений. Крестьяне все в большей степени приходили к пониманию того, что без лишения дворян политической власти невозможно ликвидировать несправедливые, по их убеждению, отношения поземельной собственности.

3.8.5. Общественные классы: что это такое?

Понятие общественного класса у историков эпохи Реставрации было не очень четким. Поэтому они выделяли то два, то три, то еще большее число классов. Под одним общественным классом они понимали дворянство, которое действительно был таковым. В случае двухклассового деления общества под вторым классом они понимали «третье сословие», т.е. все непривилегированные слои населения дореволюционной Франции, включая буржуазию, мелкую буржуазию, крестьянство и городскую бедноту, в том числе предпролетариат.

Когда речь шла о дворянстве и крестьянстве, то было ясно, что эти две группы людей отличались друг от друга прежде всего тем, что занимали разные места в системе поземельных отношений, т.е. отношений собственности на землю. В отношении других групп, входивших в состав третьего сословия, так сказать было нельзя.

В результате историки эпохи Реставрации пришли к выводу, что общественные классы суть большие группы людей, занимающие разные месте в системе не только поземельных отношений, но всех вообще отношений собственности, всех вообще имущественных отношений. Именно различие мест в системе имущественных отношений и определяет различие интересов общественных классов. И когда историки эпохи Реставрации принимал во внимание не только поземельные, и и прочие имущественные отношения, то число выделяемых ими классов увеличивалось.

Ф. Минье указывал, что каждое из трех существовавших во Франции сословий в свою очередь разделялось на несколько групп, которые он именовал классами. Ф. Гизо говорил о существовании трех основных «социальных групп», или классов. Первую образуют люди, живущие на доходы с земельной («или иной» — рантьеры) собственности, — аристократия. Вторая состоит из людей, стремящихся увеличить свое движимое или земельное имущество своим трудом, — «буржуазия». Третью составляют люди, не имеющие собственности и живущие исключительно своим трудом, — «народ».

О. Тьерри выделял два привилегированных сословия (дворянство и духовенство), «народ», или «промышленников», куда он включал и крупных капиталистов, и простых рабочих, и, наконец, «самый невежественный класс», или «чернь».

Таким образом, историки эпохи Реставрации ушли далеко вперед от примитивного представления о классах как группах людей, из которых одна имеет много (богатые), а другая мало или совсем ничего (бедняки). Не в богатстве одних и бедность других состоит суть деления на классы. Богатство одних людей и бедность других производны от мест, которые занимают разные группы людей в системе имущественных отношений.

3.8.6. Имущественные отношения

Имущественные отношения являются основными, фундаментальными. Они определяют интересы людей, а те — общественное мнение и тем самым общезначимые действия людей во всех основных сферах общественной жизни. Характер имущественных отношений определяет ход политической борьбы, природу создаваемых людьми политических и иных общественных институтов. Иначе говоря, имущественные отношения определяют политические и все прочие общественные отношения. Если имущественные отношения являются фундаментальными, базисными, то все прочие в конечном счете — производными от них. Таким образом, все общественные отношения были фактически подразделены на две категории: отношения первичные и отношения вторичные, производные от первых.

3.8.7. Народные массы и выдающиеся личности

С открытием классов и классовой борьбы в историологию впервые вошел народ, причем не как пассивная страдающая масса, а как активная действующая социальная сила. Одна из работ О. Тьерри называлась «Подлинная история Жака Простака, написанная на основании подлинных документов» (русск. первод: Избранные сочинения. М., 1937). Под Жаком Простаком он понимал французское крестьянство.

По-новому встал вопрос о выдающихся деятелях истории и их отношении к массам. Великим становится человек, который лучше других понял и выразил интересы своего класса и который возглавил его борьбу за эти интересы. Сила великого человека в тех людях, которые за ним идут. Если он пренебрегает интересами своего класса, то теряет сторонников и последователей и лишается силы, лишается возможности воздействовать на ход исторического процесса.

3.8.8. Классовая борьба — историческая закономерность

Стремясь выяснить, является ли наличие общественных классов и классовой борьбы специфической особенностью развития Франции или же это присуще и другим странам, историки эпохи Реставрации обратились к истории Англии. И убедились, что открытие ими закономерности не в меньшей степени проявляются в истории и этой страны. Английское общество тоже было расколото на классы, между которыми на всем протяжении его истории шла упорная борьба. Кульминацией этой классовой борьбы была Английская революция XVII в.

3.8.9. История как объективный, закономерный процесс

Открыв общественные классы и классовую борьбу, французские историки эпохи Реставрации тем самым пришли к определенному общему взгляду на историю, который, однако, ими нигде сколько-нибудь четко изложен не был. Ими фактически было признано существование нескольких качественно отличных общественных укладов, в основе каждого из которых лежала определенная система имущественных отношений, с неизбежностью порождавшая деление на общественные классы — группы людей с разными объективными интересами. Каждый уклад существовал до тех пор, пока соответствовал потребностям времени. Однако рано или поздно такому соответствию приходил конец. Тогда возникала объективная необходимость в замене этого общественного уклада новым. И эта смена укладов никогда не происходила автоматически. Были классы, кровно заинтересованные в сохранении старых отживших отношений и имевшие возможность препятствовать назревшим переменам, ибо им принадлежала власть. Чтобы эти перемены произошли, необходимо было, чтобы классы, интересы которых требовали преобразований, поднялись на борьбу и захватили власть. Только переход власти в руки этих прогрессивных сил мог обеспечить смену одного общественного строя другим, отвечающим нуждам времени.

Из всех французских историков эпохи Реставрации ближе всего к такому пониманию истории подошел Ф. Минье. Выше уже были процитированы строки из его работы, в которых говорилось об объективном характере социального движения, ведущего к смене одного общественного строй другим. Приведем еще одно из его высказываний, с которого начинается его основной труд — «История Французской революции с 1789 по 1814 г.». «Я собираюсь, — писал он, — дать краткий очерк французской революции, с которой начинается в Европе эра нового общественного уклада... Эта революция не только изменила соотношение политических сил, но произвела переворот во всем внутреннем существовании нации. В то время еще существовали средневековые формы общества, а общество разделилось на соперничающие друг с другом классы. Вся земля была разделена на враждовавшие друг с другом провинции. Дворянство, утратив всю свою власть, однако, сохранило свои преимущества; народ не пользовался никакими правами; королевская власть была ничем не ограничена, и Франция была предана министерскому самовластью, местным управлениям и сословным привилегиям. Этот противозаконный порядок революция заменила новым, более справедливым и более соответствующим требованиям времени. Она заменила произвол — законом, привилегии — равенством, она освободили людей от классовых различий, землю — от провинциальных застав, промышленность — от оков цехов и корпораций, земледелие — от феодальных повинностей и от тяжести десятины, частную собственность — от принудительного наследования; она все свела к одинаковому состоянию, одному праву и одному народу... Главная цель была достигнута, в империи во время революции разрушилось старое общество и на месте его создалось новое».79 Минье [Ф.] История Французской революции с 1789 до 1814 г. СПб., 1906. С. 3-4.

А затем следует обобщающий вывод: «Когда какая-нибудь реформа сделалась необходимой и момент выполнения ее наступил, то ничто не может помешать ей и все ей способствует. Счастливы были бы люди, если бы они умели этому подчиниться, если бы уступили то, что у них лишнее, а другие бы не требовали то, что им не хватает; тогда революции происходили бы мирным путем, и историкам не приходилось бы упоминать ни об излишествах, ни о бедствиях; им бы только пришлось отмечать, что человечество стало более мудрым. Но до сих пор летописи народов не дают нам ни одного примера подобного благоразумия: одна сторона постоянно отказывается от принесения жертв, а другая их требует, и благо, как и зло, вводится при помощи насилий и захвата. Не было до сих пор другого властелина, кроме силы».80 Там же. С. 4-5.

Казалось бы, все у французских историков эпохи Реставрации стало на свое место: действия людей, из которых складывается история, определяются общественным мнением, а общественное мнение разное, у разных классов детерминируется интересами этих классов, которые обусловлены местом этих больших групп людей в системе имущественных отношений. Имущественные отношения — основа общества, история есть смена систем имущественных отношений, а классовая борьба — сила, определяющая переход от одной такой системы к другой, и тем самым ход истории. История есть объективный процесс, ход которого в общем и целом предопределен, причем не богом, не абсолютным разумом, не разумом человечества, не разумом и волей великих людей, а объективными и естественными факторами. Проблема, казалось, была решена.

3.8.10. Проблема происхождения общественных классов

На деле же до решения ее было еще очень далеко. На пути к нему историков эпохи Реставрации подстерегал роковой вопрос: а почему в обществе существуют именно такие, а не иные имущественные отношения, чем определяется характер этих отношений, а вслед за этим и вопрос о том, почему те или иные системы имущественных отношений перестают соответствовать потребностям времени, почему возникает необходимость смены одних таких систем другими, что лежит в основе этой смены? Проблема возникновения тех или иных систем имущественных ношений был одновременно и вопросом о происхождении общественных классов.

И вот здесь историки эпохи Реставрации не смогли удержаться на достигнутой высоте. В большинстве своем, следуя в этом отношении за А. Буленвилье, он стали объяснять возникновение классов во Франции франкским завоеванием. Вторгшиеся в страну франки, победив галлов, превратили их в своих крепостных, а сами стали дворянством. Побежденные не могли смириться с поражением и вели борьбу за свое освобождение от чужеземного гнета.

Два общественных класса в своей основе суть две расы: раса победителей и раса побежденных. Классовой борьба в своей сущности есть борьба рас. Со стороны побежденных и их потомков это борьба за освобождение от чужого господства. Из среды крестьян вышли горожане, лучшие из них стали буржуа. Естественно, что крестьяне, рядовые горожане и буржуа составляют один класс, борьбу которого по праву возглавила лучшая его часть — буржуазия. В ходе революции потомки побежденных одержали победу и по праву вернули себе власть над страной, которая была утрачена в результате франкского завоевания.

Дворянство во время революции проявило свою антинациональную суть, в массе свой бежав за границу и примкнув к внешним врагам Франции. Многие из них вступили в ряды армий государств, вошедших в антифранцузские коалиции, и с оружием в руках сражались против своей бывшей родины. И вот теперь вернувшиеся в обозе оккупационных войск дворяне снова пытаются вернуть страну к прошлому. Истинным французам нужно снова объединится, чтобы добиться своего полного освобождения. И эту борьбы, естественно, может возглавить только самая активная часть народа — буржуазия. Ее нужно поддержать.

Таким образом, у историков эпохи Реставрации были две трактовки и общественных классов, и классовых интересов, и классовой борьбы: социальная и расовая. У одних выступала на первый план одна, у других — иная. Но главное в том, что и в случае социальной трактовки классов и классовых интересов, такое объяснение возникновения классов делало появление феодальных имущественных отношений результатом сознательной деятельности группы людей.

Завоеватели путем насилия поработили людей, а затем закрепили это в праве. Бесспорно, что право является волей государство. Выходило, что феодальные отношения возникли по воле группы людей и созданного ими государства, т.е. являются, как все прочие общественные связи, отношениями волевыми.

И порочный круг снова замкнулся: общественное мнение определяется системой имущественных отношений, а сама система этих отношений возникла по воле группы людей, в силу того что у них существовало именно такое, а не иное общественное мнение. И выходом из этого круга был опять-таки волюнтаризм. Люди, забравшие в свои руки власть, путем насилия или убеждения могут создать любые имущественные, а тем самым и все прочие отношения. И поэтому наряду с рассмотренными выше положениям, свидетельствующими о фактическом признании французскими историками названной школы объективного характера исторического процесса, встречаются и прямо им противоположные. «...Мир создается, — писал, например, Ф. Гизо в «Истории цивилизации в Европе», — преимущественно самим человеком; от его чувств, идей, нравственных и умственных наклонностей зависит устройство и движение мира; от его внутреннего состояния зависит и состояние общества».81 Гизо Ф. История цивилизации в Европе. СПб., 1906. С. 56.

Надо сказать, что все эти общие, чаще всего четко не осознаваемые теоретические посылки в период до 1830 г. мало влияли на конкретные исследования историков эпохи Реставрации. Практически во всех своих главных исторических трудах они исходили из идеи фундаментальности имущественных отношений, что обусловило исключительную их ценность. Но в общетеоретическом плане изъян был огромным.

3.8.11. Что помешало французским историкам Реставрации пойти дальше?

Французские историки эпохи Реставрации смогли бы продвинуться в теоретическом плане значительно дальше, если бы попытались применить основные положения своей концепции классов и общественной борьбы к современному им буржуазному обществу. Чисто идейные предпосылки для этого существовали. В самой Франции еще в XVIII в. появились мыслители, которые подметили существование и иных классов, кроме дворянства и крестьянства. Выше я уже упоминал двух: Г. Рейналя и Н. Ленге. Да и сами они приближались к этой идее, что можно видеть на примере и Ф. Гизо, и Ф. Минье.

Французские историки эпохи Реставрации были идеологами буржуазии. Они обратили внимание на ту классовую борьбу, которая обеспечила приход буржуазии к власти. Но ту классовую борьбу, которая угрожала классовому господству буржуазии, они заметить не захотели. Одни из них, что можно видеть на примере одного из приведенных выше высказывания Ф. Минье, утверждали, что с победой революции классовые различия вообще исчезают. Другие, в частности Ф. Гизо, признавали существование классов и в буржуазном обществе, но тут же утверждали, что классовая борьба в нем «противоестественна» и «безумна». С победой буржуазии все конфликты между классами являются не более как «роковым недоразумением», плодом «искусственной агитации».

Когда речь заходила о классовых различиях в буржуазном обществе, а также внутри дореволюционного третьего сословия между буржуа и людьми, не имеющими средств производства, то французские историки названной школы объясняли их возникновение умом, талантом и бережливостью первых, и леностью и беспечностью вторых.

Когда же после революции 1830 г., навсегда изгнавшей Бурбонов из Франции и передавшей власть снова и окончательно в руки буржуазии, борьба теперь уже между капиталистами и рабочим классом стала приобретать все больший размах, французские историки рассматриваемой школы шаг за шагом стали отступать от основных положений своей прежней концепции.

Это сказалось, в частности, на оценке ими роли крестьянских восстаний. Если в 1820 г. О. Тьерри с гордостью писал: «Мы люди городов, люди коммун, люди земли, сыны тех крестьян, которых изрубили рыцари близ города Mo... сыны тех буржуа, которые заставили дрожать Карла V, сыны возмутившихся Жаков»82 Цит.: Виппер Р. Указ раб. С. 254., то в более поздние годы он стал утверждать, что крестьянское восстание 1358 г. оставило после себя «лишь ненавистное имя и печальные воспоминания».83 Тьерри О. Опыт истории происхождения и успехов третьего сословия // Избранные сочинения. М., 1937. С. 41.

Если бы историки эпохи Реставрации занялись исследованием классов и классовой борьба в буржуазном обществе, то с неизбежностью бы поняли, что ни завоевание, ни насилие само по себе взятое, ни законодательная деятельность государства не могут объяснить возникновение и существование тех или иных отношений собственности. Им бы пришлось обратиться к политической экономии. Но хотя они знали о существовании этой наука, ее достижения оказались ими не востребованным.

А между тем именно в результате ее развития было установлено, что существуют два вида отношений собственности. Первый вид — правовые, волевые по своей природе, отношения собственности. Именно эти и только эти отношения имелись в виду, когда речь шла об имущественных отношениях. Эти отношения действительно были производными. Но кроме этих отношений собственности существует другой их вид — экономические отношения собственности, которые проявляются и существуют как отношения распределения и обмена материальных благ. Имущественные отношения, или волевые отношения собственности, были производными от этих фундаментальных связей.

3.9. ВОЗНИКНОВЕНИЕ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИИ И ОТКРЫТИЕ СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИХ ОТНОШЕНИЙ

3.9.1. Почему экономические отношения могли быть открыты только с возникновением капитализма?

Экономические отношения существовали всегда, на всех этапах развития человеческого общества. Но долгое время их не замечали и не изучали. Их стали исследовать лишь начиная с XVI в. Только в это время начала зарождаться наука об экономических отношениях — политическая экономия. Связано это было со становлением капиталистических социально-экономических отношений. Капиталистические экономические отношения были первыми, которые были замечены и стали объектом исследования. И это не случайно.

Дело в том, что все докапиталистические экономические отношения были скрыты под покровом имущественных, т.е. волевых отношений собственности. Люди видели волевые отношения собственности, но не замечали экономических отношений собственности. Капиталистические экономические отношения собственности были первыми, которые прорвали покров волевых отношений собственности, выступили как нечто самостоятельное, качественно отличное от имущественных отношений и тем самым стали зримыми.

Капиталистическое общество было первым в истории человечества индустриальным обществом. В этом обществе ведущая роль принадлежит не сельскохозяйственному производству, а обрабатывающей промышленности. Как следствие, для него характерно существование необычайно широкого общественного разделения труда. Каждая вещь в таком обществе есть продукт труда не отдельного работника, а множества производителей, занятых в разных отраслях производства.

Но производство каждого конкретного продукта всегда происходит в одной из множества хозяйственных ячеек, каждая из которых является при капитализме ячейкой частной собственности. Поэтому необходимым условием не просто нормального функционирования, а просто функционирования общественного производства в таком обществе является непрерывная циркуляция средств производства между хозяйственными ячейками и соответственно постоянная координация их производственной деятельности.

При капитализме это осуществляется посредством рынка. Все продукты, покидающие хозяйственную ячейку, в которой они были созданы, принимают форму товаров. Соответственно непрерывная циркуляция продуктов труда между хозяйственными ячейками облекается в форму обмена товарами, приобретает форму товарного обращения.

Каждый товар имеет не только потребительную ценность, но и стоимость, которая выражается в цене. Цена товара зависит не только от его стоимости, но и спроса и предложения. Когда данного продукта произведено больше, чем нужно, цена на него падает, производить его становится невыгодным и производство его сокращается или даже совсем прекращается. Если данного продукта производится меньше, чем необходимо, цена на него поднимается и становится выгодным производить его больше. Соответственно производство его растет. Так рынок осуществляет координацию производственной деятельности хозяйственных ячеек.

Цель капиталистического производства — получение максимально возможной прибыли. Продукт создается для продажи и только для продажи. Каждый капиталист выходит на рынок со своим товаром. Цена на него устанавливается рынком. Цены на рынке все время колеблются, причем независимо от воли и сознания продавцов и покупателей. Капиталист с неизбежностью сталкивается на рынке с конкурентами, предлагающими такой же товар. Чтобы победить соперников, капиталист должен либо продавать по той же цене, что и они, товар более высокого качества, либо предлагать товар того же самого качества, но по более низкой цене. Но существует объективный предел снижения цены — издержки производства. Продавать товар по цене, равной издержкам производства, тем более не окупающей издержек производства, капиталист не может. Он в таком случае с неизбежностью разорится.

Чтобы продавать товар по более низкой цене, чем конкуренты, и в то же время получить прибыль, капиталист должен снизить издержки производства. Один из важнейших способов достижения такой цели — внедрение более совершенной техники и технологии. Но когда он добивается таким образом снижения издержек производства и наносит поражение своим конкурентам, у последних не остается никакого другого выхода, кроме как заняться тем же самым. В противном случае они с неизбежностью разорятся. Так рынок диктует капиталистам, как им действовать.

Капиталист, чтобы выжить, должен непрерывно вести самый точной расчет. Прежде, чем заняться производством того или того продукта, капиталист должен прикинуть, во сколько ему обойдется производство этого товара, найдет ли этот товар сбыт, много ли у него будет конкурентов, как будет складываться рыночная конъюнктура к тому времени, когда его товар поступит в продажу. Каждый капиталист есть не только продавец, но и покупатель. Как продавец он стремится продать по возможно большей цене, как покупатель — купить как можно дешевле, но при том по возможности лучшего качества. Необходимостью для него является самое точное калькулирование издержек производства, соотношение цены и качества и т.п., и т.д.

Каждый капиталист стремится к наиболее экономному расходованию имеющихся у него средств, к наиболее эффективному хозяйствованию, к извлечения максимально возможной прибыли при минимально возможных расходах. Все это вместе с целым рядом других моментов дало крупному немецкому социологу Максу Веберу основание охарактеризовать капиталистическое общество как общество рационалистическое и противопоставить ему докапиталистические общества как общества традиционные (Избранные произведения. М., 1990)

Капиталистическое общество возникло одновременно как общество индустриальное и общество рыночное. Рынок возник задолго до капитализма. Рынки встречаются даже в предклассовом обществе, не говоря уже о докапиталистических классовых обществах. Рынки были на Древнем Востоке и в античном мире. Но даже в античном обществе в пору его расцвета, когда товарно-денежные отношения достигли небывалой для древности степени развития, рынок играл в экономике периферийную роль. До капитализма существовали экономики с рынком, но никогда и нигде не было рыночной экономики.

Капиталистическая экономика — первая в истории человечества рыночная экономика. При капитализме рынок не просто существует и действует. Он является регулятором общественного производства. Рынок при капитализме есть общественная форма, в которой осуществляется процесс производства.

При капитализме все экономические отношения в обществе выступили в форме рыночных, товарно-денежных. И люди в большей степени начали осознавать, что эти отношения существуют независимо от воли и сознания людей, являются отношениями объективными. Рынок представляет собой объективную систему отношений, функционирующую по объективным законам. И когда рынок возник, людям ничего другого не оставалось, по крайней мере, в экономической сфере, как приспосабливаться к этой объективной реальности. Рынок не просто существует и действует независимо от сознания людей. Он выступает как объективная сила, заставляющая людей действовать именно так, а не иначе. Он определяет сознание и волю людей, формирует у них определенные мотивы, стимулирует их деятельность, заставляет людей поступать именно так, а не иначе. И это относится не только к капиталистам.

Человек, чтобы жить, должен удовлетворять, по меньшей мере, хотя бы такие свои потребности, как, например, в пище и одежде. В капиталистическом обществе единственный способ получить пищу и одежду — купить их на рынке за деньги. Чтобы иметь деньги, нужно что-то продать. Капиталист продает товары, созданные на его предприятии с помощью принадлежащих ему средств производства. Человек, не имеющий средств производства, может продать только одно — свою рабочую силу. Поэтому ему не остается ничего другого, кроме как искать покупателя этой силы, т.е. стать наемным работником на предприятии капиталиста.

Разумеется, он стремится продать свою рабочую силу по возможности дороже. Капиталист же старается купить ее по возможности дешевле. И когда работник получил заработную плату, он должен рассчитать, как максимально эффективно ее потратить. И перед ним встает проблема наиболее экономного расходования имеющихся средств, но только в отличие от капиталиста в форме вопроса о том, как протянуть от получки до получки.

Система рыночных отношений всегда выступает перед людьми, живущими в капиталистическом обществе, как объективная сила. Но особенно наглядно это проявляется во время экономических и финансовых кризисов. Перед этими катастрофами люди столь же беспомощны, как и перед природными бедствиями. Они не могут их отвратить и становятся их жертвами.

Конечно, и при капитализме существует право, существуют волевые отношения собственности. И при капитализме экономические отношения собственности проявляются в правовых отношениях собственности. Каждое действие по обмену, каждая купля-продажа является правовым актом — сделкой, которая регулируется законами государства. Однако не право заставляет людей продавать и покупать, не право вынуждает человека наниматься на работу к капиталисту. Действовать так заставляет рынок.

При капитализме в экономической сфере не существует внеэкономического принуждения. Капиталистическая экономика для своего функционирования в нем не нуждается. И роль права как внеэкономической силы заключается в этой области в том, чтобы не допустить внеэкономического принуждения. Не право определяет, каким должен быть рынок. Наоборот, рынок определяет, каким является право.

Общепризнанно, что для капитализма характерно экономическое принуждение. Но далеко не все делают из этого соответствующие выводы. Ведь бытие экономического принуждения означает, что система экономических отношений выступает как явление, существующее независимо от сознания и воли людей, живущих в этой системе, и прямо, непосредственно заставляющее, принуждающее этих, людей действовать именно так, а не иначе, т.е. определяющее их сознание и их волю. И люди, живущие под диктатом экономических отношений, рано или поздно с неизбежностью должны осознать вначале практически, а затем и теоретически и существование этих отношений, и их объективность, т.е. их независимость от человеческого сознания и человеческой воли.

Люди, не имеющие средств производства, экономическое принуждение, порожденное рынком, осознают как объективную, неподконтрольную им власть нужды и прежде всего голода. Великий русский поэт Николай Алексеевич Некрасов (1821 — 1877) в замечательном стихотворении «Железная дорога» великолепно охарактеризовал действие объективной силы экономического принуждения, какой она выступает по отношению к труженикам:

В мире есть царь: этот царь беспощаден,

Голод названье ему.

Водит он армии; в море судами

Правит; в артели сгоняет людей,

Ходит за плугом, стоит за плечами

Каменотесцев, ткачей.84 Некрасов H.A. Железная дорога // Соч. в 3-х т. Т. 2. М., 1959. С. 8.

3.9.2. Возникновение политической экономии. Меркантилизм

Таким образом, с возникновением капитализма открытие экономических отношений стало неизбежным. Однако процесс научного осознания их существование, причем существования объективного, был далеко не прост. С началом становления капитализма стал возникать единый экономический комплекс в масштабах целой страны, подобного которому в истории человечества никогда не существовало. С этого времени начинают говорить о народном, или национальном хозяйстве. С появлением такого всесоциорного хозяйства возникает настоятельная нужда в экономической политике государства. Необходимостью становится принятие и проведение такой политики. И экономическая наука первоначально возникает как такая область знания, которая должна помочь людям, стоящим у власти, выработать наиболее правильную, наиболее выгодную для государства экономическую политику.

Самым важным для правящих кругов был вопрос о том, как сделать страну богатой. Богатство страны обеспечивало ее политическое значение и военное могущество. Большинство обычных людей, а вслед за ними и первые экономисты видели богатство страны в деньгах, в золоте и серебре. Самые ранние экономисты не шли дальше разработки административных мер, долженствующих обеспечить удержание денег в стране.

Более поздние считали, что роста богатства страны можно добиться путем развития внешней торговли и обеспечения активного торгового баланса. Если страна будет продавать больше, чем покупать, то ее золотой и серебряный запас будет расти. А для этого нужно поощрять развитие промышленности и сельского хозяйства, снижать пошлины на экспорт и увеличивать их на импорт.

Такая экономическая концепция и вытекающая из нее практика получили название меркантилизма. Она зародилась в XVI в. Одним из первых выдающихся представителей меркантилизма был Антуан Монкретьен (1575/6 — 1621). Именно ему новая наука была обязана своим названием. В 1615 г. в Руане увидела свет его книга, носившая название «Трактат политической экономии».

Термин «экономика» возник в результате сочетания двух греческих слов. Первое из них «ойкос», обозначавшее домовое хозяйство, в состав которого кроме членов семьи могли входить зависимые люди, в частности рабы: второе — «номос» — закон. Уже в античной Греции стали появляться книги, целью которых было научить искусству ведения этого хозяйства — ойкономии (экономии). Самым известным из них является написанный древнегреческим историком Ксенофонтом (ок. 430 — 355/354) трактат «Ойкономия» (русск. перевод: Домострой // Ксенофонт. Сократические сочинения. СПб., 1993).

Целью А. Монкретьена было подчеркнуть, что в его работе речь идет о ведении не домашнего хозяйства, а хозяйства страны, государства. Греческий термин для обозначения государство — «полития». Отсюда и термин «политическая экономия», т.е. наука об экономике государства.

Уже меркантилисты стремились не только предложить определенную экономическую программу, но и разобраться в самой экономике. Капиталистическая экономика на поверхности выступает как рынок, как система отношений обмена, а люди, втянутые в эту систему, исключительно лишь как продавцы и покупатели. Если принять во внимания, что меркантилисты особое внимание обращали на международную торговлю, то нетрудно понять, почему они занимались в основном лишь сферой обращения. Собственно производством они пренебрегали.

Их прежде всего интересовала прибыль, которая у них сводилась к торговой. Такую прибыль можно было получить одним путем: покупая товары по одной цене, а продавая по другой, более высокой. Поэтому их не мог не заинтересовать механизм образования и изменения цен. Так они подошли к проблеме стоимости и закона стоимости. Но решить ее они не могли. Помимо всего прочего мешало и то, что внешняя торговля, которая находилась в центре их внимания, нередко носила в те времена характер неэквивалентного обмена.

А между тем проблема стоимости была поставлена задолго до этого времени. Это сделал Аристотель в своей «Никомаховой этике» (русск. перевод: Соч. в 4-х т. Т. 4. М., 1983). А в «Политике» он предпринял первую попытку анализа капитала в тех его формах, в которых последний существовал в ту эпоху: в форме торгового и ростовщического капитала. Для деятельности, направленной на извлечение прибыли, Аристотель предложил даже особый термин — хрематистика. Поэтому некоторые историки политэкономии считают, что именно он стоял у истоков этой науки.85 См., например: Polanyi К. Aristotle Discovers the Economy // Trade and Market in the Early Empires. Chicago, 1957.Но поставив все эти проблемы, Аристотель их не решил. И вряд ли его можно за это упрекнуть.

3.9.3. Начало классической политической экономии: У. Петти, П. Буагильбер, Ф. Кенэ, Ж. Тюрго

Следующий за Аристотелем шаг был сделан двумя выдающимися экономистами XVII в. — англичанином Уильямом Петти (1623 — 1687), среди работ которого выделяется «Трактат о налогах и сборах» (1662; русск. перевод: Экономические и статистические работы. M., 1940; Антология экономической классики. Т. 1. М., 1993), и французом Пьером Лепезаном де Буагильбером (1646—1714) с его трудами «Розничная торговля во Франции» (1699) и «Рассуждение о природе богатства, денег и налогов» (1707; русск. перевод: Горький, 1973). Они явились родоначальниками буржуазной классической политэкономии. Оба они пришли к выводу, что источник богатства нужно искать не в сфере обращения, а в сфере производства.

Исследуя стоимость товара, У. Петти пришел к выводу, что она определяется затратами труда. Так в политическую экономию наряду с обращением был введен труд, а тем самым и производство. У. Петти заложил основы трудовой теории стоимости. Это позволило ему сформулировать закон стоимости и тем самым проложить путь к пониманию законов движения капиталистического способа производства.

О законах, управляющих обществом, говорили и раньше. Но это были лишь слова. Закон стоимости — первый открытый людьми реальный закон общественного движения. И было совершенно ясно, что этот закон существует и действует независимо от сознания и воли людей. Люди не могут отменить этот закон. Единственное, что остается им: считаться с этим законом, сообразовывать с ним свои действия. У. Петти одним из первых выразил идею о наличии в экономике законов столь же объективных, что и законы природы. Поэтому он назвал их естественными законами.

Своеобразие капиталистического способа производства состоит в том, что отношения распределения при нем проявляются в отношениях обмена и поэтому они не сразу заметны. Если подходить чисто внешне, то создается впечатление, что при капитализме вообще нет отношений распределения, а существуют лишь отношения обмена.

Когда У. Петти перенес внимание с обращения на производство, стало ясным, что все, чем люди обмениваются, является продуктом труда и что этот продукт, прежде чем поступить в обращение должен быть распределен между членами общества. Так было обнаружено, что за отношениями обмена скрываются отношения распределения. У. Петти интересовала не торговая прибыль, а рента, из которой он выводил и промышленную прибыль, и процент. Обращал он внимание и на такую форму получения доли общественного продукта, как заработная плата. У. Петти ставил вопрос о законах, которые естественным образом определяют ренту и заработную плату.

Кое-что из того, что открыл У. Петти, мы находим у П. Буагильбера, но далеко не в столь четкой форме. Он только приблизился к пониманию закона стоимости, что связано с недостаточной развитостью капиталистических отношений во Франции. Этим объясняется и его взгляд на земледелие как на первооснову производства, который был воспринят школой физиократов, основателем которой был Франсуа Кенэ (1694 — 1774). Другим крупнейшим представителем физиократической школы был уже известный нам Анн Робер Жак Тюрго (1727 — 1781).

Главное внимание физиократы уделяли производству, которое сводили к земледелию. Только в земледелии, по их мнению, возникает чистый продукт, т.е. прибавочный продукт. При этом они полагали, что земельная рента является естественным плодом земли, даром природы. Подразделив капитал на основной и оборотный, Ф. Кенэ ввел понятие воспроизводства.

Исходя из своего понимания производства, Ф. Кенэ в «Анализе экономической таблицы» (1766; русск. перевод: Избранные экономические произведения. М., 1960), «Существенных замечаниях» (1766; русск. перевод: Там же) и ряде других работ выделил в обществе три класса. Первый класс — земледельцы, которые не только кормят себя, но и создают чистый продукт. Это — производительный класс. Второй класс — земельные собственники — получатели чистого продукта. Третий класс — прежде всего ремесленники, а также рабочие, торговцы — в общем все люди, занимающиеся делами, не относящимся к земледелию. Этот класс Ф. Кенэ называл бесплодным. Его члены не создают чистого продукта и находятся как бы на зарплате у двух первых классов.

Значительно более интересна схема классового деления общества, изложенная А.Р.Ж. Тюрго в работе «Размышления о создании и распределении богатств» (1769 — 1770; русск. перевод: Избранные экономические сочинения. М., 1961). Первое подразделение общества — на класс производительный (земледельцы) и класс содержимый (ремесленники). Оно сложилось тогда, когда общественная собственность на землю сменилась частной и когда не осталось свободных земель, пригодных для обработки. Люди, которые не добыли себе земельной собственности, вынуждены были заняться ремеслом. И земледельцы, и ремесленники были заняты трудом. Первоначально земельный собственник не отличался от земледельца.

Когда появились безземельные люди, некоторые из них стали заниматься не ремеслом, а работой на чужих полях. Произошло отделение собственности на землю от земледельческого труда. Появился еще один класс — земельных собственников, отличных от земледельцев. Этот класс Ж. Тюрго называет незанятым. Становлению этого класса способствовал рост неравенства в распределении собственности. Ж. Тюрго называет четыре источника неравенства: 1) наличие большой семьи, что позволяло расширить владения, 2) различие в плодородии земли, что давало возможность одному человека при равенстве земельных владений получить больше продукта, чем другому, 3) дробление и соединение участков земли при переходе их по наследству от родителей к детям и 4) «противоположность разумности, действенности и в особенности бережливости одних и беспечности, праздности и расточительности других»86 Тюрго А.Р. Размышления о создании и распределении богатств // Избранные экономические произведения. М., 1961. С. 101.. Последняя причина — самая могущественная из всех.

Земельные собственники сами не трудились. Они отдавали землю в обработку другим людям. Один из способов, существующий только в богатых странах, — сдача земли в аренду богатым земледельцам, которые использовали труд наемных работников. Класс земледельцев подразделяется на предпринимателей, или фермеров, и на простых наемников, слуг или поденщиков. Подобное же деление существует и внутри содержимого наемного класса. Он подразделяется на предпринимателей-мануфактуристов, хозяев-фабрикантов и простых наемных рабочих. Так в концепцию Ж. Тюрго входит капитализм. Выходя за пределы физиократической концепции, он ставит вопрос о прибыли промышленного капиталиста и выявляет, что капитал, вложенный в производство, обладает способностью к самовозрастанию. Но на вопрос, почему и как это происходит, ответа он не дает.

В силу того, что в центре внимания Ж. Тюрго было земледельческое производства, он смог Выделить и описать в качестве вполне нормальных видов экономических отношений несколько некапиталистических форм эксплуатации человека человеком. Самой ранней он считает рабство. Рабов использовали как для обработки земли, так и для различных промышленных работ и домашних услуг. На смену рабству приходит крепостничество. Когда рабам стали отдавать землю навечно с обязательством уплаты ренты продуктами или деньгами и выполнения известных обязательств, то возник еще один, кроме рабовладельческого, «способ обработки земли» — вассалитет. Он существовал в большей части Европы. Следующий способ — передача земли в аренду с условием выплаты доли урожая, чаще всего половины. Это — половничество, или колонат. Издольная аренда была широко распространена в современной автору Франции.

3.9.4. Создатели теоретических систем: А. Смит и Д. Рикардо

Несмотря на достижения названных выше, а также целого ряда других экономистов, политическая экономия все же так и не стала в их трудах подлинной теоретической дисциплиной. Первая настоящая система политэкономии была создана Адамом Смитом (1723 — 1790) и изложена в его знаменитом «Исследование о природе и причинах богатства народов» (1776; русск. перевод: М., 1962). Книга эта прославила его имя. Знакомство с ней считалось необходимым не для одних лишь экономистов, но и для всех образованных людей, как в Западной Европе, так и за ее пределами. Россия не представляла исключения. Вероятно, всем знакомо, что писал великий русский поэт Александр Сергеевич Пушкин (1799-1837) в «Евгении Онегине», характеризуя книжные симпатии и антипатии героя романа:

Бранил Гомера, Феокрита;

Зато читал Адама Смита

И был глубокий эконом,

То есть умел судить о том,

Как государство богатеет,

И чем живет, и почему

Не нужно золота ему,

Когда простой продукт имеет.

Отец понять его не мог

И земли отдавал в залог.87 Пушкин A.C. Евгений Онегин // Полн. собр. соч. Т. 5. Л., 1978. С. 10-11.

Другой крупнейший представитель английской (точнее было бы сказать британской, ибо А. Смит был не англичанином, а шотландцем) классической политической экономии — Давид Рикардо (1772-1823), основная работа которого носит название «Начала политической экономии и налогового обложения» (1817; русск. перевод: Соч. Т. 1. М., 1955). В трудах этих выдающихся ученых политическая экономия выступила как истинная наука о системе капиталистических экономических отношений.

В центре внимания А. Смита и Д. Рикардо было, конечно, не обращение, а производства, причем как земледельческое, так и промышленное. Но они, как все вообще политэкономы, занимались исследованием не собственно производства, а той общественной формы, в которой оно осуществлялось, т.е. системы социально-экономических отношений. В их трудах получила глубокую разработку трудовая теория стоимости.

И если А. Смит допускал отступления от нее, то Д. Рикардо был последователен до конца. Как утверждал он, определение стоимости рабочим временем есть абсолютный, всеобщий закон. Но и Д. Рикардо не смог раскрыть тайну прибавочной стоимости, хотя и понимал, что капиталист забирает у рабочего часть стоимости, созданной его трудом. В трудах А. Смита и Д. Рикардо рыночный закон стоимости окончательно выступил как регулятор, координатор и двигатель общественного производства.

Отношения распределения национального дохода, а не обмена товарами, — важный объект исследования у А. Смита, и главный у Д. Рикардо. «Определить законы, которые управляют этим распределением, — писал последний, — главная задача политической экономии. Как ни обогатили эту науку исследования Тюрго, Стюарта, Смита, Сэя, Сисмонди и др., все-таки объяснения, которые они дают относительно естественного движения ренты, прибыли и заработной платы, весьма мало удовлетворительны».88 Рикардо Д. Начала политической экономии и налогового обложения // Соч. Т. 1. М., 1955. С. 30.

Исследование отношений по распределению национального дохода привели к открытию классов, на которые распадалось капиталистическое общество. «Весь годовой продукт земли и труда каждой страны, или, что то же самое, вся цена этого годового продукта — писал А. Смит, — естественно, распадается, как уже было замечено, на три части: ренту с земли, заработную плату труда и прибыль на капитал — и составляет доход трех различных классов народа: тех, кто живет на ренту, тех, кто живет на заработную плату, и тех, кто живет на прибыль с капитала. Это три главных, и первоначальных класса в каждом цивилизованном обществе, из дохода которых извлекается в конечном счете доход всякого другого класса».89 Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. М., 1962. С. 194.

Иногда взгляды А. Смита и Д. Рикардо на общественные классы характеризуют как распределительную концепцию классов, подчеркивая, что в основу классового деления ими была положена не собственность на факторы производства вообще, на средства производства прежде всего, а лишь распределение общественного продукта. Согласиться с этим нельзя.

Как явствует из приведенной цитаты, А. Смит прекрасно видел, что в основе распределения национального дохода лежало распределение факторов производства. В основе получения ренты лежала собственность на землю, в основе получения прибыли — собственность на капитал, т.е. на средства производства, заработную плату получали люди, которые могли предложить лишь свой труд.

Со всей отчетливостью это было сформулировано Д. Рикардо, который писал: «Продукт земли — все что получается с ее поверхности путем соединенного приложения труда, машин и капитала, — делится между тремя классами общества, а именно: владельцами земли, собственниками денег или капитала, необходимого для ее обработки, и рабочими, трудом которых она обрабатывается».90 Рикардо Д. Указ. раб. С. 30.

Уже А. Смит понимал, что между интересами капиталистов и рабочих нет совпадения. «Размер обычной заработной платы, — писал он, — зависит повсюду от договора между этими сторонами, интересы которых отнюдь не тождественны. Рабочие хотят получать возможно больше, а хозяева хотят давать возможно меньше. Первые стараются договориться, чтобы поднять заработную плату, последние же — чтобы ее понизить».91 Смит А. Указ. раб. С. 64.

Эта мысль получила дальнейшее развитие в трудах Д. Рикардо. Выявив, что земельная рента представляет собой вычет из прибыли капиталиста, Д. Рикардо, по существу, свел три класса капиталистического общества к двум основным. А далее им был четко сделан вывод об обратной зависимости прибыли и заработной платы. Стоимость национального дохода распадется на заработную плату и прибыль (включая ренту). Увеличение прибыли капиталиста достигается за счет уменьшение заработной платы, возрастание заработной платы означает сокращение прибыли.

Отсюда у Д. Рикардо вытекает вывод о принципиальной противоположности классовых интересов буржуазии и пролетариата. Недаром один из позднейших критиков Д. Рикардо назвал его теорию системой раздора и вражды между классами. Но сам Д. Рикардо никакого прямого вывода о неизбежности классовой борьбы не сделал. Понятие классовой борьбы отсутствует как у А. Смита, так и у Д. Рикардо.

Вполне понятно, что и А. Смит, и Д. Рикардо рассматривали экономические отношения как объективные, как не только не зависящие от сознания и воли людей, но, наоборот, определяющие их сознания и волю, по крайней мере, в сфере обращения и производства. У них не было сомнения в объективности экономических законов.

Как подчеркивал А. Смит, каждый капиталист «преследует лишь собственную выгоду, причем в этом случае, как и во многих других, он невидимой рукой направляется к цели, которая совсем и не входила в его намерения; при этом общество не всегда страдает от того, что эта цель не входила в его намерения. Преследуя свои собственные интересы, он часто более действительным образом служит интересам общества, чем тогда, когда сознательно стремится делать это».92 Смит А. Указ. раб. С. 332.Под невидимой рукой А. Смит понимает здесь стихийное действие объективных законов капиталистической экономики.

Когда классики британской политической экономии окончательно пришли к выводу об объективном характере экономических отношений, то перед ними, пусть не в явной форме, встал вопрос: а почему в Англии и не только в ней существуют именно такие, а не иные экономические отношения? И ответ был довольно прост: потому что иных экономических отношений быть не может. Они существовали всегда, ибо вытекают из самой природы человека.

Охарактеризовав огромное прогрессивное значение разделения труда, А. Смит писал: «Разделение труда, приводящее к таким выводам, отнюдь не является результатом чьей-либо мудрости, предвидевшей и осознавшей то общее благосостояние, которое будет порождено им; оно представляет собой последствие — хотя очень медленно и постепенно развивающееся — определенной склонности человеческой природы, которая отнюдь не имела ввиду такой полезной цели, а именно склонности к торговле, к обмену одного предмета на другой. В нашу задачу в настоящий момент не входит исследование того, является ли эта склонность одним из основных свойств человеческой природы, которым не может быть дано никакого дальнейшего объяснения, или, что представляется более вероятным, она является необходимым следствием способности рассуждать и дара речи? Эта склонность обща всем людям и, с другой стороны, не наблюдается ни у какого другого вида животных...».93 Там же. С. 27.

Нарисовав в своей работе картину исторического развития от падения Западной Римской империи до своего времени, упомянув о существовании у древних греков и римлян рабства, а в средневековой Западной Европе — крепостных крестьян, А. Смит тем не менее упорно утверждает, что в каждом цивилизованной обществе всегда существуют одни и те же классы: получателей земельной ренты, получателей прибыли на капитал и людей, живущих на заработную плату.

Буржуазное общество он считает единственно возможным, естественным и вечным. Исключение он делает лишь для «первобытного состояния», которое казалось ему почти что мифом. Насколько можно его понять, оно представлялось ему обществом с частной собственностью, разделением труда и обменом