religion_rel religion_christianity religion_orthodoxy religion_protestantism sci_psychology sci_culture sci_religion sci_philosophy sci_cosmos sci_pedagogy sci_social_studies nonf_biography religion диакон Андрей Кураев Ответы на вопросы православной молодёжи

Вопросы молодых резки, требовательны. Они ждут честных ответов. Они не любят общих фраз. И спрашивают они о том, что интересно им и не всегда интересно пожилым прихожанам. В этой книге такие не вполне обычные вопросы встретились с не вполне обычными ответами. Диакон Андрей Кураев, профессор Православного Свято-Тихоновского Богословского института – один из самых интересных и ожидаемых собеседников у молодежи. В его ответах часто поражает некая непредсказуемость: иногда он бывает неожиданно резок, иногда же неожиданно мягок. В общем, живой человек. Человек, с которым можно спорить и которому можно задавать вопросы.

В этой книге собраны ответы на те вопросы, которые доводилось слышать на встречах с православной молодежью. О книгах, кино, рок-музыке, влюбленности.

ru
Александр Микитенко http://www.Domstroy.eparchia.ru a-mikitenko@ya.ru ExportToFB21, FictionBook Editor Release 2.6 17.07.2011 OOoFBTools-2011-7-17-8-15-39-1012 1.0

Ответы на вопросы православной молодёжи


В этой книге Диакон Андрей Кураев отвечает на вопросы православной молодёжи

Вопросы молодых резки, требовательны. Они ждут честных ответов. Они не любят общих фраз. И спрашивают они о том, что интересно им и не всегда интересно пожилым прихожанам. В этой книге такие не вполне обычные вопросы встретились с не вполне обычными ответами. Диакон Андрей Кураев, профессор Православного Свято-Тихоновского Богословского института — один из самых интересных и ожидаемых собеседников у молодежи. В его ответах часто поражает некая непредсказуемость: иногда он бывает неожиданно резок, иногда же неожиданно мягок. В общем, живой человек. Человек, с которым можно спорить и которому можно задавать вопросы.

В этой книге собраны ответы на те вопросы, которые доводилось слышать на встречах с православной молодежью.

О книгах, кино, рок-музыке, влюбленности

Что было случайным в отношениях веры и науки: конфликт или союз?

Уже века этак полтора светские школы выращивают тараканов для подселения их в головы учеников. Один из самых откормленных тараканищ — это тот, который окапывается где-то в районе левого уха и своими усами раздражает ту нейронную цепочку, с помощью которой вышколенный человек твердит: «Наука и христианская догматика несовместимы!!! Наука рождалась, преодолевая яростное сопротивление церковных мракобесов! И только по мере высвобождения людей от оков средневековой схоластики родилась научная мысль!».

Этот словесный поток настолько привычен (ибо начал он свое журчание еще в дореволюционных школах — тем самым и готовя «великий переворот»), что желания проверить его кажущуюся «гармонию» с помощью «алгебры» (то есть — логики и истории) не возникает.

А ведь даже в этих привычных штампах есть доля истины, которая — при серьезном отношении к себе — способна освободить сознание от чар атеистической пропаганды. Эта доля истины в том, что наука и в самом деле рождается по мере выхода человечества из средневековья.

Ну, а теперь — вопросы.

Вопросы, уводящие от стереотипов

Первый — если наука рождается в некую эпоху, значит, она не всегда сопутствовала человечеству? Человек же ведь всегда интересовался окружающим его миром. Всегда старался познать его. Но научный способ познания мира появился не с рождением человека, а с рождением науки. Значит — наука есть не просто стремление что-то узнать о мире, а познание с помощью определенных методов. Значит, есть несколько методов познания мира человеком, и наука есть лишь один из них. Этот метод замечательно эффективен. Но — универсален ли? Подходит ли он для разрешения всех проблем, возникающих при познании человеком своего места в мире?

Второй вопрос — если наука родилась на некотором этапе исторического развития человечества, может ли она находиться лишь в отношении конфликта с тем миром, который ее и породил? Конечно, в определенную минуту ребенок прилагает усилия, чтобы выбраться из лона матери, а мать прилагает усилия к тому, чтобы вытолкнуть ребенка из себя. Но значит ли это, что отношения ребенка и его матери должны быть описуемы только в терминах конфликтологии? Если наука родилась на выходе из мира средневековья — значит, именно в этом мире она как минимум была зачата и выношена…

Третий вопрос — наука рождается в минуту выхода из средневековья всего человечества, или только некоторой части его? Если только части — то, может, средневековая история именно этой части была в чем-то специфична? Если наука рождается на исходе именно западного мира из своего средневековья — не значит ли это, что в западном средневековье (в отличие от индийского или арабского) было что-то, что способствовало рождению науки?

Четвертый вопрос — если наука противоречит именно христианству, то отчего же другие культуры не привели к рождению науки? Отчего только христианство с его якобы глубочайшей антинаучностью создало культуру, в которой и произошла научная революция XVI–XVII веков?

Пятый вопрос — если научная революция происходит на исходе европейской культуры из средневековья, то на выходе к чему же она именно произошла? Ведь мало сказать, что нечто произошло при выходе из молельной комнаты. Интересно узнать, что за комната начиналась за порогом молельной. Был ли там танцевальный салон или библиотека, ванная или лаборатория? Куда шел выходящий?

Все эти вопросы сводятся к одному: почему Коперник, Галилей, Ньютон и Декарт были христианами? Почему не буддистами? Не мусульманами? Не конфуцианцами?

Наука — не там, где человек просто интересуется природой. Наука — не там, где человек даже верно фиксирует те или иные природные феномены или высказывает гипотезы, которые потом оправдываются. Оленевод едет по тундре и поет песнь, слагая ее по принципу «что вижу — о том пою». Все в этой песне может быть верно: снег и в самом деле белый, а олешки и в самом деле быстрые… Но, несмотря на всю правдивость этого текста, назвать его научным нельзя. В науке принято демонстрировать не только пойманную щуку, но и удочку и наживку, на которую рыба была поймана.

Наука есть там, где предлагаются четко осознанные, отрефлектированные методы сбора и проверки информации и суждений. В исследовании природы первыми такими методами стали метод экспериментирования и метод математического моделирования физических процессов. И оба этих метода появляются как раз на стыке XVI–XVII веков.

Так почему — не раньше? Почему — не в другом месте, а именно в Европе? И — в какой Европе? В Европе еще христианской или же в Европе уже светской, расхристанной?

Чтобы понять то, что происходило в Европе XVI–XVII веков, надо обратиться ко временам гораздо более древним.

Чего нет в Библии?

Мы знаем, что культура Средневековья была христианской. Что значит — в ее основе лежала Библия. А вот в основе Библии лежит весть о том, что единственно значимой связью (религией) является связь души и Бога. Бог Библии надмирен, то есть — надкосмичен. Он не часть космоса и не олицетворение его стихий. Он — не Солнце, а Создатель Солнца. Он — не Луна, а Творец Луны.

Библейские пророки предостерегают от идолопоклонства, то есть от поклонения тому, что тварно, тому, что не-Бог. Язычник же в каждом природном процессе предполагает душу и действие некоего божка. Чтобы отучить людей от анимизма (”все полно богов»), Библия решает в жертву религии принести эстетику. Не любуйся миром, не увлекайся им. Сначала пойми, что мир и Бог — не одно и то же и что твоя первая любовь должна быть — ко Творцу. Ни одной пейзажной зарисовки, ни одного портрета нет на страницах Библии. Ее мир создан скорее инженерами, чем художниками: есть инструкция, как построить Ноев ковчег. Но нет его описания. Есть инструкция — как построить храм Соломона, но нет импрессионистских заметок о том, как он «смотрелся». Есть описание того, как в шесть дней был построен мир — но нет описания прелестей этого мира…

Нет в Библии астральных мифов, которые столь органичны в мире языческих религий. Нет рассказов о том, куда уходит Солнце на ночь, чья рожица на Луне, о том, кто пролил молоко на Млечный путь и о том, от кого же у Большой Медведицы появился медвежонок… Так что, «когда христианство приравнивают к самым диким мифам, я не смеюсь, и не ругаюсь, и не выхожу из себя, я вежливо замечаю, что тождество нельзя считать полным»[1].

Вот текст с первой страницы Библии: «И сказал Бог: да будут светила на тверди небесной [для освещения земли и] для отделения дня от ночи, и для знамений, и времен, и дней, и годов; и да будут они светильниками на тверди небесной, чтобы светить на землю. И стало так. И создал Бог два светила великие: светило большее, для управления днем, и светило меньшее, для управления ночью, и звезды; и поставил их Бог на тверди небесной, чтобы светить на землю, и управлять днем и ночью, и отделять свет от тьмы. И увидел Бог, что это хорошо. И был вечер, и было утро: день четвёртый» (Быт. 1, 14–19).

О чем он? — Ну, что за вопрос: конечно, это библейский миф о творении Солнца, Луны и звезд. А вот и не «конечно». Это не миф, а полемика с мифом. В Египте и Вавилоне, Финикии и Ханаане Солнце и Луна — это величайшие боги. А с точки зрения библейского автора их религиозный статус столь малозначителен, что даже по именам их можно не называть. Так — «два светила». Две шпаргалки для людей, чтобы те знали, когда на какую работу надо выходить и когда праздновать Единому Богу, создавшему эти лампочки. То, что в этом тексте не употребляются слова «Солнце» и «Луна» означает, что это профанирующий текст. То, о чем мифы говорил поэтическим языком, о том Библия говорить отказывается вообще, демонстративно переходя на инженерную терминологию: «А еще встроил архитектор две системы освещения — одну основную («в начале дня»), а другую аварийную (в начале ночи»)». Все! После этого ни малейшего желания поклоняться лампочкам уже не возникает. Светила — для людей, а не человек — для светил.

И более ничего о звездах из Библии узнать нельзя. Что и позволит Галилею напомнить инквизиторам, что в Библии даже не перечислены по именам «семь светил», а посему «Библия учит нас тому, как взойти на небо, а не тому, как устроено небо»[2].

Итак, именно потому, что Бог Библии надкосмичен, Библия не содержит в себе догматов о природе и ее законах. Что и делает библейскую традицию чрезвычайно пластичной в решении вопросов науки. Ибо ничто так легко не согласуется с чужими и новыми взглядами как молчание. Библия же о природе именно молчит.

Но хотя религиозный человек может жить, не интересуясь космологией, обычный человек и тем более целая культура долго без таковой обходиться не могут. Средневековая культура также включала в себя набор космологических представлений. Но откуда же она могла их почерпнуть, если в Библии таковых не содержится? Средневековье взяло их из своего второго источника — из античного наследия.

Но ведь это наследие не просто «античное». Оно еще и «языческое». И начался многовековой сеанс экзорцизма — изгнания из космологических представлений языческих пережитков. Одним из наиболее значимых моментов было осуждение аверроистов (аристотеликов) 7 марта 1277 г. парижским епископом Этьеном Тампье. Среди 219 анафематствованных тезисов особо примечателен для судеб астрономии пункт 92-й. Он осуждает учащих, будто «небесные тела движутся внутренним принципом, каковой есть душа; они движутся подобно живому существу именно душой и ее устремленностью: потому как животное движется, поскольку стремится к чему-то, так движется и небо». У звезд нет души, значит, их движение должно описываться на языке механики, а не психологии.

И все же Средние века на Западе кончились тем, что сама христианская церковь начала расползаться в нечто аморфно-всеядное. Эпоха Возрождения — это Возрождение язычества. Римские папы, увлекающиеся гороскопами; богословы, в чьих трудах чаще звучит Аристотель, чем апостол Павел… Но XVI век — это век реакции. Здоровой христианской реакции на временную капитуляцию христианской воли и мысли перед приманками языческой плотской и философской вседозволенности. Переход от Возрожднния к Новому Времени — это переход от карнавала к Посту. Это — век Реформации (и Контрреформации). Это век величайшего религиозного напряжения за всю историю Западной Европы. Это век отнюдь не равнодушный к вопросам веры. Наука рождается тогда, когда в Европе заполыхали религиозные войны… «Секуляризованные», равнодушные к религии народы религиозных войн не ведут.

Призыв лютеран «Только Писание» был протестом не столько против церковных преданий, сколько против раболепствования перед авторитетами языческих философов. Это — меч, направленный не против Иоанна Златоуста, а против Аристотеля и Гермеса Трисмегиста. Не христианские догмы разрушала Реформация и рождающаяся наука, а догмы языческой философии. Ссылка на Аристотеля стала недостаточной.

Аскетизм и наука

Итак, пафос христианской Реформации — это призыв к дисциплине ума, воли и чувств. Этот призыв чужд ли науке? Английский химик Бойль видел религиозное приложение науки в привлечении разума исследователя для борьбы с чувственными страстями: «Кто может заставить малейшие случаи в собственной жизни и даже цветы своего сада читать ему лекции по этике и теологии, тот, мне кажется, вряд ли будет испытывать потребность бежать в таверну»[3]. Аргументация понятна: с одной стороны, любой росток свидетельствует о Разуме, создавшем его, с другой — исследователь за пестрым многообразием мира научается видеть его внутреннюю стройную законосообразность. Научившийся видеть законы в природе будет почитать и те законы, что вписаны в человеческом сердце и, следуя им, идти путем заповедей и уклонения от греха.

Общим знаменателем науки и веры в XVI–XVII веках стала идеология аскетизма. Рационализм этой поры — это не триумфализм гуманистов. Сомнение стоит у истоков европейской науки. В это время не только Декарт сомневается в себе, в мире и Боге. Линн Уайт замечает, что начиная с 1300 г. и по 1650 г. европейцам была свойственна одержимость сюжетами, относящимися к смерти. Развивается символика отчаяния. Некрофилия была столь распространенна, что любой протест против жестокости считался аморальным. «Любая из стихий чиста. А наши души с грязью пополам», — написал поэт этого века[4].

Средние века дорожили словом Августина: «Если бы я только увидел себя, я бы увидел Тебя». Но теперь сложилось убеждение, что человек со своим узким эгоизмом, своеволием и буйством низменных страстей (с особой силой проявившихся в бедствиях войн XVII века: в Тридцатилетней войне Германия потеряла две трети своего населения[5]) служит далеко не лучшим пособием для изучения Божия закона. В человеке действие этих законов замутнено, искажено хаосом его аффектов. Физический же мир являет для пытливого ума естественные законы в чистом виде. Однако для их постижения человек сам должен вначале очиститься от скверны своего своеволия.

Собственно, уже в IV веке св. Иоанн Златоуст приводит в пример человеку движение звезд, которые не отклоняются от своего пути — в отличие от человека…: «Небо, и солнце, и луна, и хор звезд и все прочие твари находятся в великом порядке, а наши дела в беспорядке» (1 Беседа о диаволе, 7).

Но в XVI–XVII веках возникает новая форма духовной бдительности и готовности не доверять очевидным утверждениям. Открытие перспективы в живописи и открытие предрассудков в философии суть в равной степени основополагающие события нового времени: мир как он кажется и мир как он есть — не одно и то же. И все это требует дисциплины мысли, проверки того, что кажется очевидным. А тут Коперник пояснил, что истину можно найти только вопреки данным человеческих чувств (ибо чувства-то нам твердят, что Земля неподвижна, а по небу ходит именно Солнце).

Итак, «Не смех и буйство плоти средневекового карнавала, не ренессансный блеск красоты и стремление к славе, а глубокая внутренняя сосредоточенность, в тишине которой можно расслышать голос личной судьбы и смысла жизни, становится главной жизненной ориентацией. Возникновение механистической философии, становление экспериментального метода в науке и расцвет в XVII в. жанра натюрморта имеют одни и те же социальные корни. В натюрморте с одной стороны отказ от мирских радостей, а с другой — пристальный интерес ко всем подробностям мира. Для просто «любования» не нужно было убивать природу. Подобный же настрой на размышления о смерти создавали в XVII веке механические устройства. Если живая природа ассоциировалась с аффектами, свойственными поврежденной человеческой природе, то механические устройства — с полным контролем разума над собой и миром. Образ мира как часового механизма, и образ Бога как часовщика воспринимались как душеспасительные. Парадоксально, но образ искусственной вещи, «мертвой природы», механизма противопоставлялся протестантизмом XVII века явлениям живой природы как выражение высшей духовности в противоположность ветхой «душевности»»[6].

Именно в силу своей противопоставленности миру человеческих аффектов и страстей мир природной рациональности и неизменности выглядит чем-то нравственно привлекательным.

Мир, в который выходит Европа из Средневековья (точнее из периода ренессансного кризиса Средневековья) — это мир Реформации. Мир религиозного напряжения.

Реформация в поиске союзников против Рима обратилась к народу. Началась новая волна внутриевропейского миссионерства. И тут оказалось, что обыватель по сути незнаком с христианством. Оказалось, что язычество живет отнюдь не только в кардинальских палатах, но и в крестьянской избе. Оказалось, что крестьяне в католическом священнике видят скорее мага, чем проповедника и учителя. И раз уж протестантизм отвергают авторитет священника — то замену ему легче всего оказалось найти в деревенской колдунье, а не в городском профессоре богословия. Интеллектуальная элита Европы открывает для себя мир ночных суеверий народа — мир ведьм. И начинается охота на ведьм. И начинается расцвет инквизиции. И рождается наука.

На вот, никак при разговоре о рождении науки не уйти от этого мерзкого слова — «инквизиция». А раз уж речь зашла об инквизиции (а у светских людей всегда речь заходит о ней, стоит лишь упомянуть о Церкви), то задержимся на этой грустной странице церковной истории подольше.

Доброе слово об инквизиции

Сразу скажу, что именно чтение современной оккультной литературы заставляет как-то иначе отнестись к инквизиции и «охоте на ведьм». Пока люди не верят в ведьм, колдовство и порчу — охота на ведьм кажется несусветной дикостью, сугубо позорной для христиан. Но если это всерьез? Если действительно возможно такое черное воздействие на человека, для которого ни расстояние, ни стены не являются преградой? И если действительно есть люди, готовые приносить самые страшные жертвы ради получения «черной благодати»?

Людей Средневековья постоянно обвиняют в суевериях. Но ведь эти «суеверия» они вычитали не в Библии и не в патристических творениях. Молва распространяла секреты, выползшие за пределы колдовских кухонь. Ведьмы сами уверяли, что их ничто не берет, что они в огне не горят и в воде не тонут, и что за некоторую плату они могут на любого порчу навести… Ведьмы убедили народ, а затем и иерархов в своей реальности и в своем могуществе — и последовал ответ, последовала реакция общественной самозащиты…

Прежде чем обвинять тех впечатлительных христиан (или меня) в нетерпимости и человеконенавистничестве, попробуйте сами спрогнозировать свою реакцию. Представьте что Вы поверили сообщению Блаватской о том, что «В древние времена Фессалийские колдуньи к крови черного агнца примешивали кровь новорожденного младенца и с помощью этого вызывали тени умерших»[7]? А если при Вас Ваша соседка заявила о своей решимости возобновить древние колдовские обряды[8], и сказала, что духи, у которых она находится на выучке, считают ее колдуньей[9]?

Итак, сами ведьмы хвастаются своим искусством, причем нередко даже не маскируют свой антихристианский запал. И если обычные люди им поверят — как тогда им реагировать?

Не только русский бунт «бессмысленен и беспощаден», — но любой. Люди искренно боялись нечисти и верили в реальность вреда от общения с ней. «Суд Линча» в таких случаях вспыхивал сам собою. Инквизиторы же вырывали обвиняемого из рук толпы и предлагали хоть какую-то формальную процедуру расследования, в которой можно было и оправдаться. И оправдывались (как оправдалась, например, от обвинения в колдовстве мать астронома Кеплера).

Интересно читать на одной и той же странице современной газеты — «В эпоху средневековья, когда в Европе полыхали костры инквизиции…»[10] и — сообщение о том, что «Молодое поколение одной из кенийской деревушек решило последовать примеру средневековой Европы и устроило облаву на ведьм»[11]. При чем здесь «пример Европы»? Помимо того, что как раз в средневековой Европе «охоты на ведьм» не было, стоит знать, что вера в порчу универсальна, а сторонников черной магии преследовали всюду.

«Законы Хаммурапи» древнего Вавилона гласили: «Если человек бросил на человека обвинение в колдовстве и не доказал этого, то тот, на которого было брошено обвинение в колдовстве, должен пойти к Божеству Реки и в Реку погрузиться; если Река схватит его, его обвинитель сможет забрать его дом. Если же Река очистит этого человека и он останется невредим, тогда тот, кто бросил на него обвинение в колдовстве, должен быть убит, а тот, кто погружался в Реку, может забрать дом его обвинителя»[12]. Речь идет об «ордалии» — судебном испытании через погружение в воду. Виновного вода обличала тем, что топила; если же обвиняемый выплывал, то это считалось доказательством его невиновности. К Ордалии прибегали, вероятно, лишь в случаях преступлений, угрожающих смертной казнью, особенно же при обвинении в недозволенном волшебстве и прелюбодеянии, если это обвинение фактически не доказано обвинителем и свидетелями: по вавилонским воззрениям, вода как чистая стихия непременно изобличит колдуна и прелюбодейку[13]. «При этом, — пишет А. А. Немировский, — надо учесть, что Законы Хаммурапи не представляют собой исчерпывающего свода юридических норм; например, в них отсутствуют статьи, касающиеся простейших преступлений — обычной кражи, убийства, колдовства, хотя присутствуют нормы, связанные с обвинениями в этих преступлениях. Очевидно, нормы, касающиеся таких преступлений, считались общеизвестными»[14].

В Египте в случае мора «в городе Илифии, пишет Манефон, заживо сжигали людей, которых называли Тифоновыми, и, провеивая их пепел, рассеивали и уничтожали его» (Плутарх. Об Исиде и Осирисе, 73).

Индийские «Законы Ману» (II век до н. э.) предписывали: «За всякие заклинания, за наговоры на кореньях, за колдовство всякого рода — в случае неуспеха — штраф в двести [пан]» (Законы Ману, 9,290). Наказание было сопоставимо со штрафом за грабеж — около 2 килограмм золота (Артхашастра, 3,17). Однако, если результатом колдовства будет смерть — то смертная казнь колдуну[15]. Кроме государственного наказания, браминами налагаются религиозные «епитимьи» за такие равные друг другу грехи как «чародейство и колдовство посредством кореньев… незажигание священных огней, воровство, неуплата долгов, изучение ошибочных книг и занятие ремеслом танцора и певца» (Законы Ману 11,64 и 66).

Японские законы гласили: «Если кто-либо из-за ненависти изготовит колдовское изображение или письменное заклинание или устно проклянет кого-либо и таким путем вознамерится погубить другого человека, то виновного судить, как за заговор с целью убийства со снижением наказания на две ступени (в делах, касающихся родственников, наказание не уменьшать). Если в результате колдовства умрет человек, то в любом случае судить как за действительное убийство… Если для колдовства использованы личные вещи государя, то виновного обязательно повесить»[16]. Другой японский закон содержал «Индекс запрещенных книг»: «Нельзя в частных домах хранить: астрономические приборы, сочинения по астрономии, китайские карты; гадальные карты; китайские военные сочинения; книгу предсказаний; за нарушение этого запрета — 1 год каторги»[17].

«Законы Двенадцати таблиц» древнего Рима, составленные в V веке до нашей эры предполагали, что виновный в сглазе мог быть приговорен к смертной казни[18]. Тексты этого Закона дошли до нас в неполном виде. В Восьмой таблице есть статья (VIII, 8а) начинающаяся с формулировки преступления — «Кто заворожит посевы…» [19], но далее обрыв текста и формулировка наказания отсутствует. Впрочем, эта лакуна восполняется по цитации этого закона Плинием: «По Двенадцати таблицам за тайное истребление урожая назначалась смертная казнь… более тяжкая, чем за убийство человека» (Естественная история. 18,3.12.8–9).

Платон мечтал об обществе, в котором «закон об отравлении и ворожбе будет выражен так:.. если окажется, что человек из-за магических узлов, заговоров или заклинаний уподобился тому, кто наносит другому вред, пусть он умрет, если он прорицатель или гадальщик. Если же он чужд искусства прорицания и все-таки будет уличен в ворожбе, пусть его постигнет та же участь, что и отравителя из числа обычных людей; пусть суд решит, какому наказанию его следует подвергнуть» (Законы 933d). Демосфен «привлек к суду жрицу Теориду и добился этой казни» (Плутарх. Демосфен. 14); Теориду обвиняли именно в чародействе и казнена она была со всей своей семьей[20].

Так что вполне уместен вопрос Августина — «Может быть, христиане установили эти законы, карающие магические искусства? Разве перед христианскими судьями был обвинен в магии Апулей[21]?» (О Граде Божием 8,19).

Так что неприязнь людей к колдунам совершенно независима от христианства…

Вот франкская «Салическая правда» VI века. Назвать ее памятником христианского права и христианской культуры затруднительно. Это самое что ни на есть «традиционное право» (хоть уже и смягченное влиянием римской правовой культуры и церковной проповеди). И вполне традиционное, «общечеловеческое» отношение к колдовству стоит за его параграфами: «Если кто причинит порчу другому и тот, кому она причинена, избежит опасности, виновник преступления, относительно которого будет доказано, что он допустил его, присуждается к уплате 63 солидов. Если кто-нибудь нашлет на другого порчу или положит на какое-либо место тела навязь, присуждается к уплате 62,5 сол. Если какая-нибудь женщина испортит другую так, что та не сможет иметь детей, присуждается к уплате 62,5 солидов[22]» (Салическая правда, 19). Германское право привнесло в европейскую судебную уже знакомую нам по вавилонским источникам практику «испытания водою» (Leges Visitgothorum 6,1,3)[23].

Как сказал В. Мелиоранский, «Языческие понятия об отношениях религии к государству оказались во много раз живучее самого язычества»[24].

Полторы тысячи лет понадобилось языческим страхам для того, чтобы пронизать собою церковную этику. «Первый случай преследования ведьмы произошел в 1498 году»[25]. «Колдовство до XV века мы совершенно не встречаем»[26]. «Колдовство и ведьмовство — явление не очень старое. Собственно говоря, о ведьмах до XV столетия было как будто бы и вовсе не слыхать»[27]. «Колдовство было мало распространено в Средние века, да и к концу XV — началу XVI веков оно не стало слишком популярным. Церковный собор в Валенсии, проходивший в 1248 году, не отнес колдунов к еретикам и постановил, что дело с ними должны иметь только епископы. В случае нежелания покаяться и при упорстве их приговаривали к тюремному заключению на срок, определяемый епископом. Вернар Гун говорил, что Святая палата должна заниматься еретиками, а потому почти во всех случаях, когда колдуны представали перед его трибуналом, он попросту передавал их дела в руки епископских судов… Почти до конца XIV века колдовство считалось исключительным делом Церкви. Светская власть не пыталась ни искоренить, ни терпеть его, а дела колдунов передавались светским судам лишь в редких случаях. Но к 1390 году, несмотря на некоторые попытки Пап удержать дела колдунов в пределах обычных церковных дел, мы видим, как показывают документы, светские суды все чаще признают ересь преступлением, и что епископы с инквизиторами переставали вести суды над колдунами»[28].

Массовая же «охота на ведьм» была отнюдь не средневековым феноменов, а ренессансным и даже новоевропейским. Печально знаменитая книга «Молот ведьм» появилась на свет лишь в 1485 г. Разгар же «охоты на ведьм» — это середина XVI-начало XVII веков. Римская Инквизиция основана только в 1542 г. Конгрегация индекса запрещенных книг начала работу в 1571 г.

А вот сценка из Византийской жизни: «В 581 г., в Антиохии некто Анатолий-возница с товарищами был уличен в тайном совершении языческих обрядов. Христианская полиция еле спасла обвиненных «служителей беса», «оскорбителей Христа» и «колдунов» из рук разъяренной толпы. Сам патриарх Григорий едва оправдался от подозрений в соучастии; народ притих, ожидая примерной казни Анатолия. Но лишь стало известно, что обвиненные присуждены только к ссылке, как народные страсти вспыхнули с новой силой. Когда ссылаемых стали сажать на шкуну, толпа сбила полицейские наряды, овладела шкуной и сожгла ее вместе с осужденными; сам Анатолий был еще на берегу и был отведен снова в тюрьму. Для удовлетворения народа его осудили на смерть от звериных когтей в амфитеатре»[29].

Дурно ли происшедшее? — Да. Но нельзя не обратить внимание на распределение ролей в этой трагедии. От церковной ли власти исходит инициатива преследования?[30]

Инквизиция же хотя бы предоставляла слово самому обвиняемому, а от обвинителя требовала ясных доказательств…

В итоге — ни один другой суд в истории не выносил так много оправдательных приговоров. «В первые полстолетия своей деятельности (XV в.) инквизиторы приговаривали к смерти на костре до 40 % всех судимых. Впоследствии этот процент снизился до 3–4»[31]. Только два процента арестованных испанской инквизицией подвергались пыткам и те не длились более 15 минут. Не более 5000 человек были приговорены к казни в Испании за все века[32]. В целом в Европе «Святой Трибунал сжег более тридцати тысяч колдуний»[33]. Тоже чудовищно, конечно. Но все же — не миллионы. На фоне светских репрессий безбожного XX века цифра в 30 000, распределенная по всем странам и нескольким векам, уже не кажется оглушительной. Инквизиция была оболгана сначала протестантскими, а затем масонскими авторами.

Инквизиция функционировала как учреждение, скорее защищающее от преследований, нежели разжигающее их.

Церковные кары для чародеев были мягче того, что могла бы сделать с ними толпа. Это замечание особенно справедливо в отношении России: за те грехи, за которые в Европе в те века сжигали, на Руси лишь налагали епитимьи. По наблюдению историка, «к великой чести нашего духовенства надо сказать, что у него колдуны отделывались куда дешевле, чем у западного. В том самом XVI веке, когда в Европе пылали костры, на которых горели живьем сотни ведьм, наши пастыри заставляли своих грешников только бить покаянные поклоны… Для наших патриархов, митрополитов и прочих представителей высшего духовенства ведун, ведьма были люди заблуждающиеся, суеверы, которых надлежало вразумить и склонить к покаянию, а для западноевропейского папы, прелата, епископа они были прямо адовым исчадием, которое подлежало истреблению»[34]. Обращает на себя внимание мягкость этих епитимий. Так, в патриаршей грамоте на основание Львовского братства 1586 г. предписывается за чародейство «епитимья 40 дней поклонов по 100 на день»[35]. Если бы издатель этой грамоты полагал, что колдовство действенно и может по-настоящему навредить человеку и даже погубить его жизнь и здоровье, или, что еще хуже, привести ко вселению беса в ни в чем не повинного человека — то епитимья должна была бы быть значительно строже и «как минимум» приравниваться к епитимье за убийство. Здесь же наказание несомненно налагается за реальный вред, нанесенный колдуном прежде всего себе самому: ведь у него было намерение причинить зло другому человеку. Вот это намерение и каралось законом — как покушение на убийство (пусть даже и с картонным ножом)[36].

Кто разжигал охоту на ведьм, а кто ее сдерживал, видно из обстоятельств, сопутствовавших отмене инквизиции. В России «для конца XIX века в нашем распоряжении есть целая статистика самосудов над колдунами. Изучив 75 упоминаний о волшебстве за 1861–1917 гг., относящихся к великорусским и украинским губерниям, К. Воробец пришла к выводу, что в 48 процентах случаев мир реагировал с «гневом или жестокостью». К числу самых знаменитых случаев относится расправа над вдовой-солдаткой Аграфеной Игнатьевой в деревне Врачевка Тихвинского уезда (1879 г.). Игнатьеву заперли в избу, заколотили окна и подожгли крышу, при чем присутствовало более 300 человек. Как утверждает С. Фрэнк, было трудно обвинить подобных лиц в судебном порядке, поскольку колдовство больше не рассматривалось с правовой точки зрения как преступное деяние, а часто получалось так, что наказывались сами истцы, в то время как колдун оставался на свободе. Как и в случае с конокрадством, крестьяне, столкнувшись с вредоносными чарами и чувствуя, что они не защищены государством, брали дело в свои руки. Следуя этой логике, следует признать, что самосуды возрастали по мере прекращения преследования колдовства сверху… Важно, что наряду с самосудом существовали и традиции организованного преследования снизу, когда крестьяне передавили виновного светским властям»[37].

Вот только три из немалого числа публикаций современной прессы на эту тему: «В Можайске преступник застрелил сразу двух женщин — 64-летнюю Ларису Старченкову и ее 39-летнюю дочь Надежду Самохину За что? Когда убийцу поймали, он спокойно объяснил: «Меня они заколдовали». Вот что рассказал корреспонденту «Труда» супруг Надежды Самохиной Евгений: — Утром, примерно в девять часов Лариса Тихоновна начала готовить завтрак. А мы с Надей еще спали. И тут раздался звонок. Я проснулся и за окном услышал крик соседа: «Прекрати этим заниматься». «А в чем дело?» — спросила Лариса Тихоновна. «Ты соседа заколдовала до смерти, а теперь до нас добираешься…» Затем раздалось несколько хлопков, похожих на выстрелы. Позже выяснится, что их сосед — 51-летний профессиональный фотограф Александр Родионов выстрелил в голову женщины четыре раза. Родионов признался следователю, что, после того как «колдуньи» сюда перебрались, в округе стали, мол, умирать люди. А все его родственники якобы заболели неизвестным недугом. И тогда обратился к знахарке, которая сказала, что навела на них порчу соседка. Самое удивительное, что весь этот бред повторила и вроде бы здоровая супруга преступника. А Евгений все время повторял: «Если бы я не убил этих колдуний, то они убили бы меня». Увы, подобные трагедии «охоты на ведьм» происходят и в других регионах России. До сих пор никто из жителей деревни Знаменки Нижегородской области не может понять, чем 87-летняя старушка не угодила сторожам сельского птичника. Двое парней дважды пытались ее сжечь живьем, решив, что она — колдунья. Женщина чудом избежала гибели, а ее дом сгорел дотла. Дикое преступление было совершено в селе Драбовка Корсунь-Шевченковского района (Черкасская область). В частном доме, принадлежащем 37-летнему местному жителю Михаилу В., возник пожар. Прибывшие на место пожарные обнаружили на веранде обгоревший труп женщины. Позднее ее сожитель признался, что он сжег женщину потому, что она — «ведьма». Причем спалил он еще и черную кошку женщины, которую тоже заподозрил в связях с нечистой силой»[38]{39}.

«В Конго в июне 2002 года проводился «месяц, посвященный избавлению от колдунов». Увы и ах — это не прикол, это слова племенного вождя Ову Судара. Сей глубокоуважаемый муж с нескрываемой гордостью заявил о том, что лично дал указание подданным заняться резней соплеменников. Колдунами и ведьмами, по местным представлениям, являются старики, живущие на окраине селения, как правило — женщины с красными слезящимися глазами. Их выволакивали на улицу, до смерти избивали палками, рубили мачете, забрасывали камнями. Требовали сознаться и назвать имена «подмастерий» и «сообщников». По приблизительным оценкам, таким образом погибло более тысячи человек, сотни бежали, спасаясь от расправы. Очагом охоты на ведьм стал небольшой городок Ару в 30 километрах от Судана на границе с Угандой, после чего волна агрессии захлестнула всю северо-восточную часть страны. «Крестьяне говорят, что некоторые люди насылают порчу на других, отчего те заболевают», — сообщил главнокомандующий конголезской армией Генри Тумукунде. Он это сказал к тому, что жители страны в основном обвиняют «колдунов» и «ведьм» в порождении заболеваний, характерных для данного региона. В индийском штате Андра-Прадеш 200 поселян сожгли заживо по подозрению в колдовстве, якобы погубившем двух человек, пятерых своих односельчан — четырех женщин и мужчину. Их просто взяли, притащили на центральную площадь деревни, не дав раскрыть рта, привязали к дереву, облили керосином и подожгли. В штате Бихар (тоже Индия) местные жители, подозревая в ведовстве, казнили двух женщин в возрасте 90 и 60 лет»[40].

«03.07.2003 В Индии двух женщин, обвиненных в колдовстве, сожгли заживо. Две женщины, обвиненные в колдовстве, были сожжены заживо односельчанами в штате Джаркханд на востоке Индии, сообщает AFP со ссылкой на полицию штата. Представитель полиции заявил агентству, что преступление произошло в одной из деревень, расположенной в 300 км к северу от города Ранчи (столицы штата). В этой деревне, отметил он, преобладающим влиянием пользуется группа племя годда. Толпа жителей деревни схватила 35-летнюю Бахамаи Киску и 50-летнюю Нанку Хембром. Затем обеих женщин отвели их на ближайшее поле, где облили бензином и сожгли заживо. Местные жители обвиняли их колдовстве, из-за которого якобы один из них заболел. Правозащитные ассоциации сделали заявления по поводу жестоких нападений, которым подвергаются женщины в отдаленных деревнях Индии, где колдовская практика широко распространена в племенных общинах. Суеверия, черная магия и вера в злых духов составляют часть традиции племен, живущих в некоторых районах востока и юго-востока Индии. В большинстве случаев семьи жертв и деревенские жители не сообщают об этих нападениях в полицию и племенные лидеры относятся к ним равнодушно. NEWSru.com»[41].

Христианской инквизиции в этих странах и деревнях не было. А вера в колдунов, страх перед ними и охота на ведьм — есть. По законам логики из этого следует вывод, что инквизиция не может считаться причиной «охоты на ведьм».

Нет, я не сторонник введения инквизиции. Но и поддерживать антихристианские мифы не считаю нужным.

А именно эти мифы распространяют теософы. Приведя цитату из Е. Рерих, — «Инквизиция была установлена, не для преследования только жалких ведьм и колдунов, большей частью — медиумов, но для уничтожения всех инакомыслящих. И среди таких врагов, прежде всего, насчитывались все наиболее просвещенные умы, все служители общего блага и истинные последователи заветов Христа» — нынешний рериховский лидер Л. Шапошникова растолковывает: «Сущность инквизиции есть преследование необычного, — сказано в одной из книг Живой Этики. Итак, инквизиция была нужна церкви, чтобы бороться, в первую очередь, с инакомыслием самого разного толка, чтобы противостоять всему тому новому, что сформировалось в человеческой мысли. В те страшные времена инквизиторы сжигали десятки, а возможно, и сотни тысяч «ведьм». Сжигали «во имя свое», своей монополии на истину, своего «вечно живого», своего страха перед теми, кто нес народу новые знания, расширяющие его сознание, кто стремился пробиться к нему сквозь плотную завесу его невежества. Неужели действительно можно подумать, как пытается нас убедить диакон, что инквизиция сжигала настоящих ведьм, а не оболганных ею же самой несчастных женщин и «еретиков», чтобы под их дымовой завесой расправиться с более серьезными врагами, такими как Жанна д’Арк, Джордано Бруно, Ян Гус и им подобные? Чувствуете, как запахло смрадным дымом нечистоплотности и подмен от вышепроцитированных строк Кураева?»[42].

На самом деле «нечистоплотно» обвинять целую эпоху в истории человечества, никак не пытаясь понять мотивы действий тех людей. А ведь достаточно для начала поставить хотя бы такие вопросы: 1) Сами ведьмы верили в то, что они ведьмы? 2) Видели ли народные массы в этих женщинах колдуний? 3) Это верование было привнесено в народ церковной проповедью, или же оно бытовало еще с дохристианских времен?[43] 4) Существовала ли граница, отделявшая народное ведьмовство от той магии, которой увлекались образованные алхимики и «теурги» эпохи Возрождения и Реформации? 5) Каково среди людей, привлеченных к инквизиционному суду, процентное соотношение тех, кто обвинялся в вероучительных прегрешениях и тех, кто обвинялся в прямой магии? 6) Воззрения тех людей, что преследовались инквизицией за их взгляды, действительно ли были более «передовые», нежели взгляды самих инквизиторов, или же они были еще более архаичны и представляли собой дохристианские пласты миропредставления?[44] 7) Если окажется верным последнее, то — с точки зрения культурного и научного прогресса — какую же объективную роль сыграла инквизиция в истории Европы? Не окажется ли она подобной роли жестокого реформатора Петра (и, кстати, учредителя русской инквизиции[45]) в истории России?

Без доказательного, основанного на источниковедческой работе, ответа на эти вопросы нельзя представлять жертв инквизиции как безусловно прогрессивных людей.

Для современного светского человека колдовство — это «мнимое преступление». И потому понятно, что такой человек будет возмущаться казнью людей за те преступления, которых те на самом деле не совершали. Но с точки зрения теософов, ведьмы были именно ведьмами и маги были магами[46], черти — чертями, а порча — порчей[47]. «И черта можно заставить плясать. Черти не выносят света и шума. Недаром шаманы бьют в бубны, чтобы избавиться от низких духов»[48]. «Невежды смеются над существованием Сатаны и тем подтверждают правильность сказанного одним тонким мыслителем: «Победа дьявола в том, что он сумел внушить людям, что он не существует». Ведь когда мы во что-то не верим или отрицаем, мы перестаем этого остерегаться и тем легче попадаем в тенета, расставленные многочисленными приспешниками тьмы»[49]. «Колдовство недопустимо, как преступление против человечества. Не следует понимать колдовство, как зло против одной личности. Следствие колдовства гораздо вреднее — оно нарушает явления космические, оно вносит смятение в слои надземные. Если колдун не сумел поразить супротивника, это еще не значит, что его удар не убил нескольких человек где-то, может быть, в разных странах. Может быть, вибрация злой воли нашла себе утверждение в самом неожиданном месте. Нельзя представить себе, сколько смертей и болезней причинено злой волей. По пространству носятся тучи когтей, никто не учтет, где сядет эта ядовитая стая. Сильный дух защитится от злых посылок, но где-то слабый человек получит их заразу. Невозможно учесть такой космический вред. Даже Благодать долетит не в полной мере, если она попутно будет расходоваться на рассеяние зла. Можно очень остеречь человечество от всякого колдовства», — говорит рериховский трактат «Аум» (гл. 28).

А, значит, если ренессансное или новоевропейское общество и совершило преступление, казня этих колдунов, то нужно все же учесть, что это была ответная мера: воздаяние преступлением за преступление, вредом за вред. И, кроме того, это было преступление, совершенное в состоянии аффекта. Преступление, совершенное испуганными людьми, которые и в самом деле боялись колдунов, ибо верили в реальность колдовства…

Да, сжигать людей — мерзко. «Еретика убивать не должно» — говорит св. Иоанн Златоуст (Беседы на Евангелие от Матфея, 46,1). Но историк тем и отличается от моралиста, что он должен понимать логику событий и мотивы лиц, творивших нашу историю, а не просто выставлять им оценки за поведение…

Если же моралист осуждает одних преступников (инквизиторов) ради того, чтобы безусловно обелить другую группу преступников (колдунов), то здесь возникает вопрос — а есть ли у этого моралиста вообще нравственное право на то, чтобы считаться моралистом…

Так что вовсе не с наукой воевала инквизиция, а с магическим суеверием. Оттого и рождение науки пришлось на пору расцвета инквизиции…

Вера научных революционеров

Понимаю, что человек, воспитанный в советской школе ответит: да, толпа в ту пору была одержима религиозным мракобесием. Но те светлые гении, что создали науку, опередили свое время и уже порвали связь с оковами ортодоксии…

Но здесь свои вопросы будет задавать уже не столько логика, сколько история. Дело в том, что творцы новой картины мира были как раз весьма религиозными людьми.

Так, Николай Коперник был каноником, управляющим хозяйством Вармийской епархии, членом епархиального совета.

Иоганн Кеплер три года учился на богословском факультете Тюбингенского университета, но его, помимо его воли, избрали преподавателем математики в Граце. «Для Кеплера такое решение означало крах всех его многолетних надежд. Он не мог себе представить, что дорога к карьере священника для него отныне закрыта, но тем не менее вынужден был подчиниться. Но глубокая религиозность и стремление «согласовать» науку со своим выстраданным и искренним представлением о Боге остались характерными для всей его жизни»[50]. «Я хотел быть служителем Бога и много трудился для того, чтобы стать им; и вот в конце концов я стал славить Бога моими работами по астрономии… Я показал людям, которые будут читать эту книгу, славу Твоих дел; во всяком случае, в той мере, в какой мой ограниченный разум смог постичь нечто от Твоего безграничного величия» (Иоганн Кеплер)[51].

Галилей в 14 лет поступил послушником в орден иезуитов, «однако отец Галилея вовсе не желал видеть своего сына монахом и забрал его домой под предлогом того, что тот нуждается в лечении глаз»[52].

Лейбниц (если кто забыл — это создатель системы дифференциального исчисления) свой главный труд посвятил «теодицее» — «оправданию Бога»[53].

Ньютон писал толкования на библейские книги прор. Даниила и ап. Иоанна Богослова[54].

Декарт (если кто опять-таки забыл — это создатель т. н. «декартовой системы координат») получил образование «в иезуитском колледже, цитадели антиоккультизма»[55] В переписке со шведской королевой Христиной[56] и богемской принцессой Елизаветой он защищал католичество[57] и наставлял в благочестии — «первое и главное познание состоит в понимании, что существует Бог, от которого зависят все вещи: это научит нас принимать как благо все, что с нами случается, ибо все это явно послано нам Богом»[58]. Напомню, что пишет это Декарт тяжело больной женщине, пишет, вспоминая и собственный опыт болезней и эти его слова нельзя не сопоставить с со свидетельством св. Иоанна Златоуста (также не отличавшегося крепким здоровьем): «Тот, кто научился благодарить Бога за свои болезни, недалек от святости»…

И созидают эти люди новую науку не в противостоянии с христианской Церковью. В ту пору Церковь еще достаточно сильна, чтобы «перекрывать кислород» своим врагам. И католики, и протестанты не смущались инквизиционными кострами. Но ученых — не жгли

Нет, вот Джордано Бруно тут вспоминать совсем неуместно. В науке он следа не оставил. Никто не сможет назвать ни одной «теоремы Бруно», ни одного эксперимента, поставленного им.

«Он питал отвращение к обоим известным ему диалектическим методам — схоластическому и математическому — заменяя их поэтическим выражением своих убеждений… В его диалогах нет ни следа философской ясности, никакого признака внутренней сосредоточенности… Мы не в состоянии, например, установить, что понимал Бруно под субстанцией или атомом… Бруно стремился скорее защитить свою веру, чем логически сформулировать ее. Поэтому научные и дидактические части его диалогов столь редки и столь неясны. Он презирал науку и питал отвращение к логике, так как был одушевлен верой, которую он хотел внушить, а не доказать… Он изгонял силлогистическую и математическую логику, короче говоря, интеллектуальное мышление, из области философии и науки для того, чтобы с тем большей силой ухватиться за псевдонаучные фантомы… Он чувствовал себя принесшим откровение и вел себя как пророк… Он всю свою жизнь боролся оружием насмешки против своих отъявленных врагов — ученых, математиков и лиц духовного звания. Он никогда не мог высказать свои собственные взгляды, не упомянув о них и не дав проявиться своей ненависти к ним… Бруно смешивает понятия перигея и апогея… Бруно полагает, что Меркурий и Земля одинаково отстоят от Солнца, но находятся на противоположных сторонах его. Вокруг Земли движется Луна. Вокруг Меркурия — Венера… Изложение Бруно учения Коперника обнаруживает, что он едва-едва был знаком с самыми элементарными понятиями и проблемами астрономии. Ценно признание Бруно, что «ему мало дела до Коперника и его комментаторов»… Не костер уничтожил дело Бруно, а упорная работа тех, кто пытался разгадать тайны природы путем измерения, вычисления и взвешивания и на кого наш философ обрушивался с ненавистью и насмешкой. Его гибель и их торжество знаменуют наступление новой эпохи в человеческой истории»[59].

Так что фраза «инквизиторы сожгли великого ученого Джордано Бруно» фактически не верна. Ученого по имени Бруно история науки не знает. Это понимал уже Галлией: «Признавая блестящие интеллектуальные способности Бруно, Галилей тем не менее никогда не считал его ученым, и тем более астрономом»[60]. И в самом деле — «Собственно научных результатов у Бруно не имелось, а его аргументы в пользу системы Коперника были набором бессмыслиц — беспорядочным нагромождением нелепых ошибок и высокопарных сентенций, демонстрирующих лишь невежество автора»[61].

«В его руках коперниканство стало частью традиции герметизма. Бруно превратил математический синтез Коперника в религиозное учение»[62].

«Можно ли назвать Бруно ученым хотя бы по меркам конца 16 века? Бруно был не столько пропагандистом учения Коперника, сколько глашатаем оккультных тайн геметизма, которые он в нем открыл. Бруно не столько популяризировал учение Коперника, сколько компрометировал, вовлекая в контекст магических суеверий, по сравнению с которыми не только система Птолемея, но и схоластический аристотелизм в целом выглядели эталоном научного рационализма. И только Галилей вернул Коперника науке, истолковав его учение в терминах настоящей, экспериментально-математической науки о природе, без всяких «знаков Зодиака» и каббалистической чертовщины»[63].

Не будучи астрономом, но будучи заурядным магом и шарлатаном, в качестве такового Бруно и был осужден, причем гелиоцентрические убеждения не были поставлены ему в вину[64].

Единственная «наука», в которой Бруно не был профаном — это магия. О себе Бруно в обращении к вице-канцлеру Оксфордоского университета говорил — «доктор самой изощренной теологии, профессор самой чистой и безвредной магии… Его гению самые знатные рукоплескали»[65].

А в научной астрономии, в физике, математике от Бруно следа не осталось. Кроме отрицательного — ибо он скомпрометировал математическую гипотезу Коперника, нагрузив ее архаичными оккультными байками. «Коперник — заря, которая должна была предшествовать восходу солнца истинной античной философии» (Бруно. Пир на пепле, 1).

Бруно не революционер, а банальный реакционер, который пробовал отбросить две тысячи лет развития культуры и мысли, вернувшись даже не к Платону и Аристотелю, а к досократическим натурфилософам. «Бедного Аристотеля» Бруно жалеет за его неспособность постичь «глубинную магию»[66].

Коперника же Бруно просто презирает (вопрос — а кого сей «гений» не презирал?): «Ноланец ответил, что он не смотрит ни глазами Коперника, ни Птоломея, но своими собственными. Эти математики — как бы посредники, переводящие слова с одного языка на другой; но затем другие вникают в смысл, а не они сами. Они же подобны тем простым людям, которые сообщают отсутствующему полководцу о том, в какой форме протекала битва и каков был результат ее, но сами-то они не понимают дела, причины и искусства, благодаря которым вот эти победили… Коперник недалеко ушел от слепоты» (Бруно. Пир на пепле, 1).

Я не собираюсь оправдывать мерзость сожжения человека — и уж тем более сожжения за его мысли.

Но факт есть факт: сожжен был не Бруно-астроном; приговор выносили Бруно-колдуну. Это был конфликт не религии и науки, а двух религий: католичества и язычества. Его казнь помогла науке одним: стало понятно, что надо быстрее освобождаться от античного оккультного наследия.

То, что научное сообщество «институционализировалось», то есть стало уважаемым и финансируемым общественным институтом, означает, что общественное мнение, точнее — мнение элит, в ту пору несомненно контролируемое Церковью, благоприятствовало научному образу мышления[67].

Механицизм, лежавший в основе первой научной парадигмы, был тем симпатичен христианскому стилю мысли, что он объяснял природные процессы без сомнительных апелляций к желаниям тех или иных духов.

Механицизм дал возможность уйти от аристотелевской объяснялки «природа не теприт пустоты». Ведь если природа что-то «терпит», а чего-то «не терпит», то, значит у нее есть душа. Но это как раз базовый тезис язычества и оккультизма.

Как разнились между собой архаичное и новевропейское, научное понимание одних и тех же феноменов, можно пояснить на примере школьных «сообщающихся сосудов». Почему в сообщающихся сосудах вода переливается из более полного в более пустой? Аристотелевское объяснение (природа боится пустоты) в восприятии Бойля слишком антропоморфно. В самой материи, возражает Бойль, нет ни разумности, ни источника движения. Если природа боится пустоты — значит у нее есть душа, значит человек неотличим от природы. Но если человек неотличим от мира, то почему же лишь он на Суде отвечает за себя? Тут одно из двух — или вода должна нести не меньшую, чем человек, ответственность за свои поступки, страхи и предпочтения. Или человек должен быть таким же безответственным, как вода. Последнее означает, что нет воздаяния, а, значит, нет осования и для нравственности. Поскольку же Бойль убежден в необходимости нравственной ответственности человека — он ищет нетелеологических и неантропоморфных, то есть неаристотелевских объяснений поведению воды. Вывод: вода поднимается не из-за боязни пустоты, а из-за разности давлений. Эту цепочку аргументов Бойля можно выразить кратко в силлогизме: вода в запаянной трубке поднимается из-за разности давления, а не из-за боязни пустоты, следовательно, еретики не могут утверждать, что душа смертна[68].

Как на самом деле происходило взаимодействие религии и науки при зарождении последней, можно изучить по книгам:

• Ольшки Л. История научной литературы на новых языках. Т.3. М. — Л. 1933.

• Гурев Г. А. Коперниканская ересь в прошлом и настоящем. М., 1933.

• Выгодский М. Я. Галилей и инквизиция. М. — Л. 1934.

• Рожицын В. С. Джордано Бруно и инквизиция М., 1955

• Вопросы истории религии и атеизма. Сборник статей. Вып. 1. М., 1950.

• Гайденко П. П. Эволюция понятия науки. Т. 1 М., 1980. Т.2 М., 1987

• Гайденко П. П. История новооевропейской философии в ее связи с наукой. М., 2000

• Яки С. Спаситель науки. М. 1992.

• Яки С. Бог и космологи. М.1993.

• Косарева Л.М. Коперниканская революция: социокультурные истоки. М. ИНИОН.1991.

• Косарева Л. М. Генезис научной картины мира. М., ИНИОН, 1985.

• Косарева Л.М. Социокультурный генезис науки Нового времени. Философский аспект проблемы. М., 1989.

• Современные зарубежные исследования по философии и генезису науки (позднее средневековье и возрождение) М.ИНИОН.1980.

• Социокультурные факторы развития науки (по материалам историко-научных исследований). Сборник обзоров. М., ИНИОН, 1987

• Кирсанов В. С. Научная революция XVII века. М., 1987.

• Кимелев Ю. А. Полякова Н. Л. Наука и религия: историко-культурный очерк. М. 1988,

• Йейтс Ф. А. Джордано Бруно и герметическая традиция. М., 2000.

• Философско-религиозные истоки науки. М., 1997

• Фантоли А. Галилей. В защиту учения Коперника и достоинства Святой Церкви. М., 1999

• Лернер Л. Госселин Э. Галилей и призрак Джордано Бруно // В мире науки. 1987, № 1, сс. 80–88.

• Шрейдер Ю. А. Галилео Галилей и Римско-Католическая Церковь // Вестник истории естествознания и техники. 1993, № 1.

Грех слепой веры

Итак, церковный тезис о том, что христианство и наука не враждебны друг другу — это не просто «противоатеистическая контрпропаганда». Христианство создало предпосылки для рождения научной картины мира — а потому оно не может быть враждебным по отношению к науке. Как говорил св. Филарет Московский — «Вера Христова не во вражде с истинным знанием, потому что не в союзе с невежеством»[69].

Да, люди впервые переступают церковный порог, как правило, по соображениям вполне суеверным. Они ждут «чуда» и по большей части им совершенно все равно — из какого источника требуемое ими «чудо» поступит. Но Церкви-то не все равно — «какую веру верует» человек. И потому, разочаровывая поклонников «неведомой магической энергии», Церковь требует расти от суеверия к осознанной вере, требует труда мысли и отчетливости, требует, чтобы человек совершил труд рефлексии над содержанием своей веры.

Никогда Православие не воспевало «слепую веру».

Во-первых, потому, что «слепая вера», не знающая ни своего предмета, ни своих оснований, не заметит и границы между христианством и язычеством, между православием и ересью.

Во-вторых, потому, что «слепым» может быть только неверие. Опыт неверия может рождаться из опыта слепоты. Неведение естественно следует за невидением.

В-третьих, потому, что та вера, которая считается нормативной в церковной традиции, как раз должна быть зрячей. «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят» (Мф. 5,8). Со времен св. Кирилла Иерусалимского (IV в.) в православии различаются «вера догматическая» и «вера созерцательная» («Есть два вида веры: один — вера догматическая, соглашение души на что-либо… Другой же вид веры есть дарование благодати. Эта вера… созерцает Бога»[70]).

Итак, богословие созерцательное, мистическое не является слепым потому, что оно-то как раз видит.

Богословие же догматическое также не слепотствует потому, что оно думает. Теология есть модус присутствия логики в иррациональном мире религии.

В конце XX века было осознано то, с чем так яростно не соглашался век «Просвещения»: естественнонаучная модель рациональности не есть единственная форма рациональности. Знание может быть не математическим и не физическим. Оно может быть гуманитарным. Рациональность же определяется тем, как человек обрабатывает ту или иную информацию, поступающую к нему, а не тем, из какого именно источника (научной лаборатории, инстроспекции, библиотеки, храмовой проповеди или из уличного разговора) поступает эта информация (анализ уличных разговоров и базарных пересудов может быть вполне научным — это будет отрасль науки по имени «социология»).

Оказалось, что миф более рационален, чем казалось прежде. А наука более мифологична, нежели думал о ней XIX век. Православие прилагает рациональные процедуры к анализу своих преданий. А светская наука, как оказалось, не может жить без догм. Доказательство Куртом Гёделем в 1931 г. знаменитых теорем «о неполноте формальных систем» и «о невозможности доказательства непротиворечивости формальной системы средствами самой системы» показало, что интеллектуальные процедуры всюду работают одинаково: любая теория зиждется на некоем наборе догм (которые в светской науке стыдливо именуются аксиомами).

Аксиома христианства — это доверие к опыту Присутствия. Аксиома атеизма — доверие к опыту пустоты. В принципе, рационально можно прокладывать логические цепочки и от одной аксиомы, и от другой. Другое дело, что эти логические цепочки приводят к расширению изначального опыта. Путь религии идет от опыта Присутствия предмета веры к опыту Преображения в предмет веры. Путь атеизма ведет от опыта пустоты к опыту тошноты (см. «Тошноту» Сартра) и к самоубийству (см. «Бесы» Достоевского).

Законы рациональности едины — и для верующих людей, и для неверующих. Различие лишь в том, что предпочитается в качестве «момента истины», в качестве точки доверия и опоры. Откуда идти и к чему — вот где наши различия. А техника интеллектуальной «ходьбы» одинакова у математиков и богословов.

Как избегать конфликтов?

Осознание вышесказанного помогло перейти от конфликта к сосуществованию. В науке и культуре как в коммунальной квартире: чтобы не было конфликтов, каждый должен четко знать свои права и обязанности, пределы своей жизненной территории. Помните, как у Булгакова: «люди-то они хорошие, вот только квартирный вопрос их испортил», — потому что в коммуналке было непонятно, кто ответственен за свет в туалете, ванной и т. д. А когда люди разъезжаются по разным блокам, значительная часть источников конфликта исчезает. Так вот, что касается отношений Церкви и Науки — конфликт растворяется по мере того, как каждый из нас осознает, где граница нашей компетенции.

В науке же признаком профессионализма считается умение четко осознавать пределы своей компетентности. Как токарь знает, каким сверлом какой материал на какой скорости надо обрабатывать, так и ученый знает границы своего метода: вот этот круг проблем моя теория, моя модель могут разрешить, а для других проблем нужны другие методы[71].

Конфликт возникает оттого, что нам кажется, будто в чужой речи мы услышали ответ на наш вопрос. Представьте, я спрашиваю попутчика: «Мы успеем проскочить на зеленый свет?» А он отвечает: ”Думаю, что в следующем году удастся!». Случай свел меня с идиотом или с шутником? Нет, все проще: я просто не заметил, что в ухе у моего собеседника наушник от мобильного телефона, и он вел разговор не со мною, а с кем-то другим.

А вот иное видение: представьте, что жена посылает меня в магазин и, вручая мне 50 рублей, настойчиво твердит: «Купи два пакета молока!.. Нет, ты понял? Два пакета молока! Повтори: два пакета молока! Посмотри мне в глаза и скажи еще раз! Ты понял? Два пакета молока, а не два номера «Богословского вестника», как ты в прошлый раз притащил!». Получив эту инструкцию, я иду в магазин и по дороге повторяю как мантру: «два пакета молока… два пакета молока…». И вот, уже на подходе к кассе я слышу, как стоящий передо мною покупатель говорит кассиру: «А мне два батона хлеба, пожалуйста!». Имею ли я право в эту минуту сказать: «Ну что за недоумок это мужик! Все передовое человечество покупает два пакета молока, а этот пень покупает зачем-то два батона хлеба!!!»?

Так вот, прежде, чем обвинять Библию в антинаучности и глупости, неплохо было бы поинтересоваться: а на какие вопросы Библия намерена дать ответы. Те ли это вопросы, какие изучают на геологическом или биологическом факультетах, или же это ответы совсем другим людям на совсем другие вопросы. Если мы научимся понимать вопросы, которые люди задавали Моисею, мы поймем (и примем) и его ответы… Мы поймем — за чем он был послан.

Как-то В. Гейзенберг так пояснял своему коллеге — физику ядерщику Вольфгангу Паули свое видение отношения религии и науки: «Когда мы видим в небе самолет, то можем с известной степенью достоверности заранее рассчитать, где он будет через секунду. Сначала мы просто продлим его траекторию по прямой линии; или же, если мы успели заметить, что самолет описывает кривую, то мы учтем и кривизну. Таким образом, в большинстве случаев мы успешно справимся с задачей. Однако траекторию мы все же еще не поняли. Лишь когда мы сначала поговорим с пилотом и получим от него объяснение относительно нечаемого полета, мы действительно поймем траекторию… Разговор ненадолго прервался, потому что на расстоянии нескольких сот метров мимо нас проплыл большой пассажирский пароход, который со своими многочисленными огнями выглядел в светло-синих сумерках сказочным и почти нереальным. Мне пригрезились в этот миг человеческие судьбы, которые, вероятно, разыгрывались за освещенными окнами кают, и в моем воображении вопрос Вольфганга превратился в вопрос о пароходе. Что такое в действительности этот пароход? Масса железа с машинным отделением, системой электропроводки и лампочками? Или же выражение целеустремленности человеческого намерения, структура, образовавшаяся как результат отношений между людьми? А может быть, он просто следствие биологических природных законов, которые в качестве объекта своей формирующей силы использовали на этот раз не только молекулы белка, но и сталь, и электрический ток? Тогда слово «намерение» в человеческом сознании представляет просто отражение этой формирующей силы или природных законов? И что означает в этой связи слово «просто»?»[72].

Движение того корабля, входившего в копенгагенский порт, и в самом деле можно было описать двояко. Можно сказать, что на нем установлен такой-то двигатель, в нем сгорает такое-то топливо, газы при сгорании давят на поршень, движение которого по системе трансмиссий передается на винт и в результате корабль плывет. А можно сказать, что этот корабль движется здесь потому, что он был зафрахтован такой-то фирмой для того, чтобы перевезти груз хлопка из Америки в Европу. Первое описание будет научным. Второе — религиозным.

Наука отвечает на вопрос «почему» и «как». Религия — на вопрос «зачем».

Если я хочу куда-то поехать, я должен подойти к расписанию поездов. Расписание поездов составлено на научной основе, но сколько бы я ни изучал расписание, я из него никогда не узнаю, куда нужно ехать мне самому. Вот это и есть пример соотношения этики, религии и науки. Религия дает ценности: ради чего человек живет, каких целей добивается, куда идет, а наука говорит, какими путями можно добраться до намеченной станции.

Есть вопросы, которые не ставит перед собой религия. Есть вопросы, которых не ставит перед собой наука. А потому не стоит искать у нас ответы на вопросы, которые мы не исследуем. И наши вопросы не следует переводить на язык не-наших ответов.

Когда Библия говорит, «И сказал Бог: да соберется вода, которая под небом, в одно место, и да явится суша. И стало так» (Быт. 1, 9), то она описывает не геологический катаклизм. Она говорит о той воде, о которой ничего не знают современные химики (но о которой еще знают моряки). Вода, море на языке архаики — это Океан. Это та мощь, которая живет своей жизнью, абсолютно несоразмерной с человеком и с его силами. Но та мощь, что лишь одним своим дыханием может стереть город или разломить корабль — эта мощь абсолютно послушна воле библейского Бога. Раз Он сказал — то вода послушно течет туда, куда надо Ему. Верховному правителю шумерских богов Мардуку для одоления водной мощи (которую символизировала богиня Тиамат) понадобилось крайнее напряжение всех его сил (и сил союзных ему богов). Но для Ягве даже нет проблемы покорения водного хаоса. Все Им создано и все Ему послушно. Ты понял теперь, человек, почему и ты должен молиться не Океану и не Нептуну, а Богу? Ты понял теперь — Кто желает союза с тобой, Кто просит тебя — «сыне, дай Мне сердце твое»?!

Понимание наших различий поможет избежать не только ненужных конфликтов, но и ненужных союзов. Ведь сегодня нам приходится обороняться от ученых, которые хотят задушить нас в своих объятиях. Дня не проходит, чтобы в патриархию не пришло письмо или не постучался какой-нибудь человек и не сказал, что изобрел очередной харизмометр, замерил энергетику Святого Духа, вывел компьютерную формулу Троицы и так далее… Но опять же — не надо устраивать коммунальную квартиру. Пусть религиозное и естественно-научное мышление живут в разных плоскостях.

Когда некоторые ученые забывают об этом и позволяют себе вторгаться со своими методами и формулами в мир религии — это пошло. Это псевдонаука, и конфликт происходит не между церковью и наукой, а между наукой и псевдонаукой.

В диалоге с учеными наша задача — не дать людям конкретных наук оказаться в плену у каких-то ненаучных идеологий, избежать слишком поспешных отождествлений результатов собственно научной работы с некоторыми модными идеологическими догмами. Например, не торопиться делать атеистические выводы из наблюдения факта эволюции.

Кстати, именно так когда-то поступила католическая Церковь в отношении к новой астрономии. Она приняла теорию Коперника (опубликованную в 1542 г., но благосклонно выслушанную папой еще в 1533 г.) как математическую модель (и на ее основе разработала новый календарь в 1582 г.). Но при этом в 1616 г. она призвала воздержаться от ее принятия как физической модели до получения доказательств (которые появились лишь в середине 19 века — наблюдение звездного параллакса и маятник Фуко). А в 1600 году она осудила Бруно, который из коперниканской теории сделал выводы сколь антинаучные, столь и антихристианские, ибо перемешал Коперника с оккультизмом…

Мы говорим ученым: ваша наука не побуждает Вас к неверию. Но она и не тождественна нашей вере. Между нами есть дистанция. Если Вы хотите — вы можете преодолеть ее усилием своей воли. Это и будет подвигом веры. Но — если захотите. Если увидите, что у нас есть что-то, чего не синтезировать в ваших лабораториях. Ведь, в отличие от таблицы умножения, Бог Себя не навязывает. Он умеет быть незаметным.

Нормальная светская наука помогает богословию оттачивать его методы размышления над тем, что Бог сказал нам о Себе и своем замысле о нас (речь идет, понятно, не о физике, а о текстологии, источниковедении, лингвистике, археологии, истории и т. д.). Религия же напоминает людям науки, что они тоже — люди. И, значит, им тоже свойственно ставить вопрос «зачем». Если вопрос поставлен правильно, а способы поиска ответа честны — ответ однажды прояснится.

Наша брань не против науки: клонирование и Церковь

В дискуссиях по вопросу клонирования одно обстоятельство вызвало у православных искреннее удивление совершенно нецерковные люди, порой даже открытые и сознательные нехристиане выступили против экспериментов по клонированию. Мы с удивлением заметили, что те группы, с которыми мы чаще всего разногласим, на этот раз оказались по одну линию с нами.

Ну кто из православных мог опознать союзника в американском конгрессе или в президенте Клинтоне? А вот поди ж ты, и они высказались против клонирования людей. Конечно, это радостное удивление. Но удивление есть эмоциональная реакция. В православии же принято задумываться над своими реакциями, над мотивами своих действий и чувств. Если мы в этом вопросе оказались едины с нехристианами — что это значит?

Партийные рефлексы возмущаются: раз ты оказался солидарен со своим недругом — значит, ты ошибся. Но здесь уже дело разума и дело совести сказать этим рефлексам: «молчать!». Не стоит спорить с таблицей умножения, даже если с ней согласен твой самый заклятый враг. Человеческий мир слишком сложен. И в этом мире у нас нет стопроцентных врагов. Нет таких людей, с которыми мы были бы несогласны абсолютно во всем. Расходясь в чем-то одном, мы высказываем схожие убеждения в других вопросах. Как говорил св. Иоанн Златоуст, «у нас нет ничего общего только с диаволом, со всеми же людьми мы имеем много общего»[73].

Значит, не себя надо осуждать за ту неосмотрительность, в результате которой ты вдруг оказался единодушен со своими традиционными оппонентами, а радоватьсятому, что нечто общечеловеческое оказалось сильнее, чем то, что нас разделяет. И вот здесь встает вопрос: являются сугубо церковными мотивы, по которым православные христиане остерегаются экспериментов по клонированию,? Мы выступаем против клонирования потому, что эта деятельность противоречит тому, что написано в наших катехизисах, или же по каким-то другим мотивам? То, что есть специфического в православном христианстве, то, что отличает наше мировоззрение от мировоззрения всех остальных людей, понуждает нас не соглашаться с клонированием, или же наши аргументы, если всерьез над ними задуматься, окажутся такими же, как аргументы людей иных верований и убеждений?

Мне кажется полезным задуматься над этим именно ради успеха нашего противостояния клонированию. Известно, что как в России, так и в других странах наибольшая пропасть между Церковью и «гражданским обществом» пролегает именно по вопросам, относящимся к сфере человеческого воспроизводства.

Вопросы половой морали, контрацептивов, абортов и т. п. Церковь трактует очевидно (и для светского сознания даже обидно) иначе, чем это делают стереотипы современного массового сознания. В массовом сознании довольно глубоко укоренен стереотип, согласно которому «Церковь всегда против того, что несет людям радость». Не будем обманывать себя — авторитет Церкви в обществе не настолько велик, чтобы в сознании нецерковных людей мнение, поддерживаемое Церковью, становилось от этого более авторитетно и приемлемо. Напротив, в сознании весьма многих людей вопросы, связанные со сферой половой жизни, решаются скорее через противопоставление церкви: «ну, раз уж даже эти монахи, ничего не понимающие в любви и в наслаждении, предостерегают от этого, то тем более стоит попробовать!».

Значит, мы должны высказывать аргументы, которые были бы понятны не только людям, целиком и полностью приемлющих церковную систему ценностей, но аргументы, понятные для «внешних». Мне кажется полезным пояснять людям, что у Церкви те же мотивы для отторжения клонирования, что и у вас, у большинства людей…

Во-первых, мы опасаемся вмешательства в ту сферу, о которой мы знаем еще слишком мало. Выигрывая в чем-то одном, не проиграем ли мы нечто большее, но поначалу для нас незаметное? Однажды нас «пронесло». Нам «повезло» в той игре, которую в сороковых годах затеяли физики. По собственному признанию авторов американской атомной бомбы, они не знали, будет ли спровоцированная ими реакция атомного распада носить ограниченно-локальный характер, или же, раз начавшись, атомный распад будет вовлекать в себя все новую и новую материю, и в конце концов уничтожит все окружающее вещество, уничтожит и Землю, и всю Вселенную… Тогда нам повезло. Под нашей дерзновенной киркой мины не оказалось. Есть ли гарантия того, что и в том месте, где сегодня роют биологи, нет подобной мины?

Одна из этих мин уже выявилась: оказалось, что в каждой клетке есть свои биологические часы. Клетка помнит — сколько лет ей самой и орагнизму, частью которого она является. Поэтому если из соматической клетки вырастить новый организм — то новый организм просто вберет в себя время существования своего донора и свой отсчет начнет не с себя. Клоны-животные поразительно быстро стареют…

Аналогия с атомщиками помогает выявить и обосновать и наш второй страх. Где гарантия, что из клонирования нельзя сделать «биологическую бомбу»? Где гарантия того, что владыки мира не используют эту практику для выведения новой человеческой расы, более соответствующей их представлениям об идеальном избирателе? Не будут ли лаборатории по клонированию растить послушных «ельциноидов» или «зюганидов»?

В-третьих, каковы будут взаимоотношения между людьми разных рас? Все ли согласятся признать клонов людьми? Кем будут они в своем собственном восприятии? Как будем выглядеть мы в их глазах? Впрочем, здесь мы подходим к вопросу, который Церковь давно умоляет обсудить медиков и юристов: «что есть человек»; когда начинается и когда кончается человеческая жизнь (проблема абортов и эвтаназии); что делает человека человеком (проблема людей с увечной психикой).

В-четвертых, будет ли включаться материнский инстинкт у женщины, если она не пройдет через вынашивание ребеночка и роды? Будет ли любим такой ребенок?

В целом же эти аргументы вращаются вокруг проблемы прав человека: какие права есть у человека, и кто именно обладает этими правами.

А есть ли у Церкви такие аргументы против клонирования, которые были бы специфически христианскими? Мне пока такие аргументы не встречались. Эмоциональные вскрики вроде того, что создание человеком человека есть узурпация прав Божественного Творца и потому прямой сатанизм, мне не кажутся убедительными. В конце концов первоначально и свет возник по воле Божественного «да будет!». Теперь же сотворение света доступно и людям, и ничего кощунственного в работе электрика или оператора электростанции мы не видим.

Поспешность подобного рода аргумента видна из замечательной притчи, рассказанной Антуаном де Сент-Экзюпери в романе «Цитадель»: «Жил на свете один алхимик, он хотел раскрыть тайну жизни. И случилось так, что при помощи реторт, перегонных кубов, всяческих порошков и растворов ему удалось получить крошечный комочек живого теста. Набежали логики. Они повторили опыт, смешали порошки и растворы, зажгли огонь под ретортой и получили еще один живой комочек. Ушли они, громко крича, что тайна жизни больше не тайна. Что жизнь — естественная последовательность причин и следствий, взаимодействие при нагревании элементов, не обладающих жизнью. Логики, как всегда, великолепно все поняли. Они не поняли, что природа созданного и природа творчества не похожи друг на друга, творческая сила, исчерпавшись, не оставляет следов. Недаром творец всегда покидает свое творение, и творение поступает в распоряжение логики. И я смиренно отправился к своему другу геометру. «Где увидел ты новое? — спросил он. — Жизнь породила жизнь. Новая жизнь возникла благодаря алхимику, а алхимик, насколько я знаю, жив. О нем забыли, так оно и положено, творец растворяется и оставляет нам творение»»[74].

Если ученый своим разумом создает жизнь — это никак не значит, что для возникновения жизни разум не нужен. Если человек может создать жизнь — значит, он постине несет в себе образ своего собственного Творца. Я убежден, что любые успехи науки лишь прославляют Творца нашего разума, а не хулят Его.

Мне доводилось слышать и такой, специфически «богословский» аргумент против клонирования: это будет рождение без страдания и тем самым будет отменена заповедь Господа, которая послала страдание при родах как наказание за первородный грех. Но ведь наказание за грех было трояко: бесплодие земли, которая будет взращивать «волчцы и терния»; тягостность труда («в поте лица твоего») и мучительность родов. По правде говоря, со всеми этими последствиями первородного греха человеческий труд уже давно и порой весьма успешно борется — и Церковь никогда не осуждала его за это. Если слишком буквально понимать эти ветхозаветные слова, то надо будет осуждать труд мелиораторов (да как они смеют улучшать землю, проклятую Господом!»). И тогда надо будет осуждать любой научно-технический прогресс, любые изобретения, облегчающие труд человека (начиная от приручения домашних животных, изобретения колеса, мельницы и плуга). Надо будет анафематствовать анастезиологов, облегчающих страдания женщин при родах.

Главный итог первородного греха совсем не в болезненности прихода человека в мир, а в болезненности его исхода из него. По слову преп. Марка Подвижника, от нашего праотца «Мы наследовали не преступление Адамово, но смерть от него происшедшую… Ибо нельзя было нам, происшедшим от мертвых, быть живыми»[75]. Если бы плод первородного греха был именно в страдательности рождения, то мы должны были бы принять католический догмат о непорочном зачатии Девы Марии. Ведь не только католики, но и православные считают, что Рождество Иисуса Марией было безболезненно. Но католики видят в этом свидетельство о том, что Мария была уже изъята из-под действия первородного греха. Православные же не видят необходимости делать такой вывод, по сути отменяющий необходимость пришествия Господа в мир и ункиальную спасительность Его Жертвы, именно потому, что мы не отождествляем частные, земные последствия первородного греха с той главной катастрофой, которую он вызвал в наших отношениях с Жизнью, то есть с Богом.

Вообще в реакции католического мира на клонирование гораздо больше специфически-конфессионального, чем в реакции мира православного. Перед католиками клонирование ставит серьезную богословскую проблему: будет ли наследоваться первородный грех людьми, появившимися без полового акта, а если будет, — то как он будет им передаваться. Дело в том, что со времен Августина католики считали, что первородный грех передается через акт зачатия потому, что с актом зачатия связано некое «недолжное удовольствие». Брак допустим, и зачатие допустимо. Но, по слову латинского древнехристианского писателя Тертуллиана, «Брак есть терпимое любодеяние»[76]. В эротическом наслаждении супруги теряют контроль над собой, наслаждаясь друг другом, забывают о Боге — и через эту лазейку в зачатый ими плод входит некая «порча»…[77]

А где же наслаждение у истоков той жизни, что получена путем операции над обычной, неполовой, соматической клеткой? Происхождение этой первичной клетки связано скорее с неприятностями — уколом, разрезом… Так как же здесь будет передаваться «первородный грех»? Человек, зачатый без наслаждения и без соития по логике августинизма оказывается не под властью первородного греха.

Православие же не видит здесь вопроса. Биология скорее подтверждает наше давнее убеждение: человек создан для бессмертия. Наши клетки действительно бессмертны. Сами по себе они способны бесконечно делиться и не умирать — если только во внешней среде нет к тому препятствий. Значит, наша жизнь ограничивается не нашей собственной природой, а теми условиями, в которых мы живем (в которые мы себя сбросили грехопадением). Поскольку же клетка, взятая для клонирования, и существо, выращенное из нее, все равно будут жить в нашем, падшем мире, то дыхание «первородной» смертности, увы, все равно опалит ее. И не биологи, но лишь Тот, Кто Один имеет Бессмертие, может защитить нашу жизнь от смерти или вернуть нас к ней… Так что православной интерпретации первородного греха клонирование никак не противоречит. Скорее наоборот — дискуссии о клонировании важны для православной полемики с католичеством и августинизмом.

В частности, возможно обсуждение вопроса о том, через что же именно транслируется «первородный грех»: происходит ли это «по инициативе» родителей, которые, зачиная ребенка, передают ему свою страстность, или же это происходит не через «технику зачатия», а потому, что он просто входит в наш больной мир. Во всяком случае, суждение Карфагенского собора 252 г. («Не возбранять крещения младенцу, который, едва родившись, ни в чем не согрешил, кроме того, что происшедши от плоти Адама, восприял заразу древней смерти чрез самое рождение») допускает двоякое толкование.

Еще один вопрос: будет ли человеком клонированное существо? В церковной письменности порой высказывались мнения, будто души детей содержатся в семени отца (теория традуционизма). Согласно ей уже в семени Адама были души всех нас. Все мы были в Адаме, когда он грешил, и потому мы тоже совиновны в том грехе… Соответственно, ребенок, ведущий происхождение не от семени отца, а от его соматической клетки, не будет обладать душой.

Но и эта точка зрения воспринята более католичеством, нежели православием. В православном понимании душа человека, его личность творится Богом. Родители дают лишь тело. Поэтому вопрос для богослова здесь лишь в одном: пожелает ли Господь соединить с эмбрионом, полученным в результате клонирования, человеческую душу. Поскольку это вопрос о воле Бога — заранее ответа быть не может. И весьма дерзким является поступок некоего священника, который отказался крестить младенца, о котором родители сказали, что он был «зачат в пробирке» (иеромонах Анатолий Берестов с неодобрением рассказал об этом случае на Рождественских образовательных чтениях 1998 г.). Думаю, что и относительно» клонов» Церковь будет настаивать на признании их людьми, и будет крестить и причащать этих малышей.

Здесь срабатывает логика «от обратного». Ведь именно если Церковь скажет, что клоны — это не люди, то именно этим она по сути даст добро на клонриование. Ведь если клоны — нелюдь, то они находятся вне области нравственности и права. В таком случае это не более чем животные. И как Церковь не возражает против экстрагирования лекарств из органов животных или против пересадки свиной печени человеку, так не будет у нее оснований вмешиваться и в медицинские опыты, ведущие к смерти человекообразных клонированных обезьянок. И тогда вполне допустимо разведение клонов для последующего разъятия их «на запчасти» (клон — идеальный донор: у его органов и тканей будет полная совместимость с организмом «отца»).

Этот вопрос, как это ни покажется странным, в принципе уже решен церковным преданием. В «Требнике» свт. Петра Могилы (XVII в.) есть чинопоследование «О крещении дивов и ин чуд родящихся». В нем предписывается: «Аще чудо или див некий от жены родитися приключит, и аще образ человечий имети не будет, да не будет крещен. Аще же в том недоумение будет, да крестится под тоею кондициею: Аще сей есть человек, крещается раб Божий имярек во имя Отца и прочая».

Вообще для Церкви характерно настаивать на том, чтобы границы класса существ, именумых людьми, раздвигались. Для светских воззрений бывает, напротив, характерно стремление к сужению пределов человеческого бытия (дети в утробе матери — не люди; коматозные больные — не люди; дети, рожденные без мозга — не люди; дети, пораженные болезнью Дауна — тоже…). Так что и в случае с клонированием не стоит идти против церковной традиции и отрицательно решать вопрос о том, люди ли будут сии «дивы» или нет.

Есть еще в церковной письменности предостережения от активизма, перекраивающего Богозданный мир. Нередко их используют как аргумент, поясняющий христианское неприятие клонирования. Но если уж честно использовать этот аргумент — то надо перестать в храмах возжигать свечи из парафина (этого вещества не было в «богозданном мире» до появления человеческой химии), заправлять лампадки вазелином, носить синтетику, печь просфорки (они ведь не растут на церковном дворе) и вообще жить в мире культуры. Мир «ноосферы» (не в смысле оккультно-каббалистическом, а в смысле чисто культурологическом: ноосфера как мир, которого коснулась человеческая деятельность) есть неизбежная наша среда обитания. И здесь не так уж просто решить: чего мы можем коснуться нашей перестраивающей десницей, а чего — нет. Во всяком случае запрета на изменение мира и даже человека быть не может (если только мы не хотим запретить медицину как таковую). Обсуждению подлежит лишь вопрос о целях и последствиях нашего вмешательства.

В заключение замечу, что азартный поиск чисто богословских аргументов против клонирования может дать неожиданные результаты. Как ни странно, клонирование — это осуществление одной из схем, которая присутствует в аскетической литературе. У некоторых Святых Отцов есть предположение о том, что до грехопадения человек был способен к неполовому размножению, к такому умножению своего рода, которое не было связано с половым удовольствием: «И хотя сказанного «плодитесь и размножайтесь», по-видимому, и нельзя выполнить иначе, как путем соития мужчины и женщины, однако, можно сказать, что в бессмертных телах мог быть иной способ, чтобы дети рождались от одного действия благочестивой любви, помимо всякой врожденной похоти» (Августин. О книге Бытия, буквально. В 12 книгах. 3,21)[78].

Другое дело, что сторонники клонирования поддерживают эту идею, конечно, не из сочувствия к аскетическим крайностям. Их мечта — не размножение без полового возбуждения, а сексуальные игры без осложнений беременностью и родами. Но это уже опять вопрос возможного социального использования клонирования, а не вопрос об отношении к клонированию как таковому.

Итак, клонирование безусловно является грехом, если оно совершается через микроаборт (когда берется уже оплодотворенная яйцеклетка и из нее изымается ее ядро, несущее уникальную информацию о никогда еще не бывшей жизни, а на место этого ядра вкладывается ядро, взятое из клетки донора). Но сейчас уже есть другие технологии клонирования — не из яйцеклетки, а из так называемых «стволовых клеток». В этом случае наша Церковь считает допустимым клонирование не целого человека, а отдельных органов и тканей («клонирование изолированных клеток и тканей организма не является посягательством на достоинство личности и в ряде случаев оказывается полезным в биологической и медицинской практике», — говорят «Основы социальной концепции Русской Православной Церкви, принятые на Соборе в августе 2000 года).

Что же касается попытки воспроизведения искусственным путем целого человека (точной копии кого-то из уже существующих людей или генетически видоизменного) — то церковный взгляд здесь таков: «Осуществленное учеными клонирование (получение генетических копий) животных ставит вопрос о допустимости и возможных последствиях клонирования человека. Реализация этой идеи, встречающей протест со стороны множества людей во всем мире, способна стать разрушительной для общества. Клонирование в еще большей степени, чем иные репродуктивные технологии, открывает возможность манипуляции с генетической составляющей личности и способствует ее дальнейшему обесцениванию. Человек не вправе претендовать на роль творца себе подобных существ или подбирать для них генетические прототипы, определяя их личностные характеристики по своему усмотрению. Замысел клонирования является несомненным вызовом самой природе человека, заложенному в нем образу Божию, неотъемлемой частью которого являются свобода и уникальность личности. «Тиражирование» людей с заданными параметрами может представляться желательным лишь для приверженцев тоталитарных идеологий. Клонирование человека способно извратить естественные основы деторождения, кровного родства, материнства и отцовства. Ребенок может стать сестрой своей матери, братом отца или дочерью деда. Крайне опасными являются и психологические последствия клонирования. Человек, появившийся на свет в результате такой процедуры, может ощущать себя не самостоятельной личностью, а всего лишь «копией» кого-то из живущих или ранее живших людей. Необходимо также учитывать, что «побочными результатами» экспериментов с клонированием человека неизбежно стали бы многочисленные несостоявшиеся жизни и, вероятнее всего, рождение большого количества нежизнеспособного потомства».

Как видим, все аргументы, приведенные в социальной концепции нашей Церкви, не являются православно-богословскими, но скорее общерелигиозными или даже светскими. Это означает, что само по себе клонирование не есть грех в смысле нарушения какого-либо собственно церковного правила или верования. Это — грех перед человеком, а не перед Церковью. И, выступая против клонирования, Церковь защищает не свои «традиции» или «права», а просто человеческое достоинство, свободу и уникальность всех людей, независимо от их отношения к вере Церкви.

Этим текстом я хотел бы помочь церковным людям вести дискуссии по поводу клонирования, помочь в подборе тех аргументов, которые не были бы натянуты, которые не были бы криптокатолическими, и которые были бы понятны нецерковным людям. Вновь повторю: мы против клонирования. Но против мы не потому, что мы защищаем свой катехизис, а потому, что мы просто люди, и мотивы нашего отторжения клонирования те же, что и у людей нецерковных. Какие-то аргументы окажутся у нас теми же, что и у людей неверующих. Какие-то окажутся в ходу не только у нас, но и у людей иных религиозных традиций. Но серьезных специфически христианских аргументов мне пока встречать не приходилось. Этого не надо стесняться. Напротив, это стоит подчеркнуть: ведь и так немало усилий прилагается нашими оппонентами для того, чтобы придать нам в глазах общественного мнения облик «луддитов», реакционеров, всегдашних врагов науки.

Поэтому и стоит пояснять: наша брань не против науки. Мы просто хотим, чтобы использование достижений науки было либо человечным, либо — никаким.

«Учиться смотреть на человека не только через прицел микроскопа»

Беседа о медицинской этике[79].

— Отец Андрей, многие студенты — будущие врачи — не считают серьезными те проблемы, которые затрагиваются в курсе биоэтики. А для чего, по-Вашему, следует изучать биоэтику, обращающую наше внимание на такие категории, как нравственность, совесть и т. д.? Разве это важно в профессии врача?

— Если провести опрос на тему «У кого Вы предпочли бы лечиться: у хорошего специалиста-врача, но плохого человека по своим нравственным качествам, или же у врача, являющегося весьма средненьким специалистом, но при этом честным отзывчивым человеком?», то, пожалуй, большинство людей выберет порядочного доктора, котрый своей совестьюотвечает за то, что советует и делает. Уже поэтому, как мне кажется, преподавание этики необходимо. Вообще одна из задач культуры — возвышать, воспитывать, тренировать те чувства, которые вроде бы инстинктивно заложены в человеке. Существующее от рождения чувство совести у нас такое хиленькое и, похоже, с каждым годом становится все хилее и хилее. Если совестливые чувства, нравственная интуиция почти атрофированы, то тем паче нужен некий «костыль», на который можно опереться, некая «шпаргалка», которой можно было бы воспользоваться. Я не советовал бы всегда и во всем полагаться на свою совесть. Скажем, я не завидую окружающим меня людям, в отношениях с которыми я буду полагаться только на свою совесть. Не завидую, потому что со своей совестью я всегда договорюсь, и она будет молчать, сидеть на задворках, что-то иногда выкрикивать, зализывая свои раны. Так что не надо сводить нравственную жизнь к шевлениям совести. У человека должна быть осознанная рациональная мотивация. Ведь вы же врачи, вы хотите быть разумными людьми, учеными. А для человека науки очень важно каждое свое действие проверять через разум. Поэтому надо уметь думать над вопросами этики, над вопросами религии…

— А зачем? Разве важно, к какой религиозной традиции принадлежит пациент, тем более врач? Причем здесь религия?

— Ну хотя бы при том, что врач, в отличие от ветеринара, имеет дело с людьми. У животных нет убеждений, поэтому в ветеринарном деле важны только убеждения врача и неважны «взгляды» четвероногих пациентов. Но когда речь идет об отношениях врача и людей, то здесь убеждения человека очень важны, потому что от того, с каким настроением человек приемлет то или иное лечение, предписываемое ему, во многом зависит и успешность этого лечения…

Ведь у людей разных убеждений неоднаковое отношение к различным методам врачевания. Они по разному прочерчивают границы допустимых вторжений в тело человека, а тем более в его психику. Для того, чтобы здесь не наломать дров, чтобы не превратить своего пациента из союзника во врага, умный врач должен знать, кого он лечит. Знать не только пол и возраст пациента, не только те болезни, которые он перенес в детстве, не только те или иные аллергии, которые у больного есть… Врач должен знать еще и душу этого человека, знать во что он верит, где для него проходит душевно-болевой порог. В современном мире для этого надо знать историю религий, а России прежде всего — православную традицию.

Возьмем проблему врачебной тайны. Может быть такая правда, которая кого-то сломает, а кого-то, напротив, укрепит, заставит задуматься о прожитых годах. Я не могу сказать, приветствовал бы я или нет, если бы врач сказал неверующему человеку, что у него рак и что ему осталось жить полгода. Но я бы предпочел, чтобы меня в подобной ситуации предупредили заранее. Религиозный человек не боится смерти, он боится смерти внезапной, смерти, к которой не готов…

С точки зрения христианства, да и с точки зрения просто этики, наверное, нет такой области в жизни человека, которая должна быть лишена нравственного контроля. А если уж речь идет о такой деятельности человека, которая соприкасается с другими людьми, то здесь этика неустранима. Увы, современная светская врачебная этика зиждется на все еще советских началах — что человек только кусок мяса… Но для того, чтобы не изобретать велосипед, надо осмотреться вокруг и подумать: а, может быть, есть более развитые концепции, нежели та, которой удовлетворялись врачи советской эпохи.

— Получается, что в идеале врач должен подходить к любой проблеме с позиции христианина. А если врач неверующий?

— Если врач неверующий, то, во-первых, есть надежда, что это не навсегда. Во-вторых, дело даже не в том, станет ли он христианином или нет. Для меня как преподавателя университета очевидно, что нормальному человеку интересно узнать, какие еще подходы — кроме его собственного — бывают к той проблеме, с которой он работает. Неужели совсем не интересно узнать, что можно увидеть в моей специальности с христианской точки зрения? По-моему, даже ради этого интереса стоит познакомиться с религиозным опытом.

— На заре христианства аскетов, взявших обет пустынного уединения и молчания, называл ферапевтами. Сегодня есть терапевты и множество других медицинских специальностей. Но кого избрать — ферапевта или терапевта, священника или врача?

— Наверно, еще не забыта формула Маркса: «Религия — опиум народа». Она, кстати, совсем не ругательна. Просто ее надо отделить от ее же советской эксплуатации. Ленин, как всегда, все опошлил и сказал — «Религия — дурман для народа». Но у Маркса нет ни «дурмана», ни предлога «для». Это очень важно. «Для народа» — значит, какая-то ненародная группа вырабатывает, а потом навязывает народу свой продукт. Но «опиум народа» — это скорее то, что вырабатывает сам народ.

Второе — контекст статьи Маркса, где он употребляет эти слова, очень возвышен. «Религия — это вздох угнетенной твари, сердце бессердечного мира, дух бездушных порядков. Религия есть опиум народа»[80]. В следующем абзаце Маркс говорит о религии как о цветах, украшающих цепи, сковывающие трудящееся человечество. Итак — цветы, вздох, душа, опиум… Выстраивается довольно высокий образный ряд.

Следует помнить, что выражение «религия — опиум народа» создано отнюдь не Марксом, еще раньше его употреблял один англиканский епископ. Дело в том, что в Европе 19 века опий — это не наркотик, а анестетик. Поэтому и св. Феофан Затворник мог интересоваться кокаином — и не грешить: «Меня все подбивают к допущению операции, а я упираюсь. Потому что страшная должна быть боль. Но се слышу, будто есть какие-то капли, которых если несколько пустить в глаз, то он теряет чувствительность. Вот я и встрепенулся — откуда храбрость взялась; сей час готов на операцию. Прошу скоре сказать: есть ли такие капли? Имя им: кокаин»[81].

Это звучание марксовой формулы очень точно раслышал замечательный испанский писатель Мигель де Унамуно.

У него есть рассказ с таким сюжетом: служит в селе священник, пожилой человек, очень отзывчивый, добрый, участливый. Народ считает его просто святым. И вот однажды один человек слышит от него страшное признание: «Я сам не обрел веру». Свое пребывание в Церкви он обясняет так: «Дело религии не в том, чтобы разрешать в этом мире экономические и политические тяжбы, которые Бог отдал людским распрям. Какого бы образа мыслей ни держались люди, как бы они ни поступали, главное — чтобы они утешались в том, что родились на свет, чтобы они, насколько могут, с чувством довольства и в иллюзии, что во всем этом есть какая-то цель. Не мое дело подчинять бедных богатым, либо проповедовать бедным, чтобы они подчинялись богатым. Смирение и милосердие — всем и для всех. Ведь богатому тоже нужно смириться и с богатством, и с жизнью, а бедному тоже нужно быть милосердным с богатым. Социальные вопросы? Оставь их в покое, нас они не касаются. Ну, образуется новое общество, в котором не будет ни богатых, ни бедных, в котором богатство будет распределено по справедливости и все будет принадлежать всем, — а что дальше? Тебе не кажется, что общее благоденствие лишь породит в усиленной степени отвращение к жизни? Я знаю, один из вождей социальной революции сказал, что религия — опиум для народа. Опиум, опиум… Опиум и есть. Так дадим же ему опиума»[82].

Что за всем этим стоит? Во всех культурах общественная функция религия — быть средством для очеловечивания человека. Ее задача — дать смысл существованию человека… И человека, и звезды, и травинки… Дать смысл рождению, боли, смерти. Потому что жизни может придать смысл только то, что придает смысл также и смерти. В отличие от животного, человек живет в двойной реальности: для него открыта вселенная символов, значений. И человек так устроен, что он может вытерпеть любую боль, но если он знает, что она осмысленна. И задача религии — внести вот это смысловое измерение во вселенную человека.

Соответственно я думаю, что врач-христианин, который сможет придать некий смысл страданиям больного человека — сделает доброе дело. Он поможет больному. Я думаю, любой врач согласится — болеть можно по-разному. Человек, который относится к своей болезни как к какому-то досадному приключению, он раздражается, с нетерпением ждет, считает дни, часы когда все это кончится, чтобы сорваться с больничной койки, убежать как из надоевшего купе и вернуться к обычному образу жизни. Такой человек скорее всего будет дольше выздоравливать, чем тот человек, который внутренне спокоен, который, в болезни видит не досадную паузу, а условие своего роста. Вот он быстрее исцелится. Медицина это назовет «психотерапевтическим эффектом». Так что даже с нерелигиозной точки зрения есть смысл во взаимодействии медицины и религии. Терапевт должен быть ферапевтом.

— По моим наблюдениям наиболее яростные сторонники абортов в большинстве своем — женщины. Почему так получается?

— Есть такой закон человеческой психологии, что человек не может убить человека. Ну не может он этого сделать! Поэтому любое убийство в реальной жизни должно предваряться убийством виртуальным — словесным. Нельзя убить человека, можно убить «черномазого», «жида», «фашиста», «масона», «коммуняку», «еретика», «мироеда», «мракобеса». Их можно убить — «мерзавца», «бандита»…. Человека нельзя убить. И поэтому такая самка (женщиной назвать сторонницу абортов трудно), не называет ребенком, того, кого она хочет убить. Потому что тогда признав, сказав, то это «ребенок», она уже не сможет его убить. Поэтому она обзывает его — «плод».

Напротив, когда женщина ждет ребеночка, на каком бы сроке она не находилась, для нее это уже «малыш». Одни женщины понимают, что эмбрион — это уже самостоятельная жизнь. А другие считают, что это лишь опухоль в материнском организме, с которой можно поступить как, скажем, с грязью под ногтями — взял и вычистил. И в этом для них нет никакого нравственного преступления.

Но вот, например, в Индии празднуют годовщину ребенка через три месяца его рождения. Считают, что 9 месяцев в утробе матери — это не подготовка к жизни, а это уже жизнь.

С женщиной, сделавшей аборт, происходит очень много плохих вещей. Прежде всего она грешит против себя самой, против своего организма, который настраивается на выполнение своего высшего призвания? родить новую жизнь — а тут, как бы на взлете идет удар молотом по всем системам. Это биологическая катастрофа.

Во-вторых, это огромная психологическая травма.

В-третьих, этот поступок кладет очень серьезную тень на отношения души с Богом.

Из Патриархии уже давно был сделан запрос на биологический факультет МГУ с просьбой сказать, что считается минутой начала новой жизни: выход младенчика из лона матери, перерезание пуповины, первый вздох, начало формирования нервной системы эмбриона, первое деление яйцеклетки или же просто оплодотворение? Нам ответили: с точки зрения науки началом новой жизни считается оплодотворение яйцеклетки. Здесь начинается самостоятельная жизнь, ибо возник уникальнейший, никогда не встречавшийся доселе набор хромосом. И это уже новая жизнь.

Так что и с точки зрения науки, и с точки зрения религии (любой религии) аборт — это убийство.

Дискуссия сторонников и противников абортов сводится к одному вопросу: сторонники считают, что плод в утробе матери? часть ее организма, поэтому женщина вправе со своим организмом делать все, что хочет. Например, захотела короткие волосы? пошла и подстриглась, захотела ресницы нарастить? нарастила. Захотела матку свою почистить? пошла и почистила.

Противники аборта говорят, что зародыш это уже больше, чем часть организма. Это уже самостоятельная жизнь. Да, он не может жить вне организма матери. Но ведь отдельно от матери и людей не может жить не только четырехмесячный зародыш, но и четырехмесячный новорожденный… Тем не менее, убийство новорожденного младенца считается убийством самостоятельной жизни. А ликвидация этой же жизни на несколько месяцев раньше отчего-то считается нравственно безупречным поступком.

Самое страшное то, что большинство абортов делаются не по медицинским показаниям, а по социальным. Люди не хотят иметь ребенка. Почему? — «Мы не сможем прокормить его, достойно воспитать», — говорят они. Конечно, жить сегодня тяжело. Но предположим, что у меня четверо детей. После обвала рубля в 1998 г. уровень моей зарплаты резко снизился. И вот я собираю своих детей и говорю: вы знаете, у нас проблема. Я стал получать намного меньше, чем раньше, и не смогу выполнить все, что собирался вам подарить. Поэтому одно из двух: или мы все будем жить гораздо беднее, и тогда Ваня откажется от уроков тенниса, Маша? от уроков японского языка, а Петя перестанет ходить на уроки музыки. Или же мы сохраним прежний уровень жизни, но убьем младшую Танечку, тем более, что она еще маленькая и ничего не поймет. На этом мы с вами сэкономим, и деньги, которые пошли бы на Танечку, пойдут на сохранение прежнего уровня жизни.

Дикость? Но почему же считается вполне нормальным сэкономить на жизни ребенка, находящегося в утробе матери? А какая разница между уже родившимся ребенком и еще не родившимся? Он уже чувствует. Японские врачи сняли фильм «Беззвучный крик», который у нас даже запрещают показывать в школах старшеклассникам. Японские медики ввели световод в матку беременной женщины, дали подсветку, а затем снимали, что испытывает малыш в утробе матери во время аборта. А он — кричит, когда щипцами откусывают ему ручки, ножки. Ведь из тела матери его вынимают по частям. Малыш чувствует все, что с ним делают: как травят табаком и наркотиками, алкоголем. Как убивают..

? Замолить этот грех можно?

? Может быть. Недавно я вспомнил слова одного преподавателя семинарии, когда в начале 80-х годов мы обсуждали с ним очередное убийство? то, что называлось «свинцовой мерзостью советской жизни». Он сказал: «На самом деле я греховный человек, потому что порой радуюсь, когда слышу о коррупции, взяточничестве чиновников, воровстве. Если бы этого не было, правыми оказались коммунисты, утверждавшие, что можно на земле без Бога построить рай или воспитать нового человека. Тогда Христос был бы не нужен на Земле. А когда я вижу, что на самом деле люди страдают даже в самом «совершенном» обществе, значит все же правы христиане, утверждающие, что без Бога ни до порога».

Моя позиция очень похожа. Я думаю, было бы очень странно, если бы Россия сейчас была счастливой, процветающей страной. Россия не может быть счастливой? страна, в которой на одного родившегося ребеночка приходится три вычищенных, занимающая первое место в мире по количеству абортов. Если бы мы, граждане страны, затопленной кровью неродившихся младенцев, жили богато и счастливо, тогда можно было бы сказать: Боже, да есть ли Ты?

— Говорят, что аборт — это плохо, но в тоже время лучше, чем детдом, лучше, чем измученная болезнями душа ребенка…

— На самом деле взрослый человек обычно предпочитает смерти любые условия жизни. Иногда готов сдаться в плен, столкнуться с тяжелейшими условиями сущестования, чтобы только сохранить жизнь… Поэтому лучше не решать за ребенка — жить ему или нет. Давайте дадим ему шанс.

А вообще главный вопрос, который возникает при разговоре о биоэтике, — это вопрос о границах человеческой жизни. Так обсудим его! А для этого необходим учебный курс, который смог бы стать площадкой для подобного обсуждения. Студенчество — это замечательное время, когда еще есть право на ошибку. Когда вы станете врачами, то такого права у вас уже не будет. А сейчас мы еще можем «щенячиться».

Давайте ошибаться, давайте вместе думать, давайте выдвигать экстравагантные гипотезы! И пусть даже христианство будет для вас экстравагантной гипотезой. Давайте её обсудим хотя бы в таком качестве, а потом, может, выяснится, что она не такая дикая, как казалась сначала.

— А как церковь смотрит на проблему контрацепции? Это необходимость или все-таки зло?

— Церковь без всякого восторга смотрит на контрацепцию. Но в то же время в нашей социальной концепции очень взвешенный, осторожный подход. Церковь категорически против тех методов контрацепции, которые носят абортивный характер — то есть убивают ребеночка уже зачатого. Что касается контрацептивов предохраняющего действия, то здесь отношение более сложное — все зависит от мотива человека. Если они используются просто ради того, чтобы не брать на себя ответственность, чтобы обеспечить комфортность своей жизни, то это просто извращение самого смысла супружеского единения. А другое дело — когда, скажем, родители обеспокоены тем, что у них есть уже, например, четыре ребенка и если еще один малыш появится, то они не смогут своим старшим детям дать надлежащую заботу, образование. И поэтому откладывают рождение своего будущего ребенка. И тем более — если контрацептивы используются по медицинским соображениям. В этом случае отношение церкви более мягкое[83].

— Но в подобных обсуждениях всегда будут разногласия, причем, и по основным принципам тоже. Возможно ли найти общий знаменатель?

— Главный расхождение между христианским и светским подходами к биоэтике, — в ответе на вопрос о том, что такое человек. Телесный организм или нечто большее? Когда начинается существование человека: с минуты зачатия или с момента исхода из лона матери? Когда прекращается жизнь человека: с остановки функционирования мозга или же с того момента, когда надоело жить? Когда человек становится челлвеком и когда он перестает им быть?

Но в чем тут трудность: как только вы пришли к ясной фомулировке того, что есть человек, вы подали заявку на создание концлагеря. Ведь с помощью этой вашей формулы вы теперь можете человекообразных существ разделить на два типа: одним вы разрешите считаться людьми, а другие с вашей точки зрения будут нелюдями; они окажутся вне этики, вне закона. Их тогда можно будет уничтожать… Я не понимаю, почему ребенок в состоянии от минуты родов плюс одна неделя — человек, а минус одна неделя — недочеловек…

Поэтому я и говорю что такие предметы, как биоэтика, нужны — просто для того, чтобы мы научились смотреть на человека не только через прицел микроскопа.

С точки зрения христианства, у человека кроме сердца, печени, селезенки и проч., есть еще и душа. И ей нужен повод к жизни, повод к росту. А размышления над нравственными проблемами и есть повод к тому, чтобы найти в себе ту самую душу и вывести её из полуатрофированного состояния.

— Но почему врач должен думать о душе, когда это личное дело пациента? И вообще — душой занимаются «врачи в рясах», т. е. священники. Это их прямая обязанность, но не врачей. Врач лечит тело…

— Мы уже потому должны думать о душе, что она — одно из условий исцеления тела. Через душу больного, как и через душу врача, можно ускорять или же тормозить процесс излечивания даже чисто физических болезней и травм.

Не стоит забывать, что помимо школ западной новоевропейской медицины существуют и другие школы, скажем восточные, мода на которые в наши дни крайне велика. Они как раз исходят из того, что человек — это целостное существо, и, значит, путь к его лечению лежит через душу.

Православие с этим согласно. Поэтому прежде, чем улетать на Дальний Восток в поисках лекарств и экзотических методик исцеления, давайте попробуем посмотреть, а что есть в нашей европейской христианской традиции…

— А что Вы скажите об эвтаназии?

— Самоубийство как таковое несет в себе негатив, потому что человек, добровольно собирающийся уйти из жизни, обычно делает это не в самом радужном настроении. Есть слова Христа об этом: «В чем застану, в том и сужу». Состояние души, с которым человек переступает границу, состояние отчаяния и ужаса мы забираем с собой в вечность.

Если человек скажет: «Убейте меня, потому что мне невмоготу, потому что мне жизнь не доставляет радости и наслаждения, и поэтому я не хочу жить», то он просто получит родовую травму. Ведь смерть — это новые роды, новое рождение. Родовая травма будет сказываться всю жизнь. На этот раз — вечную.

Каждый из нас здесь живет не один. С нами связана жизнь других людей. Одна женщина сказала мне: «Вы знаете, отец Андрей, я сама была в подобной ситуации, у меня мать очень долго и страшно умирала, для нас это был очень тяжелый год. И слава Богу, что он у нас был. Я не знаю, что этот год дал моей матери, но нам он дал очень много». Бывает так, что страдания другого человека есть повод для проявления силы других. Поэтому нельзя решить проблему эвтаназии, только замыкаясь на том, что испытывает или не испытывает сам больной.

Что касается просьбы человека об уходе из жизни, я думаю, что позиция церкви отрицательная, но с одной оговоркой. Представьте, что человек, который знает, что он не может жить без аппарата искусственной почки, узнает, что в больницу поступил ребенок с ожогами, и его жизнь зависит от наличия этой самой «искусственной почки». А она одна на весь город… И тогда он просит: «отключите этот аппарат от меня. Отдайте ребенку». В этом случае это будет не самоубийство, а самопожертвование, то есть — подвиг… К тому же к самоубийству в церкви есть более сложное отношение. В святцах описана история, когда некие девицы-христианки предпочли покончить с собой, нежели быть оскверненными варварами. Теперь они почитаются как святые[84]. Так что не укладывается христианство в ясные компьютерные инструкции. Да, мы знаем заповедь, нужно жить по ней, но иногда принципы любви и духовная нужда бывают выше заповедей.

— Есть ли официальная позиция Церкви в отношении крионики?

— Официальной позиции нет. Если замораживается тело уже умершего человека — это или медицинский эксперимент (что неплохо), или бизнес — что уже нехорошо. Если же замораживается тело больного, но еще не умершего человека, — это эвтаназия, и тут Церковь против «мягкого убийства».

Это — что касается оценки действий врачей. Что же касается пациента, то согласием на свою заморозку он расписывается в своем неверии в жизнь души вне тела, в жизнь после смерти, равно как и в неверии в воскресение мертвых. Конечно, если священник будет знать, что его приглашают отпевать человека, чье тело из храма последует в холодильник, ибо усопший надеялся не на жизнь будущего века со Христом, а на успехи науки, такого человека священник отпевать не будет. Зачем напутствовать человека в Вечности, если он именно туда и не хотел?

— А суррогатное материнство?

— Это традиционная для нашего постмодернисткого времени попытка растворения человека в машинных технологиях, когда попирается сама суть великого таинства любви. Соглашаясь вынашивать ребенка по заказу, многие женщины даже не понимают, какая боль ожидает их впереди, боль от разрезания тех уз, которые устанавливаются за время беременности у матери с будущим, пусть и генетически ей чужим, ребенком. Эта боль подсознательно будет преследовать ее всю жизнь, и никакие деньги этого не компенсируют. Недавно одна только что родившая женщина рассказала мне о той разительной смене чувств, которую она пережила в день родов. «Я никогда больше не соглашусь рожать!» — крикнула она поначалу. Но уже через несколько часов после родов воскликнула: «Хочу еще!». Бог (или, если хотите, природа) встроил в женский организм своего рода «наркотическую» фабрику: после родов она начинает работать и насыщать мать эндорфинами, рождающими радостно-эйфорическое настроение. И именно в этой радости зачинается материнское чувство. Кстати, та упомянутая мной роженица сказала, что первую девочку она рожала под наркозом: «Я просто уснула, а когда проснулась, дочка лежала рядом со мной». По ее признанию, ей затем понадобилось немалое время, чтобы ощутить эту малышку по-настоящему своей. Но после вторых родов — без наркоза и с болью — она сразу ощутила всю меру своей любовной жизненной соединенности с доченькой. Женщина, не прошедшая через роды, получит на руки своего младенца без боли, но и без радости. Пробудится ли в ней материнское чувство?

Есть здесь и другой риск. В ряде случаев эта репродуктивная технология будет использована «семьями», которые не могут иметь детей в принципе. Речь о гомосексуальных парах. Стоит задуматься над тем, надо ли малыша с самого начала его жизни погружать в такую среду, в которой он гарантированно будет лишен радости обычной любви, обычного материнства и отцовства.

— Как Вы воспринимаете СПИД с духовных позиций, как Божью кару или дьявольское изобретение?

— Два дня назад я листал старый «Журнал московской патриархии» за 85-ый год, и нашел, наверное, первое упоминание об этой болезни в церковной прессе, и, полагаю, вообще, в советской. Речь шла о какой-то экуменической встрече на Западе и среди прочего автор писал: «а еще, участники встречи были проинформированы, что появилась некая новая болезнь называемая ЭЙДС, которая поражает грешников». Автор этой статьи явно писал об этом с недоверием. Я также, когда впервые об этом услышал пережил всплеск недоверия: ну, не может быть такой болезни, поражающей только гомосексуалистов, проституток и наркоманов! Это было бы слишком очевидным чудом! Когда оказалось, что это действительно так, то первая реакция была шоковая: наверное, это действительно некая Божья кара. Причем независимо от происхождения — даже если следовать версии, что болезнь эта не естественным путем возникла, а была создана в лаборатории. Но в христианстве любая болезнь, входящая в мою жизнь — именно от Бога.

От Бога — значит, прежде всего, что не от дьявола. Самая глупая и примитивная реакция — считать, будто боль, вошедшая в мою жизнь — от дьявола. От этого начинаются поиски — кто порчу навел, кто проклял. Начинаются витки ненависти: самооправдание, осуждение других, фатальная подозрительность. Духовенство этого никогда не приветствовало. Если пришло несчастье, то имей мужество сказать, что это Господь тебя ставит в такие условия, и ты должен через эту боль вырасти.

Причем не стоит говорить, что всякая болезнь есть именно наказание, посланное от Бога за грехи. Все сложнее в мире нашей веры.

Да, бывает, что болезнь оказывается следствием греха. Я не говорю о вульгарном смысле — скажем, следствием пьяной ночи оказался сифилис. Речь идет о чем-то более сокрытом и потому более серьезном. Как сказал английский писатель Клайв Льюис (обращенный в христианство проповедью Толкиена) — «Бог шепчет нам голосом любви, говорит с нами в полный голос через голос совести, и кричит нам через мегафон страданий». Бывает, что болезнь, боль приходят в жизнь человека потому, что он раньше причинял такую же боль другим людям.

Но все же это не «закон кармы». Следствие тут не есть копия причины. Любой грех, уж тем более грех устоявшийся, закоренелый — это отпадение от Бога. А куда можно отпасть от Бога, который есть источник Жизни, источник Смысла? — Это отпадение в мир умирания, в мир агонии. Болезнь — это и есть первая судорога агонии.

И все же нельзя считать, что любая болезнь — это наказание за грех и следствие греха. Церковное поучение (Синаксарь), традиционно произносимое в четвертое воскресенье после Пасхи (в «неделю о расслабленном») говорит: «Не убо же всякая болезнь от грех, но и от естественна недуга, и от объядения и неполезнства и иных многих находит».

Многое в нашу жизнь приходит не из нашего прошлого, а из нашего будущего. Господь может дать болезнь ради того, чтобы те люди, которые рядом с тобою, могли в опыте ухода за больным человеком, в опыте сострадания исцелить свои души. А может Господь прикасается к боли, для того чтобы твоя душа изменилась в этом опыте. Чтобы ты потом, по ту сторону болезни стал бы способен вместить в себя большее, нежели был способен вместить до болезни. Так что очень важно для христианина не поддаваться на провокацию увязывания чужих болезней с чужими грехами… Если я, заболев, скажу: «Да, Господи, я достойное по делам моим приемлю», то это будет нормальная формула, нравственная. Но если я подойду другого человека больного, и скажу «Ты болеешь. Значит, в твоей жизни были грехи и ты за них расплачиваешься» — то это будет пошлость. Здоровый не имеет права осуждать больного, какая бы у него ни была болезнь.

Христианство — это этика с двойным дном: я не имею права поступать с другими так, как я должен поступить по отношению к себе. По словам академика Аверинцева — христианство создало поистине виртуозную культуру усмотрения собственной виновности. Я должен прощать другим, но не имею права прощать себе. Не должен искать грехи у другого человека, даже если он оказался в несчастье, но если со мной случилось несчастье — о своих грехах должен задуматься.

— Между болезнью и человеческими возможностями существуют некие сокровенные отношения. Я имею ввиду мудрость и болезнь, творчество и болезнь. Раскрытие творческих возможностей у болящего происходит БЛАГОДАРЯ или ВОПРЕКИ болезни?

— И то и другое может быть. Напомню слова Булата Окуджавы: «А душа — уж это точно — ежели обожжена, справедливей, милосерднее и праведней она». В христианской же традиции традиционный образ — это лен. Для того, чтобы из жесткого льна получить мягкую, замечательную ткань, из которой можно шить распашоночку для малыша, этот лен надо долго мять. И Господь, бывает, долго мнет долго неудачами человеческую душу, чтобы она стала мягче.

— «Лучше нам умереть, чем к врагам Бога идти, какая польза тело исцелить, а душу губить…». Это высказывание Иоанна Златоуста можно применить по отношению к народным целителям?

— Можно, но не ко всем. Если этот целитель лечит травками, мануальной терапией — то ничего страшного в этом нет. А вот если на все это налагается какое-то религиозное осмысление типа «эта травка хороша, потому что была собрана, когда Луна была в третьей четверти, и это произошло ровно в полночь, потому что духи слетелись к этой ромашке» — вот в таком случае это магия. Тогда к этому прибегать нельзя.

— Насколько неприемлемы с точки зрения Церкви нетрадиционные методы лечения — гомеопатия, иглоукалывание, гипноз?

— Я думаю, что во всех трех случаях нет безусловного неприятия.

Недавно в Москве после лекции одна женщина обратилась ко мне с вопросом: «Я врач-гомеопат и православная христианка. Скажите, можно гомеопатией заниматься или нет?» Я ответил, что гомеопатия — практика, в принципе, языческая, но если какое-то открытие сделали не христиане, это не означает, что оно само по себе является нехристианским. Например, гомеопатией пользовались святые Феофан Затворник[85], Иоанн Кронштадтский, Игнатий Брянчанинов[86]. Однако женщина говорит: «Я это знаю, но мне все равно неспокойно, потому что я не знаю, как я лечу».

Сложилась поразительная ситуация: она, врач-гомеопат чувствует, что это нехорошо, а я, богослов, уговариваю ее, что этим, кажется, можно заниматься. Но проблема-то здесь действительно серьезнейшая: ни один гомеопат не в состоянии объяснить механизм гомеопатического метода лечения. Это напоминает собачек Павлова. Возможно, собачка осознает: если гавкнуть сюда и носом нажать эту кнопку, тебе дадут кусок мяса, но как эта кнопка связана с упавшим в миску мясом, она не знает.

Честно сказать, я всегда боюсь оказаться в положении собачек Павлова, когда мы что-то делаем, эффект происходит, но непонятно, откуда он пришел. Точно ли здесь присутствуют материальные механизмы взаимодействия или есть какая-то психотерапия, которая, возможно, граничит с каким-то духовным и религиозным взаимодействием (вполне вероятно, не христианским)? Что за «черный ящик» там спрятан? Именно наличие этого «черного ящика» гомеопатии не позволяет сказать, что здесь все ясно и безопасно. Тем более сегодня видно, насколько легко гомеопатия интерпретируется в рамках модного оккультного жаргона, включающего все те же «энерго-информационные носители», «мыслеформы» и т. д. Да и сами гомеопаты слишком часто прибегают к оккультному истолкованию своих методов…

Ситуацию с иглорефлексотерапия я бы уподобил городу, захваченному варварами. Представьте, что какой-нибудь город захватили совершеннейшие варвары, не знающие, что такое электрический свет. А в этом городе работает автономная атомная станция, которая сто лет проработает без контроля. Свет кое-где есть, не все провода оборваны. И вот эти варвары со временем замечают, что если нажать вон ту кнопочку, то вот здесь зажигается лампочка. Они четко понимают, что какая-то связь здесь есть, но они не знают, как связана кнопка и лампочка. И тогда они разрабатывают свою мифологию: дух этой двери влияет на дух Солнца и если плюнув через левое плечо и на правой ноге проскакав комнату по диагонали поднести к окну связку жертвенных бананов, вот тогда можно нажать вот эту кнопочку — и бог Солнца пошлет свою частичку вот в тот светильник под потолком. В основе мифа могут лежать вполне реальные наблюдения, на которые наслоились объясняющие потуги мифологии. Мне кажется, с иглотерапией похожая вещь. Со временем, наверно, возникнут вполне материалистические объяснения связей между внешними покровами и внутренними органами (в конце концов они развились из одной и той же изначальной клеточки эмбриона). Поэтому если врач использует иглотерапию без использования китайской философии, я думаю, что он не согрешает.

Относительно гипноза — опять все зависит от того кто и с какой целью его использует. Одно дело чисто медицинский гипноз, когда задача избавить человека от какого-то навязчивого воспоминания о некоей травме… Но в целом у Церкви негативное отношение к любым ситуациям, когда ты входишь в состояние, которое ты сам не контролируешь. Надо быть чрезвычайно разборчивым, и уж тем более когда тебя пробуют гипнотизировать люди типа Алана Чумака или Кашпировского, то уж здесь ни в коем случае открываться перед ними нельзя.

Человек и его компьютер или компьютер и его человек?

(Интервью журналу «Upgrade». Август 2000 года)

— Для читателей журнала может быть очень необычно, что православный священник, и не просто священник — богослов — имеет свой сайт в Интернете. Как вам пришла в голову идея открыть сайт?

— Ну, моя голова не так устроена, чтобы в нее приходили такие идеи… Просто сначала пришел человек, а вот в его голове как раз плавала именно такая идея. Поскольку к тому времени на моем счету не было ни одного погружения в интернет, я сначала отмахнулся… Когда же такого рода предложения стали приходить регулярно — слова перешли в попытки. Наконец нашелся провайдер (группа Vinchi), который смог это сделать профессионально. Возможно, сначала у него был какой-то свой, не-религиозный интерес к раскрутке моего сайта, — но в итоге получилось, что мне работа в Интернете ничего не стоит…

— То есть сам провайдер Вам и сайт создал?

— Да, провайдер и создал мне сайт www.kuraev.ru и оплатил мою работу в Интернете.

— А как давно Ваш сайт существует?

— Года с 1998-го…

— А как Ваше начальство — у Вас ведь есть начальники, — как Ваши начальники отнеслись к появлению этого сайта в Интернете?

— Просто ни у кого никаких недоуменных вопросов не возникало, — а потому эта тема никогда с моим церковным начальством не обсуждалась.

— Ваш форум существует уже несколько лет, сейчас это разветвленная система общения, одна из самых ярких тематических площадок Рунета. Вы с самого начала появлялись на форуме значительно реже завсегдатаев. Нравится ли Вам, что форум носит Ваше имя, насколько своим Вы считаете то, что там происходит?

— Я не испытываю никаких собственнических чувств по отношению к этому форуму. Свое участие в нем я ограничиваю по многим мотивам. Там такой огромный объем информации, такое количество веток и дискуссий, что для того, чтобы адекватно в нем работать, надо посвятить этому всю свою жизнь. В некотором смысле я пустил форум на самотек, предлагая православным самоорганизоваться. Я готов любому православному, богословски образованному человеку предоставить право модераторства. Но сам я этим правом не злоупотребляю, если вы посмотрите в дневник модерирования, который есть на форуме, вы увидите, что практически нет тем, которые я бы удалил. Когда форум работал первый год, я понял, что либо я читаю все эти сообщения, большая часть которых не заслуживает того, чтобы их читать, либо я продолжаю читать те книги, которые меня окружают, в том числе Святых Отцов. И я предпочел остаться в традиционном режиме работы и не становиться интернет-пастырем.

— С чем связана необходимость введения системы модерирования? Многие пользователи остались этим крайне недовольны.

— Интернет — что твой трамвай, где один сумасшедший переорет и разгонит всех остальных. Пришлось вводить ограничения. Скажем, один человек не может открыть больше трех тем подряд, потому что не в меру активные сектанты начали пользоваться моим форумом, чтобы вести свою пропаганду, а это не входило в мои планы.

— Вникаете ли Вы в жизнь так называемой «форумской тусовки», которая проводит регулярные встречи в реальной жизни, совместные чаепития, походы, паломничества?

— Нет. Я, конечно, не могу запретить другим людям общаться. Но сам я был только на первой из таких встреч и больше не приходил, прежде всего потому, что не хочу давать повод для сплетен на тему о том, что Кураев создал свою собственную интернет-секту. Недавно у меня состоялась своеобразная «встреча» с одним из участников форума. Ночью под Рождество я служил в храме в Адлере. И выходя их храма, я увидел, что какой-то парень пытается туда войти, но его не пускают казаки. Парень был, наверное, не очень трезв и норовил пройти в храм в шутовском колпаке. И вот он видит меня и начинает кричать: «Отец Андрей, ну Вы, ну хотя бы Вы скажите, почему меня не пускают? Как же, ну я же с Вами по интернету переписываюсь!».

— С какой целью Вы обычно пользуетесь интернетом, что чаще всего ищете?

— Кроме поиска новостей, у меня есть несколько своеобразных поводов для обращения к ресурсам интернета.

Во-первых, я считаю, что интернет — это незаменимое «оружие инквизитора». Когда нужно получить информацию о каком-либо человеке, издании, центре, то с помощью интернета можно обнаружить очень интересные вещи.

Например, два года назад очень многие газеты и журналы, в том числе и некоторые церковные провинциальные издания, опубликовали информацию о том, что в городе Приозерске местные прихожане подали иск на налоговую инспекцию по поводу введения налоговых номеров. Судом была заказана независимая научная экспертиза, заявившая, что в штрих-коде есть число зверя. Меня с самого начала смутило то, что «независимый светский эксперт» Алексей Ипатов был представлен как «заведующий лабораторией энерго-информационных воздействий». Сразу было понятно, что речь идет о банальном экстрасенсе, но я обратился к помощи интернета, стал искать, кто же это такой. И выяснилось, что лаборатория Ипатова, в частности, занималась тестированием рук Алана Чумака и даже установила, что его кончики пальцев «испускают энергии, неизвестные науке». Дивный вывод для научной лаборатории!

Второй мотив моего погружения в интернет — это когда есть необходимость опровергнуть ложь о Церкви, возникающую время от времени на каких-либо форумах или сайтах. Скажем, сейчас я веду полемику на нормальном научном астрономическом сайте по Копернику, Джордано Бруно и Галилею.

И, наконец, третий повод обращения к интернету — это поиск обратной реакции. Через интернет легко выяснить, какое эхо в местной прессе, на местных форумах осталось после моего приезда в какой-либо город, работы в нем. Иногда даже есть необходимость и возможность что-то откорректировать, прояснить.

Да, и потихоньку я начинаю привыкать к электронным библиотекам. Ими я, как правило, пользуюсь не для чтения, а в целях поиска и копирования уже известной мне цитаты из книги, прочитанной ранее в бумажном виде.

— А каково вообще отношение Патриархии к Интернету и к развитию информационных технологий?

— Ну, отношение очень своеобразное… Дело в том, что когда Интернет вошел в нашу жизнь — лет восемь назад — это слово в церковной среде было ругательным. И даже в некоторых околоправославных газетках появлялись статьи с названиями типа «Интер-тенета».

С одной стороны это была некоторая вполне разумная осторожность перед лицом всего нового, а с другой — реакция на то, что Интернет постигла судьба любой новинки: обычно во все новые щели быстрее проникают различные юркие дельцы и жулики… И именно с плодами их деятельности быстрее всего сталкиваешься в Интернете. При первой попытке выхода в Интернет новичок попадал на наиболее рекламируемые, раскрученные, навязчивые сайты, то есть — на порностраницы. Затем он рассказывал об этом своим одноклассникам или однокурсникам; в конце концов информация доходила до приходов — и там складывалось впечатление, что Интернет есть просто свалка, на которой ничего, кроме мусора, и быть не может.

Интернет — это всемирная сплетница. Но в конце концов, сплетни были всегда. Интернет же хорош тем, что он их фиксирует и хранит. Вот на днях нашел сплетню обо мне из Израиля:

«Как известно, ЕБН (Ельцин) недавно был тут у нас, в Иерусалиме и Бейт-Лехеме с визитом. Несколько раз повторялся по ТВ кадр такой. ЕБН ставит в храме свечку, рядом жена его, а за спиной маячит некое духовное лицо, дородное такое, как положено. Когда у ЕБН свечка никак не ставилась, это самое лицо высунулось вперед, оттеснило Наину, взяло у ЕБН свечку и помогло ее приспособить, чтобы держалась. Ну лицо и лицо, скользнуло и пропало, и только с 3–4 повтора, (а это повторялось и по Израилю и по России по нескольку раз, он ведь недолго был в церкви-то, и съемок вообще немного в этот визит) я наконец понял, что это за человек там за спиной ЕБН его опекал от лица РПЦ. ДЬЯКОН КУРАЕВ. Не к ночи будь помянут. Если я не ошибаюсь, конечно. Вам, господа, говорит что-нибудь эта фамилия? Ну вот у Рея Бредбери были такие пожарные. В старину пожарные тушили, а эти поджигали да раздували. Вот и христианин Кураев таков. Сайт его, говорят, с паролем, для своих, куда круче РНЕ. После пожара не забудьте его, россияне! А по ТВ — это знак и послание, как и с книжкой Макиавелли, без сомнения. Риторические вопросы. Кто его в делегацию поставил и под камеру подсунул? И для кого это послание? Знал ли дедушка (вопрос неважен). Знают ли уважаемые господа, что сей диакон по слухам является платным олитконсультантом Зюганова? А как понимать, что Абрамович и БАБ (Березовский) в день думского альянса ходили в обнимку и голосовали за альянец? А БАБа так вообще еще задолго заметили в челночных контактах с Зю? Что же получается — БАБ, Абрамович, Зюганов, Путин, Ельцин, Кураев, а? Особенно хорошо смотрятся БАБ с КУРАЕВЫМ напечатанные рядом, вы не находите, эстетически очень свежо! Еще чуть продлим цепочку, БАБ — Баркашов, еще пикантнее! Угощайтесь!»[87].

Круто! Я не был в Израиле в день приезда туда отставного Ельцина. Никогда не встречался с Зюгановым и не консультировал КПРФ, не веду никакого секретного сайта… Но это все проза. А зачем ею рушить столь дивный полет фантазирующей сплетни? Так евреи пугают самих себя и друг друга глобальными угрозами, которые они рисуют в своих головах и потом требуют, чтобы к ним в относились как и к вправду гонимым…

Так что первичная негативная реакция церковных людей объяснима. Малообъяснимо другое. Ведь само духовенство не однородно — в нем есть люди разных стилей мысли и жизни: есть люди, ориентированные более традиционалистски, консервативно, а есть священники, которые декларируют открытость к современному миру, которые настроены на реформы и на сближение с Западным миром. И в этих условиях казалось совершенно естественным, что именно эти священники (скажем так — наследники отца Александра Меня) не будут испытывать аллергии перед Интернетом, и поэтому в Интернете Православие будет представлено сайтами именно таких проповедников, а не проповедниками консервативного лагеря.

Так вот, парадокс состоит в том, что все произошло ровно обратно ожиданиям. За последние два года стало ясно, что наиболее профессионально созданные и наиболее посещаемые религиозные сайты в русскоязычном Интернете — это сайты консервативных богословов, консервативных церковных институций и монастырей. А вот сайты, которые были созданы священниками «недогматического» направления, и появились позже, и оказались более малочисленны и, кроме того, они чрезвычайно замкнуты на себе самих, на своих внутренних проблемах: кто что написал об этих кружках, как обозвал, как критиковал и «как мы на это ответили». И при этом отсутствие как раз того, чем жив Интернет, то есть «форумности».

И в этом парадокс: те, кто декларировал свою приверженность к демократии, избрали самую консервативную форму присутствия в Интернете, которая не допускает диалога. Напротив, те богословы, проповедники, священники, которые декларируют свою приверженность традиции, а зачастую и просто монархическим взглядам, они как раз оказались способны создать сайты, на которых могут присутствовать любые люди (кроме сатанистов — у нас такое правило есть: сатанистов мы сразу «замораживаем»: —) — и вести дискуссию, не соглашаться, отстаивать любую неправославную позицию — начиная от атеизма и вплоть до новых сект типа мормонов или теософов. В этом я и вижу некоторый парадокс в отношениях Церкви и Интернета.

Что же касается отношения церковного возглавления, то здесь нашей Церкви повезло. Осенью 1999 года на миссионерском съезде прозвучало очень важное суждение Патриарха Алексия: «мы должны активнее осваивать миссионерское пространство Интернета». Где-то через месяц после этого я был в Болгарии. И вот беседую там с одним из священников, работающим в болгарской Патриархии, рассказываю о новостях из России, и, в частности, про миссионерский съезд и про слова Патриарха. И этот священник, с которым я беседовал, вдруг в лице меняется: «Отец Андрей, я Вас умоляю, когда Вы будете встречаться с нашим болгарским Патриархом Максимом, Вы между делом обязательно ему это расскажите, потому что всякий раз, когда мы к нашему Патриарху с этим подходим, он нам отвечает: «Это все ни к чему, не надо, это все непонятно откуда идет и зачем, без этого обойдемся». Но для него Россия, конечно, огромный авторитет и Патриарха Алексия он очень уважает. И поэтому обязательно между делом скажите нашему Патриарху Максиму, что Патриарх Алексий призывает церковных людей войти в Интернет ”. А у болгарской Церкви на тот момент не было ни одной интернетовской страницы: ни у Патриархии, ни у одного из приходов, ни у одного из монастырей.

— А много сейчас в Интернете консервативных православных сайтов?

— Да, много. Из тех, на которых существуют форумы — я чаще туда заглядываю, — около десяти. А тех, на которых просто выкладывается информация — их на порядок больше.

— Уже проявились какие-то проблемы церковного интернета?

— На сегодняшний день в интернете чувствуется острая нехватка позитивной церковной публицистики, которая не-официозно объясняла бы официальную позицию Церкви. В очередной раз произошло отставание в темпе. В интернет-пространство ринулись люди со «своей идеей», с «сумасшедшинкой». Они создают свои активные сайты, лезут во все форумы, навязывают свою точку зрения. А голос стабильного, консервативного церковного большинства и иерархии почти не слышен.

Прежде всего, не существует ни одного живого форума, на котором задачей модераторов было бы отражение официальной церковной позиции. Информация о решениях Синода, заявлениях Патриарха стала хотя бы оперативно появляться. Но после этого возникает пауза, на разных форумах вокруг этой информации начинаются различные сплетни и перетолкования, и хорошо, если где-то ее все-таки комментируют здравомыслящие священники, но они на это не уполномочены. Патриархии не хватает нормальной здоровой полемичности, отстаивающей церковную позицию по тем вопросам, по которым идет атака на Церковь.

— Какими должны быть интернет-ресурсы, чтобы они реально работали и помогали решать те задачи, которые стоят перед Церковью?

— Я уже сказал, что необходим интерактив, необходима ответная реакция. Для этого нужно искать людей, которые корректно и с серьезным богословским багажом могут обосновывать позицию нашей Церкви. Здесь стоит вопрос о том, чтобы привлечь преподавательские силы наших Духовных Академий. Должна быть своя аналитика. Чем хорош портал «Кредо», сайт Сретенского монастыря или «Радонежа»? Тем, что там есть своя авторская аналитика. О качестве ее мы сейчас не будем говорить, у этих сайтов разная ориентация, разные акценты, но важно, чтобы были самостоятельные материалы с анализом прессы и церковных событий. Должен быть возрожден жанр эссеистики.

— Существует ли какая-нибудь специальная миссионерская тактика, учитывающая специфику интернет-пространства?

— Интернет нужен Церкви как средство нашего собственного воспитания. Интернет — это замечательная форма аскетического взросления. Дело в том, что иногда нам бывает трудно защищать наши святыни именно потому, что мы любим нашу веру и нашу Церковь. Поэтому и отвечаем слишком эмоционально, взбалмошно. И это идет во вред той самой вере, которую мы пробуем защитить. Интернет же дает возможность взять паузу для того, чтобы погасить свои эмоции, найти нужную информацию, продумать форму своей реакции и содержание своего ответа.

Я считаю, что открытые интернет-форумы — это социологическая модель нашего современного общества. Так что неча на зеркало пенять… Как в реальной жизни православные мечтают о гетто, так и на форуме. Как в реальной жизни православные оказываются слишком часто беспомощно-агрессивны, так и на форуме. Как в реальной жизни православный каждую минуту должен (должен — не значит может) быть готов дать ответ, так и на форуме. И сектанты равны самим себе — как на форуме, так и за его пределами. Тот, кому условия форума кажутся не-тепличными, тем самым признается, что он просто не умеет жить в мире людей. Ему хочется избежать реального колючего прикосновения с разнствующими людьми и спрятаться в виртуальном мирке приходских сплетен. Те, кто осуждают мой форум за его открытость, могут говорить о Православии, только если заранее знают, что оппоненты лишены права на ответ. Но если вам есть что сказать в защиту православия — так говорите. Кто же вам мешает? И если на этих площадках, в тепличных условиях, мы не научимся защищать Православие, если православные люди будут убегать с форумов при виде любого сектанта, это будет значить, что для нас и в реальной России нет места.

Почему я считаю, что форум — это тепличные условия? Да, там могут обозвать, оскорбить, но и в реальной электричке так могут сделать. Только в электричке при встрече с сектантами и воинствующими атеистами не будет возможности исполнить опцию «звонок другу», выверить цитату по Библии или Иоанну Златоусту. В интернете никто не обязывает писать ответ через пять секунд после появления сообщения, привлекшего твое внимание. Ты можешь ответить через неделю, а за это время собраться с мыслями и привести чувства в порядок. Очень много здесь зависит от стиля, от умения не переступать границы агрессии.

— Каковы же отличительные черты интернет-общения?

— Прежде здесь невозможно суггестивное, «духовное» воздействия на собеседника. Ни интонация, ни глаза здесь не повлияют. Значит, остается голый рацио. И это очень важно для церковных людей. Потому что усиленная нагрузка на разум, которая дается в интернете, как раз способствует развитию тех мышц, которые оказались сильнее всего атрофированы в церковной жизни в XX веке — мышц богословия.

— У католиков есть святой — покровитель интернета, Исидор Севильский, нужен ли Православной Церкви святой защитник информационных технологий?

— Я думаю, было бы очень здорово, если бы апостола Иоанна Богослова сочли покровителем православного Интернета. Апостола Иоанна не как автора Евангелия, а как старца, который последние годы своей жизни повторял только одну фразу: «Дети, любите друг друга».

— Многие интернет-персонажи пользуются так называемыми «виртуалами» — выдуманными личностями для общения на форумах и в чатах. Может ли православный человек становиться «виртуалом» на время присутствия в Сети?

— Только сегодня я читал письма преп. Феодора Студита. Он инициировал так называемую «михианскую схизму», т. епорвал отобщение сначала с Константинопольским патриархом св. Тарасием (795–797), а затем со св. Никифором (808–811). Надо отметить, что в том споре преп. Феодор с точки зрения Церкви оказался неправ, но, тем не менее, Церковь с великим уважением относится к его трудам и чтит его как великого подвижника и богослова. Так вот, в одном из писем к своим собратьям преподобный Феодор предлагает — ввиду неизбежной перлюстрации писем — обозначить действующих лиц буквами греческого алфавита. Сам Феодор подписывался последней буквой алфавита — «омега», а его духовника, игумена Платона, обозначала буква «альфа»[88]. Для всех 24 букв греческого алфавита (и для трех дополнительных) нашлись обозначаемые ими персонажи. Так что это не были первые буквы имен. Мы видим, что Святой считал возможным не подписываться своим именем, а других людей упоминал под некими, как сейчас сказали бы, «никами».

Тот раскол, «михианская схизма», возник из того, что были расхождения между святыми патриархами (Тарасием и Никифором) и святым Феодором по вопросу о том, где граница возможных компромиссов. Патриархи говорили о принципе икономии, о том, что если речь идет о власти, то на какие-то грехи императора можно закрыть глаза, а преп. Феодор говорил о том, что так делать нельзя, потому что Евангелие одно для всех, в том числе и для властей. Как видите, он был противником растяжимой икономии, но, тем не менее, он допускал возможность сокрытия христианских имен.

— Пожар Останкинской башни, отключив телевидение, как бы выдвинул на первый план другие, альтернативные электронные средства информации, в частности — Интернет. На следующий день после пожара в Интернет было довольно сложно войти, настолько был увеличен трафик. Может быть, действительно Патриархии подумать о том, чтобы участвовать в процессе с самого начала: создавать свое Web-радио, Web-телевидение?

— Во-первых, Вы либо оптимист, либо живете в совсем виртуальном мире. На мой взгляд, последствия пожара в Останкино выразились не столько в трафиках в Интернете, сколько в росте водочного оборота. Потому что народ, отключившись от одного наркотика, перешел на другой… Эти темные вечера с пустыми экранами провоцируют к тому, чтобы перейти к личностному общению, а посредником личностного общения в нашей стране, к сожалению, все время является бутылка с прозрачной жидкостью.

Об этом пожаре тяжело говорить, потому что первым чувством, конечно, была искренняя радость у всех церковных людей. Я даже пошутил у себя в храме, что, раз пожар случился на Успение, то — тропарь (праздничный церковный гимн) Успения Божией Матери стоит переиначить и вместо «во успении мира не оставила еси Богородица» сейчас можно петь: «на Успение Останкино сожгла еси, Богородица»…

Но по здравом размышлении, конечно, понимаешь, что это скорее тяжелый удар по национальной культуре. Я это говорю не потому, что я ценю передачи РТР и ОРТ, а просто потому, что эти дни стали прекрасной рекламой для спутникового ТВ. А этот рынок в России представлен прежде всего продукцией НТВ-плюс, и, значит, именно НТВ, то есть самый антихристианский и самый антирусский канал, вдобавок в ту пору развернувший откровенную травлю Президента моей страны, получил великолепную возможность расширить спрос на себя. Кроме того, все это телевизионное безобразие теперь будет восстанавливаться на государственные деньги и будет работать еще более эффективно, потому что закупленная техника будет более современной.

Так что по некотором размышлении первая радостная реакция угасает… Но ведь она была — и тут есть очень серьезный повод для размышлений… Ни в Интернете, ни в частных разговорах я не видел воплей ужаса и отчаянья. Общая реакция — облегчение: «Наконец-то!..». На одном оккультном, антихристианском сайте — рериховском — даже появилась заметка: «Всенародная ненависть к телевидению наконец-то материализовалась». И понимаете, впору конечно и телевизионщикам, и тележурналистам задуматься: а почему вдруг они стали предметом народной ненависти, действительно ли они демократы, действительно ли отражают чаяния, интересы народа? Или они есть такое агрессивное меньшинство, которое навязывает свою систему ценностей народу, народу, который до сих пор, несмотря на пятнадцать лет промывки мозгов, сопротивляется этой системе их ценностей?

А что касается присутствия Церкви в Интернете, то история наша — и церковная, и гражданская, — учит, что наиболее эффективная методика — это «не мешать». Не создавать какие-то суперпрограммы, суперфинансирование, а просто не мешать тем, кто желает и умеет работать.

— В своей книге «О нашем поражении»[89] Вы говорите достаточно мрачные вещи о том, что Россия скорее сегодня является языческой страной, нежели православной. Может быть с этой точки зрения, компьютер для кого-то выступает как объект некоего языческого культа? Не в прямую, конечно — компьютеру никто не поклоняется, но религиозные чувства замещаются: общение в Интернете и т. п.

— Компьютер ничем не отличается от любого другого «творения рук человеческих» (артефакта). Здесь можно сказать так: «Чистому все чисто, а свинья везде грязь найдет». Да что говорить об искушении компьютером! Вот православная икона. Казалось бы, что может быть для православного человека святее, чем икона, — и тем не менее в восприятии некоторых людей икона становится тем, что мешает идти к Богу, а не помогает. Например, когда в VII–VIII веках в Византии возникли иконоборческие споры, многие люди стали отвергать иконы, потому что они видели, что в сознании некоторых их единоверцев почитание икон доходило до неприличных степеней. К примеру, считалось, что для того, чтобы Причастие стало «святее», необходимо соскоблить в чашу с Причастием немного краски с иконы. Или брали икону и при крещении объявляли: «вот эта икона будет твоим крестным отцом». К сожалению, все что угодно человек может извратить. Человек может гадать на Библии, — но это не повод для того, чтобы сжигать Библию. Человек может использовать компьютер для гадости, да, но это не повод для того, чтобы объявлять войну всем компьютерам. Это повод для того, чтобы осознать: человеком надо оставаться везде, в том числе и в Интернете.

Есть хороший церковный принцип: «ты можешь владеть всем, лишь бы ничто не владело тобою». Не стал ли я приставкой к моему компьютеру? Ответ на этот вопрос получить легко: надо вспомнить свою реакцию, когда какие-то человеческие обязательства заставляют отвлечься от мира компьютера. То же — и с телевизором. Представьте, что уже взрослые дети звонят своей пожилой маме и просят ее завтра провести хотя бы три часа с малышом-внуком. Бабушка же ответствует: «Хорошо. Но я сейчас посмотрю свои планы…». И открывает программу телепередач. И лишь выяснив, что между ее любимой мыльной оперой и не менее любимым ток-шоу в этот раз есть трехчасовой интервал, она соглашается в это время заняться внуком. Все — это уже не бабушка, а телеприставка.

Вот так и подросток свободен от компьютера только, если у него хватает сил нажать кнопку Esc тогда, когда нужно вернуться в мир людей.

— Кстати, о «войне с компьютером». В вашей книге, в главе «В защиту компьютера» говорится о том, что некие «православные радикалы» объявляют компьютер чуть ли не какой-то сатанинской вещью. Вы не могли бы немного осветить историю вопроса: почему неким православным людям (или считающим себя таковыми) не нравится компьютер и почему эта игра с тремя шестерками, вернее какая-то повышенная фобия к шестеркам связывается с компьютером, Интернетом?

— Да нет здесь никакой особой истории вопроса. С одной стороны тут просто чисто психологическая мера защиты человеком своего мира от того, что слишком поздно вошло в его жизнь, уже после того, как его жизненный уклад сформировался. Я и про себя могу сказать, что я не чувствую себя своим в мире компьютеров. Если мой PC начинает капризничать — я с ним в диалог не вступаю. Я просто снимаю телефонную трубку и зову своего крестника-подростка. Вот для него, как и для других мальчишек 90-х, компьютер — что родной дом. Я же просто с ужасом смотрю, как он разбрасывает детали самой дорогой (в денежном отношении) вещи в моем доме…

Я просто хочу сказать, что неприятие компьютера многими церковными людьми не есть проявление некоей сугубой нашей «мракобесности». Просто, с одной стороны — это понятное (и отчасти возрастное) психологическое отторжение того, что «не мое». С другой стороны — я уже объяснял, — эта реакция обусловлена тем, что первоначально эта зона была занята как раз не церковными людьми и религиозное присутствие в Интернете было скорее сектантским, а иногда и прямо сатанинским. Оттого первая реакция была — просто отшатнуться. Самоизолироваться. И лишь потом пришла реакция более здравая: войти в этот новый дом, чтобы повлиять на его погоду, сделать хотя бы часть его потеплее и посветлее…

Когда читаешь в некоторых церковных газетах нападки на Интернет, поражаешься прежде всего этой заведомой настроенности на капитуляцию. Так ведь именно этот настрой и приводит к поражению. Если православные публицисты уйдут из Интернета — там действительно будут задавать тон растлители и сектанты. Не потому, что Интернет был создан специально для них — а потому, что православные не пожелали жить в этом общем доме. Так, может, вместо того, чтобы проклинать Интернет — не лучше ли просто самим почаще заходить туда и создавать в этом море островки православия?

Что касается штрих-кодов и шестерок, то это уже другая тема и достаточно серьезная…[90]

— Интернет и всеобщая глобализация — опасны ли они духовно с точки зрения православия? Это от Бога или от …?

— От Билла Гейтса. Не совсем правильно делать мир дуальным, делить его по радикальному черно-белому принципу… Есть то, что входит в наш мир от Бога; есть то, что провоцируется сатаной. А есть то, что творит сам человек — и в добром и в плохом.

А если насчет опасности — опасен не один отдельно стоящия компьютер. Опасна повальная компьютеризация. Она создает новые возможности тотального контроля — я имею в виду электронные карты, ИНН и т. д. Но все же надо различать социальную опасность от опасности духовной. Я как христианин не обязан «уходить от слежки». Скорее наоборот: постоянные разговоры о ней и память о ней способны в конце концов растравить душу. В советские времена мы все были «под колпаком у Мюллера», но это не мешало нам верить, что на самом деле мы — под Покровом Божией Матери. Не будь в нас этой нашей веры — и из-под «колпака» мы бы вышли не Церковью, а вывалились как стая испуганных и озлобленных крыс (ибо в подполье можно встретить только крыс).

— Я извиняюсь за некоторые вопросы, но то что Вам кажется вполне понятным, так как есть внутриправославная дискуссия, для людей вне этой дискуссии не совсем понятно. Допустим человек, который работает с компьютером, развивает Интернет-сайт, и его вдруг начинают проклинать люди, называющие себя православными. Человек начинает испытывать дискомфорт и готов свое негативное чувство перенести вообще на Православие…

— Проблема вот в чем: в современной цивилизации иногда не очень ясно, где та грань, которая отделяет момент, когда человек играет в компьютер, от того момента, когда компьютер начинает играть человеком.

Дело в том, что компьютеры, компьютерные сети и технологии делают частную жизнь человека, его внутренний мир гораздо более прозрачным и, соответственно, уязвимым. Например компьютер позволяет очень оперативно находить информацию и долго ее хранить, причем такую информацию, которая прежде не подлежала контролю: информацию о состоянии здоровья, о передвижении личных денег, о том, в каком магазине, когда, какие деньги я потратил на приобретение какого товара и какой книги.

Электронные деньги — это серьезное покушение на права личности в обществе. Они делают прозрачными твою частную жизнь. По твоим счетам можно определить каждый твой звонок, купленную газету, книжку. Они таким образом позволяют выявить мир твоих убеждений. По тому, какие книги и газеты я покупаю, можно составить представление о том, чем я живу.

В принципе несложно составить такие программы, которые позволят фиксировать мои выходы в Интернет: на какие страницы я захожу, что я смотрю, что я «скачиваю»… И это означает, что, человек полагая, будто он пребывает в ситуации анонимности, закачивает к себе какую-то информацию с какого-то интересного для него сайта, но некто другой (имеющий спецтехнику и допуски спецслужб) получает возможность контроля: он знает, чем этот человек живет.

Помните, как в советские времена прятали Солженицина: западные книжки, самиздат, оборачивали в другие обложки, в тайные места клали, никогда не читали при посторонних. Или как списывали друг у друга кассеты: Высоцкого или Галича, то что нельзя было купить в продаже.

Так вот, если однажды у государства снова появится обязательная идеология и снова появится деление граждан на «черных» и «белых» («белые» должны мыслить так-то и так-то), то с помощью Интернета, у которого государственных границ как раз нет (это его хорошая черта), — очень легко выяснить, а кто, собственно, думает «неправильно».

Пока речь идет о мире, который достаточно терпим к различным убеждениям, в этом нет ничего страшного. Но если вдруг у государства проявятся идеологические приоритеты — официальные или не официальные — это может серьезно сказаться на судьбе гражданина. Что, кстати, очень хорошо заметно в США и в Европе. Там есть правила политической корректности, запретные темы для обсуждения. Например, тот, кто попробует поставит вопрос о преимуществах христианства перед иудаизмом или займется критикой иудейской мистики, сразу лишится работы. На это работает огромная машина — Антидиффамационная лига называется, — которая отслеживает «некорректные высказывания».

В одной из своих книг, посвященных проблеме антисемитизма в русской литературе, они обозвали всех русских классиков антисемитами. Даже Пушкина. Это меня удивило. Господи, думаю, а этот-то негритенок как же в антисемитах оказался? Прочитал, и выяснил, чтоантисемитизм Пушкина (и Гоголя) проявился в том, что он не создал ни одного крупного положительного образа еврея: «Досадно отсутствие положительного образа еврея в творчестве великих писателей»[91]. В США сейчас еврейская диаспора занимает роль КПСС в Советском Союзе.

— Во всяком случае, в США вас не бросят в ГУЛАГ.

— В Советах тоже не всегда надевали наручники. Но если ты не подписался на газету «Правда» во время всеобщей подписки, тебе потом объясняли, что ты поступил некорректно. Потом начиналось — разряд тебе не повышали, путевка в санаторий сгорала, очередь на квартиру отодвигалась, статью твою в газете зарубали. Подобное давление четко чувствуется и определяется теми людьми, которые пробуют идти против течения, ибо сила течения определяется сопротивлением ему, и не заметна тому бревну, которое плывет по течению вместе со всеми. И в Штатах это течение есть. Это уже не лужа, где каждый плавает, в каком хочет направлении. Совершенствование техники социального контроля и идеологического зомбирования сделает тоталитаризм XXI века гораздо опаснее тоталитаризма XX века. Точно также, как диктатуры Гитлера и Сталина были опаснее наполеоновской диктатуры.

— Ну хорошо, это вопрос государства, условно говоря: возможен или невозможен тоталитаризм, но при чем тут вопросы религии?

— Понимаете, в течении предыдущих полутора тысяч лет: от императора Константина Великого до императора Николая Второго, любые перемены, усовершенствования в технике государственного контроля Церковь скорее приветствовала, потому что полагала: «ведь это на нашу защиту, еретиков будут преследовать, не нас. Ведь мы-то с властью, государь наш православный, поэтому проблем у нас не будет»… В середине XIX века св. Игнатий Брянчанинов в ходе дискуссий о судьбе крепостного права даже написал трактат с изложением «точного учения Православной Церкви о рабстве и рабовладении»[92], смысл которого был в утверждении, что «между свободой духовной и свободой гражданской нет никаких отношений»[93]. Сегодняшнее церковное мнение с этим уже не согласно: гражданская свобода воспринимается как условие свободы религиозной, а потому — как ценность, которую верующим людям надо защищать. Отсюда — и массовое недовольство православных людей присвоением электронных номеров (ИНН)…

Опыт XX века показал, что укрепление репрессивных и фискальных мышц государства может создать проблемы не только для еретиков и преступников, но и для нас. Поэтому сейчас Церковь смотрит на все это с точки зрения потенциальных жертв, потенциальных диссидентов.

Не забывайте — Православная Церковь на собственном опыте испытала, что такое быть гонимым в XX веке. И поэтому, когда мы призываем с крайней осторожностью относиться к созданию компьютерных глобальных систем, — это значит, что Церковь впервые за полторы тысячи лет своей истории отождествляет себя с гонимыми.

Может показаться, что мы отдали свои умы во власть необоснованных «фобий» и нам мерещатся преследования там, где на самом деле расцветает полная свобода… Что ж, вспомните о пресловутых «трех шестерках». Безо всякой политики: представьте, что в классе есть мальчик с такой довольно странной привычкой: он всюду ставит три шестерки — в своих тетрадях, дневнике, тетрадях одноклассников, на классной доске, на партах и т. д. Скажете ли Вы, что у этого мальчика все нормально, или скажете, что у него есть проблемы?

— Ну конечно, проблемы какие-то есть…

— А наша проблема в том, что сегодня эти мальчики правят миром.

— ???

— Вы вряд ли будете оспаривать мое предположение, что символическую наполненность долларовой купюры определяют люди, обладающие властными полномочиями… А при всех реформах внешнего облика доллара, неизменной остается ширина банкнот — 66,6 миллиметра…

Конечно, из того, что создатели этой системы играются с тремя шестерками, не следует, что они сатанисты или что они сознательно бросают вызов христианам. Дело в том, что это число в Библии встречается дважды и имеет разный смысл. Первый раз оно встречается в книгах Ветхого Завета и там число 666 — это число, символизирующее мировое богатство: 666 талантов золотом платили покоренные племена царю Соломону. А второй раз это число встречается в Новом Завете, в Апокалипсисе — и там оно уже оказывается печатью сатаны.

Так вот, может быть те люди, насыщают наш мир навязчивыми строенными шестерками — это люди, для которых Новый Завет не авторитетен. Им дороги книги Ветхого Завета, царь Соломон — часть их личной, национальной религиозной традиции и поэтому для них это добрый символ, символ богатства, символ успеха, поэтому этим символом они сопровождают все товары свои и документы. Может быть так, но представьте, если я скажу: «знаете, в моем понимании свастика это добрый символ» и поясню, что он задолго до Гитлера встречался у индусов и у славян, и начну эту свастику всюду рисовать. А возмущающимся людям — ветеранам Второй мировой войны или евреям — буду говорить: «да вы не смущайтесь, в моем понимании это не знак фашизма, а это — древний знак солнцеворота». Не назовете ли Вы мое поведение лукавым и циничным?

— Ну безусловно, люди, которые делают подобные записи, не могут не знать, что для одной из самых мощных в мире религий это число воспринимается негативно.

— И это означает, что в сознании этих людей сидит мысль: как бы поддеть чувства миллионов христиан. Для них это мелочь, такое мелкое развлечение. А в таком мире, в котором у таких «развлекающихся мальчиков» громадная власть, у христиан появляется ощущение, что от таких шуточек — пока только шуточек, — со временем может дойти до чего-то более серьезного. В конце-концов, гонения на Церковь начинались с анекдотов Вольтера.

— Понятно, а сатанизм с точки зрения Церкви — это прямое поклонение сатане или что-то другое?

— «Сатанизм» — это строгий термин. Это или поклонение сатане, или апология сатаны, или же, как минимум, такое перетолкование библейских сюжетов, где упоминается сатана, что он становится положительным персонажем. Нельзя думать, будто любое несогласие с Православием в наших глазах сразу же становится «сатанизмом».

— Вы полагаете, что в современном мире сбываются пророчества Апокалипсиса?

— Пророчества Библии сознательно составлены таким образом, чтобы каждое поколение могло их приложить к себе. Скажем, если общество живет в состоянии раздрая, войны, тогда вспоминаются слова Евангелия: «и восстанет народ на народ, царство на царство, и тогда настанет конец». А если у общества стабильный период, тогда приходят на ум слова апостола Павла о том, что конец станет близок, когда «будут говорить — мир и безопасность».

Так что сама по себе такая эсхатологическая обеспокоенность — это естественная нотка христианского умонастроения. Вопрос в том, чтобы эта нотка не стала сольной, господствующей, не стала бы слишком агрессивно подминать под себя все многообразие жизни, переводя все газетные новости на язык Апокалипсиса. Не надо уверять себя самих, будто мы точно знаем, что нашему поколению суждено быть последним. Не случайно, что в церковной Православной традиции Апокалипсис — единственная из книг Нового Завета, которая никогда не читается в храме за Богослужением. Для того, чтобы не выносить ее на рынки и базары, в мир сплетен.

Да, мы знаем, что есть тревожные тенденции в нынешней «глобализации».

Царство Антихриста, такое, каким оно рисуется в Апокалипсисе, — это авторитарно — тоталитарное царство. Авторитарность его состоит в том, что оно контролирует всю жизнь экономики. Граждане, которые не согласны с политикой государства, обречены на бойкот. Когда нельзя ни покупать, ни продавать без соответствующей символики на себе.

Оно тоталитарно потому, что стремится контролировать души людей, восприятие ими тех или иных событий, в том числе и религиозных. На наших глазах складывается глобальное авторитарное царство, в котором под предлогом борьбы с терроризмом провозглашается необходимость ограничения частной свободы граждан.

Это с одной стороны. А с другой стороны, переведение всей документально-номенклатурной и даже финансовой жизни на язык компьютеров, электронной документации означает, что наша жизнь становится абсолютно прозрачной, каждый человек оказывается просто голым. И появление по всему миру шоу типа «За стеклом» в этом контексте кажется отнюдь не безобидным: это приучение человека к мысли о том, что жить под глазом видеокамер наблюдения очень даже приятно…

Когда я слышу «новости глобализации», я вспоминаю надпись на проклятом «Кольце Всевластья» из «Властелина Колец» Толкиена: «Чтобы всех отыскать, воедино созвать и единою черною волей сковать».

Так что не во всех реформах христиане хотят участвовать и не всеми переменами мы хотим быть затронуты.

— Коль скоро мы затронули Библию и возвращаясь к Интернету. В основе Интернета, вернее его основного сегмента — WWW, лежит понятие ссылки в гипертексте. Не все знают, что идею гипертекста описал в 1945 году директор фонда Науки США Вэннивер Буш. Но почти никто не знает, что Буш — религиозный человек, идею ссылки взял из Библии, которая изначально является как бы гипертекстом: все тексты разбиты на главы, все абзацы пронумерованы, очень часто в тексте стоят точные нумерованные ссылки на другие фрагменты и т. д. А для чего появились ссылки в Библии, зачем такая изощренная нумерация?

— Это скорее некое обнажение ее скрытой гипертекстуальности. Библия при всем многообразии своих авторов (Библия это сборник книг, которые писались на протяжении почти полутора тысяч лет многими десятками людей) — это книга об одном. Единство этой книге придает единство ее центрального персонажа — Христа. Книги Ветхого Завета предсказывают, пророчествуют о Христе. Новый Завет описывает что произошло со Христом. Апокалипсис пророчествует о том, что будет с Церковью Христа.

Нумерация стихов появилась гораздо позже, в более поздние века просто для удобства пользования и отсылок — удобства школяров. Причем далеко не всегда это разбиение на стихи и главы было удачным. Среди богословов даже ходит шутка, что тот человек, который делал разбиение на стихи, делал это, галопируя верхом на лошади. Тем не менее, эта система ссылок — попытка помочь читателю осознать глубинное единство библейского текста. Он по сути своей — гипертекст и в каждой фразе Библии содержится вся она, как в каждой капельке океана содержится химический состав всего океана.

— Библия для простого человека — это набор поучительных мифов, исторических рассказов и легенд. Скажите, что она для Вас, Вам известен некий ее изначальный смысл, недоступный непосвященному?

— Человек, прочитавший Библию, не может воспринимать ее как набор мифов, хотя бы потому, что Ветхий Завет — подчеркнуто историческая книга, исторические хроники. А в Новом Завете — это вообще история одного человека, поэтому тут мифы не при чем.

— Некоторое время тому назад в печати прошло сообщение о том, что Ватикан, который склонен давать «небесного покровителя» различным явлениям нашего мира, всерьез озаботился наделением Интернета покровительством какого-либо святого, такой «Сетевой святой». Как оценивает такие действия Православие?

— У меня это не вызывает никакого раздражения. Я считаю, что Церковь призвана к тому, чтобы о-свят-ить своим светом все сферы человеческой жизни. Не может человек так сказать: «Я два часа в день в Церкви христианин, а все остальное время действую, как обычный человек». То есть не важно где я: на работе, дома, в транспорте, я всюду должен помнить о том, что есть некая система ценностей — этических, религиозных, которым я все время должен следовать. И работа работа в Интернете не должна быть исключением.

Может быть, люди опытным путем найдут, какой святой помогает работающим в Интернете. Честно говоря, моя мечта другая: мне бы очень хотелось, чтобы в XXI веке появились специальные молитвы для компьютера. В наших церковных требниках есть молитвы для крестьян: молитва на выпас скота, молитва для освящения колодца, есть молитва на освящение колесницы. Сейчас появились молитвы на освящение автомобилей, самолетов — замечательно. А я бы очень хотел, чтобы, вот также как у нас есть молитва на избавление от саранчи, точно также появилась молитва на избавление от компьютерных вирусов

-: —)

— Честно скажу, я знаю о такой ситуации. Московский священник Олег Стеняев написал книжку о кришнаитах, причем эта книга была написана очень интересным путем — она была написана на основе диалогов, которые он вел с лидерами кришнаитов. И вот, когда книжка уже была написана, один из кришнаитских браминов пришел к нему в гости. Они посидели, часа два поговорили. И когда затем священник попытался включить компьютер, на котором он набирал книжку, тот не заработал. Он включил запасной компьютер, где была копия — тот же эффект, а на дискетах копий не было. Компьютеры «грохнулись» и в течении двух недель никто не мог с ними ничего сделать.

По истечении двух недель приходит к нему в гости белгородский архиепископ Иоанн, и отец Олег жалуется: «Вот Вы меня благословили написать книгу о кришнаитах, но после того, как один из них побывал у меня в гостях, то ли в результате совпадения, то ли еще почему-то, но компьютеры, на которых хранится эта книга, не включаются». Епископ просто произнес: «Во имя Отца и Сына, и Святого Духа», перекрестил компьютер один, другой — и они заработали…

— Да, честно говоря, если бы я меньше знал компьютеры, то я возможно скептически отнесся бы к этой истории. Но любой программист, очень долго проработавший с компьютерами, знает, что подчас эти устройства могут вести себя иррационально, то есть вне логики программы — какая-то компьютерная мистика… Например, иногда бывает, что пользователь заявляет: «ваша программа не работает». Приходишь, запускаешь на выполнение — все работает без сбоев, проверяешь все режимы — полный порядок… Я это называю: «программа чувствует хозяина»: —) А как вообще создаются молитвы?

— Естественно, молитвы пишет тот, кому они нужнее всего. Не следует думать, что соберется какой-то кружок монахов, который вынесет решение: «Давайте осчастливим компьютерщиков такой молитвой». Вероятнее всего такие молитвы составят сами компьютерщики (может, уже принявшие монашество). Затем — уже по совету с филологами — этот текст будет славянизирован, воцерковлен, а затем уже утвержден на Синодальной богослужебной комиссии.

— А каков Ваш прогноз о развитии компьютеров и информационных технологий через пять лет. Как Вам видится через пять лет отношения: компьютер — информационное общество — Церковь?

— Ну, поскольку через пять лет я стану совсем старым и больным, мне очень бы хотелось, чтобы я мог читать лекции в Интернет-университете, чтобы не нужно было ездить в метро до университета, а чтобы можно было сидеть здесь, дома, а в виртуальном зале перед экранами мониторов собиралась бы аудитория студентов, заинтересованных в этом курсе, и мы бы в системе on-line с ними спокойно общались. Но через пять лет, я думаю, этого в России еще не будет (хотя в Америке такие университеты уже есть). Поймите, я человек, на вашем жаргоне — «чайник», для меня компьютер — это лишь большая пишущая машинка. Так что увольте меня от прогнозов в этой области, лежащей слишком далеко за пределами моей компетенции.

— Кстати, а возможна ли Интернет-служба?

— Я полагаю, что со временем компьютер покончит с одной из самых уважаемых православных профессий — это то, что называется «уставщик». Церковь живет по двум календарям. Есть календарь солнечный — это праздники Рождества, Благовещения, Преображения, которые всегда празднуются в один и тот же день. А есть календарь лунный — от него зависит начало Великого Поста, Масленица, Пасха, Троица. И всегда возникает проблема согласования этих двух календарей. Поэтому в нашем Уставе (Типиконе) специально расписывается, что делать, если такой-то день придется на воскресенье или на среду, плюс поправки для каждого храма в зависимости от того, кому он посвящен. Есть костяк службы — песнопения, которые повторяются каждый день, есть песнопения, которые повторяются раз в два месяца, а есть те, которые повторяются только раз в году. Довольно сложно все это между собой согласовать, надо знать специальную технологию…

— Алгоритм…

— Да, по которому это все надо размещать. Так вот, люди, которые это умеют — «уставщики» — всегда пользовались большим уважением в приходах. Но в ближайшие годы, я думаю, появится компьютерная программа, которая великолепно будет с этим справляться.

Что касается интернет-службы… Я думаю это будет. Ведь есть же телевизионные трансляции служб, и это нормально. Но надо помнить — это для тех, кто не может идти в церковь: из-за детей, собственной болезни или ухода за больным, или же из-за удаленности храма. Для таких людей, безусловно, телетрансляция, радиотрансляция, интернетовские службы нужны. Но для человека все равно важно самому участвовать, а не просто со стороны смотреть. На литургии мы причащаемся к плоти и крови Христа и это не может быть сделано в виртуальной реальности.

Скажем так, через Интернет мы можем сделать все, что мы могли бы сделать для Бога: мы можем послать пожертвования в храм, послушать проповедь, можно передать записку о здравии. Но через сеть не передается то, что Бог дает человеку: Свою благодать, причастие Своей плоти и крови.

— Значит можно так сказать: православный человек должен воспринимать компьютер очень спокойно, как некий прибор, вносящий в его жизнь дополнительное удобство, а неправославные люди должны спокойнее воспринимать выходки некоторых людей, которые называя себя православными считают возможным всех клеймить за несоответствие их представлениям?

— Я думаю, что все немножко сложнее. Да, компьютер вносит определенное удобство, но Интернет — это нечто большее, это не только некое удобство, но это еще и зона опасности, потому что там, где мы не будем зажигать свечи, там будет распространяться тьма. И потому Интернет — это пространство работы и ответственности для христианина. Как и любое иное место, в которое приходят люди…

Искушения интеллигенции

— Мы в Университете. Какие у православия отношения с наукой? На Западе сейчас имеет место быть воинствующий католицизм, который пытается опровергнуть каждое открытие…

— Нет, нет, это не в Европе и не у католиков. Это чисто сектантский феномен так называемых фундаменталистов-неопротестантов (баптисты, адвентисты, пятидесятники….). Это не католики и не православные, это узкая сектантская идеология, распространенная, прежде всего, в южных штатах США. Это отнюдь не весь запад и отнюдь не весь христианский мир.

— Присутствие Церкви в университете Вы считаете нормальным?

— Есть в нашей жизни то, в чем Россия не по хорошему уникальна: ни в досоветские годы, ни в послесоветские в наших университетах не создавали богословских факультетов.

Это плохо и для Церкви, и для науки. Студенты-богословы лишаются возможности повседневного общения со своими светскими сверстниками и тем самым не впитывают ту культуру, в которой им и предстоит работать в будущем. А светские студенты оказываются до позорного беззащитны перед лицом самых диких мифов, касающихся веры и истории Церкви. Они не обретают навыка мысли на религиозные темы, а, значит, остаются заложниками безмыслия.

А уж как полезно для лектора-богослова выносить свои тезисы на суд университетской аудитории! Тут уж точно нельзя действовать по принципу «из нашего теста лапша для всяких ушей хороша». В светском вузе к лектору-богослову относятся заведомо критически, в зале сидят студенты с разных факультетов, а, значит, каждый на свой зубок будет пробовать каждое его слово. И это хорошая проверка. Кстати, курсы богословия, которые читались в дореволюционных университетах (я имею в виду прежде всего Мелиоранского в Петербургском университете и Светлова в Киевском) поразительно интересны и силиьно отличны от аналогичных академических курсов.

Мне бы хотелось, чтобы в этом отношении наши университеты стали похожи на университеты Европы. Мне хотелось бы, чтобы исчез ненужный налет «сенсационности» с богословских лекций. В конце концов, лектор-богослов, показывая на христианскую почву, на которой выросла европейская культура, просто говорит: «эта земля была нашей, пока мы не увязли в войне… пора вернуть эту землю себе», пора перестать быть иностранцами в своей собственной стране.

Впрочем, это я сказал бы и в интервью 10-летней давности. А сегодня я замечаю, как новая тень легла на порог моей аудитории. Церковь начинают воспринимать как часть официоза. И, соответственно, сторониться ее. Понимаете, обиднее всего — расплачиваться за удовольствие, которого не получал. Церковь не обладает никакой властью в светском обществе, и прежде всего не обладает властью цензурной (оно, может, и к лучшему, ибо христианину трудновато пришлось бы быть цензором в языческом обществе). И хотя госвласть (в том числе и Минобраз) с нами совершенно не считается — о нас все равно сплетничают как о государственной церкви. И это сказывается и на отношении части академических кругов к преподаванию богословия в университете. Нам бросают упрек, что мы навязываем теологию светской системе образования.

Странное дело: если философскому факультету предложат спецкурс по философии Платона — его с радостью примут. Если историкам предложат курс по истории доколумбовых цивилизаций Америки — и его примут без звука. А вот о христианской мысли и истории рассказывать носители этой мысли права не имеют?

Но здесь, правда, уже многое зависит от нас: сможем ли мы сами провести грань между изложением и анализом — и зазыванием и пропагандой.

Что касается меня — то я не ставлю перед собой задачу привести моих МГУшных студентов в Церковь (хотя несколько моих бывших слушателей уже несут священническое служение). Я понимаю, что к вере придут единицы. Но я надеюсь, что у большинства из тех, кто прослушали курс, будет воспитан вкус к богословской мысли по крайней мере в такой мере, что сектантские изделия им покажутся просто безвкусными. Сохранить человека для науки, спасти его от бегства в секту — разве это мало с точки зрения университетского образования?

— Враждебно ли в Церкви отношение к интеллигенции?

— А на кого сегодня опираться священнику, если не на интеллигенцию? В сельском храме, допустим? Что, работяги к нему пойдут? Да нет — все начнется с учителя, с врача… и ими, может быть, ограничится…

На сегодняшний день социологи отмечают: в 90-х годах XX столетия впервые исчезла корреляция между уровнем образованием человека и его отношением к религии. В течении двухсот лет была четкая тенденция: чем выше образование человека, тем более прохладно его отношение к религии. Сегодня этого нет, то есть подтвердилось то, что Бердяев еще в 30-х годах видел в среде русской эмиграции: тезис о Православии как религии неграмотных крестьян — это миф. Сегодня для того, чтобы быть православным, нужно знать больше, чем для того, чтобы быть атеистом. Если в 19 веке православие было религией христианской от слова «крестьянин», то сегодня оно становится городской религией, даже более того — религией мегаполисов

Зайдите в любой храм в Москве, попробуйте найти там рабочих, — и, к сожалению, вы их почти не увидите. Присмотритесь к лицам той молодежи или людей среднего возраста, которые там стоят (а их число уже сопоставимо с «бабушками») — это преимущественно интеллигенция. В московских храмах либо люди с минимумом образования — традиционные бабушки, либо с максимумом — те, у кого есть вкус к высокой культуре, серьезной мысли, к сложности, а не примитиву, который предлагают всевозможные секты[94].

В России для нашей проповеди открыта разве что студенческая молодежь. Вообще Православие сегодня превращается в секту интеллигентов.

Эта картина до того привычна в крупных городах России, что в марте один священник из Западной Белоруссии потряс меня своим сообщением. Как-то, после тяжелого лекционного дня, когда мы всюду ездили вместе, он говорит мне: «Ой, скорее бы Троица». Я удивляюсь; «Батюшка, а что так-то? Почему Вы Троицу ждете?». «Ну, как, после Троицы начнутся полевые работы, люди в поля пойдут, и значит, в храме народу уже не будет. А, это значит, что можно будет, с одной стороны, ремонтом храма заняться, а с другой — поехать самому отдохнуть».

Я слушаю его — и поражаюсь. Потому что вокруг Москвы, в Центральной России ситуация ровно обратная: сельские приходы оживают только после Троицы — дачники приехали. Вот несколько лет назад в поселке Нерль Тверской епархии проходит собрание. На повестке дня — судьба местного недоразрушенного храма, в котором размещается «дом культуры». Голоса разделились пополам: половина — за храм, половина — за дискотеку. Но за храм были дачники, москвичи, а за дискотеку — аборигены: «А где мы танцевать будем, где мы кино смотреть будем? Вы что?! Если надо покрестить или отпеть, то в соседнее село свозим, ладно. А в повседневной жизни нам киношка нужна!».

В деревнях — пустые храмы и спивающиеся крестьяне, которым совершенно наплевать, что в этом храме: клуб, танцплощадка или зернохранилище. Сто лет назад православие было крестьянской религией, а города жили Вольтером, Марксом, Дарвиным и так далее. Сегодня ситуация совсем иная.

И вот пробую я представить себя на месте юного батюшки, который окончил семинарию, и его отправили на село служить, строить или восстанавливать храм. С чего начать отношения? Главное — с кем? По моему ощущению, единственная группа жителей сел или небольших городов, с которой у священника может наладиться контакт, это местная интеллигенция, учителя и врачи.

А что это означает? Давайте не будем воспроизводить церковно-публицистические штампы столетней давности. Один из таких штампов полагает, что слова «положу вражду между семенем твоим и семенем жены» (Быт. 3, 15) относится к взаимоотношениям Церкви и интеллигенции. Сто лет назад, может быть, оно так и было. Тогда, действительно, писалось через запятую в некоторых изданиях «жиды, студенты, интеллигенты». Но если мы будем воспроизводить это сегодня, мне кажется, мы окажемся одинокими.

Замечательный педагог и психолог протоиерей Борис Нечипоров однажды сказал, что из всех групп молодежных в его городе (а служил он в райцентре в Тверской глубинке) есть только одна, с которой есть шанс найти общий язык. Это «боевики» — те ребята, которые серьезно занимаются боевыми искусствами, потому что ради своего спорта они держат себя в физической форме. Все остальные уже или на игле, или в бутылке.

Я могу добавить от своего опыта работы с москвичами: есть еще другая группа, с которой можно работать, — это карьеристы. Те ребята, которые хотят чего-то в жизни добиться, — сделать самих себя, создать семью, дом построить, карьеру сделать, поэтому они стараются хорошо учиться, поступать в нормальный университет. У них есть другие интересы, кроме того, как наиболее кайфово провести наступающий вечер. Оттого что у них относительно трезвая голова есть, с ними еще можно работать, с ними можно спорить.

Но чтобы мы смогли работать хотя бы в ними — в наших семинариях и приходских пересудах надо преодолеть дурацкий стереотип, что, дескать, у нас на приходах бабушки, а для бабушек «этой философии» не нужно.

Православие открыто для всех, но очень важно, чтобы сама церковь осознала, что сегодня происходит с нею и с обществом. Это означает, что и готовить семинаристов надо к общение не с бабушками, а с интеллигентами. Отмазка ленивых семинаристов — «бабушкам это не нужно» теперь уже не срабатывает.

Соответственно, надо из сознания убрать стереотип, что раз интеллигент — значит, еретик, раз образованный человек — значит, что-то опасное. Все остальное, необразованное и кичащееся своей необразованной кондовостью и пролетарскостью — еще опаснее[95].

Да, сто лет назад можно было сказать словами преподобного отца Амвросия Оптинского: «Где просто, там ангелов со сто». Сегодня ситуация другая. Сегодня где просто — там ересей со сто. И в самой церковной среде, а уж тем более, в светской.

Православие становится интересным, привлекательным для тех людей, у которых есть вкус к сложности, вкус к мысли, вкус к самостоятельности, умение плыть против течения. Поэтому давайте перестанем воспроизводить на уровне приходских пересудов и в церковных изданиях все эти привычные хулы из позапрошлого века по поводу интеллигенции, которая Россию продала. Любому, кто от имени Церкви начнет мусолить тезис о том, что от учености и книжности всякие, мол, следуют духовные беды, стоит жестко напомнить, что он цитирует апостольского врага. Именно «Фест громким голосом сказал: безумствуешь ты, Павел! большая ученость доводит тебя до сумасшествия» (Деян. 26,24).

Тут, впрочем, надо сказать о вкладе русских переводчиков Библии в волну гносеомахии (гносеомахия — ересь, состаящая в войне против познавательных усилий человека)[96].

В нашем синодальном переводе, выполненном в XIX веке, мы читаем сегодня слова апостола Павла — «боюсь, чтобы ваши умы не повредились, уклонившись от простоты во Христе» (2 Кор. 11, 3). И делаем вывод: простота — это хорошо, а всякая умственная сложность и критичность — плохо…

Но ведь слово «уклонившись» набрано курсивом. Это означает, что его просто нет в греческом оригинале (кстати, его действительно нет ни в одной из греческих рукописей) и его вставили переводчики для уяснения смысла. Увы, в данном случае они своей вставкой смысл затемнили…

Церковно-славянский перевод несет противоположный смысл: «боюся же да не истлеют разумы ваши от простоты яже о Христе». Противоположный перевод оказывается возможен из-за двусмысленности греческого предлога??? — «от». «От» может быть указанием на причину некоего события («я от него научился»), а может быть указанием на точку отсчета («пошел от»). Св. Феофилакт Болгарский понимал??? как указание на причину: «Чтобы не прельстились вследствие своей простоты»[97]. Такое же толкование встречается в древности у Экумения, а ближе к нашим дням у св. Феофана Затворника — «боюсь, да не истлеют разумы ваша от простоты, — по причине простоты, которую стяжевает душа во Христе Иисусе. Ибо видя все во Христе истинным, она забывает об обмане и прельщении, — и преисполняясь в Нем добротою, забывает о лукавстве и злохитрости, — и чрез то приобщается некоторым образом того неведения зла, которое качествовало в невинном состоянии. Этим вашим настроением, говорит, может воспользоваться враг, и увлечь вас чрез свои орудия»[98]. Иоанн же Златоуст говорит, что «хотя Ева была проста, это не спасло ее от обвинения»[99].

Да и по контексту своей речи Павел предупреждает коринфян, что их простота может довести их до беды: если они будут доверять всякому, кто будет к ним обращаться от имени Христова…[100]

«Разум! Разум! И клянут его и хвалят, но и те, кои клянут его, знают, что без разума ничего не поделаешь… И вере тоже без разума нельзя. Разум верный в область веры ничего не пустит такого, что может портить ее тенор — например, суеверия»[101].

Благочестие «на все полезно», а вот простота — нет. Она может обернуться хуже воровства. Благодатная простота как цельность души, знающей только Христа и всюду видящей только Предмет своей единственной любви — добра. Искусственная стилизация, игра в упрощение — это разновидность лицедейства и косметики. Это плохо.

— Значит, настала пора диалога с наукой? Может, помимо диалога Цекровь сможет даже материально поддержать какие-то отрасли науки, которые находятся в загоне у государства?

— Что касается каких-то инвестиций, сразу скажу — нет. И не потому, что не хотим, а потому, что не можем. Наши собственные семинарии живут впроголодь. Профессора наших духовных академий получают меньше, чем профессора светских университетов. Например, моя месячная зарплата — 800 рублей[102]. Церковь содержит семинаристов: она дает им питание, одежду и т. д. Но даже на пополнение семинарских библиотек не хватает средств. Поэтому Вы озвучили хотя и рапространенное, но слишком идеалистическое представление о том, будто у Церкви есть какие-то несметные богатства, которыми она может распоряжаться по своему усмотрению. Такое было когда-то, во времена, когда у Церкви была своя экономическая база: земли у монастырей были, доходные дома. Сейчас же ничего этого нет, и нам приходится выступать в роли всероссийской попрошайки. Что, кстати, для Церкви и ново и неприятно: в былые времена Церковь сама немало давала людям (вспомните, как Троице-Сергиева Лавра неоднократно раздавала свои хлебные запасы в голодные годы), а сегодня мы чаще обращаемся к людям не с тем, чтобы дать, а с тем, чтобы попросить…

В этих условиях мы можем лишь сказать зажиточным людям: «есть много нуждающихся, вкладывайте деньги не в шоу-бизнес, не в роскошь, не в туристические круизы, а в помощь реальным людям».

Что же касается диалога Церкви и интеллигенции — то его время уже позади. Да и вообще — возможен ли такой диалог? Если человек интеллигентен и честен — при знакомстве с миром православия он, некоторое время продержавшись на дистанции «диалога», просто войдет в мир Евангелия. Ведь диалог предполагает понимание — а при знакомстве с православием рано или поздно приходит понимание того, что чего-то тут не понять, если смотришь издалека. «Диалог» можно вести с книжками. А тут всё тебе кричит о том, что книжки — это еще не все. Однажды умный человек это поймет. И прекратит свой диалог с православием. И станет просто «рабом Божиим». Унизительно? — Но по моему рабство Богу — это большая мера свободы, нежели рабство своим собственным стереотипам и страстям.

Так что вопрос «Церковь и интеллигенция» социологически не верен: в Церкви много интеллигентов; среди интеллигенции немало церковных людей. И потому диалог сегодня ведется не между образованными умниками и безкнижными монахами-простецами, а между верующей интеллигенцией и интеллигенцией еще-не-верующей.

Не с интеллигенцией сегодня конфликт у Церкви, а с той частью интеллигенции которая изменила своему долгу — долгу критической мысли. Сегодня в котелках интеллигенции варится национальное блюдо — каша в голове.

Нынешнее всеверие нельзя считать простительной и милой доверчивостью. Наивными детьми людей можно было назвать 200–300 лет назад. Но люди, воспитанные в самой научной цивилизации в истории человечества (т. е. в СССР), воспитанные в преклонении перед разумом и наукой и к тому же воспитанные в недоверчивости как официальной пропагандой, так и диссидентской — эти люди в нашей космической державе летают в астрал, вертят тарелочки, верят в порчу и гороскопы. И это уже национальный позор.

Из нашей жизни уходит такая добродетель, как «дисциплина ума», «дисциплина мысли». А ведь слушая какого-нибудь религиозного проповедника, стоит задуматься — чем же он обосновывает свои взгляды и к чему исполнение его доктрин может в конце концов привести.

Увы, почти не слышно сегодня голоса академической науки, протестующего против тотальной пропаганды суеверий и оккультизма.

— Отец Андрей, были времена, когда наука воинственно доказывала, что «никаких следов» Бога ни на облаке, ни в космосе, ни под землей нет. Теперь, наоборот, появляются серьезные научные публикации со «спектральным анализом» — в доказательство историчности существования Христа…

— Вечный коммунальный вопрос — вопрос соседства науки и религии… Принцип мира ясен: чем выше забор, тем крепче дружба. Истинный профессионал — физик ли, богослов ли — точно знает границы своей компетенции, своих возможностей. И свой инструментарий. И не путает сферы, описуемые разными языками и средствами. Наука уже давно (со времен Канта или уж по меньшей мере с теоремы Гёделя или «принципа неопределенности» Гейзенберга) умеет собственными методами определять свои принципиальные границы, доказывать свою неполноту. Наука не может найти Бога. Она может найти лишь повод к своему собственному смирению: в мире и в нас есть нечто, что нельзя описать на языке математики… А от смирения до понимания Евангелия уже один шан. Шаг воли, желающей обрести новый опыт.

— Нормальное церковное мировоззрение — это два цвета?

— Два цвета понадобятся вам только на суде человеческом, когда вас приведут к суду, требуя отречься от Христа. Вот тогда ваш ответ будет: да-да, нет-нет, все остальное от лукавого. А в реальной жизни оттенков очень много. Ну как в двух цветах объяснить отношение апостола Павла к идоложертвенному — можно есть или нельзя? Как-то в Ноябрьске пробовал пояснить позицию апостола, а один молодой человек все вскакивал и кричал (уж не знаю — харизмат, протестант или так просто болящий): «Что вы все так усложняете? Можно сказать — «да-да», «нет-нет»?». Сказать-то можно. Но это уже будет авторским «простецким богословием», а не Павловым.

Жизнь не сводится к простоте. Прост ли ответ на вопрос о конце Ветхого Завета? Когда прекратился ток благодати через еврейский храм? Когда синагоги стали, скорее, сборищем сатанинским, нежели собранием благоверных людей? С точки зрения богословия — с момента распятия Христа: пала завеса в Иерусалимском храме. Но церковная история усложняет эту схему: апостолы и по Воскресении Христа ходили в Иерусалимский храм, приносили жертву по закону. И хотя закон уже умер во Христе, апостолы исполняли закон. Как это согласовать? Это не сводится к какой-то простенькой формуле. Так что богословских вопросов очень много. И они сложны. Людям же зачастую хочется легких простых решений. Но самая простая вещь на свете — это вообще атеизм: «Бога нет, Христа не надо, мы на кочке проживем!» Вот уж предельная простота.

— Я полагал, что в Церкви существует единое мнение по всем вопросам.

— Речь не идет о догмах. Однажды я видел донос на себя, который гласил: «До чего дошел диакон Кураев. Когда его спросили, как научиться молиться, он сказал — выучите молитву «Отче наш» и молитесь ею. Как он смеет так советовать, если святые отцы говорят, что молиться надо только Иисусовой молитвой, а «Отче наш» злоупотреблять нельзя». Естественно, святые в этом доносе были безымянные. Я помню, как в марксистские времена студенты бойко рапортовали на экзамене по диамату: «Карлмарксфридрихэнгельс писал». То же самое я вижу сейчас в православной среде — «святые отцы сказали». Но в какой книге? Кому? В какой ситуации? И не сказали ли они еще и нечто другое?

— Это происходит от недостатка образования?

— Конечно. Тот, кто недостаточно начитан в Отцах, в богословской литературе, склонен первое же попавшееся ему суждение принимать за учение Цекрви. Так люди сами создают странное православие и затем не желают с этим своим рукотворным идолом расставаться.

Кроме того, во всех конфессиях есть такая болезнь — парохиализм. От греческого слова «парикия» (приход), по румынски звучащим как «парохия». Когда человек считает, что привычки его прихода — это и есть вся церковь. Ему бывает очень неприятно узнавать, что православие может быть разным. Что все гораздо сложнее.

Лишь со стороны кажется, будто Церковь — это сплошная казарма. Либеральная пресса так и пишет: «Вместо коммунистов пришли попы». И, соответственно, люди боятся попасть во «вторую КПСС». Поэтому миссионерски важно показать, что пространство Церкви — это пространство мысли, пространство дискуссии, что мы признаем за человеком право на ошибку. Если человек ошибся, то за этим не последуют оргвыводы, запреты, анафема. Есть, конечно, вещи, в которых мы безусловно должны быть едины, а есть пространство разнообразия.

Как-то я встретился с одним юношей-старообрядцем, который сам еще не до конца осознал свое «староверие», присматривался. И вот он решил малость на меня «наехать». Я же ему говорю: «Ты действительно хочешь, чтобы церковная жизнь строилась по заветам древних святых отцов?» «Да, конечно, поэтому-то я — старовер». «Но посмотри на вот эту заповедь одного из тех девяти святых отцов, которых Вселенские соборы называют нормой православия, а именно блаженного Августина: «В главном — единство, во второстепенном — разнообразие, и во всем — любовь». Теперь скажи мне, в чем староверы разрешают разнообразие?»

Он задумался и сказал: «Я подумаю, потом приду». Но так больше и не пришел…

Я не претендую на то, чтобы быть голосом Церкви и выражать официальную позицию. Часто я просто говорю о своем понимании некоторых проблем. Еще раз повторяю — это не касается догмы, тут дискуссии неуместны.

Церковная речь не сводится только к перебиранию и цитированию догматов. Внутри Церкви дискуссии о догматах и разномыслия о них невозможны (ибо согласие с догматами Вселенских Соборов есть минимально необходимое условие членства в Церкви). Но есть огромное количество вопросов из жизни, а не из Библии. И вот эти не-догматические вопросы разные священники и богословы решают по-разному.

Это то, что пугает многих в православии, и то, из-за чего я в него влюбился. Действительно, очень сложно жить в таком состоянии свободы. Католикам хорошо: у них есть папа: Roma Iоcuta — causa finita (Рим сказал — дело закончено»). Протестантам тоже легче: у них бумажный папа — Библия. Привел нужную цитату — и все, думать больше не надо. Мозги отключаются, точнее, работают только в режиме «поиск» (поиск нужной цитаты).

У православных все гораздо сложней. Здесь вопросов больше, чем ответов. И ответы часто бывают разные. Поэтому вопрос истины в православии — это не вопрос дисциплины и послушания. Это вопрос любви. Тот святой, которого ты понял и полюбил, становится для тебя авторитетнее (если в каком-то вопросе он расходится с другим святым). Тот священник, которому ты раскрылся, которого ты выбрал (а духовника для себя каждый выбирает сам) — он и становится для тебя голосом Церкви. Думать же, выбирать, любить — надо учиться самому.

Человек, когда приходит в церковь, неизбежно оказывается дезориентирован. Это хорошая дезориентация. Тут верны слова Ницше: «Нужно иметь в душе хаос, чтобы родить танцующую звезду». Когда человек проходит через покаянный кризис из неверия к вере, если этот кризис настоящий, если человек всерьез приходит к вере, то поначалу у него обязательно должно появиться чувство никуда-не-годности всех его прежних знаний. Будь я хоть трижды профессор, я должен быть готов учиться у любой бабулечки, потому что в церковных делах она понимает больше. Если такого чувства нет у человека, входящего в церковь, то он никогда не воцерковится. Всеверие — следствие нормального покаянного кризиса.

Но то, что нормально в детстве, ненормально позже, потому что если затем он не научится искать голос Церкви, не научится ориентироваться в многообразии церковных голосов, то он рискует повредить свою душу. Знаете, когда человек находится в магнитной аномалии, он не может ориентироваться по компасу. Если все небо высвечено Полярным сиянием, невозможно распознать яркость и различие звезд. Нельзя найти ориентиры в стандартных блочно-панельных «Новых Черемушках» или в искусственных лесопосадках среди дерьевьев одинакового возарста и породы.

Так вот если в сознании начинающего церковного человека все одинаково сакрально и авторитетно, если для него одинаково дорог и голос «почетной прихожанки», и голос настоятеля, и голос листовки, и голос Патриарха, и голос апостола Павла, и голос случайно встреченного паломника, то он рискует своей душой. Человеку необходимо по пути своего воцерковления создать иерархию ценностей, иерархию авторитетов. Для этого необходимо научиться думать. Надо придти к пониманию, что, оказывается, в ряде случаев в Православии нет легких ответов или нет общецерковного мнения.

Для меня, например, первый признак воцерковленного человека — то, что он запрещает себе по каждому случаю говорить «Церковь учит». Соответственно, примета церковно-грамотного журналиста в том, что он не вопрошает: «Что Церковь думает об этом?». Это же глупо — подойти к диакону и спросить, что Церковь думает по этому вопросу.

Церковь высказывает свое мнение только на Вселенских Соборах по вопросам вероучительным. По каким-то сиюминутным вопросам от имени Церкви может говорить Патриарх, Синод, Архиерейский Собор. Но не было и не будет обсуждения «Гарри Поттера» на уровне Синода или тем паче Собора.

Только если человек делает различие между своим сиюминутным мнением и мнением Церкви, между какой-либо публикацией и мнением Церкви, только в этом случае он действительно сможет брать то доброе, что есть у разных церковных людей, при этом не превращая самих этих людей в оракулов.

Я могу говорить от имени Церкви, когда я излагаю Символ Веры, когда я излагаю тезисы, с которыми согласна вся Церковь и которые утверждены нашими Соборами. Но есть очень много дискуссионных вопросов. И в этом случае я обязан честно предупредить: знаете, вот по этому вопросу — это лишь моя позиция, у других богословов она может быть другой, но моя позиция такая, и я считаю, что она не противоречит Православной традиции.

— Отец Андрей, несмотря на явно возросший интерес к вере, многие люди не могут переступить какой-то внутренний барьер, чтобы открыть свою душу Богу. Не является ли такой преградой боязнь очередной раз обмануться — разочароваться рано или поздно в вере так же, как, например, в коммунистической идее светлого будущего?

— Не думаю, что кто-то удерживается вдали от церкви именно из боязни разочарования. В обществе не ощущается недостатка в людях, готовых откликаться и доверяться. Напротив, в самых разных областях жизни мы ежедневно натыкаемся на свидетельства того, что доверчивость людей выше всякого разумного уровня — люди приходят в энтузиазм от финансовых пирамид, от очередных спасителей России, от мировой демократии и от новых таблеток. Что уж говорить о религии! Потому сегодня важнее проповедовать недоверие как добродетель: «Погодите, остановитесь, охладите энтузиазм, вдумайтесь!». Даже когда речь идет о собственно церковной жизни — и тут приходится порой осаживать: «Полно-те, Вы уверены что избранный Вами духовный советчик духовно и психически здрав?». А когда речь идет о нецерковных мистических кружках, то тут уж тем более уместно спросить: «С чего вы взяли, что голос, который услышал вчера ваш знакомый, является свидетельством высоких духовных дарований проповедника, а не расстройства рассудка?»

В людях сегодня надо воспитывать умение выработать в себе интонацию участкового милиционера. При знакомстве с новым надо спрашивать строго, но справедливо: «Гражданин, предъявите ваши аргументики!». Также и когда речь идет о вхождении в церковную жизнь, полезно осаживать человека на самом пороге[103]. Не столько подталкивать к крещению, сколько удерживать от него: «Ты всерьез понимаешь, чего ты хочешь? Ты понимаешь, что в твоей жизни должен произойти перелом? Что это нельзя делать между делом? Ты осознал последствия своего шага?». Не столько веры надо сегодня требовать от человека, сколько осознанности его веры.

— Среди читателей нашей газеты много людей творческих профессий. Расскажите об отношении Церкви к творческому акту.

— Все, что связано с областью творчества, неважно — богословского, художественного, писательского или театрального, — это все область повышенного духовного риска. Церковь не запрещает людям заниматься творчеством и даже благословляет их, но просит внимательней относиться к себе самому, к своему состоянию. Быть предельно трезвым, не позволять себе тщеславия, самовлюбленности, опьянения собой и успехами[104]. Избегать медитативности, которая может привести к одержимости.

Даже талантливый человек может оказаться во власти весьма недоброкачественных настроений и одержаний. Творец жаждет «вдохновений» и «наитий». Но качество этих «вдохновений» может оказаться совсем не добрым. Человек, раскрывающий свою душу в ожидании «озарений», равно как и человек, стремящийся спровоцировать в себе прилив «страстей» с тем, чтобы потом их достовернее описать, может отвыкнуть регулировать свои страсти и чувства, и, что еще хуже — может и просто стать одержимым…

К сожалению, история культуры показывает, как много очень одаренных и талантливых людей становились игрушками в руках темных сил. Уходили в наркотики, кончали жизнь самоубийством, становились злыми гениями для всех, кто их окружал. Вспомним Льва Толстого, о котором Александра Андреевна Толстая свидетельствовала, что он порой бывал бесноватым и сумасшедшим[105].

Кстати говоря, наш известный кинорежиссер Сергей Бондарчук был воспитан на Толстом и буквально влюблен в него. Всю жизнь он прожил с Львом Толстым, то есть — без Церкви. Вся его квартира была увешана портретами Толстого. Но когда его душа начала расставаться с телом и обострились духовные чувства, он начал воочую видеть, что есть нематериальный, духовный мир, и что этот мир без Христа — страшен. Попросту говоря — он начал видеть бесов. Он понял, что портреты Толстого его от этого не спасут. И он позвал священника. Исповедовался и причастился (священник, исповедовавший Бондарчука и рассказал мне об этом случае — не раскрывая, естественно, того, о чем шла речь на самой исповеди).

— Скажите пожалуйста, о жизни Иисуса Христа до 33 лет практически ничего не известно, вы можете что-нибудь прояснить по этому поводу?

— Что прояснять: жил, рос. А зачем еще что-то прояснять? В античной литературе просто отсутствует такой жанр как биография. Плутарх в «Сравнительных жизнеописаниях» ничье детство не описывает. Время такого рода эпических повествований — это время шахматных часов: когда моя очередь делать ход, тогда мои часы идут, когда я ничего не делаю — мои часы стоят. Нет такого изоморфного времени, которое течет независимо от событий. Поэтому для евангелистов значимо время, когда Христос что-то делал. И это не умно, это глупо, это насилие над исторической реальностью, когда начинают выдумывать, что, знаете ли, в это время он в Индию ходил, или в Египет, или еще куда-то. Эти вещи очень легко проверяются — Христос проповедовал не на греческом языке, он проповедовал на арамейском (это разговорный язык Палестины). Сегодняшняя лингвистика умеет понимать и доказывать, где перевод, где оригинал. В переводе определенная фраза может быть просто интересной, но на языке оригинала она будет потрясающе яркой — это игра смыслов, оттенков. Сейчас, когда стали переводить слова Христа с греческого на арамейский, то выяснилось, что многие его изречения стали поразительно поэтичными и афористичными. Так вот, ни в речевых оборотах Христа, ни в Его мысли нет ничего, что было бы калькой с санскрита или с буддистской философии[106].

— А что могут добавить современные богословы к тому, что было сказано о Христе в эпоху Вселенских Соборов с IV по VIII века?

— Интереснейшая черта из истории христианства: богословские споры первых веков христианства были спорами о личности Христе. Не об учении Христа, не о толковании тех или иных Его притч, а о том, кто такой Сам Христос. Главные дискуссии были вокруг уяснения меры Его причастности Богу и миру людей.

И все же Отцы Вселенских Соборов сознательно устранились от решения некоторых проблем. Например, Халкидонский догмат четвертого Собора (451 год) говорит, что во Христе Божественная и человеческая природы соединились неслитно, неизменно, нераздельно, неразлучно. Это ведь не столько ответ, сколько уход от ответа — четыре «не». Как на самом деле соединились Божество и человечество во Христе, мы не знаем. Отклонены четыре слишком поспешные попытки ответа. Пространство истины ограждено, но не ословесено, не сформулировано.

Ведь Бог стал человеком, а не мы. Именно поэтому здесь надо четко поставить предел своей конструктивной любознательности. Человек по настоящему может знать только то, что он сделал сам. То, что не нами сделано, не нами изготовлено, не с с нами было, остается для нас тайной. Поскольку не мы сделали Бога человеком, а Он Сам пожелал стать человеком, то положительного ответа на вопрос о том, как абсолютное, вечное и нетленное соединилось с ограниченным, временным и тленным быть не может, по крайней мере до тех пор пока мы сами не достигнем цели, про которую Афанасий Александрийский сказал так: «Бог стал человеком, чтобы человек смог стать богом».

Что остается на долю современных богословов? Проблема состоит еще и в том, что ряд определений Вселенских Соборов сформулировано на языке античной философии. Точнее говоря, на язык позднеантичной школы. Но, во-первых, это язык все-таки изначально не-христианский, языческий. Во-вторых, сегодня он сохраняется только в церковных школах и непонятен вне стен семинарий. Впрочем и в семинариях понятным делается не столько сам этот язык, сами термины, сколько правила употребления этих терминов в профессионально-богословских текстах… Например, мы говорим, что у Христа одна ипостась. В Троице — три ипостаси. Что означает слово «ипостась»? Даже у святых отцов в разные века за этим словом скрывался довольно разный смысл.

В дореволюционной Петербургской духовной академии профессор Мелиоранский поднял этот вопрос. К тому времени все богословы уже согласились, что слово «ипостась» точнее всего соответствует такому термину новейшей философии как «личность». Но такое содержание впервые в это слово вложил свт. Филарет Московский в начале XIX века. Мелиоранский же спросил: можем ли мы, сохраняя верность терминам и формулам древних Собров, нагружать эти термины другим содержанием, содержанием, которое мы берем из современной философии? Ведь отцы Вселенских Соборов брали его из современной им позднеантичной философии, а можем ли мы, сохраняя верность их догматическим формулам, наполнять эти формулы содержанием современной философской культуры? Отцы утверждали теснейшую связь антропологии и теологии: «итак, если ты понял смысл различия сущности и ипостаси по отношению к человеку, примени его к божественным догматам — и не ошибешься»[107]. Но сегодня антропология, философские представления о человеке решительно изменилсь. Разве могут эти перемены не повлиять на теологию? Вопрос до сих пор остается открытым… Реально это и происходит, хотя и под недовольные причитания богословов[108].

— Для далекого от богословских дискуссий человека споры о природе Иисуса Христа, о соотношении в Нем Божественного и человеческого, нередко кажутся внутренними «разборками» между конфессиями, между течениями в христианстве. Неужели вся эта догматика так важна для человека, который хочет просто любить Его?

— Да, это действительно наши внутренние «разборки», но я не вижу в них ничего плохого и противоестественного. Разве не могут богословы серьезно говорить на своем языке? Почему, например, у физиков есть возможность обсуждать свои проблемы в кругу ученых, а как только богословы пытаются всерьез говорить на интересующие их темы на понятном для соответствующих специалистов языке, они тут же обвиняются в схоластике?

Жителям Бирюлево может быть абсолютно все равно, что происходит с электронами, и какому закону они подчиняются, но каждому из них важно, будет ли в его доме гореть лампочка или работать телевизор. А ведь появление и работа этих приборов — прямое следствие дискуссий среди ученых физиков. То же самое можно сказать и о богословии, потому что последствия споров ученых-богословов очень важны не только для тех, кто в них участвует, но и для всей человеческой цивилизации.

Наша культура очень целостна. Когда стоит красивое здание, то мы видим только то, что находится снаружи: стены, облицовку, рамы и т. д. Но держат все это мощные внутренние опоры, каркас, невидимый нами. Здание нашей цивилизации тоже зиждется на определенных столпах и опорах, создававшихся, в том числе, и в богословских дискуссиях, и если хоть одна опора выходит из строя, то все здание начинает коситься, а сломай их две или три — и здание вообще рухнет.

Я приведу пример подобного, некогда почти состоявшегося, «просчета архитектора». Один из первых споров в богословии был спор о том, считать ли Христа подобным Богу или единым с Ним. Люди, получившие название ариан, утверждали, что Христос Богом не является, что Он не единосущен Богу Отцу. В греческом языке спор шел из-за одной единственной буквы: единый — «омо», а подобный — «оми» Причем этот последний звук передавался двумя буквами — oi. Так вот, если бы только Церковь вставила в догмат эту самую маленькую, незаметную букву греческого алфавита — йоту (i), то эта новизна опустошила бы все музеи будущей Европы.

Логика была бы следующей: если Христос не Бог, то значит Бог к людям не приходил. Он остался по-ветхозаветному непостижим, трансцендентен и невидим. В этом случае мир христианства стал бы миром безликого Бога, и, как в Исламе или Иудаизме, запрет на Его изображение обрел бы полную силу. Не было бы ни Андрея Рублева, ни Микеланджело, ни Рембрандта; не было бы живописи ни сакральной (иконы), ни светской, как нет ее, например, в Саудовской Аравии или Ираке. Так что все «ненужные» богословские споры, как оказалось, напрямую влияют на жизнь каждого из нас.

Вообще, что такое догмат? Это честная констатация евангельских фактов. Догмат стоит на страже Евангелия, чтобы ничего оттуда не пропало. Одни люди, читая Евангелие, видят во Христе только Бога и не замечают Его человечества, другие люди, читая то же Евангелие, видят во Христе только Сына Человеческого и не замечают в Нем Бога. А догмат говорит: «Нет. Давайте брать Евангелие целиком: Иисус Христос — и Бог и человек одновременно. Каким образом? — мы не знаем, а просто констатируем факт, ведь не мы же писали Евангелие».

Многие люди боятся слова «догмат», но с тем же успехом можно испугаться и слова «мощи». Напомню, что с церковнославянского языка это слово переводиться как «кости», «скелет». Кстати, Честертон говорил, что призыв освободить христианство от догматики сродни призыву освободить меня от моих костей[109].

— Если утверждать, что Христос — Бог, что он безгрешен, а человеческая природа — грешна, то как же он мог воплотиться, разве это было возможно?

— Человек грешен — не изначально. Человек и грех — не синонимы. Да, Божий мир люди переделали в знакомый нам мир-катастрофу. Но все же мир, плоть, человечность сами по себе не есть нечто злое. А полнота любви в том, чтобы прийти не к тому, кому хорошо, а к тому, кому плохо. Полагать, что воплощение осквернит Бога все равно что сказать: «Вот грязный барак, там болезнь, зараза, язвы, как же врач рискует туда зайти, он же может заразиться?!» Христос — врач, который пришел в больной мир.

Святые отцы приводили и другой пример: когда солнышко освещает Землю, оно освещает не только прекрасные розы и цветущие луга, но и лужи, и нечистоты. Но ведь солнце не сквернится оттого, что его луч упал на что-то грязное и неприглядное. Так и Господь не стал менее чистым, менее божественным оттого, что прикоснулся к человеку на Земле, облекся в его плоть.

— Как же мог умереть безгрешный Бог?

— Смерть Бога — это действительно противоречие. «Сын Божий умер — это немыслимо, и потому достойно веры," — писал Тертуллиан в III веке, и именно это изречение впоследствии послужило основой тезиса «верую, ибо абсурдно». Христианство — это действительно мир противоречий, но они возникают как след от прикосновения Божественной руки. Если бы христианство было создано людьми, оно было бы вполне прямолинейным, рассудочным, рациональным. Потому что когда умные и талантливые люди что-то создают, их продукт получается довольно непротиворечивым, логически качественным.

У истоков христианства стояли, несомненно, очень талантливые и умные люди. Столь же несомненно и то, что христианская вера получилась исполненной противоречий (антиномий) и парадоксов. Как это совместить? Для меня это — «сертификат качества», знак того, что христианство нерукотворно, что это — творение Бога.

С богословской же точки зрения Христос как Бог не умирал. Через смерть прошла человеческая часть его «состава». Смерть произошла «с» Богом (с тем, что Он воспринял при земном Рождестве), но не «в» Боге, не в Его Божественном естестве.

— Многие люди легко соглашаются с идеей существования единого Бога, Всевышнего, Абсолюта, Высшего Разума, но категорически отвергают поклонение Христу как Богу, считая это своеобразным языческим пережитком, поклонением полуязыческому антропоморфному, то есть человекоподобному, божеству. В чем различие между двумя понятиями?

— Для меня слово «антропоморфизм» — это вовсе не ругательное слово, как многие привыкли его воспринимать. И когда я слышу обвинение вроде «ваш христианский Бог — антропоморфен», я прошу перевести «обвинение» на понятный, русский, и тогда все сразу встает на свои места. Я говорю: «Простите, в чем вы нас обвиняете? В том, что наше представление о Боге — человекообразно, человекоподобно? А вы можете создать себе жирафообразное, амёбообразное, марсианообразное представление о Боге?».

Мы — люди, поэтому, о чем бы мы ни думали — о травинке, о Космосе, об атоме или о Божестве, мы мыслим об этом по-человечески, исходя из наших собственных представлений. Так или иначе, мы все наделяем человеческими качествами.

Другое дело, что антропоморфизм бывает разным. Он может примитивным: когда человек просто переносит, проецирует все свои чувства, страсти на природу и на Бога, не понимая этого своего поступка. Тогда получается языческий миф.

Христианский антропоморфизм знает о себе, он замечен и продуман, осознан. И при этом он переживается не как неизбежность, а как Дар. Да, я, человек, не имею права думать о Непостижимом Боге, я не могу претендовать на Его познание, а уж тем более выражать это моим ужасным куцым языком. Но Господь по любви Своей снисходит до того, что Сам облекает Себя в образы человеческой речи. Бог говорит словами, которые понятны кочевникам-номадам II тысячелетия до н. э. (каковыми и были древнееврейские праотцы: Моисей, Авраам…). И в конце концов Бог даже сам становится Человеком.

Христианство начинается с того, что Бог непостижим. Но если на этом остановиться, то религия, как союз с Ним, просто невозможна. Она сведется к отчаянному молчанию. Религия обретает право на существование, только если это право дает ей Непостижимый из желания быть все же найденным. Только тогда, когда Господь сам выходит за границы своей непостижимости, когда Он приходит к людям — тогда планета людей может обрести религию с неотъемлемым от нее антропоморфизом. Только Любовь может переступить через все границы апофатического приличия.

Есть Любовь — значит, есть Откровение, излияние этой любви. Это Откровение дается в мир людей, существ довольно агрессивных и непонятливых. Значит, надо защитить права Бога в мире человеческого своеволия. Для этого и нужны догматы. Догмат — стена, но не тюремная, а крепостная. Она хранит Дар от набегов варваров. Со временем и варвары станут хранителями этого Дара. Но для начала Дар приходится от них защищать.

И, значит, все догматы христианства возможны только потому, что Бог есть Любовь.

— Христианство утверждает, что главой Церкви является Сам Христос. Он присутствует в Церкви и руководит ей. Откуда такая уверенность и может ли Церковь это доказать?

— Лучшим доказательством является то, что Церковь до сих пор жива. В «Декамероне» Боккаччо есть это доказательство (на русскую культурную почву оно было пересажено в известной работе Николая Бердяева «О достоинстве христианства и недостоинстве христиан»). Сюжет, напомню, там следующий.

Некий француз-христианин дружил с евреем. У них были добрые человеческие отношения, но при этом христианин никак не мог примириться с тем, что его друг не принимает Евангелия, и он провел с ним много вечеров в дискуссиях на религиозные темы. В конце концов иудей поддался его его проповеди и выразил желание креститься, но прежде крещения пожелал посетить Рим, чтобы посмотреть на Римского папу.

Француз прекрасно представлял себе, что такое Рим эпохи Возрождения и всячески противился отъезду туда своего друга, но тот, тем не менее, поехал. Француз встречал его безо всякой надежды, понимая, что ни один здравомыслящий человек, увидев Рим эпохи Возрождения, не пожелает стать христианином.

Но встретившись со своим другом, еврей сам вдруг завел разговор о том, что ему надо поскорее креститься. Француз не поверил своим ушам и спросил у него: «Ты был в Риме?». «Да, был», — отвечает еврей. «Папу видел?» — «Видел». «Ты видел, как живет Папа и кардиналы?» — «Конечно, видел». «И после этого ты хочешь креститься?» — спрашивает еще больше удивленный француз. «- Да, — отвечает еврей, — вот как раз после всего увиденного я и хочу креститься. Ведь эти люди делают все от них зависящее, чтобы разрушить Церковь, но если, тем не менее, она живет, получается что Церковь все-таки не от людей, она от Бога».

Вообще, знаете, каждый христианин может рассказать, как Господь управляет его жизнью. Каждый из нас может привести массу примеров того, как незримо Бог ведет его по этой жизни, а уж тем более это очевидно в управлении жизнью Церкви. Впрочем, здесь мы подходим уже к проблеме Промысла Божиего. На эту тему существует хорошее художественное произведение, называется оно — «Властелин колец». Это произведение рассказывает о том, как незримый Господь (конечно, Он находится за рамками сюжета) весь ход событий выстраивает так, что они оборачиваются к торжеству добра и поражению Саурона, олицетворяющего зло. Сам Толкиен это четко прописывал в комментариях к книге[110].

— Какое самое любимое Вами место в Библии?

— Слова Христа «Я с вами днесь и до скончания века» (Мф. 28:20). Я всегда вспоминаю эти слова, когда в очередной раз слышу разговоры о том, как все плохо в нашей церковной жизни. В такие моменты радостно сознавать, что Церковь держится не нашими делами, а верностью Христовой. Христианство — это не договор, в котором неверность одной стороны предполагает расторжение договора и освобождает от обязанностей другую сторону. Евангелие — это Завет, Завещание. А завещание — в отличие от договора — основывается не на двух, а на одной-единственной воле — воле Завещателя. Поэтому неверность человека Богу не может уничтожить верность Бога человеку.

— Можно ли считать изображение Христа на Туринской плащанице иконой?

— Думаю, что нет. Потому что икона — это не фотография и не картина. Икона не столько воспоминание о прошлом, сколько напоминание о грядущей Славе, о преображенном космосе. Икона являет нам Христа и Его святых как уже причастных Царствию Божию.

Поэтому у церковномыслящих людей есть определённое недовольство официальной иконой блаженной Матроны Московской: она там изображена слепой, с закрытыми глазами. В жизни она и в самом деле была слепа, но икона-то являет нам человека в спасённом состоянии, в том Царстве, где всякая слеза стёрта с лица человека.

Я помню, как был смущён, когда в конце 80-х годов Грузинская церковь канонизировала Илью Чавчавадзе — и он был изображён на иконе в очках. Я понимаю, что в жизни он носил очки. Но вижу здесь противоречие двух канонов: с одной стороны, в Царстве Божием ни костыли, ни вставные челюсти, ни очки неуместны. С другой стороны — лик святого на иконе должен быть узнаваем, и если очки входят в часть узнаваемого образа, то как обойтись без них?

Впрочем, противоречие это не ново. Считается ли лысина физическим недостатком? — Да. Будут ли физические недостатки в Царстве будушего века? — Нет…. Но Иоанн Златоуст на иконе представлен с характерной залысиной…

И все же Туринская плащаница ставит еще более сложную проблему. Ведь она являет нам Христа невоскресшего, и в этом богословская невозможность почитания такого изображения. Заметьте, в православной иконографии даже Христос распятый — Победитель смерти. На католических Распятиях тело Христа тяжко провисает, а на православном — Он летит. Поэтому как исторический документ плащаницу можно принимать, хранить и с почтением относиться (тем более, что Туринская плащаница — это наша православная святыня, украденная крестоносцами). Но вот в иконостас — даже домашний — я бы ее не ставил.

— Мы получили несколько звонков с вопросами по одной из Ваших книг. Не впадут ли в атеизм люди, прочитав в Вашей книге «Сатанизм для интеллигенции», что христианство едва ли не единственная религия на земле, которая утверждает неизбежность своего исторического поражения?

— Да, совершенно верно, такая фраза у меня есть, и я не собираюсь от нее отрекаться Потому что это слова Христа «Сын Человеческий, придя, найдет ли веру на земле?» Это и Апокалипсис, где говорится о сатане «И дано было ему вести войну со святыми и победить их".

— Но о победе Христа говорится в Символе веры: «Его же царствию не будет конца». Как можно ратовать за православную веру и не верить во всемирное торжество Евангелия?

— Скорее всего, автор этой записки начитался рериховской литературы. Царство Христово наступит тогда, когда «времени больше не будет». А пока есть время — мы потерпим поражение. Но для меня это не повод отказываться от Христа — мало ли поражений здесь, на земле? Есть вечность, а в вечности Господь — само торжество.

— В своей книге «Сатанизм для интеллигенции» Вы сказали «Все слова Христа вторичны»…

— Почерк один и тот же… Я должен сказать, что автор этих записок дейсвует подло. В каждой своей записке он приводит цитату из моей книги и спрашивает — «почему Вы так сказали?» Но в каждом случае — я-то помню свою книгу! — в книге объясняется, почему я так говорю. Автор же этих записок делает вид, что не читал этих объяснений

Да, все слова Христа вторичны — по отношению к Нему Самому. Ну что дороже для православного христианина — притча Христа или Сам Христос? Скажем, я — первичен по отношению к своим книгам, мои книги — вторичны по отношению ко мне. Вот так и Христос первичен по отношению к своим словам.

— Вы говорите, что Христос научает большему, чем можно научить словами. То есть подчеркиваете значение примера жизни в святости. А есть ли в сегодняшней православной церкви примеры для подражания?

— Примеров становится больше, потому что становится все больше людей в церкви. Да, теперь меньше старцев, которые прошли огонь и воду. Но появляется молодежь, и молодежь удивительная. Вот вчера — говорю молодому человеку из вашей (Якутской) епархии, только что закончившему духовную семинарию: «Андрей, пойдешь ко мне на лекцию?». А он не может, потому что день его заранее расписан едва ли не по минутам: он заранее подарен тем больным, которых он должен навестить…

— И тем не менее церковь в каких только грехах не подозревают. Не знаю, конечно, насколько эти подозрения обоснованы, потому что сужу по прессе…

— Прессе доверять нельзя. Для меня слово «журналист» уже стало ругательным. Как-то на одной пресс-конференции меня попросили пожелать что-нибудь журналистам. И я им сказал: «Не занимайтесь уринотерапией. То есть не потребляйте продукты собственной жизнедеятельности. Если уж ваша «карма» такая, что вам нужно работать в прессе, то хотя бы не читайте ее или не слишком доверяйте ей. Сами себя кормите книгами, а не газетами; традицией, а не однодневками».

— Может ли церковь сказать, что под ее сводами не гнездятся пороки? Сейчас нередко пишут, например, что Московская патриархия стала пристанищем для гомосексуалистов.

— Необоснованные нападки на церковь я бы объяснил стремлением к психологической самозащите. Обыватель ощущает угрозу со стороны церкви — угрозу своему свинскому благополучию. «Если я соглашусь с Евангелием, значит, нужно будет что-то менять в своей жизни!» А ведь не хочется… Поэтому обывателю Чайковский интересен не своим «Щелкунчиком», а своим «диванчиком»[111]. Пушкин интересен не «Капитанской дочкой», а донжуанским списком, Есенин — Айседорой Дункан и пьяными похождениями. В начале века писали о грядущем хаме. Увы, этот хам таки пришел к власти. Хам, сидящий в Кремле, хам, правящий «Останкино», хам издающий газеты.

— То есть Вы вообще не воспринимаете критические статьи о церковной жизни в светской прессе?

— В конце концов даже и несправедливые оценки в прессе — это налог, взимаемый за известность. Православие — самая значительная конфессия в стране, и было бы бессмысленно запрещать обществу интересоваться тем, что происходит в Церкви. Ничего плохого я не вижу и в том, когда церковная дискуссия выливается на страницы светской прессы. Это означает лишь то, что Церковь — не казарма. Раз есть дискуссия — значит, есть чем дышать.

Неприемлем один вид дискуссии — когда она ведется по законам информационных войн.

И, конечно, ужасает мера безграмотности журналистов — даже когда они хотя сказать о Церкви что-то неругательное. Для примера: «В старые времена дьяки были самыми учеными людьми на Руси. Эту традицию возобновил дьякон московского храма святого Иоанна Предтечи, на Пресне Андрей Кураев»[112]. Лестно, конечно, но все же «думный дьяк» XVI–XVII веков и церковный диакон — весьма разные служения….

— Вы не очень жалуете прессу, а между тем сами предпочитаете называть себя не богословом, не профессором и т. д., а церковным журналистом.

— Тут действительно есть некоторое расхождение между официальным титулом и внутренним самоощущением. Ну, какой я в самом деле «профессор богословия»! В дореволюционую Духовную Академию меня и студентом бы не приняли, не то что профессором! Я бы прежде всего на языках завалился… Но уж если есть сегодня богословские высшие учебные заведение — кто-то должен быть в них и профессором. «Какое время на дворе — таков мессия».

Я действительно — церковный журналист. И так как изнутри вижу, как делается журналистика, у меня есть ряд уже порядком укоренившихся претензий к современной светской прессе. Есть такой старый еврейский анекдот: Еврей сидит и плачет на пепелище своего дома. Подходит к нему сосед и спрашивает: «Как дела, Изя?» — «Да сам видишь — дом сгорел, жена сгорела, дети сгорели. Все сгорело!». — «Да, печально… А что еще новенького?». Этот анекдот у меня прочно ассоциирован с журналистикой…

А еще, конечно, в мире журналюг и чиновников мне обидна устоявшаяся неприязнь, нелюбопытство к миру русской мысли, к миру философии, богословия. Почему у нас русской культурой считаются только «ложечники» и «матрешечники»? Почему событием в культурной жизни считается концерт Бори Моисеева, а не лекция богослова? Обидно, что в мире журналистики царит потрясающая безграмотность[113], нелюбопытство, предвзятость. Откуда это желание современных папарацци все изгадить, изъесть, обо всем написать с ехидцей? Прошли торжества в Дивеево (100-летие прославления преп. Серафима) — а либерально-диссидентствующий интернет-сайт начинает репортаж с фразы «Паломники разъехались, оставив после себя груды мусора…». А ведь даже детские стишки высмеивали такой репортерский стиль: «Где ты была сегодня, киска? — У королевы у английской. — А что видала при дворе? — Видала мышку на ковре».

— Так где СМИ, там и реклама. Суть современной рекламы коротко выражается в словах «Бери от жизни все», «Сделай себе удовольствие» и т. д. У Вас наверняка найдутся слова для критики.

— В этом есть определенное противоречие. Дело в том, что для того, чтобы и в самом деле «взять от жизни все», надо оторваться от телевизора. Одно без другого невозможно: или ты берешь от жизни, или от телевизора. Точнее не ты берешь от него, а телевизор высасывает твою душу не хуже гаррипоттеровского дементора.

К сожалению, церковь ничего не может противопоставить рекламе. Только одно — живи без нее. Потому что реклама сделана так, что она комплексно воздействует на человека. В том числе на его подсознание. Церковь не может такими средствами вторгаться в жизнь человека. Поэтому здесь призыв только один — не входи в это болото. Но беда в том, что реклама очень агрессивна и передается через самый агрессивный предмет в доме — телевизор. И если взрослый человек, особенно воспитанный в советское время, может подойти и просто его выключить, как-то дистанцироваться, то за детей страшно.

Сейчас я попробую объяснить это на языке самого же телевизора. Помните американский фильм «День Независимости»? Это фильм, дорогой каждому православному сердцу — ради кадра, в котором Белый Дом взлетает на воздух… Так вот, по сюжету этого фильма на Землю прилетают инопланетяне. А теперь представьте, что эти самые инопланетяне решили прежде своей высадки собрать информацию о нас. Они ж существа опытные, осторожные. Вот, глядя издалека на нашу голубую планету они и обеспокоились: а вдруг эта планета и в самом деле голубая… И стали они собирать информацию, которую Земля сама о себе посылает в космос. То есть радио- и теле- сигналы. Зависли над Останкинской башней и начали вылавлавать из эфира наши телепередачи. А затем вступает в действие элементарный закон обработки большого объема информации на незнакомом языке: сначала выделяются наиболее часто употребляемые слова, обороты, фразы, блоки и делается попытка выяснить их смысл. Ну, а чаще всего какие блоки звучат в эфире? — Рекламные… А инопланетяне — они на то и инопланетяне, что не понимают, почему у нас именно об этом чаще всего говорится. И они делают вывод: «значит для людей это самое главное». Если же они начнут анализировать смысл этих рекламных роликов, то к какому выводу они придут? Они придут к выводу, что человек — это существо производящее грязь. Потому что 70 процентов рекламы — об этом. Перхоть, запах изо рта, кашель, проблемы пищеварения, туалетная бумага, памперсы, гигиенические тампоны, дезодоранты, и т. д., и т. п. Антропология рекламы — это грубейший физиологизм в восприятии человека. А с другой стороны — дикая гордыня: «Я этого достойна!». Поразительная смесь дикого физиологизма и примитивизма с невесть на чем основанной гордыней..

Что по этому поводу подумают инопланетяне, меня не волнует, а вот дети все это через себя пропускают. Полуторагодовалые малыши, которые и мультяшек еще не смотрят, телерекламу впитывают от начала и до конца. А когда четырехлетки начинают прыгать и выдавать рекламные слоганы вместо стишков Корнея Чуковского — это страшно. У нас крадут наших детей.

Реклама — это окно в будущий мир. Рекламируется не конкретный товар, а вполне определенная иерархия ценностей — чего ты должен добиться в жизни, а что считать неудачей. Если ты, падая, при этом какую-нибудь девку под себя не подмял — ты неудачник. А вот правильно упасть — это очень здорово, бери от жизни все и т. п. Реклама навязывает прежде всего определенное мировоззрение, а всякие там прокладки и дезодоранты — это ерунда, не более, чем повод поговорить о главном. Когда детишки, воспитанные в этой технологии, вырастут, я сильно сомневаюсь, будут ли они русским народом. Даже если их язык «всего» на 40 % будет состоять из англоязычных корней, привитых рекламными лозунгами.

— Кого из ныне живущих Вы могли бы назвать крупным православным мыслителем?

— Совсем недавно еще был с нами митрополит Антоний Сурожский — хотя и жил он в стране Честертона и Толкиена. В России мы можем радоваться тому, что продолжается активная творческая деятельность Сергея Сергеевича Хоружего. Традиция православной мысли не прервалась — не прервалась даже в такой своей поразительной черте, как то, что в России наиболее яркие имена церковных проповедников и защитников — вне официальных церковных институций и учреждений. Начиная от Гоголя и Хомякова через Достоевского, Трубецкого, Бердяева, Лосева, Бахтина, Карсавина, Лосского русская христианская мысль осуществляла себя не столько в духовных академиях, сколько в мирянах — то есть не столько в людях, мобилизованных Церковью, сколько в добровольцах. В других православных странах феномена светской христианской мысли не было и нет до сих пор. Подобный феномен можно встретить только во французской культуре (Экзюпери, Марсель, Мунье) и у англичан — к названным мною именам можно добавить еще Клайва Льюиса и Чарлза Вильямса.

— Ваше отношение к Владимиру Соловьеву?

— В целом — очень симпатичное и хорошее. Это один из очень редких философов в России. Не журналистов типа Бердяева, а людей, которые действительно показывают, как они думают, именно логически проводят некую мысль от А до Я. Это прекрасная школа техники философской и научной мысли.

Но его труды, посвященные воссоединению Православия и Католичества, написаны слишком энтузиастически.

— Отец Андрей, согласны ли Вы со взглядом на русский раскол, как на один из моментов деградации христианского мира?

— Сегодня в нашей церкви зреют такие же старообрядческие настроения, что вполне естественно после семидесяти лет богословской разрухи. По сути дела не было духовной школы, не было церковного образования. В этих условиях примитивизация касается и самой церковной жизни. Смотря на то, что происходит сегодня, я лучше понимаю, что случилось в XVII веке. Вот и сегодня копятся старообрядческие рецидивы, неумение различать главное и второстепенное.

Я считаю, что раскол показал серьезнейшую болезненность православного мира, он был хирургической операцией, в результате которой гной из церкви вытек. Церковь стала здоровее. После этого была создана новая, непохожая на предыдущие, православная цивилизация Российской империи с поразительной православно-имперской великой культурой. В XIX веке в России сложилась удивительная, не имеющая аналогов, традиция светской христианской мысли. Достоевский, Гоголь, Хомяков, Соловьев… Нечто подобное только во Франции произошло — когда появились светские люди, которые защищали христианство перед лицом господствующих агрессивных светских идеологий — Безансон, Экзюпери, Марсель, Мориак, Мунье…

— А правда ли, что Патриарх разрешил креститься двумя перстами в православных храмах — как и в старину?

— Такого запрета нет уже давно — как минимум с решения Поместного Собора 1971 года… Я, например, двоеперстие считаю более точным догматическим символом, чем троеперстие. Мы крестимся тремя перстами, но ведь не Троица была распята, а «Един от Святыя Троицы» — Сын Божий. Старообрядческое соединение двух перстов символизирует единство божественной природы Христа и человеческой, подчиненной Божеству. С этой точки зрения старое перстосложение более символично. Троеперстие же появилось, по-видимому, во времена противостояния христианства исламу. Креститься двумя перстами — это не грех. Но если вы будете в православном храме креститься двумя перстами и кто-то из прихожан это заметит и заподозрит в вас раскольника, получится, что вы отвлекли человека от молитвы и заставили его неприязненно думать о вас. Чтобы не смущать ближнего своего, желательно придерживаться тех традиций, которые существуют в данном храме.

— Чем вы обычно заканчиваете свои беседы?

— Самый мой любимый и самый простой призыв — помнить, что входя в храм, надо снимать шляпу, а не голову. Голова может еще пригодиться.

О чудесах и суевериях

О колдунах, которые хотят быть в законе[114]

— Почему вера в экстрасенсорику по-прежнему живет и побеждает?

— За бумом экстрасенсорики стоит исконно-народное понимание религии: религия есть отрасль народного хозяйства. Как в хорошем хозяйстве должна быть эффективно работающая посудомоечная машина, корова или жена, точно так же должна быть эффективно работающая религия. Конфликт между таким народным ожиданием и тем, что принес Христос, мы видим уже в Евангелии. Господь говорит собравшейся вокруг Него толпе: «Вы ищете Меня, потому что насытились». Действительно, мы чаще всего относимся к Богу как к генератору гуманитарной помощи: «Ты, Господи, явись, сделай мне то-то и то-то, а без этого я не вижу никакого смысла и нужды в этой религии и в этом почитании». Сейчас люди нередко ищут в религии какого-то успеха, магического, карьерного, здоровья или чего-то еще.

Но Бога, оказывается, нужно любить ради Бога, а не ради тех благ, которые эта любовь может принести. В суфийской мусульманской традиции есть совершенно замечательный пример. Некая юродивая женщина по имени Рабийа ходила по городу, держа в одной руке факел, а в другой — ведро воды. Когда ее спрашивали, что она делает, Рабийа отвечала: «Факел я несу для того, чтобы поджечь рай, а воду — для того, чтобы залить адское пламя». У женщины вновь интересовались, для чего ей это нужно? Тогда она объясняла: «Я хочу, чтобы люди любили Бога ради Него самого, а не ради ожидания рая или страха перед адом». В христианстве такая проповедь звучит постоянно, и пока общество в союзе с церковью воспитывает народ на таких примерах, низовые магические чувства и потребности человека держатся в тени. Но как только скрепы высокой духовной культуры распадаются, править бал начинает инстинкт, и люди превращают религию в магию. Вся история Израиля была чередой бунтов против Моисея и последующих пророков. Стоило только Моисею отойти для получения Завета с Господом на Синай, как народ тут же бросился изготовлять идола — золотого тельца.

Так было всегда. Однако в конце XX века появилась особая черточка. Дело в том, что мы живем в довольно технологичном индустриальном обществе, поэтому современный человек во всем ищет технологичность. А магия и экстрасенсорика тем и привлекают: кажется, что здесь есть какая-то внятная технология. У православия технологии нет, и эта нетехнологичность и отсутствие гарантий разочаровывают многих и привлекают тех немногих, кто умеет ценить неочевидность и свободу.

— Что может служить подтверждением тому, что советчик экстрасенса всегда находится за левым плечом, то есть имеет демоническую природу?

— В моей жизни был только один случай, когда мне пришлось близко столкнуться с экстрасенсом, которого мне представили как костоправа. Обнаженный и беззащитный, я распростерся перед ним, ожидая, что этот человек сейчас начнет выламывать мне суставы и бросать через бедро, но вместо этого он лишь принялся водить ладонями по моему телу, и из его уст стал извергаться поток слов типа «мыслеформа», «астрал», «карма» и т. д. Тогда я понял, в чьи руки попал.

В такой ситуации порядочный христианин, наверняка, просто дернул бы ножкой, стараясь попасть экстрасенсу в зубы, и убежал. Но у меня все-таки есть религиоведческий интерес, поэтому, поставив с помощью Иисусовой молитвы внутреннюю защиту, я остался в неподвижности. Эффект превзошел все ожидания. После того, как моя диагностика закончилась, сей экстрасенс-костоправ изрек: «Знаете, отец Андрей, все ваши беды и болезни происходят от того, что в возрасте 25 лет вы пережили острый принцип страха на семейной почве. С тех пор этот страх живет в вас, порождая все ваши болячки».

Проведя в уме несложную арифметическую операцию, я пришел к изумительному выводу. Дело в том, что мое 25-летие пришлось на 1988 год — самый счастливый год в моей жизни. Во-первых, это был год тысячелетия крещения Руси и радикальных перемен в церковно-общественных отношениях. Во-вторых, я закончил семинарию и поступил в академию; у меня появилась какая-то перспектива в жизни, я понял, что смогу передать полученные знания людям. Кроме того, в этот год у меня не было и быть не могло никаких семейных проблем: семинария находится в монастыре, где я и жил в период учебы. Поэтому я пришел к выводу: у этого экстрасенса явно был советчик, потому что из всех моих 35 тогдашних лет он нашел один, самый счастливый, для того, чтобы ткнуть в него пальцем и сказать, что это он во всем виноват. Думаю, без подсказки из-за левого плеча это было бы невозможно.

— Как может отразиться экстрасенсорная практика на самих целителях?

— Однажды ко мне подошла женщина и говорит: «Почему вы, священники, выступаете против нас, экстрасенсов, ведь мы делаем одно дело: вы лечите душу, мы — тело».

Я пробую что-то объяснить, но она не слушает: «Я ваши аргументы знаю, дальше все понятно… Впрочем, я не поэтому Вас остановила. Может быть, Вы сможете объяснить, что со мной происходит? Да, я лечу людей, у меня большие успехи, все прекрасно, но я почему-то по вечерам не могу одна находиться в квартире. Как только стемнеет, появляется ощущение, что какая-то сила заталкивает меня в ванну и требует вскрыть себе вены». Мне пришлось пояснить, что этот феномен нам очень хорошо известен.

Например, в XIX веке святитель Игнатий Брянчанинов описывал такой случай. Как-то зашел в нему монах с Афона (Афон — полуостровная столица православного монашества, находящаяся в Греции). Для любого верующего человека расспросить афонского монаха — большая радость. И вот отец Игнатий начинает расспрашивать про Афон, а монах отвечает: да, у нас все замечательно, чудеса, видения, ангелы являются, помогают и т. д. Игнатия Брянчанинова это насторожило, и дальше выяснилось, что в ту пору афонские монахи читали мистическую, но не православную литературу. Что делать? Отец Игнатий монах светской столицы, а это монах с самого Афона. Как его учить? Невозможно. Тогда он резко меняет тему разговора: «Кстати, батюшка, вы в Петербурге где-нибудь остановились?» — «Нет, я прямо с вокзала сюда». — «Тогда у меня к вам просьба: когда вы будете снимать комнатку или квартирку, умоляю вас, не выше второго этажа. А то явятся ваши «ангелы» и предложат перенести на Афон — так ведь больно расшибетесь». И что же? — Оказывается, у монаха уже были такие мысли, что за его высокую жизнь ангелы его вместо поезда до Афона доставят![115]. Поэтому нужно помнить строчку Высоцкого: «Не всё то, что сверху, от Бога»…

— Отец Андрей, что Вы можете сказать о проектах закона «Об информационно-психологической безопасности»?

— Этот законопроект был бы мечтой любого инквизитора. Если бы в эпоху Возрождения и в Новое время, с 14 по 16 век, в руках соответствующих специалистов были подобного рода законодательные акты и термины, то так легко было бы оправдывать сожжение ведьм борьбой за соблюдение прав тех, кто заболел якобы в результате их вредоносной деятельности. Достаточно лишь определить колдовство как форму «энерго-информационного воздействия» на человека. Если терминологию авторов законопроекта перевести на более понятный язык, то излюбленное ими «воздействие на человека» посредством «физически не фиксируемых полей» есть то, что в народе всегда называлось магией. Так что этот законопроект легализует, то есть признаёт, такого рода — магическое — воздействие. Такая ситуация не первый раз встречается в постсоветской истории: некое явление по сути легализуется под видом борьбы с ним. Скажем, принимается закон о борьбе с нелегальной проституцией или о борьбе с нелегальным оборотом наркотиков и тем самым в правовом пространстве получает прописку неизвестный ранее феномен. Вершиной всего этого является данный закон, который говорит, что, если колдовать по-хорошему, с добрыми намерениями, то, в принципе, это не плохо. Но, конечно, если вы будете порчу на президента насылать, то тогда, пожалуй, мы создадим спецотдел Госбезопасности, который будет вас с вашими экстрасенсорными возможностями и энергетическими полями отлавливать.

Более всего поражает в этой ситуации, что авторы играют в какую-то странную игру. Например, вместо того, чтобы сказать: «экстрасенсорные способности», они это слово, набившее оскомину, заменяют на иное — «внесенситивные» или «внесенсорные способности». Конечно, при желании, если на секунду задуматься над смыслом этих слов, становится понятно, что они имеют в виду. Перед нами кружок экстрасенсов, которые очень хотят, чтобы им дали учёные степени и звания. Об этом в законопроекте профильного Комитета прямо говорится — что должны быть государственно признанные учёные степени и звания. Перед нами удивительная попытка легализовать колдовскую деятельность. Но когда речь идёт о белой и чёрной магии, я присоединяюсь к мнению опытного советского демонолога — Владимира Ильича Ульянова-Ленина, — который говорил: «По мне синий чёрт ничем не лучше жёлтого чёрта».

— То есть, фактически, это закон о защите оккультных наук?

— Это закон о защите паранаук. Законопроект создавался с целью легализации паранауки. Всё остальное не более, чем прикрытие. К примеру, мы с вами можем сейчас созвать конференцию, продумать и принять законопроект «О защите людей от вредных астрологических влияний». И наши с вами эксперты докажут, что, прохождение Юпитер через созвездие Овна создает глобальную угрозу, спасти от которой сможет лишь особая и дорогостоящая защита. Открыв эту страшную угрозу, мы далее успокоим: «Мы знаем особую методику и, если вы нам дадите ещё пару миллионов долларов, то мы доведём эту методику до конца и наша методика сможет вас от этого защитить».

— Принципиальное различие есть между этими проектами?

— Есть, конечно. Законопроект В. Илюхина как раз лишен этих странностей. В других же законопроектах имеет место игра словами. Например, нынешние неоязыческие секты совершенно сознательно обыгрывают двузначность слова «космос». Они заявляют: «Мы живём в эпоху космоса и космических полётов, и поэтому всё, что связано с космосом должно исследоваться — в том числе и наша космическая философия». И человек, который не знает внутреннюю терминологию этих сект, думает, будто повстречался с кружком любителей астрономии. На деле же под словом «космос» сектанты имеют в виду совсем не тот космос, который исследуется телескопами или космонавтами, а «космос духов», живущих, по их мнению, на Венере или в созвездии Орион, и общающихся с землянами через какую-нибудь «Шамбалу» (как, например в Рериховских кружках). Столь же двусмысленно и упоминание оккультистами «космических энергий». Кто будет спорить, что мы всевозможные токи и энергии пронизают нас и влияют на нас! Конечно же, ряд из них может оказывать отрицательное воздействие. Понятно, что жить под линией высокого напряжения неполезно. Но в законопроектах речь идёт совершенно о других вещах. Здесь предполагается энергия мысли, чувств, парапсихология и «порча». И только законопроект, который предлагает депутат В.Илюхин остается в рамках нормальной науки. Он говорит о том, о чём говорить действительно надо: есть информационное воздействие на человека, т. е. воздействие рекламы, воздействие пропаганды и идеологии. Но если есть человек и есть попытка вторжения в его жизнь — то должны быть и ясные критерии того, насколько допустимо это вторжение. Нужно ли защищать человека от промывки мозгов? Да, нужно. Законопроект Илюхина это пробует делать. Остальные же лишь продолжают затянувшийся сеанс оккультирования населения.

— Вопрос по поводу законопроекта Федерального закона «Об информационно-психологической безопасности», авторами которого являются депутаты Госдумы В.Н.Лопатин и А.И.Гуров. Я попытался прочитать его глазами светского человека и я не понял, что авторы имеют ввиду под словами «информационно-психологическая безопасность»?

— По тем критериям, которые имеются в законопроекте, Русская Православная Церковь может быть поставлена вне закона. Например, предлагается преследовать людей, виновных в «Блокировании на неосознаваемом уровне свободы волеизъявления человека, искусственном привитие ему синдрома зависимости» (Ст. 5. 1). Но ведь в любом (даже в школьно-светском) воспитании есть элемент суггестии. Мы знаем, что и в православном монастыре проповедь и воспитание направлены на то, чтобы человек ощутил себя именно послушником у своего духовного руководителя.

— Но ведь имеется в виду совсем другое?

— Мы же говорим о том, как этот законопроект будет воспринят светскими людьми — если он станет законом. Потому что дальше в нем предполагается создать соответствующую полицию. И с точки зрения этой полиции, имеющей в руках такой закон стакими критериями, вне закона со временем окажется и Русская Православная Церковь и вообще любая серьёзная религия, в которой есть иерархия и отношения «учитель — ученик».

Вот еще одна двусмысленность этого законопроекта — вводимая им спецполиция будет бороться с теми, кто, по их мнению, несет «Утрату способности к политической, культурной, нравственной самоидентификации человека». Я уже сейчас представляю, что скажут русские неофашисты. Они скажут: «Поскольку православные принесли нам не то греческую, не то еврейскую религию, именно они препятствуют культурной самоидентификации человека»… А что значит «манипуляция общественным сознанием»? Про любого проповедника и ттелеведущего можно при желании сказать, что раз он публично говорит проповедь, то он манипулирует общественным сознанием. Еще один перл: «Разрушение единого информационно-духовного пространства Российской Федерации». Что это означает? Это — если в Татарстане отключают передачи из Москвы? Или если какая-нибудь региональная почта берет очень большие деньги за доставку Федеральных газет? Или протест против любой государственной мифологемы? Между прочим, российские новомученики тоже разрешали «единое информационно-духовного пространство» СССР — когда это «пространство» представляло собой ледяной каток атеизма…

— Значит, читая закон глазами светского человека, информационно-психологическое воздействие понимается как воздействие средств массовой информации, а вовсе не оккультное?

— Да, если говорить о первичном прочтении. Может быть на это и рассчитанно. Но я вновь и вновь повторяю, что даже в этом законопроекте есть такие выражения, которые показывают, что на самом деле его авторы говорят вовсе не о мире прессы, но речь идет именно о гипнотически-колдовском воздействии на сознание человека. Ещё в этом законопроекте есть очень страшная вещь — это 15 статья «Исключительные случаи применения специальных средств и методов информационно-психологического воздействия». Этой статьей предполагается проведение экспериментов над людьми. Можно зомбировать людей «в чрезвычайных ситуациях, возникающих во время катастроф природного, техногенного и антропогенного происхождения с целью локализации и ликвидации последствий чрезвычайных ситуаций» (Ст. 15.1). И тут у власти может появиться искушение объявить — «Правление прошлого президента — это была катастрофа антропогенного происхождения и для того, что бы преодолеть её страшные последствия, давайте мы всем сейчас промоем мозги».

— Во всех трех законопроектах ни слова не сказано об участии Православной Церкви в контроле над подобными вещами. Что Вы можете об этом сказать?

— Ну, и слава Богу, что ничего не сказано. Потому что если бы ещё и на нас возложили функции такого рода инквизиторов XXI века, в этом бы было мало чести.

— Ведь необходимо же каким-то образом охранять наш народ, наше население от воздействий так называемых целителей?

— Должны быть соответствующие законы, в которых бы все эти вещи были бы названы своими именами.

— Что это значит?

— Шарлатанство, например. На самом деле, я убежден, что в законодательстве такие нормы уже есть. Другое дело, что их не спешат применять. Это такие атрофировавшиеся статьи: статьи, которые не имеют судебных последствий. А вопрос о том принимают или нет суды какие-то вопросы к своему рассмотрению, в значительнейшей степени вопрос политический.

— В одном из выпусков телепередачи «Тема» Вы сказали экстрасенсам, присутствовавшим в зале: «Если бы вы были шарлатанами, я бы поклонился вам в ноги», Вы говорили, что они обладают реальной способностью причинять вред и я знаю, из разговоров с бывшими оккультистами, которые раскаялись и находятся сейчас в лоне Православной Церкви, что вред может быть страшный, когда человек вверяет себя такому целителю, он даже может покончить с собой, например. То есть, очевидно, речь идет не только о шарлатанстве?

— Не, не в ноги… Моя фраза была — «если вы шарлатаны, то я ничего против вас не имею: от фокусов еще никто не умирал. Но вот если вы действительно творите чудеса — вот тогда мы с вами по разные стороны баррикад». А если говорить о законе, то ведь такой анти-магический закон должен бы был начинаться со слов: «Во Имя Бога Единого, Всемогущего, во Имя Господа нашего Иисуса Христа мы постановляем: этого, этого и этого в нашей Державе быть не должно». Тут же должна быть цитата из Второзакония: «Не должен находиться у тебя … прорицатель, гадатель, ворожея, чародей, обаятель, вызывающий духов, волшебник и вопрошаюший мертвых. Ибо мерзок пред Господом всякий, делающий это…» (Втор. 18. 10–12). Такой закон должен был бы базироваться на признании фундаментальных основ православного христианского вероучения: есть Единый благой Бог, есть сатана, между землей и небом война, на этой войне бывают шпионы, предатели, и бывают подранки. Но в светском государстве до сей поры колдовство считалось «мнимым преступлением».

— То есть Вы считаете, что светский чиновник не может создать такого закона при всём своём доброжелательстве?

— Я думаю, что нет. Максимум, чего бы мы могли просить у государства — это поддержки и развития традиционных средств защиты.

— Что это значит?

— Речь не идет о выработке новых приборов. Речь идет о Церкви. Она и существует для того, чтобы защищать от «негативного энерго-информационного воздействия». Поэтому странно было бы эту фундаментальную функцию Церкви — защиту и спасение именно от этого зла — передоверять государству. Защита — это наши церковные Таинства, это Благодать Христова. Государственная спецполиция не может этого дать. Единственное, что могло бы здесь сделать государство — оно могло бы предоставить свою помощь в возрождении храмов и свои возможности в информационной сфере в привычном понимании этих слов. Речь идёт о телеэфире, о системе образования, о средствах массовой информации.

— То есть дать возможность Церкви больше говорить в средствах массовой информации?

— Совершенно верно. Потому что строительство храма в любом новом микрорайоне защитило бы гораздо лучше, чем эти думские страшилки. А вообще при чтении Евангелия нельзя не заметить, что Христос неоднократно предстерегает Своих учеников: «вы будете гонимы во Имя Мое». Но Он нигде не говорит, что вы станете гонителями во Имя Мое. Он говорит «Я посылаю вас как овец посреди волков», но не говорит, что овцы должны обзавестись вставными волчьими челюстями.

Обыкновенное чудо[116]

— Что, по-вашему, чудо? И вообще — играют ли чудеса какую-то роль в жизни верующего человека?

— Я думаю, каждый человек обречен на то, чтобы воспроизводить ситуацию своего собственного духовного рождения. У меня получилось так, что к Богу, к Церкви я пришел не через чудеса. Передо мной стоял философский вопрос: поиск правды, смысла жизни. Я стал верующим через усилие воли и мысли; меня не потрясали те или иные чудеса. А потому и по сю пору я не склонен ставить чудеса во главе духовной жизни.

Чудо само по себе доказывает только, что мир не сводится к бессмысленным актам природы, к материальному строению, что есть сверхчеловеческая, сверхобыденная реальность. Но что это за реальность, каково имя её, какой у неё замысел о нас? Разные религиозные традиции отвечают на этот вопрос по-своему. И поэтому чудо не может доказать истинность Православия или христианства.

Помню, году в 88-м шел по Арбату. Тогда Арбат был открытой зоной, там бродили первые уличные проповедники, в основном — кришнаиты. У меня завязалась беседа с одним из них. И он говорит: «Да ваш Христос, он всего лишь йог-неудачник. Я вот тоже могу по воздуху летать». Пришлось ответить, что я и не сомневаюсь в его способностях и даже не прошу их демонстрировать, т. к. я не атеист, а христианин. Для меня нет проблемы в том, что есть чудеса, у меня вопрос — какого вы духа, каков источник ваших чудес.

Еще помню, разговорился с одной девочкой-кришнаиткой. Она еще ходила в обычном светском платье, а, занчит, недолго была в секте. И вот я ее спрашиваю: «Скажи, пожалуйста, за время твоего общения с этими ребятами в тебе что-то изменилось?» — «Да конечно, я научилась испытывать трансцендентальное наслаждение. Махамантра! Она так много дает!» — «Скажи, а что кроме этого изменилось в твоей жизни?» Девушка удивилась и поинтересовалась, а что именно могло измениться. Я пояснил: «Ну, может быть, отношение к людям, к друзьям, к родителям. Может, больше стало любви к ним». — «Нет, — говорит, — пожалуй, нет. Все осталось прежним».

Для меня это показательно. Ведь главное чудо, которое может произойти в мире, это не переставление гор с места на место в буквальном смысле слова, а переставление гор своих грехов, пристрастий, привычек. Христос не говорит «блаженны творящие чудеса», но «блаженны милующие». В Православии главное — это изменение твоего внутреннего мира. Впрочем, не только в Православии, даже в Индии многие говорили, что неумный человек старается изменить то, что вне него, а мудрец старается изменить то, что внутри него.

Так что истинность Православия доказывается не столько чудесами или пророчествами, сколько тем, что люди, от которых вроде бы нельзя было ожидать каких-нибудь покаянных перемен, меняются.

Чтобы не говорить о политиках, когда-то проповедовавших одно, а сейчас говорящих другое, давайте вспомним людей, которых вряд ли можно заподозрить в утилитарности мышления, в неискренности.

Скажем актриса Екатерина Васильева. Человек жил в театральном мире, мире «тусовки», где каждый ловит лишь свое отражение… Все у нее было, и прежде всего — добротный имидж в тех кругах, которые были для неё авторитетными. И вдруг она бросает вызов своей среде (своей, а не официальной, что гораздо сложнее, т. к. легче идти против государственной власти, нежели против дворовых авторитетов). Оставляет театр, становится церковной старостихой (сейчас, слава Богу, неофитский карантин кончился, и она снова начала сниматься). Разве не чудо?

Или — рокеры. С точки зрения церкви, более отдаленных от нее людей нет. В массовом церковном сознании существует мнение, что рок — это сатанизм, дебилизм, разврат, наркомания… И вдруг люди, которые этой музыкой живут — Юрий Шевчука или лидер группы «Агата Кристи» — сегодня позиционируют себя как православные. Когда даже из этого мира идут какие-то религиозные токи, это, на мой взгляд, тоже чудо.

— Может быть, их религиозность — всего-навсего прикрытие растраченного таланта?

— Не думаю. Разве исчез талант у Шевчука?

— Возникает вопрос, зачем в Евангелии рассказывается о чудесах, которые творил Христос, когда можно было бы ограничиться проповедью христианства?

— Чудеса есть свидетельства того, что Небо становится ближе. Чудеса есть знак соприсутствия, встреченности, неодиночества. Путь к встрече не через чудеса пролегает, но чудеса оказываются на церковном языке знамениями того, что эта встреча состоялась. Пытаясь понять Церковь, необходимо совместить в сознании две вещи, казалось бы противоположные.

С одной стороны Церковь не придает большого значения чудесам — нельзя искать чудес, требовать чудес, желать чего-нибудь неожиданного.

С другой стороны, каждая наша молитва — это молитва о чуде. Совершенно справедливо писал Иван Тургенев: каждое прошение, каждая молитва сводится к тому, что, Господи, ну сделай так, чтобы дважды два было пять[117].

Но при этом православный человек, когда молится о чем бы то ни было, начиная с того, что «хлеб наш насущный дай нам днесь» и кончая молитвой об исцелении своей доченьки, он, в конце концов, завершает свою молитву неким смягчающим обращением: «Впрочем, да будет воля Твоя, Господи».

В этом — существенное различие между заговором и молитвой. Заговор предполагает, что у колдуна есть власть над духовным миром и эту власть он проявляет, навязывает свою волю духовным реалиям. А молящийся человек знает, что Тот, к Кому он обращается, бесконечно выше его и поэтому человек просит, а не диктует Богу свою волю.

Итак, с одной стороны Церковь говорит «чудес не ищи», а с другой, каждая молитва это прошение о чуде. Но есть еще и третья сторона, третья точка этого странного треугольника. Это то, что чудо естественно в жизни христианина. Понимаете, в церковной среде даже не принято рассказывать о чудесах. Странны не чудеса, а их отсутствие. Чудеса совершенно естественно входят в жизнь христианина. Более того, православный от явления чуда смутится, потому что, как у нас говорят, если тебе показано чудо, то, скорее всего, за твое неверие. Как-то раз в Киеве мне предложили съездить в один дом, где, говорят, все иконы, которые туда приносят, начинают мироточить. Я подумал и отказался: ну замироточит там моя иконка, а потом я привезу ей домой и она будет висеть в моей квартире. А зачем? Чтобы дать повод говорить: «в моем доме есть необычная икона, значит, я сам чем-то необычен»? В итоге это приведет к такой серенькой пошлой гордыньке. А мне чего-то этого не хочется.

И потом чудо далеко не всегда глас с небес или купина неопалимая. Чудо может войти в твою жизнь через обычного человека. Я — книжник, и чудеса в моей жизни по большей части книжные. В нужную минуту находится нужная книга, раскрывается на нужной странице…

В ноябре 2002 года читал я лекцию в Бухарестском университете. Между делом, буквально одним словом, упомянул масонов. В зале начались смешки, ухмылки, шутки. Я про себя это запомнил, но комментировать никак не стал. А вечером того же дня в супермаркете натыкаюсь на французский журнал Le Point[118] — на обложке огромными буквами тема номера: «Ширак и франкмасоны». Внутри фотографии: пять министров-масонов в правительстве Ширака, масонские лидеры на приеме в Елисейском дворце (19 ноября 2001 года)… На следующий день показываю этот журнал студентам: «Ну, кто вчера ухмылялся? Просто не надо в крайности впадать, считать, что Господь Бог ушел в отпуск, передав власть над миром масонам. Но не надо считать, что слово «масон» употребляют только неумные люди, а на самом деле их не было и нет».

А первое такое чудо со мной произошло в 1995 году. Моя книга «Традиция, догмат, обряд» уже уходила в типографию. В ней была глава, посвященная католической мистике. Мне же досаждало чувство какой-то научной некорректности: ведь опорные для этой главы тексты (видения католической святой Анджелы) я цитировал из вторых рук: по книге Алексея Федоровича Лосева. Да, Лосев указывал источник своих цитат. Но из самого этого указания следовал, что шансы добраться до него минимальны: русский перевод дневников Анджелы, сделанный Львом Карсавиным, был издан в 1918 году. Понятно, что тираж был минимальным. Понятно, что государственные библиотеки эту книгу уже не заказывали и не хранили. И в разрухе последующих лет погибла большая часть тиража… И вот забредаю я в букинистический магазин в Столешниковом переулке. Ничего интересного на полках не нахожу и, когда уже протискиваюсь из-за прилавка назад, смотрю — под стеклом внутри этого самого прилавка лежит эта книжица… Цена, конечно, запредельная. И что же? — Продавщица предлагает мне взять эту книгу на ночь домой… Тут я понял, что все-таки Бог что-то имеет против католической мистики.

— А что для Вас является главным чудом в жизни, что Вы часто вспоминаете, что поддерживает Вас на Вашем миссионерском пути?

— Для меня самое значимое чудо это то, что было со мной в день моего крещения. Господь дал пережить благодать Таинства крещения, полноту радости. Для меня это гораздо важнее, чем другие свидетельства, которые я читаю в книжках. Когда я крестился, мне было уже девятнадцать лет. Это был шаг от Бердяева к Церкви, от идеи о Боге к живому Христу. Т. е. я вошел в Церковь и не вышел… и, надеюсь, — не выйду. Для меня это первое и самое большое чудо.

— А каким было последнее чудо в Вашей жизни?

— Оно было 24 марта 2003 года. Фонд Святого Всехвального апостола Андрея Первозванного в этот день в Храме Христа Спасителя проводил заседание организационного комитета по программе Всеправославной молитвы «Просите мира Иерусалиму». По окончании официальной части президент Фонда А. В. Мельник пригласил меня в свой офис на Ордынку. Мы решили, что наше знакомство и беседа заслуживают того, чтобы обрести посредника в «коммуникационном процессе» — в виде бутылки виски. И вот после тоста ставлю я рюмку на стол — а она начинает двигаться. Едет так сантиметров пятнадцать по прямой к краю стола и медленно и неравномерно вращается вокруг своей оси. Все семеро присутствующих изумленно глядят за ее медленным путешествием. МИДовец, сидящий между мною и Мельником, пробует подставить руку с краю стола, чтобы успеть ее поймать, когда она-таки свалится. Я успеваю сказать: «да тут у вас прямо полтергейст какой-то!». Честно говоря, начал я эту фразу с намерением пошутить, но по ходу произнесения понял, что это и в самом деле оно самое. И тогда вместо того, чтобы прикасаться к этой рюмке рукой, издалека крещу ее. Она тут же стала — за пять сантиметров до краешка стола.

Спрашиваю хозяина: освящен ли ваш офис. Он говорит: «нет, мы только что сюда переехали, еще месяца нет. А освящение планировали после Пасхи»… Очевидно, от старых хозяев осталось дурное духовное наследие.

О таких событиях я много слышал от священников, но сам увидел впервые.

— А церковь ведет какой-то реестр чудес? Исследует их?

— Иногда. Но православие по своей сути чуждо пиаровским технологиям. У нас не в чести публичность.

— Уже давно ходят слухи о том, что при Московской патриархии есть некий секретный научный отдел, собирающий и систематизирующий сведения обо всем сверхъестественном, чтобы попытаться определить, что от Бога, а что от дьявола…

— В исповедальном порядке расскажу вам об одном из самых крупных своих церковных разочарований. Когда я лет двадцать назад учился в МГУ на кафедре, носившей громкое имя «Истории и теории научного атеизма», в спецкурсе по современному состоянию русской церкви нам неизменно подчеркивали: церковь активизирует работу с молодежью, церковники разрабатывают программу возрождения веры и т. д. А потому, дескать, мы, атеисты, тоже должны активизироваться, чтобы противостоять их проискам. В общем, все по логике: «баран нарочно рога отрастил, чтоб на волков охотиться». Я искренне этому верил и надеялся: хорошо, если так. А затем, когда переступил порог церковной жизни и поработал во всех интеллектуальных центрах русской церкви: в Московской духовной академии, в Московской Патриархии, в синодальных отделах, то с удивлением и некоторым разочарованием убедился: ничего подобного нет. Нет центра, который занимался бы глубинными научными разработками, прогнозами, составлял долгосрочные программы и при этом контролировал бы их реализацию. Наша церковная жизнь строится по принципу «раздражение — реакция»: появилась сиюминутная проблема, стала очевидно-неотвязной — и лишь тогда начинается поиск выхода (чаще — ухода) от нее.

— Но разве чудесные проявления — это не то, что должно интересовать церковь в первую очередь?

— То, что кажется проблемой вам, для нас проблемой не является. Чудо для религиозного человека в порядке вещей, поэтому и научного центра по «чудоведению» у нас нет. Помните фильм «Тот самый Мюнхаузен»? Барон составляет распорядок дня: объявить войну Англии, слетать на Луну… Чудеса включены в его повседневный график. Ну вот, таков Образно говоря ираспорядок дня религиозного человека: я иду в храм на водосвятный молебен, чтобы получить святую воду, которая будет меня исцелять и защищать, — следовательно, на это чудо у меня предусмотрено полчаса… Так что странным, пугающим и печалящим было бы отсутствие чудес.

— Если Вам будет рассказывать о приходе в Церковь человек, которого поразило произошедшее с ним чудо… Вы поверите?

— Конечно, это возможно. Только теперь я буду просить человека выстроить свою веру на более твердом основании, на слове Божьем, на знании церковного учения, с тем, чтобы новое чудесное потрясение, которое может с ним произойти, не вытолкнуло бы его из Церкви.

— Существуют чудеса, которые казалось бы признаются и наукой: так называемая Туринская Плащаница, сошествие Благодатного Огня. Но есть мнение, что чудо является чудом только тогда, когда не признается наукой.

— Величайшее чудо — это существование мира, существование жизни человека. И существование жизни признается наукой. Но меня всегда смущают регулярно повторяющиеся чудеса.

Когда мне говорят, что всегда вот в этом месте, в это время происходит чудо, я настораживаюсь. Когда мне говорят, что на Пасху всегда солнышко светит или на Благовещение птички гнезда не вьют…

Это меня несколько раз понуждало приглядываться. Пасху 2000-го года я встречал в Праге, так там просто снегопад был, там солнышка совершенно не было видно.

Видите ли, Бог христиан это Бог тактичный: Он не насилует свободу человека. И Господь в Евангелии не чудесами вытягивал веру, но в ответ на веру творил чудеса.

Вы упомянули Туринскую Плащаницу. Это чудо настолько тактичное, что тот, кто желает, видит в нем чудо, тот кто желает, видит подделку. Есть научные доводы и в пользу аутентичности (т. е. я могу признавать плащаницу отпечатком Иисуса из Назарета и в этом не будет ничего погрешающего против научной добросовестности), и в пользу того, что это творение более позднего времени, неизвестно как сделанное.

И у той и у другой точки зрения есть достаточно веские аргументы, доказывающие правоту. В своей несовместимости они оставляют «зазор» для твоего сердца, твоего желания. Что ты желаешь увидеть — тем для тебя это и будет. Если ты хочешь видеть здесь подделку — для тебя это будет не более чем кусочек древней ткани, и тогда твоя душа останется просто в мире вещей. Но если ты желаешь чуда — для тебя это будет чудом, святыней, пятым Евангелием. Тогда ты окажешься в мире, где все осмысленно, в мире знамений.

С Благодатным Огнем то же самое. Кто-то видит в этом «естественное явление», говорит, что «это всё фотовспышки, блики телекамер» или еще что-то. А для кого-то это — чудо. Кого-то этот Огонь обжигает, кого-то нет. Это еще зависит от настроя человека, его ощущений. Т. е. эти чудеса не навязаны человеку. Ему дается право выбирать — принять их или нет.

— Может ли человек сам создать чудо, породить его своими психологическими усилиями?

— Да, конечно. Человек может зазвать к себе в гости «инстанции», творящие чудо. А они опять же очень различны. Что и происходит во всевозможных сектах.

— Среди верующих иногда можно услышать споры, что вот, дескать, существует православные чудеса, а есть католические. Католики не принимают православные чудеса, православные католические. Но разве есть какое-то отличие чудес от чудес?

— Есть промысл Божий над всем человечеством. Я думаю, даже в жизни атеиста есть чудеса, которые он, правда, быстро забывает. Господь посылает дождь и на грешников и на праведников, и забота Божия существует о всех его чадах, даже о тех, кто о Нем не знает.

Но есть чудеса, связанные с видениями. И здесь православный человек должен быть осторожен. У католиков, по-моему, тут меньше осмотрительности. Например, у одной шведской католической святой начала двадцатого века были видения и голоса, которые утверждали, что придет на землю цивилизация любви. И якобы Христос сказал ей: ты знаешь, Я не самореализовался в любви на земле, Меня слишком рано распяли, и Я хочу чтобы до конца мира настало полное царствие любви. И поэтому Я сделаю так, что все в мире объединятся — и христиане и иудеи, и мусульмане и т. д. Будет единая вера, все будут дружить и только потом придет антихрист…

Идеология этой святой теперь лежит в основе идеологии папы Иоанна-Павла II[119]. Но что это были за голоса — никто даже не задумался.

Конечно, и православный может довериться чему не надо. Вопрос в реакции Церкви на эту ошибку. Такие мистические состояния, которые в Православии рассматриваются как неудача, в другой конфессии могут оцениваться как норма, как проявление святости, чуда.

— А что такое говорение на языках?

— У меня до сих пор нет ясного ответа на этот вопрос. Это вне-словесная, аномальная, экстатическая религиозность. У нас сегодня все чинно-типиконно. Но память о молитве без слов, сверхсловесной молитве осталась в Пасхальном каноне: «Пасху празднуем весёлыми ногами».

При серьёзном разговоре на эту тему надо учитывать различие темперамента. У белорусов и русских один темперамент, достаточно спокойный. У молдован или грузин — другой. Это тоже православные народы, но национальный характер у них другой. Русских паломников всегда шокирует в Иерусалиме поведение православных арабов, особенно в Великую Субботу. Они скачут, кричат, орут. Меня же их поведение радует. Я рад, что они умеют радоваться в такой полноте, когда не только сокровенные тайники сердца, но и тело участвует в радости о Христе воскресшем. У христиан до IV века были ритуальные танцы. В эфиопской церкви они сохраняются до сих пор. Возможно, в этом ряду могла существовать глоссолалия как экстатическая форма выражения своей радости и благоговения перед лицом Бога.

Но надо заметить, что апостол Павел не делает акцента на говорении языками. Перечисляя дары Духа Святого, он не упоминает такого дара. Дары Духа Святого: любовь, радость, мир, долготерпение, а не глоссолалии. Поэтому именно эти дары, а не глоссолалию надо в себе возгревать. И Христос не говорит: «по тому узнают все, что вы мои ученики, если будете лаять на непонятном языке». Признаком ученичества Он выставляет любовь.

То, что сегодня творится на собраниях неопятидесятников-харизматов, напоминает не об апостольской Церкви, а о шаманских камланиях. Нам всем известны бабки-целительницы, которые сидят под православными иконами, читают православные молитвы, но при этом по сути колдуют. Христианский антураж и лексикон не гарантируют христианского внутреннего настроя. Вот так и у харизматов. Проповеди и гимны у них христианские, а вот мистический опыт родственен скорее нью-эйджеровским технологиям транса, нежели православной молитве.

В 1998 году я был в Ханты-Мансийске, и работники местного дома культуры были очень обрадованы тем, что в их стенах наконец-то зазвучала православная проповедь. А то все харизматы да баптисты, американцы да корейцы… На радостях они поведали мне такую историю:

Истекло время аренды зала харизматами. Пора расходиться — а у них самый экстаз. Глоссолалия уже позади, теперь они уже покруче «изменяют» состояние своих сознаний. «Техничка» тем не менее начала уборку. И вот проходит она со своей шваброй под сценой (то есть между сценой и залом), а пастор в это время делает пассы в зал: «Примите Духа Святого! Примите мир в Духе Святом!». Сектанты один за другим валятся без сознания (такое состояние называется у них «покой в Духе»). Уборщица оказывается как раз между пастором и залом, не смотрит ни на того ни на другого, а лишь на подметаемый ею пол. И тут вдруг после очередного «пасса» — она и сама падает без сознания. Зал в восторге: «Вот оно, свидетельство истины нашей веры! Напрасно неверы говорят, будто у нас тут самовнушение! Вы же видите — человек не слышал наших проповедей, не молился с нами, а тем не менее оказался доступен действию Духа!». Восторг длился минут пять. А затем уборщица пришла в себя и молвила: «А что, разве у нас сегодня снова Кашпировский?». Просто в прошлый раз в такое же трансовое состояние вводил ее именно сей персонаж…

— Много ли сейчас чудес?

— Меня это даже пугает — так их много. Обилие чудес и в православной церкви, и за ее пределами — мне кажется, в этом есть что-то тревожное. В народе говорят, что во множестве чудеса являются накануне войны или других серьезных испытаний, чтобы таким путем укрепить веру в людях. Я же полагаю, что самое большое чудо — перемена в человеческой душе. Потому что потеснить гору привычек и грехов — чудо большее, чем сдвинуть с места Монблан.

— А что касается более осязаемых церковных чудес: мироточения икон, их самообновления — у вас нет подозрения, что часть их инспирирована отнюдь не божественной силой?

— Таких подозрений у меня совершенно нет. Разве что имеет место инспирация не человеком, а некой духовно противоположной силой — то, что на языке православия называется «прелестью», таким магическим очарованием. В ряде случаев такое можно подозревать. Но в любом случае бесовские проделки — это не человеческие подделки.

— Экзорцизм — это вынужденная духовная мера или бизнес?

— Я не думаю, что это бизнес. Экзорцизм — это реальность, необходимая часть церковной жизни. Но мода на экзорцизм — это духовная болезнь. Нужда в экзорцизме — это горькая правда; действенность экзорцизма — правда радостная, но мода на него — это ложь. Я человек традиции. Я читаю в житиях святых, что святым древности огромного труда стоило одного человека исцелить от одержимости. А когда я вижу, что на отчитку привозят целыми автобусами, то недоверчиво говорю про себя: или наши монахи превзошли Сергия Радонежского или бесы нынче сговорчивее стали.

— Эта демоническая сила может проявлять себя в стенах храма?

— Даже в стенах храма.

— Есть еще чудо изгнания бесов. Тут тоже все без подвохов?

— Сейчас много чудес, связанных с негативом. Отрицательная духовная сила себя очень ярко проявляет, и только у Церкви оказывается средство, чтобы ей противостоять. Скажем, в Магадане религиозное пробуждение началось с того, что в одной квартире был мощный полтергейст. Вещи буквально летали по комнатам, причем по кривым траекториям, самовозгорались. Ни милиция, ни экстрасенсы ничего поделать не могли, и только, когда приходили православные священники, вся эта катавасия прекращалась. Борьба за квартиру шла около полугода, все это широко освещалось в местной прессе, и в итоге эта история произвела на город большое впечатление.

Впрочем, я, кажется, уже опоздал рассказать один профессиональный анекдот. Представьте: православный миосонер выступает перед университетской аудиторией. И по ходу своего повествования он доходит до той минуты, когда он должен употребить неприличное слово. Он должен беса упомянуть. Поскольку этот миссионер не впервые общается с образованной публикой, он прекрасно понимает, какова будет реакция зала. Ведь наша постсоветская интеллигенция еще слова Бог правильно выговорить не может. Ей чего-нибудь попроще надо: «космическая энергия», «биоэнергоинформационное поле Вселенной» и т. п.[120] А если им еще про беса что-то ввернуть, то тут такой хай поднимется! «Мы-то думали Вы интеллигентный человек! А Вы на самом деле обычный мракобес, реакционер! Про бесов всерьез говорите! Да это же средневековье, инквизиция, охота на ведьм!» И т. д и т. п. Предвидя это, миссионер решает высказать свою мысль на жаргоне интеллигентной аудитории. И говорит: «В эту минуту к человеку обращается мировое трансцендентально-ноуменальное тоталитарно-персонализированное космическое зло…». Тут бес высовывается из под кафедры и говорит: «Как, как ты меня назвал?».

Так вот, в Церкви бес — не только персонаж анекдотов или фольклора. Наша практика очного противостояния силам зла прошла через века. По латыни это экзорцизм, по-русски — отчитка бесноватых. Есть поразительный пример из XIX века. Врач, который не склонен верить в религиозные феномены был вынужден засвидетельствовать: «Кликуша безошибочно различала святую воду от простой, как скрыто мы ее ни давали. Каждый раз, когда ей подносили стакан со святой водой, она впадала в припадок, часто прежде, чем попробует ее на вкус. Вода была свежая, крещенская (исследование было произведено в средине января). Наливались обе пробы в одинаковые стаканы в другой комнате и я подносил ей уже готовые пробы. После того, как много раз повторенные опыты дали тот же положительный результат, я смешал обе пробы воды вместе, простую и святую, и налил их поровну в оба стакана. Тогда кликуша стала реагировать на обе пробы припадками. Ни одного раза она не ошиблась в этом распозновании святой воды»[121].

— А проводятся ли беседы с духами, вселившимися в одержимых?

— Некоторыми священниками. Но мне, сказать честно, это не нравится. В Новом Завете мы читаем, что Христос и апостолы избегали принимать любые свидетельства бесовской силы. А сегодня в моде брошюрки о том, как иеромонахи берут интервью у несчастных одержимых людей и у тех сил, которые в них вселились. И даже строят на этом целые богословские концепции. Но это уже не богословие, а «бесословие».

— А сами Вы были свидетелем изгнания бесовских сил?

— Слава Богу, личной нужды ходить на такие службы у меня не было, а ради любопытства идти туда неполезно.

— Для вас это обыкновенное чудо, для светского человека — мистика. А чудес или мистики в нашей жизни многовато.

— Интересно, что многие люди, которые занимались экстрасенсорикой, телекинезом и прочими непознанными явлениями, быстро эволюционировали и приходили к религиозному мировоззрению, начиная осмыслять их с этой точки зрения. Но отчасти в силу своей необразованности давали феноменам хоть и религиозные, но антихристианские истолкования. Церкви ничего не оставалось, как сказать: осторожно, это псевдорелигия! Но можно ли отделить сами феномены от их оккультных, магических интерпретаций? Для такого рода дискуссий и размышлений, на мой взгляд, необходимо было бы создать центр, о котором вы говорите. Пока есть только «Центр св. Иринея Лионского», который собирает информацию о сектах, а заодно и о деятельности оккультных кружков, которые любят маскироваться под центры исследования необычных явлений.

— Ну, а на бытовом уровне? Скажем, человек столкнулся с полтергейстом у себя в квартире или его одолевает некий призрак? В милицию по понятным причинам обращаться неудобно. Идти в церковь?

— К сожалению, очень многие идут от одного беса к другому: к различным магам, специалистам по снятию порчи и прочим. В этой связи уместно вспомнить слова выдающегося российского демонолога Владимира Ильича Ленина о том, что «синий черт» ничуть не лучше «желтого черта»[122]. Надо, конечно, идти в храм. Долг священника — воспроизвести над одолеваемым странными явлениями человеком молитвы, которые вообще-то уже читались над ним при его крещения. Это таинство начинается с молитв экзорцизма — изгнания бесов. Церковь в своих молитвах обычно обращается к Богу, к людям, но есть уникальная ситуация, когда она обращается к сатане. Священник поворачивается лицом не на восток, а на запад, и велит сатане оставить сие создание Божие. Заклинательные молитвы, впрочем, не обязательно читать в храме — священник может прийти на квартиру.

— Вам доводилось проводить такой обряд?

— Я ведь не священник, поэтому такого рода опыта у меня нет. Но мне приходилось от некоторых священников в разных городах слышать поразительные рассказы о том, что случается в домах. В частности, в тех, где хозяева слишком увлекались оккультными опытами. Например, летают утюги, причем не со стола на пол, а со сложными углами атаки, с резкими поворотами. За ними — ножи, вилки…

— Просто «Федорино горе» какое-то. Вы доверяете этим рассказам?

— Я доверяю не каждому священнику, потому что много лет живу в церкви и знаю, что здесь тоже разные люди встречаются. Но не верить именно этим отцам у меня оснований нет. Рассказыают и сами «пострадавшие». На Украине, под Кривым Рогом, есть городок Зеленодольск. Когда город работал над оборонными заказами, власти построили замечательный детский сад — с бассейном, мозаикой и фресками. Но наступили трудные времена, его закрыли и отдали под офисы. Потом стало чуть лучше, и года четыре назад здание вернули детям. Правда, теперь под школу, потому что в условиях «незалэжности» отчего-то стало мало появляться малышей. Начался учебный год, а спустя несколько месяцев туда приехал я. Прежде чем представить ученикам, директриса завела меня к себе в кабинет, заперла дверь и спросила: «Отец Андрей, что у нас происходит?». Оказывается, когда школу открыли, пригласили батюшку освятить помещение. «Решили сделать это вечером, чтобы не смущать неверующих. Священник окропил святой водой классы и мой кабинет. Я последняя уходила из школы, проверила сигнализацию. К тому же у нас есть охрана. Утром открываю кабинет — полный погром! Не то чтобы ящики столов вынуты и бумаги перемешаны — вообще все вверх дном и даже люстра сорвана и завязана узлом. При этом окна закрыты и замки целы. Вызванный электрик просто остолбенел: какую же нечеловеческую силу надо приложить, чтобы завязать в узел стальную люстру?!».

Я в ответ мог предположить только одно: очевидно, люди, которые прежде занимали это помещение, баловались какими-нибудь гороскопами, гаданиями или даже вызыванием духов. Когда священник именем Христовым нечисть изгонял, она, уходя, решила напоследок напакостить. Таких случаев очень и очень много. Это вообще характерно для нашего времени: люди, сначалаприобретают какой-то негативный религиозный опыт, и лишь затем приползают в храм и просят защиты.

— Раньше такого не было?

— Сегодня отдельные страницы Евангелия читаются совершенно иначе, чем, скажем, сто лет назад. С тогдашними русскими интеллигентами можно было обсуждать евангельскую этику, но как только речь заходила о религиозном подвиге Христа, в частности, о его сражении с бесами и исцелении бесноватых, в ответ морщились: дескать, апостолы просто не поняли, что это была обычная эпилепсия. И вообще, мол, бесовщину следует понимать как символический образ. Ситуация изменилась только сравнительно недавно — когда вчерашние атеисты оказались один на один с антихристианскими проявлениями.

— Почему это произошло?

— История церкви схожа с историей нашей армии. Та, победив в войне, 50 лет существовала в условиях мира. Нас приучили к миру. Бездействующая армия стала презираема, унижаема. А в итоге армия столь ослабла, что к 1994 г. в ней не нашлось даже одной дивизии, способной воевать в Чечне. Так же и русская церковь выиграла битву с язычеством и создала христианскую цивилизацию, при которой человек чувствовал себя духовно защищенным и не думал о разного рода бесовщине. Раньше защита эта воспринималось как само собой разумеющаяся, как горячая вода в квартире, но на самом деле за ней стоял огромный труд многих священников и монахов[123]. А когда люди перестали задумываться об этом аспекте, они взбунтовались: отстаньте от нас с вашими догмами! Куда хочу, туда лезу. И после разрушения храмов — взрыва этой религиозной защитной стены — все эти духи снова в гости к нам. Зато стало более понятно, что и зачем существует в церкви.

— Хорошо, теперь о связях с загробным миром. Свидетельств общения с усопшими множество. Умершие люди являются родственникам во сне и даже наяву. Это тоже бесовщина?

— Однозначно ответить невозможно. Когда к нам обращаются с подобным вопросом, ответ священника обычно такой: чтобы вы не забывали об ушедших людях, они просят вас о молитвах за них. Ведь нить до конца не разрывается. И еще это некое вразумление родственникам, дабы они, помня о предстоящем исходе из этого мира, восприняли религиозную систему ценностей. Правда, такие явления могут быть и следствием истерического самовнушения, злым розыгрышем, газетной дезинформацией.

— Как быть, если человек пугается происходящих с ним необъяснимых явлений?

— Во-первых, христианская вера освобождает от таких страхов. Я верю в Христа — значит, не верю в сглаз, в порчу и прочую чушь. Как говорит апостол Павел, если Бог с нами, то кто против нас? В XIX веке святой Феофан Затворник советовал одной девочке, как бороться с греховными мыслями: представь, что на тебя напал громила. Собери силы в кулак, ткни ему в грудь, а когда злодей чуть ослабнет, кричи что есть силы: «Караул, грабят!». Так и с духовными наваждениями. Оттолкнуть их от себя — и к Господу: «Защити!» Только «кричать» надо на самый верх, «по вертикали». Тогда мы поймем, почему Христа называют Спасителем. Приемами карате, как это делает Шварценеггер в фильме «Армагеддон», антихристианскую нечисть не победишь.

Ну и, во-вторых, в доме обязательно должна быть святыня. Церковные свечи, ладан (который можно класть просто на разогретую настольную лампу), святая вода — лучше крещенская. Вообще надо осознать, что граница духовного мира и материального отнюдь не жесткая, материальные предметы могут быть насыщены энергией Духа. Освященные предметы следует содержать так, чтобы они не были поругаемы. То есть на отдельной полке, в отдельном ящике. Ну и надо стараться, чтобы поблизости от святыни не было нечистых предметов. Не надо тащить в дом сатанинскую, оккультную, астрологическую литературу, а уж тем более ею пользоваться.

— Основной источник чудес — Господь Бог. Как церковь различает, что от Бога, а что от нечистого?

— Нам, конечно, недостаточно только зафиксировать, как в Академии наук, чудесное явление. Мы пытаемся понять, что за силы стоят за ним и какое влияние оно оказало на свидетелей. Слушая тех, кто уверяет, что они установили связь с загробным миром, обрели дар пророчества или исцеления, мы прежде всего заглядываем им в глаза. Нечистая душа обязательно будет «фонить».

И потому наш первый вопрос будет: какой была ваша работа над самим собой, что вы изменили в своей совестной глубине, чтобы обрести новые чудесные свойства? Второй вопрос — последствия. Есть некие духовные болезни, одна из них — гордыня. Если у «контактера» появляются нотки самопревозношения: я такой-сякой, избранный человек шестой расы — это тоже явный сигнал тревоги. Ну и, конечно, учитываем его отношение к церкви.

Здесь некое вкусовое ощущение. По интонации речи, по глазам можно что-то такое отличить, даже по тому, с каким пафосом этот человек будет рассказывать о чуде. Там, где появляется нотка энтузиазма, есть повод для дистанциирования.

— Странно, восточная Церковь считается самой мистичной из всех христианских Церквей, но в тоже время настороженнее всех относится к чудесам.

— Я думаю в глубине своей одно с другим связано. Тот, кто отказывается пить из придорожной лужи, в конце концов, выкапывает колодец с чистой водой.

— Осторожность, рассудительность, трезвость… Неужели для разума есть место в системе церковной веры?

— А для православия вообще никогда не стояла проблема противоречия разума и веры, в отличие от западной философии. Соотношение веры и разума очень точно высказал отец Алексей Мечев, замечательный старец начала века и духовный отец Николая Бердяева. Св. Алексей сказал так: «Разум — это только рабочая лошадка у сердца». А куда она привезет — от сердца зависит. Разум действительно приводит тебя в ту точку, в которой назначаешь ему свидание. Разум всегда что-то ищет, обосновывает, а вот что именно ты прикажешь ему искать — зависит от тебя. Захочешь ты, к примеру, подбирать аргументы в пользу того, что твоя жена тебе изменяет, очень скоро ты найдешь детальки, подтверждения, и тебе будет казаться, что это так.

Какие к нам приходят мысли, помыслы — не совсем зависит от нас. А вот затем от нас зависит, что фиксировать из потока различных впечатлений, мыслей, представлений. И поэтому я бы сказал так: вера — это волевое знание. Одно дело знать, что Бог есть. О том, что «что-то там есть», все знают. А как на это реагируют? Никак. Поэтому вера это не просто знание; вера — это моя личная реакция на то знание, которое пришло ко мне.

— Расскажите о том, что следует считать болезнью духа.

— Духовная болезнь — это когда исчезает покаяние в человеке, радость молитвы исчезает, появляются ложные псевдодуховные переживания… Эти болезни появляются от посещений знахарей, экстрасенсов, сект. Об этой опасности мы говорим не потому, что так требуют говоритьь наши книжки. Мы не начетчики. К сожалению, каждый священник из опыта своих прихожан может рассказать десятки и десятки историй о людях, которые пошли такими путями и поломали себе душу.

Одна из болезней духа — это отсутствие у человека трезвости. Я имею в виду трезвую оценку самого себя, мотивов своих действий, окружающих обстоятельств. Это может быть слишком уничиженное сознание («я — скорпион») или напротив — слишком самопревознесенное («я — бог»). Следующая духовная болезнь — неумение контролировать себя. Иногда человек живет слишком «вывернуто», экстравертивно — все, что ему на ум и на сердце пришло, он сразу выплескивает, не утруждая себя контролем. Следующая духовная болезнь — излишняя медитативность — это то, что называется «приди и завладей моей душою». Любые гости, духи, космические энергии протекайте через меня. Эта болезнь часто бывает у людей творческих. В последние века считается, что муза должна тебя посетить, а ты должен открыться ей, и что-то через тебя скажется. Но под видом музы может все, что угодно, в тебя попасть. Мы знаем слишком много случаев, когда люди талантливые кончали очень страшно. Самоубийства, наркотики… Бывало и так, что тем, кто окружали «избранников музы», жилось очень плохо. Кошмаром была жизнь для семей Льва Толстого и Осипа Мандельштама… «Вдохновение» не всегда несет с собой добро. Суть христианского принципа трезвости и целомудрия в том, чтобы ты не был игрушкой в руках посетившего тебя духа.

Что такое целомудрие? Это цельность человека, цельность мудрости. В этом фундаментальное отличие христианской психологии от йоговской, восточной. Восточное сознание предлагает: раскрой свою душу, убери свою личность, излишнюю рефлексию, самоконтроль, слейся с космосом, слейся с миром. Энергии космоса пусть пронзают тебя, а ты не мешай. Эта распахнутость может быть принята только в одном случае. Если стать пантеистом, то есть уверить себя, что в мире есть только одна энергия, которая находится по ту сторону от добра и зла. И с чем бы ты ни встретился — это все равно будет Оно. И в добре и в зле — Оно. И в жизни и в смерти, и в боге и в демоне — Оно, Единое…

Христианский мир гораздо более сложен — есть добро и есть зло, и между ними пропасть. Поэтому если ты снимаешь «стражу» со своего сознания, то совсем необязательно, что первым тебя посетит ангел. Скорее будет наоборот. Поэтому надо быть очень осторожным. Христианин должен жить, руководствуясь заветом Владимира Ильича Ленина — надо почаще спрашивать: кому это выгодно? Когда некий помысел посещает твое сознание, твое сердце, ты его спроси: ты откуда? Знаете, как в народе говорят: справа от меня стоит ангел хранитель, а слева — бес искуситель. И тогда подумай: откуда мне эта мысль явилась — справа или слева? Перед лицом Христа я могу сделать то, что мне пришло в голову сейчас? Христианин подобен оператору за пунктом ПВО. Он сидит перед своим монитором, озирает вверенное ему воздушное пространство, и вдруг появилась какая-то неопознанная цель. Он ей посылает кодированный вопрос — свой или чужой? Если ответа нет, значит, чужой, надо заставить его удалиться. Прилетела к тебе в голову какая-то мысль (например, пойти старушку-процентщицу зарезать), ты спроси ее: откуда ты такая умная пришла ко мне? Если я это сделаю, Христа это обрадует? Или, может быть, обрадует другого персонажа? Дурную мысль нужно гнать без всякого почета. Для этого человеку дано орудие гнева. Гневная эмоция — это богоданный дар, позволяющий защищать душу подобно тому, как система иммунной защиты защищает тело от инфекции. Надо правильно ею пользоваться, чтобы выметать недолжные искушения.

Вскоре после моего поступления в семинарию туда приехал один священник, который очень много значил для меня. Приехал, находит меня, гуляем мы с ним по Лавре, и он сразу берет бычка за рога — говорит: ”Знаешь, Андрей, здесь в семинарии есть свои искушения, свои проблемы. Прежде всего, никого не осуждай — своих собратьев, священиков, монахов… Это самый разрушительный грех будет. Ты теперь — человек богословски грамотный, ты знаешь, откуда нашептываются эти помыслы осуждения. Как говорится, — из-за левого плеча. Так вот, если появилась мысль: ой, смотри, что там Ванька делает! — ты посмотри за левое плечо и спроси: а твое какое дело?»

— А чем плоха астрология?

— Сразу скажу, я отнюдь не много размышлял над этой темой. Вообще считаю ее недостойной серьезного размышления. Это же совершенно виртуальная реальность. Никаких объективных наблюдений в астрологии не существует, а есть субъективная — с точки зрения местонахождения наблюдателя — компоновка тех или иных звезд в созвездия

Реально же звезды, которые числятся в одном созвездии, между собой могут находиться на более дальнем расстоянии, чем те. что значатся в разных.

Понятен интерес к астрологии со стороны людей, исповедующих язычество. С их точки зрения, как сказал Аристотель, космос — это город, населенный богами и людьми. Языческие боги — его олицетворение различных стихий. Человек в таком космосе — не более чем песчинка, микрокосмос — маленький мир, помещенный в мир большой.

Но христианство возвестило совершенно иной взгляд на людей. По слову святителя Григория Богослова, человек — это макрокосмос, помещенный в микрокосмос. Большой мир — в мире маленьком.

— По сути, все наоборот?

— Дело в том, что Бог, Которого исповедует христианство, — над-космический. Он дал миру законы, создал их. И потому Сам никакими законами не связан.

И из своего внекосмичного господства Бог дает Свой образ человеку. Поэтому человек хотя он живет в этом мире, но не является пленником мира. Поэтому у христианина нет никакой нужды верить в то, что его судьба, а тем более какие-то нравственные поступки зависят от влияния космических стихий.

При разговоре с экономистами, физиологами, психологами, социологами мы говорим: да, человек может участвовать во взаимосвязях, которые изучают эти специалисты. Но всецело он ими не определяется. И только когда оскотинивается, забывает о своем высшем призвании, в нем начинают действовать законы греха. В том числе и те, которые прописаны в социологии, психологии, психоанализе, физиологии и прочем. Но у человека, как его мыслит христианство, всегда есть возможность возвыситься над этими законами и жить по велению Бога, а не по велению падшего естества.

Но астрология — все-таки не то же самое, что социология или физиология. Это мифология. Поэтому у нас есть причина, чтобы ни пяди земли не отдавать такого рода верованиям. То есть мы не согласимся не только с формулой «звезды правят миром», но и с более мягкими формулировками («звезды подсказывают, звезды влияют…»).

Не будем забывать: мир, культура достаточно органичны. Астрология всегда существовала в теснейшем союзе с различными оккультными воззрениями. И если человек слегка увлекается ею, то потом начинает серьезно загружать свою душу оккультно-языческими мифами. А это уже духовно опасно.

А вообще поражает, что люди сами не слышат, что говорят о себе. Христианство не согласно с астрологией, потому что астрология несет ересь о человеке, ибо слишком низко думает о нем. Встречаются двое. Знакомятся: — Ты кто? — Я Телец. А ты? — Я — Скорпион. Помню, в журнале «Наука и религия' несколько лет назад была опубликована статья под названием «Какое ты дерево?» Честно говоря, я сразу догадался, какое дерево автор.

Удивительно, как глухи бывают люди, вроде бы уже привыкшие бороться за права и достоинство человека! Когда речь идет не о политике, а о мифологической стороне жизни, они вдруг становятся смиренны (недопустимо смиренны!) и уничижают себя до уровня марионеток, которыми управляют какие-то невидимые космические потоки.

Астрология нам неинтересна не только по религиозным мотивам, но и по миссионерским. Ведь астрология находится вне науки. А наука для нас — и дитя, и традиционный критик и помощник.

Дитя — потому что именно христианство создало культуру, в которой могла родиться наука. Научная революция — это дитя христианской Европы, а не Саудовской Аравии, Китая или Индии.

Критик — потому что антицерковная пропаганда обвиняет Церковь в антинаучности. Нам уже несколько столетий приходится жить в агрессивной среде, которая ищет любой повод для того, чтобы напасть на Церковь. И одно из любимых копыт, которыми нас лягают, это как раз обвинение в антинаучности.

В этих условиях церковные люди научились оценивать те или иные свои утверждения а соответствии со стандартами научного мышления. Поэтому мы предпочтем быть в союзе с наукой, а не с астрологией..

— А в Вашем доме есть оккультная литература?

— Навалом. Как говорится, врага надо знать в лицо.

— Где держите?

— Да весь туалет ею забит.

О грехах и праздниках

— Что для Вас значит быть православным диаконом, чувствуете ли Вы связь с Богом? Если да, опишите свои ощущения.

— На такие вопросы в православной этике не рекомендуется отвечать. О личном опыте в православии говорить не принято. В сектах — да, у них там любят рассказывать: я был неверующим, я был грешником, даже курил, но когда я принял «харе кришна как своего личного спасителя», с тех пор я больше не грешу, я — святой и даже курить бросил. Такого рода исповеди вызывают у меня нечто среднее между сочувствием и улыбкой.

— Что для Вас Бог, создавший все — некая персона, энергия или еще что-то? Разъясните тоже самое и про дьявола.

— Это реальности, причем личностные. Как не может быть любви без любящего, так и не может быть ненависти без ненавидящего. После опыта зла, который был в двадцатом веке, особенно в нашей стране — я могу понять человека, который сомневается есть ли Бог на свете, но понять того, кто сомневается в существовании дьявола, мне гораздо сложней.

— Кого можно назвать религиозным человеком?

— Религиозным может считаться человек, который в своей жизни сделал хотя бы один поступок по религиозным соображениям. Не по моральным принципам, а именно ради Бога. Скажем, стоял на пороге совершения какой-то подлости и остановился только потому, что вспомнил, что Бог этого не велит. Если хотя бы однажды такой поступок был в жизни человека, значит, религиозная тематика вошла в его жизнь.

Православный же человек — это тот, кто судит себя по заповедям Евангелия и церкви. То есть он, может быть, не всегда исполняет их — наверное, ни одного человека на свете нет, который всецело эти заповеди во всех подробностях исполнил бы в каждой жизненной ситуации. Но если человек, согрешив, понимает, что он согрешил, а не оправдывает себя: это, мол, все делают, это нормально, это современно, — вот в этом случае это православный человек. Он смотрит на себя глазами Православия.

— Чем отличается жизнь верующего человека от жизни того, кто по каким-то причинам не нашел пути к Богу?

— Один философ сказал, что мир, в котором живет верующий человек, отличается от мира неверующего как мир человека, у которого есть цветное видение, от мира человека, видящего все в черно-белых тонах. Все дело в том, что для верующего человека любое событие, происходящее с ним, не равно себе самому. Все, что происходит в его жизни и вокруг него, это некая книга откровений — с осознанным, осмысленным сюжетом. То есть не случайное награмождение событий, не случайная игра социальных или иных атомов, а замысел. Замысел, который надо стремиться осознать, понять. Поэтому человек верующий стремится к осмыслению. Не случайно первая заповедь, которую получил Адам, гласила: «Назови имена животных». Такова вообще задача религии — назвать, наименовать, то есть — очеловечить мир, который встречает человека. Человек очеловечивает мир, окультуривает его тем, что он видит в нем свои, человеческие смыслы, узнает в нем себя самого, видит свои интересы, дает всему свои имена. Мир перестает быть безымянным, равнодушнымч, ибо в него внесены человеческие ориентиры. И тогда поток жизни, который проносится мимо нас, соотносится с нами. Религия — это дерзкая попытка считать всю Вселенную значимой для человека.

— Зачем нужно креститься?

— Чтобы умереть. Я считаю, что креститься взрослый человек может только тогда, когда он смертельно надоел самому себе. Крещение — это вопль к Богу: Господи, ну можно я стану другим, я устал от себя самого. Дай мне возможность быть другим. Крещение — это смерть во Христе и воскресение в Нём. У язычников есть идея переселения душ, когда душа переселяется в разные тела. В Православии наоборот — в одном и том же теле может жить много душ. У Николая Гумилева есть замечательные строки:

Только змеи сбрасывают кожу, Мы меняем души, не тела.

Крещение — это покаянное обновление, покаянный кризис, когда человек износил свою прежнюю душу и мечтает о том, чтобы Господь даровал ему обновлённую совесть. В церковнославянском переводе послания апостола Петра так говорится: «Крещение же есть испрошение у Бога совести благи». Заметьте, не обещание Богу доброй совести, а испрошение у Бога «совести благи». С точки зрения протестантов — это я Богу обещаю: «я перед лицом своих товарищей обещаю и клянусь жить, учиться и бороться, как завещал великий» Христос (клятва юного христианина). А в церковнославянском переводе и в греческом оригинале смысл другой — это я прошу у Бога, чтобы Он дал мне новую совесть. Но человек, который ещё не начал тяготиться самим собой, которому и со своей старой совестью хорошо, никогда не поймёт, от чего спасает Евангелие.

— Если младенец был крещен в православной вере, а в юношеском возрасте его перекрестили в протестанты, — какое крещение будет действительным?

— Православное крещение не смывается. Если этот человек разберется в себе и когда-нибудь придет в Православие, перекрещивать его не будут.

— Спасение предначертано или у человека есть право выбора?

— Есть, есть у человека право выбора. А вот чего у нас нет — так это теоретической схемы, позволяющей совместить божественное всезнание с нашей свободой. Мы не сможем такую теорию создать. Ты никогда не составишь истинное представление о своем доме, если однажды не выйдешь из него и не посмотришь на него со стороны. Вот и мы поймем наш дом, только когда выйдем из нашего космоса, в котором настоящее и будущее существуют порознь.

Так что мы знаем, что наше мировоззрение противоречиво, но оно нам нравится именно таким. Все в нашей жизни — даже падение волоса с головы — зависит от Бога, и все зависит от нас, так что именно я несу ответственность за свою жизнь. Оба этих христианских догмата нашли свое отражение в песнях Вячеслава Бутусова. Догмат о Боге как Вседержителе у него звучит так: «С неба падает снег — значит, Небу так надо». Догмат о нашей свободе в бутусовской формулировке гласит: «Твоя голова всегда в ответе за то, куда сядет твой зад».

Но на уровне практики ответ есть. Его сформулировал Фома Аквинский: мы должны молиться так, как если бы всё зависело только от Бога, а работать мы должны так, как если бы всё зависело только от нас. Христианин должен уметь работать с противоречиями.

Надо заметить, что это не признак идиотизма. Замеченное и осознанное противоречие — это признак высокой культуры мышления. Я знаю, что верно это; знаю же, что верно другое; и знаю, что первое и второе противоречат друг другу. Но еще я знаю, что другой модели, которая помогла бы сохранить все многообразие известных фактов и непротиворечиво их все (все — без цензуры!) объяснить, пока еще нет. Что в такой ситуации делать? Хотелось бы жить в трехэтажном особняке, но раз это невозможно, то надо поддерживать в порядке и свою обычную блочно-панельную малометражку.

В современной физике тоже есть совершенно чёткие противоречия, о которых знает каждый физик. Например, теория корпускулярно-волнового дуализма. Верно и то, что свет есть волна, и то, что свет состоит из частиц. Как это совместить? Надо признать и то и другое. Так и христианство действует по той же логической модели. Оно состоит из противоречий, которые соединены благодатью. Надо уметь принять их во всей полноте. Нельзя сказать, что я на 80 % свободен, а на 20 % зависим от Бога. Ничего подобного: я на 100 % свободен и я на 100 % завишу от Бога. И Христос на 100 % Бог и на 100 % Человек, а не так — частичка того, частичка другого.

— Вы знаете, конечно, о двух взаимоисключающих подходах к вере: можно соблюдать все обряды (и на этом основании, мне кажется, высокомерно презирать всех, кто их игнорирует) — а можно попросту верить, не утруждая себя постами. Вам какой путь ближе?

— А знаете, на обоих можно с равной легкостью потерпеть сокрушительное поражение. Можно поститься, молиться и не приблизиться к Богу. А можно всю жизнь игнорировать обряды — и точно так же к Нему не подойти.

Если же говорить о постах — то опасен не пост, а когда кроме поста в жизни религиозного человека ничего нет. Любви к людям, например.

В общем — прежде чем обожиться, надо очеловечиться. А мы и от этого очень далеки. Слишком часто неофит жаждет немедленно взойти на высоты исихазма, проявляя сплошь и рядом поразительную душевную глухоту в быту…

— Объясните мне, Бога ради, что такое исихазм. Я слышал столько разных объяснений, что голова пухнет. Просто скажите, как на лекции.

— Исихазм — по-гречески «молчание», высшая форма молитвенного сосредоточения. Когда молитву творишь не устами, а сердцем, и она творится в тебе непрерывно. Специально этим словом называют монашеское движение XIV–XV веков. И тут едва ли не самое интересное то, что исихастская партия не чуждалась и политики — именно исихасты настояли на том, чтобы Константинополь увидел центр общерусской церковно-национальной жизни в Москве, а не в Вильнюсе… Так что Москва стала столицей России не без участия исихастов. А константинопольский патриарх Филофей, который и «продавил» это решение об официальном признании Москвы преемницей Киева как общерусской столицы, был этническим евреем…[124]

— Священники говорят: надо чаще бывать в храме. А если я не имею такой возможности? Достаточно ли домашней веры?

— В храм мы идем для того, чтобы стать христианами. Ведь христианином человек становится не тогда, когда читает книгу о Христе и даже не тогда, когда молится. А тогда, когда он воспринимает то, что Бог передает ему. Потому что христианство — единственная религия в мире, которая говорит не о том, какие жертвы люди должны приносить богам, но о том, какую жертву Бог приносит людям. Поэтому я иду в храм, чтобы принять Его жертву мне, Его плоть и кровь, которые Он дает мне. Если человек живет вне литургической жизни, его душа потихоньку начинает дичать. Точнее, дух — потому что душу еще можно кормить книгами, интернетом, еще чем-то. Но дух без Духа — дичает. Как если бы человек, живя вдали от булочной, читал бы книги по хлебопекарному делу, на сам к хлебу не прикасался бы.

— А если душа не лежит к храму? Священник не устраивает?

— Для москвича этот вопрос решается легко: в столице больше восьмисот священников. Достаточно легко можно выбрать священника по душе, по созвучию ваших душ. Но, кстати, чем меньше по-человечески приятен священник, тем на самом деле больше духовное содержание моей исповеди. Это исповедь Всевышнему, а не священнику. Кроме того, следует помнить, что священник говорит о себе на исповеди: я только свидетель, а человек приходит к Богу.

В покаянии я, как занозу, вытаскиваю из себя свое прошлое. Ведь об одном и том же эпизоде можно рассказывать по-разному. Можно хвастаться: мужики, я вчера с такой бабой вечер провел! Да, как и на исповеди, это будет рассказ о реальном событии, но оценка-то его будет скорее восторженная, чем покаянная. Это не исповедь. А если человек о том же событии рассказывает в покаянии, то, значит, он хочет, чтобы этот вечер греха был стерт из его жизни. Он уже стыдится этого поступка, считает, что в ту минуту он не был собой настоящим. Так вот, когда происходит такой расслоение личности — «я тогдашний» и «я настоящий» — тогда человеку предлагается: расскажи об этом поступке в присутствии другого. Наличие другого человека на исповеди перед Богом — критерий, который показывает, насколько серьезно отчуждение человека от отторгаемого им его прошлого.

— Иногда, когда приходишь в церковь, то чувствуешь, что здесь свято. А иногда такого чувства нет. От чего это зависит? От личного фактора священника?

— Этого я не знаю. Обычно в таких случаях говорю: «А в каком кармане у вас лежит харизмометр?»

— Может ли священник нарушить ауру?

— Это уже из области оккультизма.

— Чушь собачья?

— Лучше сказать «шамбалическая».

— Божья кара.

— Бог не мстит — Бог наказует. А наказание — это от славянского слова «наказ», то есть урок. Некая педагогическая мера. И то, что мы называем карой, может быть следствием ошибок, которые мы сами допустили. Ведь когда мать говорит малышу: не тронь утюг! — а малыш прикасается и получает ожог, травма возникает не потому, что мать мстит ребенку, а вследствие того, что он нарушил некую заповедь. Но главное — очень часто боли и радости приходят к нам не из нашего прошлого, а из будущего. Потому что Бог — Он педагог и иногда предостерегает нас от будущего, к которому мы несемся на всех парах. Промысл Божий как бы ставит нам подножку, чтобы мы упали раньше, чем свалимся в ту волчью яму, которую мы еще не видим, но которая ждет нас в конце пути. Пусть будет разбита коленка, зато сохраним целой голову.

Впрочем, порой боль приходит, чтобы очеловечить нас, чтобы в ее горниле мы подросли.

— У меня сгорел монитор. Наказание?

— Спросите не меня, а себя самого. Наказание это свыше или нет, можете знать только вы сами, зная свои предшествующие событию поступки.

— А вы знаете наказанного Богом человека?

— Мне кажется, классический случай такого наказания — судьба Никиты Хрущева. Знаменитый пленум ЦК КПСС, снявший его с должности, состоялся в день празднования Покрова Божьей Матери. Это типично, исключительно русский праздник, незнакомый другим православным Церквям. Хрущев, самый рьяный гонитель русской церкви, был снят по промыслу Божьему именно в такой день[125].

— В последнее время очень часто приходится сталкиваться с одинаковой, почти стандартной реакцией современного человека на несчастье. Когда случается большое горе, человек спрашивает: ну и где же Ты был, Господи? И приходит к выводу, что Бога вообще нет. Можно ли чем-то объяснить такой общий поворот мысли? Можно ли донести до человека, что одно из другого не следует?

— Христианину легче отвечать на этот вопрос. Если человек из глубины горя спрашивает — где же Ты был, Господи? — для христианина ответ очевиден: в бездне страдания Он был прежде тебя. Тебя еще не было, а Он уже был на голгофском кресте.

Сложнее отвечать человеку другой религиозной традиции, если она не признает за Богом права испытывать человеческую боль и сострадание.

В целом такого рода разборки — это свидетельство слабости характера человека. Это желание переложить с себя на кого-то ответственность за свою судьбу. В этом смысле замечательна этика «Властелина колец» Толкиена. Не столько фильма, сколько книги. Прочитав ее, я понял, что я хоббит до глубины души. У Толкиена Бог явно не проявляется, Он остается неназванным. Его Промысл действует, но при этом не вешает на себя ярлык: внимание, тут на сцену выхожу Я, Промысл Божий. Герои сказки не опускают руки в потерях и неудачах, и именно поэтому в конце концов оказывается, что даже неудачи оборачиваются к пользе.

— Достаточно ли сегодня иметь те древние 10 заповедей?

— Вполне достаточно. Все нынешние грехи укладываются в них.

— А если человек соблюдает, образно говоря, 90 процентов заповедей, нарушая только одну — спит с чужой женой? Он грешник или больше праведник?

— Это все равно что человек с больной печенью говорит: в целом я здоров. Хорошая у него жизнь? «Больная печень» ему все равно воздаст…

— Но ведь по неофициальной статистике чуть ли не у каждого второго есть любовник или любовница. Получается, что эти люди потеряны для церкви?

— Здесь важно раскаяние: осознает, что живет в грехе, — уже хорошо. Значит, не безнадежен. Покаянная самооценка человека важнее греха.

— Но далекие от церкви люди полагают, если они не убивают, не прелюбодействуют, не крадут — то и не грешат. Что же такое грех с Вашей точки зрения?

? В церковном понимании грех? это рана, которую человек наносит своей душе. Сразу признаюсь, всех моих научных и богословских знаний не хватит, чтобы определить, что такое душа, поэтому позволю себе сказать о ней по-детски: душа, это то, что болит у человека, когда все тело здорово.

Человек понимает, что у него есть сердце, печень, желудок, когда они начинают болеть. Я когда начинаю разговор с детьми на эту тему, порой спрашиваю у них: «Встань, пожалуйста, и покажи — где у тебя находится пченнь». Ребенок, конечно, показывает на живот… А я ему говорю: «Ответ неправильный. Садись, пять. Да, пять. Это же ведь очень здорово, что ты не знаешь, где у тебя печень! Значит, ты здоров! Дай Бог, чтобы как можно дольше ты оставался в таком счастливом неведении!». Пока боли нет — нет и ощущения наличия органа. В детстве и юности для всей требухи есть одно название: «живот». А к 50-ти годам начинаешь отличать почки от надпочечников… А уж раз болит — значит, существует!

Во так же — если, просыпаясь ночью от боли, ты осознаешь, что болит у тебя не сердце, не желудок, не суставы, а… душа, — то начинаешь понимать, что есть у тебя и такой орган. И пока человек не обретет опыт душевной боли, он и не знает, что у него есть душа. Есть печальное наблюдение медиков: у каждого человеческого органа обязательно должна быть своя болезнь. Если же у нас есть душа, у нее тоже должны быть свои болячки.

Поэтому так же, как мы заботимся о здоровье и чистоте своего тела? соблюдаем правила личной гигиены, санитарии, не едим, что попало, не подбираем то, что валяется на обочинах, не пьем из дорожных луж,? надо следить и за чистотой своей души: не пускать в сознание мусор, доносящийся из эфира или с экрана телевизора. Не покупать каждую газетенку или журнальчик, пусть даже самые цветастые и привлекательные, не верить сплетням…

Если человек эти простые правила не соблюдает, тов его душе начинается процесс, подобный раковому. Раковые клетки — это слишком здоровые клетки, не умеющие умирать: они бесконечно пухнут, делятся, порождая себе подобные, не умея уступать право на существование клеткам другого типа? соседним. А ведь только в слаженности всех систем сохраняется целостность организма. Так в оркестре каждый музыкант на своем месте: кто-то играет на скрипке, кто-то? на габое, а есть человек, который бьет в тарелки. Но если «тарелочник» начнет делать это слишком часто, заглушая остальные инструменты, что получится? Какофония. Так и в теле человека. Когда какие-то клетки начинают слишком поддерживать свою «партию», возникает рак. Так же и в душе человека: когда какая-то, сама по себе нормальная человеческая потребность, желание, начинает распухать, вытесняя, заслоняя все остальное, собственно человеческое, тогда рождается грех.

В сознании неверующих, не церковных людей слово «грех» слишком прямолинейно ассоциируется сегодня с блудом, сексуальной областью жизни человека. Был даже такой случай. Накануне Великого поста в Прощеное воскресенье батюшка обратился к пастве: «Давайте простим друг друга и меня простите: я тоже человек и тоже грешен». Через несколько дней батюшка заметил, что прихожане на него косо смотрят. Удивился: во время поста люди становятся друг другу ближе, а здесь наоборот. Через верных прихожан он выяснил, в чем дело. Оказалось, пошел слух, что у него есть любовница. Батюшка удивился — откуда взялась такая сплетня. А ему говорят: «Да Вы сами вышли в Прощеное воскресение и честно признались в том, что согрешили…».

Грех? это все, что вредит человеческому, духовному росту. Это зависть и самовлюбленность, отчаяние и осуждение других людей, пристрастие к деньгам и леность…

— Я слышал, что убийство человека? не самый страшный грех. Почему?

? Есть разные виды грехов: против себя самого, против Бога и против ближнего. Вообще-то любой грех содержит в себе все три вида, но в разных пропорциях. Человек, убивая другого человека, несомненно грешит против ближнего своего. Этот грех страшен потому, что его последствия необратимы. Здесь и грех против Бога: человек, убивая другого человека, забывает о Боге, даже если он верующий. Есть тут и грех против себя самого.

В двух последних компонентах человек в будущем может кое-что изменить. Конечно, убийца не воскресит убитого, но может сам стать другим. Однажды поэт Гумилев сказал: «Только змеи сбрасывают кожу. Мы меняем души, не тела». Каким бы страшным ни было убийство, для убийцы всегда остается возможность перемениться.

Был такой светлый человек в советские времена, ныне покойный, Глеб Каледа, доктор геолого-минералогических наук в миру? и тайный священник, на квартире у которого был храм. Уже в 90-е годы он первым начал ходить в тюрьмы исповедовать приговоренных к смерти. Отец Глеб однажды сказал, что когда впервые шел к ним, думал, что, да, конечно, за преступлением должна последовать расплата, смертная казнь. Но когда он начал слушать исповеди этих людей, понял, что убивая их, мы делаем нечто страшное. Мы убиваем невинных. И дело тут не в в возможной судебной ошибке, а в том, что на казнь приводится уже совершенно другой человек, раскаявшийся за годы, проведенные им в ежедневном ожидании исполнения приговора. По сути, у него только паспортное тождество с убийцей, когда-то совершившим преступление.

Грех же более тяжкий, чем убийство? это отчаяние. Потому что отчаявшийся человек уже не может быть творцом своего будущего. Отчаяние? как фиксатор, удерживающий руки и ноги и мешающий выбраться из пропасти, в которую человек попал. Это? самый страшный грех, который совмещает убийство и самоубийство.

? А зависть, равнодушие, гордыня?

? Это тоже очень неприятные вещи, очень больно ранят, но их, как занозы, можно вынуть из своей души. А вот отчаяние тем и страшно, что если человек ему отдался, уже не может оперировать свою душу.

Нужно понять, что грех и преступление не одно и то же. Грех не сводится только к сфере наших межличностных отношений. Это не только некое негативное социальное действие в отношениях с другими людьми. Грех? это то, что в первую очередь происходит во мне самом.

В этом? отличие церковной этики от гражданского права.

? Что страшнее: грешить против себя или против Бога?

? Это тесно взаимосвязано. Святой Исаак Сирин в 7 веке сказал: «Грешник подобен псу, который лижет пилу и не замечает причиняемого себе вреда, потому что пьянеет от вкуса собственной крови». Так что прежде всего человек всегда вредит себе самому Например, недавно я был в Якутии, видел алмазные шахты («трубки»). Крайне тяжелые условия работы у людей? нехватка кислорода, холод, мало солнца и так далее. Огромные котлованы на сотни метров уходят вглубь Земли и в морозы они совершенно не проветриваются. Выхлопные газы от работающей там техники остаются внизу, и рабочим приходится ими дышать. Это вредно. И люди это знают. Тем не менее, ради заработка они это делают. Это? грех против самих себя. Грех ли это против Бога? не могу сказать. Но здесь религиозно-этический аспект появляется, когда речь заходит о детях. Детям приходится расти вдали от солнца. Получается, человек жертвует здоровьем уже не только своим, но и других людей ради денег, ради того, чтобы иметь возможность и квартиру побольше купить, и на курорте пошиковать.

Вот здесь и появляется возможность понять — зачем же религия нужна людям. Задача религии? освободить человека. Главное рабство? не то, что снаружи, а то, что изнутри. Разве на опасные производства людей сейчас доставляют под конвоем? Их там насильно кто-то удерживает? — Нет и нет. Так почему они здесь? Они знают, что и им и их детям здесь плохо. Зачем же они здесь? Их здесь держит господин доллар. Нет, не бумажка. А отношение к этой бумажке — вожделеющее, жертвенное отношение, служащее. Человек же оказался рабом у этой своей похоти. Это и есть тот вопрос, который религия ставит перед человеком: то, чему я служу, то, чему позволяю себя контролировать? достойно моего человеческого призвания или недостойно? Или я служу тому, что ниже меня, или же тому, что выше меня. Соответственно, я? раб вещей, или же я — раб Божий. Если раб Божий, то больше ничей не раб, в том числе не раб своего социального имиджа, не раб своих «хотелок».

? Считается, что богатые, жертвуя большие деньги, могут выкупить или откупиться от своих грехов. Так ли это?

? Можно я отвечу анекдотом? Новый русский приходит к батюшке и спрашивает: «Батюшка, если я пожертвую 100 тысяч на строительство твоего храма, ты можешь гарантировать, что моя душа попадет в рай?» Батюшка отвечает: «Знаешь, гарантировать, пожалуй, не могу, но попробовать стоит».

Этот же принцип провозглашала замечательная русская пословица: «глаза боятся, а руки делают». Иногда кажется, что работа невыполнима: ну нельзя прополоть все это поле до горизонта. Но ничего: ты начни работать, потом остановись, передохни и снова продолжай работать. А там, глядишь, и сделаешь все, что надо было сделать. Казалось, что невозможно? такой храм построить, детей столько воспитать… А ты? начни. А там и люди, и Бог помогут.

Так и здесь. Церковь не может никому выдать индульгенцию. Но если это пожертвование? хотя бы первый шажок на пути к покаянию и переменам в душе, значит, человек уже понимает, что ему недостаточно иномарок, костюмов, вилл и так далее. Что-то он уже чувствует, какую-то боль в своей душе. Это? начало самопознания, которое в конце концов может привести и к познанию Бога.

— Достаточно замолить грех — можно с чистой совестью жить дальше?

— Да нет в церковном богословии такого термина — «замолить грех». Нет ту математики — сколько молитв надо прочитать для отпущения вот такого-то греха. Но если человек начал такую молитву — это уже хорошо. Значит, он уже осознал нечто как свой грех и уже наметил движение своей воли в сторону, уводящую от этого греха. Это первый шаг. Но это еще не искоренение греха и не заживление его последствий. Болезненное воспоминание о том грехе должно оставаться навсегда. Чистая совесть только у людей с короткой памятью.

— А вредит ли душе кремация тела?

— Для посмертной судьбы человека образ погребения не имеет значения (не путать погребение с отпеванием). Многие христиане были растерзаны зверьми, растворены в серной кислоте или сожжены. Для Бога это не является препятствием для воссоздания нового человека. Как еще во втором веке сказал Минуций Феликс — «Мы не боимся, как вы думаете, никакого ущерба при любом способе погребения, но придерживаемся старого и лучшего обычая предавать тело земле» (Октавий. 34,10).

Самой кремацией нельзя оказать влияние на человеческую душу. Более важно знать, что за мотив, по которому кремация была совершена. Если человек сознательно избрал такой путь своему телу после смерти — это значит, что он заранее не желал погребения по христианской традиции. Но и в том случае, если кремация была навязана после кончины, в том нет греха умершего. И хотя сожжение не грех, это не значит, что церковь приветствует данный ритуал. Дело в том, что при сожжении исчезает столь значимая для христианства символика зерна: тело опускают в землю подобно зерну, которое может воскреснуть в новой космической весне. Заключение пепла в колумбарий оставляет человека в каком-то вечном коммунизме. К родственнику нельзя потом прийти один на один, подобно тому как это можно сделать за обычной кладбищенской оградкой.

Неодобрение Церковью кремации мотивированно не боязнью того, что сожжение повредит погребаемым; просто пастырское сердце видит, что для тех, кто сжигает своих близких, это действие неназидательно: оно всевает в душу скорее отчаяние, нежели надежду

— А можно ли христианину заниматься боевыми искусствами?

— Пока это физкультура — занимайся, но как только запахло философией — оставь. Если тебя учат бить правой пяткой по левому уху — это нормально, а вот как только начинают говорить, что перед началом тренировки надо поклониться духу этого зала, здесь надо уметь уйти. Если начались уроки медитации, концентрации энергии, стоит подумать о самообороне.

Один монах из Троице-Сергиевой Лавры рассказывал мне, как именно через спорт он пришёл к Богу. Во время учебы в университете он серьёзно занимался каратэ. После очередной победы на турнире тренер сказал ему: «Ты знаешь, Саша, тебе настала пора принимать решение. Если хочешь идти в нашем спорте дальше, то учти, что на следующем уровне скорость боя будет такова, что думать будет просто некогда. Твоя реакция должна стать автоматической. А для этого тебе нужно учиться не думать, уметь отключать своё сознание. Тебе теперь необходимо овладеть такой техникой медитации, которая привела бы к твоему самоустранению, позволила бы стереть твою личность». Теорию йоги и буддизма тогдашний Саша уже знал. Теперь настала пора практики. И он подумал: «а не слишком ли это большая цена за успех в спорте?». К этому времени он уже понимал, что мир религии что-то достаточно серьёзное. И занялся поисками такой религии, которая бы не стирала, а напротив, сохраняла личность человека для вечности. В итоге пришёл в христианство. А поскольку и университетская математика, и спорт приучали его к последовательности, он пошел и дальше — в монашество.

— А какое Ваше отношение к спорту и физкультуре?

— К физкультуре хорошее. К спорту — плохое[126].

— Может ли православный делать зарядку, бегать или заниматься аэробикой?

— Все эти зарядки и аэробики — это все наша плата за очки, высшее образование и т. д. Если б мы жили в деревне, если б надо было с утра натаскать бочку воды, пропахать грядочку, наколоть дрова — то никакие зарядки не понадобились бы. Но если уж нам так не повезло, что мы живем в доме с лифтом, с водопроводом и т. д., и работа у нас сидячая… Важно: взамен чего? Если ты делаешь физзарядку вместо молитвы — это плохо; а если физзарядка у тебя вместо утренней телепросмотрушки — то это хорошо.

— Имеет ли курение какой-то мистический смысл?

— Я имел возможность наблюдать в действии рекламный слоган «Курить — бесам кадить». Дело было в Китае. Меня завели в один даосский монастырь. И там была часовня с некоей «чёрной бабушкой». Никто толком не смог сказать мне, что за миф с ней связан. Просто женская фигура, вырезанная из черного дерева. Возле неё столик-жертвенник, на который кладут пожертвования: бутылки водки, апельсины, яблоки и т. д. Как у нас панихидный столик (только у нас водку не кладут). Я вот иногда думаю — какая хорошая у меня была бы жизнь и карьера в Китае! Там сейчас модно перед каждым супермаркетом, гостиницей и т. п. ставить статую божка богатства, а перед ним вот такой жертвенник. Бог богатства, конечно, должен обладать заметным животиком. И вот я думаю, что если бы я (с точки зрения китайцев — образцовый русский: если тот иероглиф, которым китайцы обозначают нас, разложить по смысловым компонентам, то получится «большие северные волосатики») там остался и начал подрабатывать таким вот сидением в позе лотоса перед входом в магазин, то мне бы подавали немало… Ну, да что мечтать попусту! А вот в том даосском монастыре в Шэньяне перед идолом была коробка с песком. Это обычно на Востоке: в этот песок втыкают палочки, называемые благовонными (а эти ароматные палочки делаются из коровьего навоза). Но в данном случае роль этих «вонючек» выполняли зажжённые сигареты. Их закуривали и втыкали в песок фильтром вниз, и так они догорали. Это было буквально: курить — бесам кадить.

Но из того, что кто-то использует табак или сигарету в чёрном культе, не следует, что любой курящий человек участвует в этом культе. И язычники возжигали ладан перед своими статуями, но это не мешает нам приносить ладан своему Господу. Или то же золото, деньги. Сатанисты их жертвуют на свои чёрные дела, а мы те же самые купюры и монеты приносим на нужды нашего храма. Так что я не думаю, что в курении есть какая-то мистика. Ясно, что ничего хорошего в этом нет. Но и «демонизировать» всё сразу не стоит. За пределами церкви не сразу начинается сатанизм. Есть какое-то просто человеческое пространство: человеческих заблуждений, поиска, ошибок, немощей или, напротив, добродетелей чисто человеческих.

Были святые, которые курили. Например — святитель Николай Японский. В его дневниках есть замечательная запись: «Вечером скучно было и хотелось курить, а, между тем, бросил с воскресенья — более чем двадцатилетнюю привычку не легко бросить»[127]. Значит, большую часть своей жизни святитель курил. Что не мешало ему быть истинным Христовым апостолом. Ну, а уж отношение последнего русского императора к курению всем известно.

Со своей стороны могу заметить, что предметом моей острой профессиональной зависти является статус профессоров московской Духовной академии XIX в. В день получки они расписывались в нескольких ведомостях: кроме зарплаты, они получали деньги на оплату квартиры, на приобретение книг, и отдельная графа была — на табак (завидую я не последнему, а предыдущим пунктам).

Действительно, русское духовенство XIX века не чуждалось табака, и это приводило к определённому курьёзу. Знаменитый психолог Бехтерев отмечал, что в ту пору некоторые кликуши боялись запаха табака (кликушество — это когда баба начинает кричать, что она испорченная, и выкликает имена тех, кто якобы на неё порчу навел). Кликуши боятся всякой святыни. И соответственно, у них бывает кричащая реакция, реакция сопротивления на появление православного батюшки, на запах ладана, на мощи, на святую воду. И вот в этом же ряду такую же реакцию вызывал у них запах табака[128].

Кто может объяснить, почему кликуши в России XIX века боялись не только запаха ладана, но и запаха табака? Для ответа нужно поставить другой вопрос: а от кого НЕ пахло табаком в ту пору? Атеистов в стране не было. А вот религиозные люди делились на православных и неправославных. Не курили как раз сектанты — староверы и штундисты (баптисты). «Господа, не нюхающие табаку», — как называл их Василий Розанов. Соответственно, запах табака в России XIX века это был запах человека, принадлежащего к православной вере, и бесы на это реагировали.

Естественно, я не в защиту табака это говорю. Просто не люблю примитивно-листовочных решений. Вроде того, что оттуда, где лежит сигарета, благодать точно уходит.

Скорее всего, по мысли Феофана Затворника, курение это не грех, это греховное пристрастие[129]. Некое издевательство над самим собой. И свидетельство несвободы. Ведь самый главный тиран — во мне самом. И самая страшная несвобода — от себя самого. Курение в каком-то смысле полезно — как обнажение моей марионеточности. Ведь самое важное для христианина — узнать правду о себе самом. «Господи, даруй мне зрети моя прегрешения». Мы себе кажемся замечательными, свободными, «белыми и пушистыми». Но попробуй бросить курить, и посмотрим, как тебя будет корёжить, надолго ли твоей хваленой свободы хватит. Для вдумчивого человека борьба с курением может показать правду о себе самом. Знание правды — это всегда хорошо. В отличие от курения.

А вот чего не стоит делать — не надо сводить свою христианскую веру к борьбе с подобными мелочами. Это как некая старая кожа, она сама собою отпадает. Если идёт нормальное духовное взросление, это становится неинтересно, невкусно.

— Отмечаю католическое Рождество, а потом православное? Бог ведь един?

— Это означает, что вы занимаетесь самоудовлетворением своих религиозных потребностей. Легко, например, теоретически создать идеальный образ женщины: глаза, как у Тани, брови, как у Веры, носик, как у Любы… Но если молодой человек будет заниматься исканиями такого скомпилированного им идеала, то он рискует остаться холостяком. Так же останавливается и духовный рост человека, который сам себе создает ту религию, в которую он хотел бы верить, и под свои нужды подгоняет религиозные каноны, что-то выбирая у католиков, что-то у православных, что-то у буддистов… Ведь человек растет духовно только тогда, когда ему трудно. Мысль развивается тогда, когда даешь ей работу. Точно так же и душа. Поэтому лучше не становиться на легкий путь «надкусывания» духовных плодов с деревьев разных религиозных культур. Тут питание должно быть «раздельным». И Истина здесь дается «на вырост».

— Если на других планетах будет обнаружена разумная жизнь, это как-то повлияет на Православие?

— Во времена Апостолов понятия не имели об антиподах — обителях Австралии, Америки. Оказалось, что существовали целые культуры, существования которых никто из людей Библии не предполагал. И что? Христианство их совершенно спокойно приняло и нельзя даже сказать, что адаптировалось к этим культурам. Если инопланетяне окажутся существами, наделенными разумом, свободой воли, плотью — значит, все, что христианство говорит о людях, оно скажет и о них. Этот вопрос обсуждал еще Ломоносов. Когда в XVIII веке была открыта атмосфера на Венере, Ломоносов предположил, что там могут быть люди. Если же они там есть, то одно из двух: или они подобно нам, впали в грех, или не пали. Если они не грешники, то Голгофская жертва Христа им не нужна, они и так с Богом живут. А если они грешники, тогда искупительная жертва Христа принесена и за них тоже — как и за народ эрдзя, о котором апостолы знали не больше, чем о жителях Венеры.

Затем в 1845 году поэт В. Аскоченский те же думы изложил в стихах:

«Небо голубое Убрано звездами; хочется узнать мне — Что это за звезды? Кто в них обитает — Ангелы ль Господни, Души ли отшедших, Иль иные твари? Знают ли жильцы те Бедствия паденья? Было ли для них там Дело искупленья?.. Темен, непонятен. Хитрая наука Шлет ответ мне смелый, Разум изумляя. Но вопрос не тронут, И сомненье в сердце Голосом тревожным Душу поражает».

Не могу отказать себе в удовольствии привести слова из писем святителя Феофана Затворника, которые я сейчас читаю. В 1863 году он написал:

«С удовольствием готов сказать Вам слово-другое в устранение Ваших недоразумений.

Вы уверены, что все небесные тела населены разумными существами, что эти разумные существа подобно нам, но склонности ко злу (уж почему бы не сказать, как падшие), имеют нужду в Средствах ко спасению, что средство это и для них одно: изумительное строительство смерти и воскресения Христа Бога. Из этих мыслей вытекает у Вас неразрешимое недоумение: как мог Господь Иисус Христос быть для них Спасителем? Неужели мог Он в каждом из этих миров воплощаться, страдать и умирать? Неумение решить этот вопрос беспокоит и колеблет веру Вашу в Божественность домостроительства нашего спасения.

Что такие мысли колеблют и беспокоят Вас — это по собственной Вашей вине, а не по свойству мыслей. Эти мысли — цепь мечтаний, не представляющих ничего несомненно верного, я домостроительство спасения есть дело несомненно верное, доказавшее и постоянно доказывающее свою Божественность. Можно ли позволять, чтоб эту твердыню колебали мечтательные предположения?

Хоть Вы издавна содержите мысль о бытии разумных существ на других мирах и хотя она имеет много за себя, — но все же. она не выходит из области вероятных предположений. Очень вероятно, что там есть жители, — но все только вероятно. Сказать «есть» не имеете права, пока не удостоверитесь делом, что есть. Правильнее выражаясь об этом, я говорю так: вероятно, есть; а может быть, и нету. Мореплаватель подъезжает к острову: все признаки показывают, что там есть жители, — но всходит на него, и ничего не видит. Да что о мореплавателях! Перенеситесь мыслию к первому времени, когда люди, еще не размножились: на каждом почти шагу Вы встретили бы местность с признаками несомненной обитаемости, а между тем, жителей не было нигде. Так и относительно тел небесных. много имеется намеков, будто они обитаемы. Что удивительного, если они еще ждут своих обитателей, или их совсем там не будет: кто знает, чего хочет Господь относительно их! Надо бы побывать там, посмотреть и удостовериться делом, — тогда, пожалуй, смело можно говорить, что «есть», а без того нельзя больше сказать, как — «может быть». Но то, что «может быть», нельзя ставить в возражение против того, что фактически, верно «есть».

Защищать истину против придумываемых вероятностей есть то же, что бороться с призраками. Вот почему Вы ни в одной богословской солидной книге не найдете опровержения своему возражению. Богословы не считали разумным делом опровергать мечты. Вот теперь у нас польское восстание. Вы командуете отрядом, подходите к лесу, слышите шум, видите дым кое-где и людей с топорами. По всему видно, что тут мятежники. Однако ж, если бы ни с того, ни с сего Вы начали правильную атаку, — Вас не похвалили бы. Вы могли атаковать мирных жителей, рубящих лес. Вам надо наперед удостовериться, что там мятежники, разведать их число и положение, — и тогда уже действовать против них. Зачем вступать в борьбу, когда нет нападений действительных, а только кажущиеся?

Так и здесь: доведите до очевидности, что есть жители на телах небесных, тогда и начнем опровергать все возникающие из того возражения против святой веры нашей.

Так как существование жителей на планетах есть только вероятность, а область вероятности неизмерима, то относительно их открывается охотникам мечтать широкий простор. Вот и Вы сам может быть не замечая того» пустились в мечты, лишь только дали силу предположению. Предположив, что есть разумные твари на других мирах, Вы начинаете рисовать их быт» не имея к тому никаких данных. Вам следовало остановиться на предположении о существовании, на которое есть намеки, и сказать, что далее идти нельзя по недостатку данных; а Вы пошли далее. Дух пытливый покою вам не давал и увлек вас Но пусть и так — беды еще нет большой — помечтать, но поддаваться влиянию мечты — опасно. Следовало бы, по крайней мере, правильно вести свои мечты. Сказали бы себе, примером, так: существование разумных тварей на планетах очень вероятно, но что бы такое они были и каково им там?.. Решая это, Вам следовало придумывать разные ппедположения, не останавливаясь ни на одном, а считая вероятным и то, и другое, и третье, потому что нет никакого основания останавливаться на одном каком-либо. А Вы взяли одно предположение, заимствовав его от нас, да и стали на немг У нас было падение — ну и там, мы склонны ко греху — ну и те; у нас нужно домостроительство спасения — нужно и там; у нас Единородный Сын Божий благоволил воплотиться — и там уместен только этот способ спасения,

А Вам следовало бы идти в своих предположениях так: положим, что есть разумные жители на других мирах; что ж они соблюли ли заповеди, пребыли ли покорными воле Божией или преступили заповеди и оказались непокопными? Вы не можете сказать ни того, ни другого; а я думаю, что или согрешили, или не согрешили, ибо и наших прародителей грех не был необходимостью, а зависел от их свободы. Они пали, но могли и не пасть. Так и жители других планет: могли сохранить заповедь, могли и не сохоанить. Если они сохранили, то все дальнейшие мечты о способах их спасения прекращаются сами собою: они пребывают в первобытном общении с Богом и святыми ангелами и блаженствуют, находясь в том состоянии, какого чаем и мы по воскресении. Но Вы признали их падение несомненным, и пошли далее по этой дороге. Хорошо, положим, что и там было падение; но, не зная меры их греха, можем ли мы сказать что-нибудь и о способах восстановления их и спасения? Может быть, их грех так мал, что обошелся легкою мерою исправления; а может быть, так велик, что исключает всякую возможность поправить дело. Пример мы видим на нечистых духах. Все такие случаи надлежало иметь вам в виду и все-таки не останавливаться ни на одном, так как они все лишь вероятны.

Наконец, способ восстановления у вас один: воплощение Бога, Его крестная смерть и воскресение. Мы веруем, что и у нас домостроительство спасения было свободным делом Божественной благости, а не делом какой-либо вынужденной необходимости. Чрезвычайный образ восстановления у нас приспособлен к обстоятельствам нашим: но все же мы не можем сказать, чтоб он был актом необходимым. У Бога бездна премудрости. Церковь поет: Пришел ecu от Девы ни ходатай, ни ангел, но Сам, Господи, йоплощься. Стало быть возможно было и ходатаю, и ангелу быть спасителем. У нас угодно было Самому Господу прийти воплотиться; а там, может быть, совершил дело спасения ходатай, или ангел, или еще кто. Если Вы потрудитесь пройти всю эту цепь мечтаний, то, конечно, не придете к вопросу: как же и там возможно спасение чрез Господа Иисуса Христа? Ужели и там Он воплощался? Если трудно решить этот вопрос, то признайте там уместность другого способа восстановления падших; ведь нет никакой необходимости стоять на одном. В нашей воле остановиться мысленно на том или другом предположении. Но и при этом держитесьтой мысли, что все эти предположения, мечты, в которых нет ничего несомненно верного. Следовательно, и возражение, идущее от таких мыслей против святой веры, основанной на действительных фактах, состояться никак не может. Дойдите прежде сами и затем доведите нас до верного познания о бытии и состоянии жителей других миров, тогда мы займемся с вами и решением вопроса о их спасении; тогда, если вы построите возражение против нас, — оно будет возражение дельное, стоящее опровержения; а до тех пор — что себя беспокоить?

Вы приняли и остановились на одном течении мыслей; а их возможно множество. Допустив населенность разумными существами других миров, Вы полагаете, что они там тоже сотворены; а может быть, не сотворены, но переводятся туда именно с Земли? Земля определена быть рассадником жизни для всех планет. Как на Земле первоначально из одного места расселились люди по всем обитаемым странам Земли, так с Земли наполняются жителями все тела небесные. В дому Отца Моего, сказал Господь, обители многи суть (Ин. 14, 2). Почему не признать этими обителями небесные тела? Почему не допустить, что люди» по смерти, живут на той или другой планете, на том или иа другом солнце, и, по Страшном суде, водворятся там вечно со своими телами? Скажете: отчего же такая честь маленькой Земле? Для Бога в тварях нет ничего ни большого, ни маленького. Он всех тварей Своих любит и о всех их равно печется. Если Он положил, чтобы на одной какой-либо планете был рассадник жителей, то для Него все равно какую бы ни избрать для этого. И какое тело Вы ни возьмите, все останется вопрос: почему оно избрано? Ибо всякое из них, в сравнении с целым мирозданием, будет ничто. Против такого предположения, как предположения, сказать нечего.

Далее, предположив бытие жителей на других мирах, ничто не мешает предположить, что они пребыли в воле Божией, сохрянили себя в святости и чистоте, не нарушали заповеди Божией и не взбунтовались против Бога, как это случилось на нашей планете. Взбунтовалась одна Земля, а прочие миры остались совершенно спокойны. Но Бог, Которому дорога всякая тварь, но бросил нас, а устроил способ нашего восстановления, который присмля благоговейною верою, мы спасаемся. В притче пастырь оставляет 99 овец и идет искать одну… Но нельзя допускать и ту мысль, что когда о Земле такое попечение, то другие миры забыты, и что, после сделанного у нас, там и делать ничего для них не остается. Цель творения есть слава Божия, или явление беспредельных совершенств Божества. У нас они явлены наипаче в домостроительстве спасения, а на других мирах они являются другими способами. Ясли предположить другой образ бытия разумных тварей и облаженствование их, то уж прямее предположить устояние их в своем чине, светлое состояние блаженных.

Но пусть и пали. Нет основания думать, чтобы им неизбежно нужно было воплощение, чтоб оно совершилось на каждой планете. Сила воплощения и искупительная жертва спасают нас чрез усвоение их верою. Почему не предположить, что искупительная жертва, совершенная на Земле, подействовала благотворно и на другие миры? Почему не предположить, что и тамошние разумные твари приняли ее верою, и таким образом спасаются? В способах Сообщения и произведения веры у Господа не может быть недостатка: есть даже ангелы, в служение посылаемые да хотящих наследовать спасение. Все планеты состоят между собою в связи и взаимовлиянии, для нас неведомом. Чтобы какая-нибудь из них была исключена из этого союза, этого предположить нельзя. Если физически существует такой союз — то почему же не предположить нравственного? Если в физическом отношении одно тело влияет на все прочие, с какими оно состоит в связи, то отчего же не допустить того же и в отношении нравственном?

Вот все, что пришло мне в голову сказать Вам в успокоение Ваше; и однако ж, не забывайте, что все это лишь предположительные мысли, без которых не только можно, но и должно обходиться. Видим убо ныне якоже зерцалом в гадании; а узрим лицем к лицу тогда! (ср.: 1 Кор. 13, 12). Высших себе не ищи, говорит Премудрый; а яже ти поведанная, сия разумевай: несть бо ти потреба тайных. Многи бо прельсти мнение их, и мнение лукавно погуби мысль их (Сир. 3, 21,22,24)»[130].

Но я с недоверием отнесся бы к сообщениям о контактах с разумными существами. Любая религия считает, что человек — не единственная разумная форма жизни во Вселенной. Мы считаем, что духи могут обретать контуры физической плоти и вступать в контакт. Если «инопланетянин» начнет заявлять: «Христос был членом экспедиции с нашей планеты, побывал с разведывательной миссией на Земле. Вы его распяли, но мы вас прощаем. Вы плохо поступили с эмиссаром, но мы решили еще раз послать к вам посольство», — чего еще обсуждать?

Поклонники «летающих тарелочек» желают того же, что и оккультисты: превратить Христа из Учителя в ученика. Для этого оккультисты посылают Христа на выучку к индийским «махатмам» (мол, там Христос провел свою юность до 30 лет); а уфологи организуют Христу прописку на другой планете. Если же вы согласитесь с тем, что Христос не Бог, а просто транслятор чьих-то «тайных знаний», то вскоре вам предложат напрямую обратиться к тем, кто когда-то «учил» Христа. И неважно, где эти «учителя» они обитают: в гималайской Шамбале или на другой планете. Подобные мифы могут быть различны. Но жало у них общее — антихристианское. Дух, унижающий Христа, дающий ему «поцелуй Иуды» — это бес. Так что мы подождем аплодировать на пресс-конференциях с «инопланетянами».

— Что для вас Рождество?

— Праздник непослушания.

— Почему?!

— А оно у нас не совпадает с «общеевропейским». Пустячок, а приятно. Это наша маленькая домашняя радость. Слушайте, ну если бы мы знали, что у румын есть свой, сугубо румынский национальный радостный праздник, посвященной не победе в очередной резне, а любви и семье — ну разве мы пеняли бы им за то, что такой праздник у них есть? А, кстати, и действительно есть: румыны в начале весны дарят и носят красно-белые ниточки — «марцишоры»; у болгар они называются «мартинцы». Станет ли их Европа укорять за то, что они встречают весну и любовь не в «день святого Валентина»? Я, когда узнал об этом, так просто обзавидовался: женский весенний праздник у них есть, и при этом никакой Клары Цеткин с ее Коминтерном!

А у нас есть Русское Рождество. Кому от этого плохо? А мне — так и просто радостно. Меня удивляет, почему мы приветствуем своеобразие любых других народов, кроме своего, русского.

А вообще слияние праздников католических и православных невозможно даже технически. Православному человеку очень важно ощущать себя в единстве с Иерусалимом — матерью всех церквей, а католику — в единстве с Римом, где живет римский Папа. Иерусалимская церковь никогда не примет новый стиль по прагматической причине: очень многие святыни и храмы в Святой земле находятся в совместном пользовании православных и католиков. Если праздник отмечать в один и тот же день, католических паломников приедет так много, что православным будет негде молиться. По этой простой причине Иерусалим держится старого стиля, а русский народ всегда будет с Иерусалимом.

Идеальное же Рождество для меня — это Рождественская ночь в Троице-Сергиевой Лавре в те годы, когда я там был семинаристом. Понимаете: вокруг спят или пьют советские люди. Им скучно. У них завтра будень. А ты скрипишь снегом после службы, идешь по городу (дивному одноэтажному, избяному городку: только москвич, вырвавшийся из плена блочно-панельных гигантов, может этому радоваться) разговляться к знакомым и чувствуешь себя волхвом в древней Палестине: хочется стучаться в окошки и говорить: «люди, Он родился для вас!». Но пока это маленькая тайна твоя и Луны. И просто нельзя не петь рождественские стихиры. Причем и небо и земля тебе подпевают и — в отличие от семинарского регента — прощают тебе фальшивые ноты… «И между Небом и землею — знак примиренья — Божий храм». Вот этой тихой тайной радости я вам и желаю.

— Религиозные праздники все более светские. Пасха — повод выпить. Церковь это осуждает?

— Конечно, ведь это двойной грех. Пьянство само по себе грех, а когда это скотство сквернит святой день, когда за пьяным столом поминаются святые имена, грех усугубляется.

— То есть, если Пасха — то «ни-ни»?

— Понимаете, Пасха для православного настолько радостный день, что у него в голове не укладывается: как можно радость заливать водкой?

— А что значит Пасха для христиан?

— Пасха в православии — это больше, чем праздник. Это и есть то мгновение, когда человек может по-настоящему быть человеком. Основное отличие между разными философскими системами и мировоззрениями в том, что они в разный мгновениях узнают «момент истины» — тот момент, когда в человеке проступает самое человеческое, самое подлинное. Кому-то кажется, что самое главное проявляется, когда человек совершает героический, мужественный поступок, кому-то — при общении с высоким искусством. Для кого-то самое важное — опыт сексуальных переживаний, для кого-то — его социальный и коммерческий опыт. А для христианства «момент истины» — это то мгновенье, когда наши маски отбрасываются, и то, что у нас в глубине, в сердце, просыпается и требовательно заявляет о своем существовании и о том, чему оно радуется и об утрате чего скорбит — вот это и есть Пасхальная ночь. Все, что существует в Церкви, существует ради Пасхи. И все то, от чего предостерегает Церковь людей, это всего-навсего правила дорожной безопасности по дороге к Пасхе. Церковь рассказывает, как надо жить, чтобы не потерять радость Пасхи, которая обретается в эту ночь.

— Есть ли какое-нибудь различие в православном и западнохристианском понимании Пасхи, кроме различия в обрядах и датах празднования?

— Разница есть. И не только в датах, а в восприятии Пасхи. Православие — религия Пасхи. В представлении католиков Пасха действительно большой и прекрасный праздник, но один из многих. Бытовая и церковная культура западных стран выше Пасхи ставит Рождество. Разумеется, Рождество — момент, когда Бог стал человеком — дивный праздник. Но в православном понимании нам важней осознать, ради чего Бог стал человеком: ради того, чтобы мы стали другими, перестали быть только людьми. Чтобы Богонасыщенность, которая была во Христе и так ярко проявилась именно в Пасхе, была наша. Это различие связано с другими различиями православной и католической культур. Вспомните, католическая живопись даже святых людей и Христа изображает как людей вполне обычных. Это натуралистическая живопись. Православные же иконы всегда подчеркивали светоносность, преображенность Христа и тех людей, которые пошли по Его пути.

В православном понимании важен не только вектор от Бога к человеку, но и обратный — от человека к Богу. По слову древнехристианского святого Иринея Лионского — «Бог стал человеком, чтобы человек стал Богом». И Пасха показывает нам ту высоту, к которой мы призываемся.

— Пасхе предшествует Великий пост. Но, как мне кажется, в нашей стране вряд ли резко сокращается объем продажи мясо-молочных продуктов.

— Я специально расспрашивал людей, работающих в ресторанном бизнесе. Потребление мяса сокращается даже в дорогих ресторанах. Правда, на сегодняшний день в нашей стране сложилась парадоксальная ситуация — рыба стоит дороже мяса. Ведь изначальный смысл поста так пояснялся Иоанном Златоустом в IV веке: «Подсчитай, сколько стоит стол с мясом, сколько — без. Ешь без мяса, а разницу отдай бедным». Очень многими это измерение поста сегодня забывается.

Но в любом случае, независимо от того, постился человек или нет, на Пасху приглашаются все, и в эту ночь Церковь не делает различия между теми, кто постился, а кто нет. Более того, в каждом храме будет читаться проповедь Иоанна Златоуста, где прямо говорится: «Постившиеся и не постившиеся, приидите. Для всех день радости».

— Вы часто бываете за границей, расскажите о наших православных соотечественниках за рубежом…

— В жизни русского зарубежья, к счастью, испаряется дух диссидентства. После гражданской войны русские люди, оказавшись по ту сторону железного занавеса, смотрели на Россию с болью — все рушится, все плохо, новости только трагичные. Послевоенная эмиграция состояла из россиян, которым тоже не было пути назад. Они знали, что встреча с Родиной для них будет встречей со смертью.

А в 90-е годы люди уезжали по экономическим, семейным причинам, но главное — без страха и без ненависти. И потому меняется настрой в эмигрантских приходах. Теперь люди хотят ощущать свое единство с русской церковью. Радостно ведь, находясь в Новой Зеландии, Африке или на Кипре вознести молитву о Патриархе Московском и Всея Руси, и ощутить, что Русь Святая простирается до дальних пределов мира.

Чем отличаются приходы зарубежья от приходов в России, так это малолюдством. Здесь есть свои плюсы и минусы. Приятно, когда все друг друга знают, когда отношения теплые, сердечные. Хорошо, что после службы предлагается совместное чаепитие, общение. Это заимствование у инославных, но ведь доброе и человечное есть и у неправославных христиан.

Нет, нет, не спешите обвинять меня в экуменизме. Я всего лишь повторяю то, о чем мечтал еще св. Феофан Затворник: «Отчет я читал. Там нет ничего неправославного. Хвалит штундистов не как правоверующих, а что как кто станет штундистом, так начинает добре жить. Цель у него — завесть православную штунду[131]. Ведь штунда, собственно, есть собрание для бесед благочестивых не в богослужебные часы. Тут поют духовные стихи, читают Евангелие, книги, беседы ведут. Я рекомендовал ему этот отчет представить Владыке с той целью, чтобы возбудить его заводить везде православную штунду, внецерковные собрания и беседы»[132].

Этого нам в России и по сю пору не хватает. Помните, как точно сказал Святой Ириней Лионский о грехе первых людей: «Не став еще людьми, они хотели стать богами». Прежде чем обожиться, надо очеловечиться. То есть надо научиться радоваться друг о друге, а потом нести радость о Господе. Элементарные вещи: улыбка, внимательное доброе слово, приветливый взгляд — как все это важно в жизни прихода. На малом приходе священник помнит всех и знает обстоятельства жизни каждого…

Но иногда хочется побыть наедине с Богом, хочется придти туда, где тебя не знают, затеряться в многолюдстве. Вот это чувство одиночества пред Богом в толпе необретаемо в малолюдных зарубежных приходах.

— А что значит — «предать анафеме»?

— Это значит публично засвидетельствовать несовместимость той или иной идеи с христианской верой или же отлученность данного человека или группы людей от церковного общения. И это ни в коем случае не проклятие!

В католической традиции — это проклятие, да, но в православии я знаю только один случай, когда анафема провозглашалась как проклятие. Это был 1821 год. Греки подняли восстание против турок, и султан вознамерился издать закон, согласно которому все православное население в Турецкой империи объявлялось вне закона и подлежало вырезанию. Надо отдать должное главе мусульманского духовенства: он отказался подписать это распоряжение, за что был сразу убран и на его место султаном был поставлен другой человек. Но в результате этой заминки об этом замысле стало известно в правительствующих кругах, а поскольку в правительство Турецкой империи, в ранге трехбунчужного паши, по статусу входил константинопольский патриарх, то об этом узнал и он. И вот перед ним встал страшный выбор — либо гибель всех его соотечественников, либо какой-то неожиданный поступок. И тогда он публично издал послание, от своего имени и от имени Синода — с анафемой всех восставших греков. И вот в этом случае анафема означала отнюдь не просто отказ в церковном общении — потому что туркам, которые сами были вне Церкви, было бы непонятно, в чем тут наказание. Там были страшные слова именно проклятия — «пусть ваши жены станут вдовами, пусть ваши дети будут сиротами, пусть земля станет как бесплодный камень под вашими ногами, а небо — медным тазом, которое будет сжигать вас огнем, ну и так далее». Вот это и был единственный подобный случай в православной традиции.

— Сбылось проклятие?

— Нет, это не сбылось. Турки проиграли, грекам удалось создать свое эллинское королевство, тогда еще довольно крохотное. Патриарха этого, Григория Пятого, турки все равно повесили через пару недель. Но, как ни странно, греки почитают его как святого и героя, ему ставят памятники. Он принес в жертву свою совесть, душу и, несомненно, репутацию — только ради того, чтобы спасти свой народ. Но при этом после того случая отказываются признавать церковную власть Константинопольского Патриарха — оттого жизнью греческой Церкви управляет Афинский Синод.

И вновь говорю: это был единственный случай. Когда отлучали Льва Толстого, то ни о каком проклятии не было и речи, даже службы специальной не было.

— Скажите, Вы ведь, наверняка, как служитель церкви, против употребления, так называемых, матерных слов.

— Человек должен идти к свободе. Свобода есть некое самовластье, на греческом это — «экс-усия», что означает существование из себя самого. Человек обязан защищать свою свободу в том числе и от самого себя. Очень наивно считать, что свобода это только свобода политическая. Свобода — это свобода и от своих реакций, точнее — защита от их навязчивости, предсказуемости, неуклонности. Знаете, в диккенсовских «Посмертных записках пиквикского клуба» есть мистер Пиквик — человек, я бы сказал, такой православной комплекции (отец Андрей подразумевает свою и его полноту). Так вот, он куда-то торопился и остановил кэб на улице. Когда он в него уселся, то заметил, что кэбмен тоже человек не слабого телосложения, а лошадь — такая дохлая, тощая кляча. И мистер Пиквик спрашивает кэбмена: «Простите, милейший, а эта кляча нас довезет или нет?» На что кэбмен отвечает: «Не извольте беспокоиться, сэр. Главное — заставить сделать ее первый шаг, после этого кэб набирает скорость и кляча убегает от него, чтобы он ее не задавил»[133]. Вот это и есть принцип наших отношений с нашей собственной эмоциональной жизнью, когда внешние обстоятельства, или наши стереотипные реакции подгоняют нас и сами за нас решают, что мы скажем и что мы сделаем. И нужно научиться держать дистанцию по отношению к своим привычкам и стереотипам. Так что о речевой культуре я скажу просто: «за базар ответишь». Человек — это существо, которое должно научиться контролировать все аспекты своей жизни. Если ты хочешь быть по-настоящему свободным, бери под свой контроль все, с чем ты связан, в том числе — свои эмоции и свою речь.

Консерватизм — это крест.[134]

В России сегодня мало православных публицистов, которых с одинаковым интересом читали бы атеисты и верующие, иудеи и мусульмане, либералы и консерваторы. В России вообще мало православных публицистов, ибо многим кажется, что это оксюморон. Горячий снег. Православный — значит не публицист, и наоборот. Андрею Кураеву исполняется сорок лет. Мало кто столько сделал, чтобы вернуть русскому православию его пламенную, воинствующую сущность и даже некоторый азарт сражения. Немногие могут похвастаться такими дружными, сосредоточенными атаками, какие выпадали на долю Кураева и слева, и справа. Философ, писатель, проповедник, миссионер, диакон Андрей Кураев — наш сегодняшний гость. Есть примета — не отмечать сорокалетие, но православному человеку до примет нет дела. Конечно, все, что говорит здесь Кураев, довольно спорно. Даже и для нас. Но мы его пригласили не для того чтобы соглашаться, а чтобы выслушать.

— Можно ли считать, что идеи консерватизма в стране хотя бы в какой-то мере победили?

— Один из критериев консерватизма в жизни — это стремление к многодетности. К естественным бракам. То есть — к бракам гетеросексуальным, а не гомосексуальным, с детьми не клонированными и не зачатыми в пробирке, без суррогатных матерей. А главное — это семья, которая в состоянии обеспечить продолжение рода, продолжение родителей в своих детях. А сейчас в российских городах число детей в среднем — 0,7 ребенка на семью. Для элементарного биологического воспроизводства необходимо 2,3, для роста народа необходимо не меньше трех детей в семье. Но до тех пор, пока женщина, рождающая третьего ребенка, будет слышать в женской консультации, что она сумасшедшая, пока подружки за ее спиной будут крутить пальцем у виска — ни о каком возрождении консервативной системы ценностей даже говорить не приходится.

Другой показатель консервативного уклада жизни — отношение к прошлому. Здесь действительно можно говорить о том, что наследие Октября преодолевается. Современные люди готовы учиться у прошлого. Значит, истории возвращено право голоса. Это нормальная консервативная позиция. Как говорили английский консерватор Честертон и русский консерватор Семен Франк (они оба использовали один и тот же образ): мертвые должны участвовать в наших референдумах, и они голосуют, как обычные крестьяне — крестиками.

Третья черта консервативности — это отношение к государству, к власти. Здесь тоже намечаются перемены: мода ругать начальство потихонечку начинает уходить. Хотя среди московской интеллигенции до сих пор нужно гораздо меньше мужества для того, чтобы сказать что-нибудь критическое о государственной власти, нежели для того, чтобы ее поддержать.

И, наконец, четвертая составляющая консерватизма — вертикаль. Не вертикаль власти, а вертикаль совести. Религия. По замечательной формулировке Максима Соколова, консерватизм — это «Бог, родина, свобода». Бог — это то, что делает меня личностью. Это вертикаль, сверху смотрящая в глубину моей личностной совести. Родина — то, что делает меня частью человечества, это горизонталь. Вместе они создают крест. А крест только тогда значим, когда человек свободно берет его, а не по приказу.

И вот именно религиозная составляющая консерватизма в России наиболее слаба. Да, налицо массовый интерес к миру религии. Но (по крайней мере если судить по книжно-газетной продукции) интерес этот проходит мимо христианской традиции, мимо Православия. Это интерес к различной магии и оккультизму. И это плохо. Потому что в магии нет вертикали. В магии нечему служить по-настоящему. В ней нет личностного долга, нет дерзновения в свободном риске своей единственной и уникальной жизнью предстать перед Богом. Модные идеи «кармизма» и реинкарнации перечеркивают дивные строки Пастернака: «Сколько нужно отваги, чтоб играть на века — как играют овраги, как играет река….». Оккультизм — это уход от выбора, от решений, от ответственности. И вообще это технологическое мышление. Лозунг «Знание — сила» — это лозунг алхимиков. Человек, который живет в мире магии — это человек, который живет в мире машинной, по сути дела, цивилизации. Он надеется всем управлять, все подчинить себе. А консерватор должен позволить реке течь туда, куда она течет. Он должен уметь воздерживаться от фаустовского активизма. Он должен уметь служить тому, что считает Высшим себя.

— Если уж мы заговорили о традиционной семье — то одна из трудных тем сегодня, особенно с точки зрения консервативных ценностей — роль женщины в семье и обществе. Ни для кого не секрет, что во многих семьях женщина сейчас и мотор, и главный добытчик. Женщина делает карьеру, стремится работать, хочет себя в чем-то проявить. Это довольно неконсервативно. А есть ли в этом здравое зерно с точки зрения христианской?

— Если бы семья была по-настоящему консервативной и многодетной — этот вопрос и не стоял бы. Женщина просто не смогла бы никуда деться от своих малышей. Это было бы хорошо и для них, и для самой женщины. Потому что заставлять женщину жить по мужским правилам карьеры и бизнеса — это не очень человечно. А когда речь идет о малодетной или бездетной семье — какие могут быть причины заставлять женщину сидеть дома и не приложить свои силы где-то на стороне?

Но, конечно, с консервативной точки зрения мужчина-добытчик должен обеспечить своей семье возможность жить в теплой пещере и не выходить в мир, где гуляют тигры.

— А с этой точки зрения — хорошо ли, если мужчина с утра до вечера пропадает на работе, а домой приходит только спать?

— Ну, и это, конечно, тоже нехорошо.

— Если смотреть на способ взаимоотношений с обществом, сложившийся у других христианский Церквей — в протестантизме, например, или в католичестве, — может ли Православная Церковь что-то заимствовать у них?

— Консервативная позиция — позиция благоговения перед жизнью. Предпочтения органического неорганическому. Церковь — это живой организм, она всегда что-то вбирает в себя из окружающей среды. Как говорил классик консервативной мысли Честертон, разные вещи хранят, то есть консервируют, по-разному. Одно дело — консервировать листики. Их можно просто засушить. Совсем иначе консервируют грибы: их надо как минимум сварить, то есть — изменить. Чтобы сохранить школу научной мысли — ее надо постоянно обновлять, набирая туда студентов, аспирантов, искать новые методы работы. Сохранение Церкви означает сохранение ее живой. Меня всегда возмущает словосочетание «Культурное наследие Православия». Когда я это слышу, я всегда встаю и говорю: contradicitur — я протестую. Наследие бывает после умерших. А мы-таки живы, и потому никакого наследства лично вам мы не оставляли. Для живого естественно что-то вбирать в себя, естественно меняться. Так и Церкви естественно вбирать в себя новые идеи и методы. Во что мы верим — это не меняется, а как мы воплощаем свою веру — здесь перемены могут быть весьма серьезными.

— Значит, Вы, хоть и консерватор, считаете возможными перемены?

— Не меняется только скелет. Живой организм меняется. Но при этом все внешнее он впускает в себя, только переработав на свой лад. Это только кажется, что в Церкви нет перемен.

Вот лишь одна из них: в 91-м году, в мае был издан сборник газетных статей и интервью Патриарха Алексия. Это действительно было очень необычным — присутствие иерарха в светской прессе. Это был совершенно новый феномен, которого не знали ни Советская, ни дореволюционная Россия. Изменилась форма проповеди, но не та система ценностей, из которой эта проповедь исходит.

— Чем отличается принцип православной икономии от принципа «цель оправдывает средства»?

— Ничем. Просто один и тот же инструмент (например, нож) в руках хирурга будет средством помощи, а руках палача или изувера — орудием пытки. Все зависит от цели и того, кто это делает.

Вот скажите — хорошо ж человека рогатиной куда-то загонять? Плохо, правда? А знаете, кто так делал? — Иисус Христос. Помните Его слова «Трудно тебе идти против рожна» (то есть против рогатины)? Помните, когда и кому они были сказаны? Все время Своей земной жизни Христос прятал Свое божество, творил чудеса только для верующих, а здесь — единственный раз Христос в Божественном виде явился неверующему человеку. И вот именно тот, кто был этим чудом загнан в христианскую веру, именно этот бывший Савл во всех своих посланиях пишет о свободе, которую даровал нам Христос…

А помните, кто предлагает Христу накормить толпу людей хлебом, превратив «камни сии» в хлеб? Сатана. Христос это делает? Да! Но не по наущению сатаны. Ведь накормил он пять тысяч? Накормил. Вот видите: одно и то же чудесное событие может вести ко злу или к добру, в зависимости от своего источника. Исцеление само по себе не столь важно, как важно, где и как оно обретено — у мощей Сергия Радонежского или на сеансе у Чумака.

Икономия — это временное приостановление действия некоего церковного правила по отношению к данному человеку. Не отмена закона, не амнистия, а именно приостановление. Это отказ от законного наказания, если духовник видит, что пользы от этого наказания человек не получит. «Предел икономии в том, чтобы и не нарушать совершенно какое-нибудь постановление, и не вдаваться в крайность, и не причинять вреда важнейшему в том случае, когда можно сделать малое послабление по времени и обстоятельствам… Кто приспосабливается к обстоятельствам века, тот не отступает от добра; ибо он скорее достигает желаемого, уступив немного, подобно управляющему кормилом, который немного отпускает руль в случае противного ветра. А поступающий иначе отступает от цели, совершая преступление вместо приспособления к обстоятельствам… Невозможно для врача тотчас избавить больного от болезни, но только — мало-помалу пользуясь как одобрениями и ласковыми словами, так и нежным обращением»[135].

Принцип православной икономии — это очень серьезное средство пастырской педагогики. У того, кто подбирает средства для достижения цели (нашего спасения), душа должна быть духовно чутка. И только это неформальное условие может удержать от извращения, то есть от мутации принципа «цель оправдывает средства» в принцип «наша цель — оправдать наши средства».

— Если человек последовательно придерживается либеральных ценностей — означает ли это, что он обречен противостоять Церкви?

— Сейчас настолько все запуталось… Дело не только в неясности формулы «либеральные ценности». Хуже то, что мы теперь не знаем, где у нас государство. Даже для Церкви это неясно. И неслучайно в Церкви в последние годы набирает силу антигосударственническая риторика — протесты против переписи населения, против введения новых паспортов, против присвоения налоговых номеров. Это ведь настоящая революция в церковной истории, только на нее почему-то не обращают внимания. Церковь, которая всегда поддерживала любые формы усиления государственной власти, сейчас в своем массовом сознании — а нередко даже на уровне официальных заявлений — начинает протестовать против наращивания электронно-сыскных мышц государства. И связано это не с пробуждением либерального мышления, а с тем, что государство теряет национальные черты, национальный статус. Государство все более и более превращается в колониальную администрацию, представляющую интересы «нового мирового порядка» на данной территории. Отсюда вопрос — в какой мере консерватор-патриот-христианин должен поддерживать действия колонизаторов. Одно дело — благословлять людей с оружием, когда это оружие в руках армии, защищающей границы страны, и совсем другое — когда МВД держит под ружьем большее количество людей, чем Министерство обороны. Получается, что сегодня «человек с ружьем» свое ружье обратил внутрь страны, а не за пределы ее границ. Выглядит это так, будто Россия не без наводки заокеанской метрополии собирается воевать со своим народом. Так должны ли мы приходить в восторг от подобной перспективы?

— Вы говорили о событиях 1993 года, когда Церковь не смогла остановить кровопролития в Москве, что это очень печальное знамение — знак того, что Церковь бессильна[136]. Изменилось ли что-то за прошедшие десять лет? Появились ли какие-то признаки изменений к лучшему?

— Конечно, это печальное знамение. В те дни икона Владимирской Божьей Матери была вынесена для всенародного моления, и именно в эти же дни произошло кровопролитие в центре Москвы… это печальная характеристика силы нашей веры.

Без всякого сомнения, что-то меняется. Для меня как для проповедника важно то, что за десять лет изменилась готовность аудитории смотреть на деятельность церковных людей, проповедников, священников добрым глазом. Десять-пятнадцать лет назад все наши ляпы перетолковывались в возможно добрую сторону. Если батюшка двух слов связать не может — значит, молитвенник. Если какую-то глупость сказал, значит, наверно, что-то очень духовное хотел сказать, да вот наш земной язык оказался немощен…. И вообще говоря, они все мученики.

Но сегодня такой готовности все нам прощать уже нет. Сегодня нам всякое лыко готовы в строку вставить. И это означает, что мы должны очень серьезно думать над тем, что и как мы говорим. Последние лет десять у нас была отговорка — мол, нам сектанты мешают. А до этого нам государство мешало. Но сейчас-то уже ничего не мешает и все более очевидным становится, что главная помеха на пути людей к Церкви Христовой — это мы сами.

Поняв это, церковный человек, иерарх, проповедник, священник должен научиться дисциплинировать себя. И говорить так, чтобы не выглядеть ни занудой, ни экстремистом.

И в этих условиях мне пришлось изменить тональность моих лекций и моих книг. Если раньше полемику я вел только с «внешними», только с неверием, сектантами, то сейчас все чаще приходится говорить не о том, как привести человека в церковь, а о том, как выжить в церкви, остаться в ней.

В церкви надо научиться жить, а для этого надо внутри Церкви овладеть всецелой палитрой человеческих чувств: от радостного послушания до осторожного недоверия. Без овладения последним навыком очень легко попасть в параправославную секту. Без него не отличить подлинно церковную проповедь от чьего-то сугубо личного (а потому безблагодатного) человеческого энтузиазма.

— Часто приходится слышать: «Православие — это такой консерватизм, вот если бы попроще, посовременнее». В догмах ли дело?

— Я очень рад, что православие консервативно, что у него твердые и неизменные догмы. Без этого жизнь вообще невозможна. Все мы живы, потому что у нас есть твердые и неизменные составы нашего естества — кости. Они держат наши мышцы, все наше тело. Без них мы были бы медузами. Так вот, я не хотел бы видеть свою церковь растекшейся медузой, без своего характера и своего взгляда на мир. Я очень рад, что православие хранит свои догмы, не приспосабливаясь под ныне модные сквозняки.

— Разве не возникает конфликта между обрядоверием бабушек и религиозной философией интеллигенции?

— Напротив, именно человек с развитым гуманитарным вкусом в состоянии понять символику обрядов. Он привык, что в культуре, истории не бывает бессмысленных мелочей, умеет ценить детали. Поэтому в храме такие люди оказываются в естественной для себя атмосфере, в которой все полно этого смысла. И что интересно: именно церковная молодежь настаивает сегодня на том, чтобы форма жизни церкви была максимально архаична и консервативна.

— Тем не менее, согласитесь, внутри самой церкви сосуществуют обрядоверие и философия, обновленчество и традиционализм, славянофильство и западничество…

— Сосуществуют, и все же я убежден, что будущее — за молодыми консерваторами. Молодежь ищет защиты против духа модернизма и реформаторства. Она бунтует против психологии потребительства, против идеалов, которые недостойны человека, против тотальной макдональдизации. Есть несколько видов бунта. Самый созидательный, по-моему, это бунт против современной пошлости во имя вечности и во имя Традиции.

Это прекрасно выражено в стихотворении Марины Цветаевой «Отцам»:

В мире, ревущем «— Слава грядущим!» Что во мне шепчет: «— Слава прошедшим!»?

— Некоторые люди считают православие реликтовой религией. Заходя в храм, человек не ощущает никакой связи между происходящим там и современной жизнью, в которой он пользуется Интернетом, слушает рок-музыку.

— Людей, с которыми я общаюсь, наоборот, радует эта реликтовость, как вы выразились, православия, наш консерватизм. Это право быть другим, быть разным. Мне дорога фраза Цветаевой: «У меня есть право не быть собственным современником». Церковь дает возможность выбирать, чьим современником ты хочешь быть. Меня радует, что я вхожу в храм и молюсь теми же словами, которыми молились Сергий Радонежский, Серафим Саровский.

— Не считаете ли Вы, что форма православного богослужения, использование архаичного старославянского, отталкивает от церкви молодёжь?

— А «старёжь» это не отталкивает? Молодому-то легче понять старославянский язык, чем пожилому. Мышление у молодых более гибкое. Но старики в храм ходят и не жалуются на «непонятность».

Отчего это язык, который был понятен неграмотным крестьянам XVIII века, вдруг стал непонятен кандидатам наук XXI века? В церковнославянском языке всего лишь десяток корней, которых нет в современном русском языке. За последние 10 лет мы с вами выучились словам типа «ваучер» и «фьючерс», «сайт» и «провайдер», «хоббит» и «квиддич». Неужели трудно понять, что означает слово «живот», «присно», «выну» и т. д. Для образованного человека, я думаю, проблемы это никакой не составляет. А необразованной молодежи в храмах сейчас просто нет.

Бабушкам в храме не скучно и не непонятно. И если происходящее в храме непонятно человеку с высшим образованием (особенно с гуманитарным) — значит, человек просто не желает приложить усилий к пониманию. А без воли к пониманию никакое постижение невозможно. Значит, дело не в трудности и неразрешимости задачи, а в нежелании приступить к ее разрешению. Как справедливо заметил архим. Софроний (Сахаров): «Неуместны доводы якобы непонятности для многих современных людей старого церковного языка; людей поголовно грамотных и даже образованных. Для таковых овладеть совсем небольшим количеством неупотребительных в обыденной жизни слов???дело нескольких часов. Все без исключения затрачивают огромные усилия для усвоения сложных терминологий различных областей научного или технического знания; политических, юридических и социальных наук; языка философского или поэтического. Почему бы понуждать Церковь к утере языка, необходимого для выражения свойственных высших форм богословия или духовных опытов»[137].

А потом, напрасно Вы думаете, что если в храме служить на русском языке, то там будет больше молодежи. Появятся другие отговорки: посты длинные, службы долгие, скамейки жесткие, пол холодный и вообще с пивом мы вчера перебрали… Вот была бы на этом мраморном полу дискотека — вот тогда мы пришли бы…

Есть люди, которые ищут самооправдания своей нецерковности. Они верят, но живут мимо Церкви. Сейчас практически нет людей, которые были бы сознательными атеистами. Их кредо — «что-то есть», и «мы православные, потому что мы русские». И как же им объяснить самим себе и друзьям свою нелогичность, сочетание своей полуверы и своей полной нецерковностью?

И и тогда он находит как будто «рациональный» довод: «А у вас попы пьяные, и мне вообще непонятно, о чём вы там молитесь».

Нет, не язык разделяет эти два мира: Церковь и молодежь. Я не поддаюсь обаянию формулы, гласящей, что если бы, мол, мы перешли на русский язык, то люди пошли бы в храм. Да не пошли бы! Человек решает идти или не идти в храм совсем не ради того, чтобы нечто «понять», «расслышать». А хочется ли ему понимать? Да и вообще за пониманием ли он в храм зашел? Ведь молитва — это не сводка теленовостей. Тут понятность не самое главное. Будь оно иначе — православные интернет-странички стали бы конкурентами храмов…

И с нашей стороны главная трудность — не в языке богослужения, а в языке общения людей. Если бы Оптинские старцы молились на китайском языке, люди все равно бы к ним шли, потому что старцы говорили на языке любви. Этого языка люди ждут, этот язык они чувствуют. И поэтому, когда начинаются дискуссии о том, на каком языке вести службу, то, по-моему, это попытка уйти от главного. Почему в наших храмах мало любви? Вот главный вопрос. Остальное потом.

Вот заходит в храм человек, не прихожанин, а захожанин. Заходит в такую минуту, когда службы нет. Служба только что кончилась, и батюшка ещё не успел из храма убежать. Человек заходит и видит: справа свечной ящик, там бабушка свечки продаёт; а слева батюшка стоит, ничем не занят. Вопрос: к кому обратится зашедший?.. Вот и вы дружно отвечаете, что к бабушке… Но тогда второй вопрос: ну почему нас, попов, так боятся? Если священники будут радоваться людям (не сбору, а людям!), то и люди будут радоваться священникам.

Но слишком часто священнику или епископу нечего сказать людям. И это видно, когда он пробует выдавить из себя проповедь или интервью. Видно, что нет у него никакого интереса к людям. В последнее время даже появился такой тип священника, у которого нет даже экономического интереса к людям. Потому что у него есть парочка богатых спонсоров, и этого ему хватает и на ремонт храма и на строительство дачи. Так что ему даже с точки зрения экономики не интересно, чтобы у него больше прихожан было. У него и таквсё хорошо.

Один российский архиерей лет 5 назад приказал во всех храмах своей епархии пробить выход из алтаря прямо на улицу, чтобы он мог сразу после службы сесть в «Волгу» и, избегая общения с паствой, уехать. Вот пока у нас будут такие тайные лазы, отчужденность людей от Церкви будет оставаться.

Беда наших приходов, на мой взгляд, в другом. Не в наличии церковнославянского языка, а в отсутствии языка любви. Я уверен: если бы Серафим Саровский совершал литургию даже на китайском, люди бы все равно к нему шли. Они видели бы дух этого пастыря, его глаза, лицо, неравнодушие к тем, кто стоит перед ним. Важно, кто священник — пастырь или наемник.

Нет, я не встал в позу обличителя, тыкающего пальчиком в чужие грехи и немощи. Сказанное мною — лишь часть нашего общего серьезнейшего недуга. Имя этому недугу — неправославие. Неправославие не в смысле ереси и отступления от догм. Неправославие в смысле неверной молитвы. Это и мой личный недуг. Богослужение очень часто отбирает у меня силы, а не даёт. Почему, причастившись Тела и Крови Христа, я чувствую себя уставшим? Мне прилечь хочется, вместо того чтобы, «с миром изыдя о имени Господнем», горы с места сдвигать, ибо «все могу о укрепляющем меня Господе Иисусе» (Филип. 4,13)… Эта послелитургическая немощь есть признак духовной болезни. Знаю, что бывает иначе, что порой именно после службы летишь как на крыльях. Но почему же так редко? Почему так в прошлом?..

Наконец, говоря о «понятности», стоит помнить, что понятность — это вещь отнюдь не лингвистическая. Есть непонятность, порождаемая различием личного опыта. Есть непонятность, порождаемая расстоянием между культурами. Богослужение родом из византийской культуры, и это уже предполагает, что его язык до некоторой степени иностранен. Даже если его перевели на русский.

Вы встречали издания «Канон Андрея Критского» с переводом на русский язык? И что, понятно? Да ничего не понятно! Чтобы его понять, надо на «отлично» знать Ветхий Завет.

Ну, переведёте вы с церковнославянского на русский язык «ниневитяны душе слышала еси кающыся Богу». Но что это скажет душе, которая как раз никогда и не слышала про «ниневитян» и про их покаяние? Бесполезно говорить «будь как Жанна д'Арк» тому, кто никогда не слышал о ее жизни и подвигах. Бесполезно говорить «кайся как ниневитяне» тому, кто и знать не знает, что такое Ниневия, где она находилась и что там произошло…

Или — из чина исповеди: «Боже иже пророком Твоим Нафаном покаявшемуся Давиду от своих согрешений оставление даровавый». Перевели на русский: «Боже, который через своего пророка Нафана даровал оставление грехов покаявшемуся Давиду». Ну и что? Для того чтобы понять эту фразу, надо знать не церковнославянский язык, а то, кто такие Давид и Нафан, что произошло между ними (2 Цар., 12), и в чём был грех Давида…

Другой же и очень серьёзный вопрос, — вопрос о мере нашего созвучия уже не Библии, а византийской литературе. Меняются вкусы. То, что казалось прекрасным византийским литераторам, кажется пошлым современному человеку. Позолоченный предмет в бытовом обиходе — что это: изысканность или дурновкусие? Раскрываю один из акафистов Божией Матери и встречаю там выражение: «о Ручка поз лащенная». Может, византийцев это и приводило в благоговейный трепет. Если же это на русский перевести, то будет: «о, позолоченная Ручка!» Чем лучше-то стало? Только ещё больше обнажится дистанция, отделяющая нас от византийской культуры и ее штампов. Это уже не вполне наш язык, не во всем наша культура. И опять — нужны пояснения: Божия Матерь потому Ручка, что Ее Сын говорил «Я есть Дверь» (Ин. 10,7).

А если пояснять все — так и молиться не будет времени… Чукотский писатель Рытхеу рассказывает, что впервые с поэзией Пушкина он познакомился в переводе, который его школьный учитель сделал для своих учеников. Стремясь объяснить все непонятное, он получил такой перевод: «У берега, очертания которого похожи на изгиб лука, стоит зеленое дерево, из которого делают копылья для нарт. Hа этом дереве висит цепь из денежного металла, из того самого, из чего два зуба у нашего директора школы. И днем, и ночью вокруг этого дерева ходит животное, похожее на собаку, но помельче и очень ловкое. Это животное ученое, говорящее…»

Так что вопрос не в языке, а в посещаемости церковно-приходских школ, в том, насколько мы знаем эти библейские события и соотносим их со своей жизнью. Я убежден, что не форму богослужения надо менять, а церковную жизнь за пределами богослужения надо разнообразить. Не надо ничего менять во внутренней церковной жизни: в том, что касается богослужения, в том, что называется словом «православие» (умение правильно славить Господа). История России показывает, что народ очень болезненно воспринимает, когда власть или отдельный человек прикасаются к этому жизненному нерву Православия — обряду, молитве, таинству, составу вероучения.

Но могут быть реформы в церковном дворе. Не в церковных стенах, а в церковном дворе — на территории, окружающей церковь, пограничной с миром внешней культуры. Ступеньки, подводящие к церковной двери, могут ремонтироваться, реформироваться. Но собственно церковное пространство, обжитое, намоленное, дорогое для людей, которое уже в церкви, я думаю, не стоит перестраивать.

Представьте себе: мы, современные люди — студенты аспиранты и прочие живем в современной информационной цивилизации, и вот однажды кто-то из нас, какой-то внучек приезжает в деревню к бабушке на каникулы. А бабушка встречает его на околице и говорит: «Ты знаешь, я так тебя ждала, что к твоему приезду у себя в избе евроремонт сделала». Не думаю, что внучка сильно обрадует такого рода сообщение. Так что при всей безудержной переменчивости нашей светской жизни, просто хотя бы для того, чтобы не сойти с ума, нужны островки стабильности, островки архаичности, традиционности. Поэтому я ни в коем случае не сторонник реформ в Литургии.

Но если в храме или вне его, до службы или после будет возможность для общения людей, для встреч, дискуссий, тогда и вопрос языка богослужения будет просто неинтересен. Не устраивая в храме евроремонта, нужно просто расширить дорогу, ведущую в него.

И нельзя не учитывать здесь еще одно обстоятельство, хотя оно не решающее: у разных текстов разное назначение. Одни существуют для того, чтобы донести до людей некую информацию, другие — чтобы совершить некий сдвиг в душе человека. Мы читаем утренние молитвы не с той же целью, с какой читаем утренние газеты. Поэтому критерий понятности здесь все же не главный. Очень многие религиозные традиции мира сохраняют это странное двуязычие: мусульмане всего мира молятся на арабском языке, независимо от того, какой у них родной; буддисты всего мира молятся на пали или на тибетском языке (а не на калмыцком или бурятском); индуисты молятся на санскрите, хотя он очень не похож на современные языки Индии.

Это не означает, что я считаю церковнославянский язык в его нынешнем виде неприкосновенным. Церковнославянский язык всегда был языком храма, т. е. он никогда не был языком улицы. Это изначально искусственный язык, на нём никто никогда друг с другом не разговаривал. Это эсперанто[138]. И в этом его огромное преимущество, связанное с тем, что церковнославянский язык легко поддаётся реформам. Поскольку это искусственный язык, то при наличии воли его легко реформировать, осовременивать. То, что, собственно, и происходило на протяжении столетий. Каждый переписчик делал это отчасти вольно, отчасти невольно. А вот с появлением типографий этот процесс удалось взять под контроль. И, конечно, современный церковнославянский язык — это не вполне язык Кирилла и Мефодия: между ними немало различий, появившихся в результате постепенной русификации церковно-славянского языка. Ранее эти изменения копились стихийно, но затем этот процесс был взят под контроль. Этот путь не закрыт и сегодня. По меньшей мере два раза за последние сто лет это происходило: в начале XX столетия была заново отредактированное издание круга Богослужебных книг (издание вышло под руководством тогдашнего архиепископа, а позднее Патриарха Сергия), а в 70–80 годы был новый пересмотр, изданный под руководством митрополита Питирима.

О такого рода пересмотрах мечтал св. Феофан Затворник: «Ушинский пишет[139], что в числе побуждений к отпадению к штунду[140] совратившиеся выставляют между прочим то, что у нас в церкви ничего не поймешь, что читают и поют. И это не по дурному исполнению, а потому, что само читаемое — темно. Он пишет, что поставлен был в тупик, когда ему прочитали какой-то тропарь или стихиру и просили сказать мысль. Ничего не мог сказать: очень темно. Из Питера писали мне две барыни то же об этом: у Пашкова[141] все понятно, а у нас — ничего. Ничего — много; а что много непонятного — справедливо. Предержащей власти следует об этом позаботиться и уяснить богослужебные книги, оставляя, однако, язык славянский. Книги богослужебные по своему назначению должны быть изменяемы. Наши иерархи не скучают от неясности, потому что не слышат, сидя в алтаре. Заставить бы их прочитать службы хоть бы на Богоявленье!!!.. Богослужебные книги надо вновь перевесть, чтоб все было понятно. Архиереи и иереи не все слышат, что читается и поется, сидя в алтаре. Потому не знают, какой мрак в книгах, и это по причине отжившего век перевода… Большая часть из сих песнопений непонятны совсем»[142]. «И церковные молитвословия могут быть изменяемы; но но не всяким самочинно, а церковною властию. Неизменны только словеса, таинства совершающие. Прочие все тропари, стихиры, каноны — текучи суть в церкви. И власть церковная может их — одна отменить, а другая вводить. В печатных церковных службах перевод уже устарел, много темного и излишнего. Начала чувствоваться потребность обновления»[143].

И все же в слухе о том, что «в церкви все непонятно», есть изрядная неправда. Неправда прежде всего — в словечке «всё». Как бы ни были непонятны действия священнослужителя или обороты церковнославянского языка, самая главная церковная молитва — «Господи, помилуй!» — прекрасно понятна, даже несмотря на то, что слово «Господи» стоит в звательном падеже, который отсутствует в русском языке.

Еще одна неправда формулы «в церкви все непонятно» в том, что эта «непонятность» имеет очень даже понятное и благое миссионерское последствие. Люди устали жить в искусственном мире, где всё создано их головами и руками (а по настоящему «понятно» только то, что технологично, причем эта технология знакома «понимающему»). Человек ищет опоры в том, что не является артефактом, что не имеет слишком уж броской и наглой этикетки «made in современность». Очевидная инаковость строя церковной жизни, мысли, инаковость даже языка и календаря, имен и этикета привлекает многих людей, которые не желают превращаться в «читателей газет — глотателей пустот» (выражение М. Цветаевой). Как раз это и есть признак истинной Церкви — непонятность, несводимость к нашим объяснительным штампам и привычкам. Это признак нерукотворного, признак Чуда. Чудо не может вместить себя в символы до конца понятные и вполне адекватно переведенные на секулярный язык. И поэтому язык Церкви (речь идет не только о языке богослужения, но и о языке церковной мысли и веры) никогда не может быть до конца «родным», своим для людей, воспитанных во внецерковном, а сегодня, пожалуй, и в антицерковном мире. Может, в Церковь, где все понятно, легче прийти. Но не стоит забывать, что из Церкви, где все понятно, также значительно легче уйти.

Еще одна неправда уверения, будто «все непонятно» в предположении, что церковь только для того и существует, чтобы с максимальным комфортом встретить автора этого «крика души», подвести его к церковному порогу и максимально «тактично», «понятно» и «культурно» расширить его кругозор. Но ведь церковь существует не только ради осуществления миссионерских проектов. Люди сегодня так часто забывают, что формы православного Богослужения были созданы не для обращения вчерашних атеистов, а для помощи уже верующим людям в их духовном труде. Привести человека к порогу христианства не так уж трудно. Но надо жить дальше. И церкви есть что сказать не только своим неофитам. Если же вся речь церкви понятна начинающему — значит в дальнейшем нет пути для возрастания. Если человеку, еще далекому от христианства, в храме «все понятно» — значит в этом храме пусто. Если бы пятиклассник взял учебник пятого курса и ему там вдруг все стало бы понятно — это означало бы, что дистанция в десять лет учебы между пятым классом и пятым курсом оказалась излишней, пустой. Пятикурснику не сообщается ничего такого, что не мог бы быстренько понять и усвоить ребенок. Церковная же речь предполагает приобретение человеком такого опыта, которого у него не было прежде. В этом смысле она эзотерична. Профан же требует, чтобы ему «сделали понятно» еще до того, как он прошел путь инициации. У церкви нет никаких секретов. Просто у нее есть такой опыт, который рождается и поддерживается в душах церковных людей. Им питается обряд и ради его сохранения обряд и сложился.

В общем, никогда в храме не может быть понятно «всё» или даже главное без того, чтобы человек сам прилагал усилия к росту. Непонятность должна быть вызовом, побуждением к росту и к изменению самого недоумевающего, а не поводом к тому, чтобы церковная жизнь стала всецело понятна секулярному мышлению. Не понимать Евангелие — стыдно. Если душа бежит от «непонятной» православной службы — значит, душа нездорова. «Непонятно» — это приговор, выносимый Евангелием современной цивилизации, а не констатация «болезни» и «отсталости» церкви.

Требование «обновления» церкви в большинстве случаев не более чем средство психической самозащиты. Человек пытается объяснить сам себе (и отчасти окружающим), почему все-таки он не позволяет себе расслышать евангельский зов. Некоей глубиной своего сердца чувствуя истинность евангельских ценностей, он старается заглушить голос совести.

В церковной жизни и молитве «всё непонятно» людям, живущих вдалеке от церкви, но при этом почему-то желающих реформировать не свою, а чужую среду обитания.

— Образованный человек может с определенными допущениями соизмерить свою жизнь с канонами церкви, а воспитанный в советской школе испугается многочисленных запретов и не придет в храм.

— Да, эта проблема есть, конечно.

— Это проблема верующих или церкви?

— У меня нет рецепта для ее решения. Дело в том, что у нашего поколения нет права на церковные реформы. Был такой анекдот. Армянскому радио задают вопрос: сколько дипломов надо иметь, чтобы считаться интеллигентным человеком? Ответ был такой: нужны три диплома о высшем образовании: дедушкин, папин и свой собственный. Нечто подобное есть и в церковной жизни. Чтобы стать по-настоящему церковным человеком, нужно иметь эту преемственность поколений. Каждый из нас несет в себе след этого перелома от атеизма к вере и шарахается из крайности в крайность. И наши дети за это будут еще отвечать. Я несколько раз слышал такие истории от молодых священников: «Вот перед нашим старшим ребеночком мы виноваты, мы ему детство сломали. Когда в церковь пошли, не могли еще всерьез сориентироваться. Кто-то нам сказал, что сказки — это страшный грех, язычество. И поэтому мы ребенка воспитывали только на житиях святых. А вот когда второй родился, мы уже поумнели, воцерковились и поняли, что мир сказок и чудес ребенку нужен». Так что наши дети, дети неофитов тоже будут расплачиваться. А вот наши внуки будут чувствовать себя в церкви как в отеческом доме. И у них будет право что-то менять. У нас его нет. Мы можем только думать на эти темы.

Церковь и власть

— Не кажется ли Вам, что многие обращаются к православию, потому что это модно? У нас в городе стало принято приглашать батюшек на освящение и футбольных ворот, и новых магазинов…

— Я спокойно отношусь к таким вещам. Во-первых, потому что считаю, что любой повод лишний раз вытащить батюшку из храма — это уже хорошо. Во-вторых, всякое доброе дело должно быть освящено.

Плохо, если люди думают, будто жизнь священника и сводится к такого рода «презентациям». Появилась модная «отмазка» — говорить о моде на православие. Есть мода говорить, что православие модно. А реальная общественная мода сегодня существует на эзотерику, оккультизм, всякого рода мистику. Зайдите в любой книжный магазин, и вы увидите, что это так.

Человеку свойственно защищать свое болото. Если признать для себя православие, нужно многое менять в своей жизни, и начать с соблюдения заповедей Христа. Поскольку этого ой как не хочется — то человек и несет турусы на колесах, рисует для себя карикатуры на церковную жизнь.

Ну, о какой моде может идти речь, если вся пресса просто озверела при появлении только возможности изучения в школах основ православной культуры?!

В ноябре 2002 года было письмо министра образования, разрешающее (минутку! Все расслышали? — РАЗРЕШАЮЩЕЕ, А НЕ ПРИКАЗЫВАЮЩЕЕ!!!) ввести в школах уроки по «основам православной культуры».

Но журналисты и чиновники так дружно огрызнулись против православной культуры, что даже в день Москвы при вручении мне премии, я должен был нарушить протокол: получив премию из рук Патриарха и мэра, вместо дежурных слов благодарности я обратил к Лужкову достаточно критическую речь. Дело в том, что накануне глава департамента образования Москвы Любовь Кезина пообещала, что не допустит уроков по основам православной культуры. Так что мне пришлось задать риторический вопрос: что сказали бы великие наши князья Даниил Московский и Александр Невский — имена этих князей Юрий Михайлович упоминал неоднократно в своей речи — если бы узнали, что в школах Москвы запрещают изучать православную культуру? Они, наверно, сказали бы: какое новое иго распростерлось над нашей страной, какие новые варвары захватили нашу столицу…

— А что об этом говорит закон?

— А разве закон может запретить знакомство детей с родной культурой? Дискуссия, развернувшаяся вокруг «основ православной культуры» — очень хороший пример черного пиара. Письмо министра просто давало школе право на выбор своей культурной ориентации — а либеральная пресса подала это как обязаловку. Письмо министра говорит о том, что «Основы православной культуры» — культурологический предмет, а в прессе делают вид, будто речь идет о «Законе Божием».

— А в чем различие?

— В отсутствии императивности. Здесь не будет призывов: «Дети, помолились!», «Дети, начали поститься!». Не будет и обязательно-навязчивой доказательности. Культуролог старается понять внутреннюю логику изучаемого им мира, а не навязать ему свою оценку или свою логику. Это разные интеллектуальные процедуры: доказать и объяснить. Можно объяснить логику греческого мифа, но не превращать этот урок в проповедь олимпийской веры.

Несет ли новый урок с собою религиозную проповедь или чисто культурологическую работу, можно уяснить с помощью простого проверочного вопроса: «Считаете ли Вы возможным ведение уроков ОПК неверующим преподавателем?». Мой ответ: «да». Я могу не верить в египетских или греческих богов, но у меня как у дипломированного религиоведа есть право прочитать лекцию о религии Древнего Египта и о том, как эти мифы отражались в культуре, в литературе, поэзии, философии.

Вот так же и с основами православной культуры. Если обе стороны — и церковные авторы программ, и светские руководители системы образования — будут наконец-то честны, то тогда, я думаю, такого рода предмет скорее уменьшит возможности межрелигиозных конфликтов, нежели их увеличит.

Ибо это шанс государству взять под свой контроль знакомство детей с религиями, шанс предложить детям не-экстремистское изложение вероучений. Свои ваххабиты есть в каждой религии. Но введение «основ религиозной культуры» (как православной, так и исламской) может стать превентивным образовательным ударом против экстремизма.

Если учебники по этому предмету будут проходить двойную цензуру и со стороны государства и со стороны Церкви, если будет опять же двойной контроль над этими уроками — то надеюсь, не будет больше сцен, подобных той, которую я подслушал в одной подмосковной православной гимназии. В ожидании нужного мне педагога я сидел в учительской и слышал, как за стенкой шел урок и первоклашек, то есть слышал я, собственно, только голос учительницы: «Саша, не вертись! Саша, сядь спокойно! Саша, сколько раз тебе говорить, перестань вертеться! Дети, посмотрели на Сашу: в Сашу бес вселился!».

Так что «Основы православной культуры», с одной стороны, дадут детям ключ ко всей европейской культуре, а с другой — защитят тех же детей от неумелых приходских экспериментаторов.

Потому вновь и вновь я обращаюсь чиновникам из Минобраза: Давайте же сядем с вами за нормальный круглый стол, и глядя друг другу в глаза, а не в заочной полемике, выясним, какие у нас есть взаимные недопонимания. И если в честном диалоге мы решим: «да, мы хотим, чтобы школы имели право вводить такой предмет», то в ту же минуту мы все срочно «пьем снотворное» и «засыпаем» лет на пять. К согласованной нами цели надо будет идти, а не прыгать. Если мы считаем, что такой предмет нужен, тогда, давайте, выделим несколько экспериментальных школ, объявим конкурс учебников, откроем новую специальность в пединститутах, подготовим новых педагогов и переподготовим старых. И только через 5–6 лет можно будет с этим опытом — опытом ошибок и удач — идти к детям.

— Хорошо, пусть предмет культурологический. Но ведь и культуры в нашей Федерации есть разные…

— Сегодня школьная программа состоит на 70 процентов из «федерального стандарта», в остальном — из так называемого регионального компонента и компонента «на выбор школы».

Так может ли школа в качестве своего и только своего компонента избрать не дополнительные уроки тенниса или компьютерного дела, а именно православной культуры? Это может быть одна школа из 20 — но чтобы родители могли выбирать, сам выбор-то уже должен быть!

Свобода родителей в этом случае определяется тем, что, отдавая ребенка в ту или иную школу, они заранее знают: вот эта школа с углубленным изучением итальянской культуры, а вот эта школа с углубленным изучением русской культуры.

Решила школа ввести у себя такой предмет — и объявляет: через год в 8 классе начнутся уроки «основ православной культуры» (соответственно, через 2 года — в 8 и 9-м классах и так далее). Родители, которым это не интересно, постепенно будут переводить детей в соседние школы. Но те семьи, у которых нет аллергии к культуре православия, напротив, будет знать, в какую школу переводить своих детей.

Мое детство прошло на пустыре в Москве, и по углам этого пустыря стояли четыре спецшколы — французская, английская, математическая и спортивная. Вопрос: а можно ли рядом с ними открыть еще и русскую школу, то есть школу традиционной русской духовной культуры.

Если да, то в такой школе уроки православной культуры должны быть обязательными для всех ее учеников. И не обязательными для всей округи. Таков принцип университетского факультатива: ты можешь на него не записываться, но если записался, будь добр регулярно его посещать его и сдать зачет.

На этих уроках речь шла бы не только о сюжетах икон. Понять культуру какой-то эпохи — значит понять логику людей, живущих в ней. Ну, почему Татьяна Ларина отказала Евгению Онегину? Современная девушка поступила бы иначе: наверное, брала бы деньги у официального мужа, а любовь крутила на стороне с Женей. Но для Татьяны ее клятва нелюбимому человеку была дороже, чем волнение ее сердца. Почему? Вот тут уместно поговорить о христианской аскетике. О том, что радость может быть горькой. И рождаться она может от того, что ты сдержал себя, не переступил черту.

То, о чем сегодня предлагается поговорить на языке культурологии, важно и для самой церкви. Потому что культурология — это все-таки умение объективированно, со стороны смотреть на себя и свою веру. Само изложение христианства, наше кредо — символ веры — начинается со слова «верую». Это очень серьезная вещь. То, что мы свои убеждения излагаем, начиная с этого слова «верю», уже означает довольно высокую степень философской рефлексии. Человек, не обладающий опытом философско-критической рефлексии, никогда не скажет: «Я верю». Он скажет: «Я знаю. Еще моя бабушка так делала. Да у нас в деревне все так делают…». То, что христиане излагают свои принципы в модальности веры, означает, что христианство открыто для диалога. Мы понимаем: то, как мы видим мир, неочевидно для других.

И попытка культурологически изложить христианство — это как раз учет вот этой неочевидности, попытка из режима проповеди или доказательств перейти в совершенно другой режим — интеллектуальной работы, обоснования, объяснения вместо доказательства. Мне кажется, что такого рода работа важна для самой церкви — чтобы избежать перерождения в замполитов.

Но проект такого школьного разговора о православной культуре почти провалился. Антицерковные, я бы даже сказал, антирусские силы в Москве все это затормозили.

— В чем для наших соотечественников насущная необходимость предмета «Основы православной культуры»?

— Тот, кто готовит ребенка к эмиграции — может отдать его в турецкий лицей (в Москве их уже, кажется, больше десятка) либо в английскую спецшколу. Тот, для кого важнее всего здоровье его ребенка — может определить его в спортивную школу. А если ты заботишься о том, чтобы тебе не было страшно стареть в окружении детей, которых ты воспитал — может быть, тогда стоит отдать любимое чадо в школу, в программе которой есть христианская составляющая…

Кроме того — когда протестуют против введения уроков православной культуры в школе, у нас при этом не задумываются: а какая может быть им альтернатива. А альтернатива основам православных культуры — это без-основательное не-православное бес-культурье. Под бескультурьем я понимаю отнюдь не просто какое-то невежественное неверие и отрицание. Бескультурье — это и религиозный фанатизм, когда люди принимают веру, но не зная ее, не умея над ней думать, рефлектировать, усваивают вместе с верой массу суеверий.

Для того, чтобы уберечь общество, в котором возрождаются религиозные традиции, от межрелигиозных столкновений, очень важно, чтобы были государственно выверенные учебники, излагающие основы доктрин разных религий.

И не надо их сливать в один учебник. Мы уже имеем неудачный опыт с предлагаемыми учебниками по истории религии и религиоведению.

По-настоящему объективных учебников по религиоведению и истории религий нет. Если вам кажется, что вы такие учебники знаете, то у меня к вам контрольный вопрос: «А знаете ли вы какие-нибудь светские учебники по истории религии, в которых знакомство с христианством обходилось бы без упоминания об инквизиции, крестовых походах, Варфоломеевской ночи?». Не знаете? Но тогда позвольте еще один вопрос: «А знаете ли Вы учебники по истории религии, в которых повествовалось бы о войне желтошапочных и красношапочных буддистов в Тибете? О войнах за обладание Зубом Будды?»[144].

Объективный учебник должен либо просто описывать святыни разный религий, внутреннюю логику их доктрин — и тогда не касаться грязных страниц истории конфессий. Или же, если вы считаете, что религия — это земной институт, и хотите описать историю во всей ее сложности, то берите и темные, и светлые страницы. Но темные страницы выписывайте не только из истории христианства или ислама, но и из истории других религий.

Иначе вы послужите усилению современного общеевропейского мифа: христианство, оказывается, самая кровожадная, самая жестокая из всех религий на земле. На самом деле люди всегда одинаковы, и они могут низвести на землю любой идеал — будь то евангельский, будь то буддистский.

— А сама Церковь готова ли к тому, чтобы придти в школу?

— Нет, не готова. Чтобы не воспитать новое поколение воинствующих безбожников, которые через всю жизнь будут нести чувство отторжения к Церкви, спровоцированное в них школьной обязаловкой, нужны прежде всего перемены в самой нашей церковной жизни. Нам нужно восстановление право-славия.

Греческое слово орто-доксия имеет два смысла: право-верие и право-прославление. Можно быть правоверным и неправославным. Быть православным — это значит стяжать умение правильно славить Господа, жить молитвой, радоваться молитве. Просить Бога можно из греховного и мрачного далека. Но славить Бога можно только вблизи. Славить Бога, петь может только сердце, которого Господь уже коснулся. Вот эта радость встречи есть и исток православия и его цель.

У нас же утрачено именно радостное переживание нашей веры. Еще с апостольских времен известно, что «молитва печального человека не имеет силы восходить к престолу Божию» (Ерм. Пастырь. Заповедь 5,10). «Нельзя верить, стиснув зубы: это очень ненадежно и это оскорбление Господу… Великий подвиг сейчас — сохранить веру, и не угрюмую, точно загнанную в какой-то подвижнический тупик, а веру-любовь, любящую веру, веселящуюся о своем Христе»[145].

У Иоанна Лествичника есть упоминание о людях, которые «одержимы бесом печали» (Лествица 5,29). А преподобный Серафим Саровский говорил, что «Как больной виден по цвету лица, так обладаемый страстию обличается от печали»[146].

Я помню, когда был еще семинаристом, то водил экскурсии по Троице-Сергиевой лавре. Официальные светские экскурсоводы рассказывали историю монастыря так, как будто это была история какого-то строительного треста: «Этот храм построен тогда-то; высота колокольни такая-то». Я же старался познакомить именно с монастырем, с людьми. И в конце такого дня я потом не раз спрашивал своих гостей: «Скажите, а что для вас было самым неожиданным из того, что вы сегодня увидели и услышали?» И очень многие люди по раздумьи отвечали мне так: «А знаешь, самым неожиданным оказалось то, что монахи — это, оказывается, радостные люди».

В те времена, когда я учился в семинарии, это действительно было уникальнейшее место на земле по концентрации счастливых людей на квадратный километр территории. Такая светлая, спокойная радость была в тогдашних монахах…

Но почему же сегодня уставным выражением лица у слишком заметной части наших прихожан считаются тоскливые глаза бассет-хаунда? Знаете такую собачку с вечно-грустными большими еврейскими газами?

Но отчего-то в 90-х годах, на исходе XX столетия, уже выйдя из полосы гонений, мы где-то потеряли православие. Произошла революция унылых пессимистов. «Феррапонтов» дух явно оттеснил дух «зосимов» (это если говорить терминами «Братьев Карамазовых»). Серафимово православие, умеющее радоваться Богу, Пасхе и человеку, стало редкостью. Сегодня, заходя в новый монастырь я прежде всего заглядываю в глаза монахам. И вот если я вижу в глазах застывшую мировую печаль — все, я понимаю, что в этой обители не обнадеживают, а пугают. О таких монастырях приходские священники, напутствуя туда своих прихожан на паломничество, предупреждают: к святыням приложись, а монахов не слушай!

А кому же в этом мире и радоваться, как не христианам!

В декабре 2003 года в Саратове на улице подходит ко мне женщина с 10-летним мальчиком. Женщина завернута в три платка, глаза тоскливые. «Батюшка, благословите меня сына на отчитку в монастырь отвезти!». Мальчик тоже стоит вполне усмирённый и грустный… А что, — спрашиваю в ответ, у него разве есть признаки одержимости? Он лает при чтении Евангелия, кусает священников?.. То, что он не всегда Вам послушен, есть признак его роста, а не его бесноватости. Нагибаюсь к ребенку и шепчу ему: «я тебе сейчас скажу одну вещь, а ты мне ответь на нее, ладно?». Получив молчаливый кивок, говорю: «Христос Воскресе!». Замоленное дитё шепчет еле слышно и заученно: «Воистину воскресе…». Не, говорю, так не годится. Давай громко! На четвертой попытке мальчик уже на всю улицу прокричал «Воистину воскресе!» и… рассмеялся. Всё — это снова нормальный ребенок, сбросивший с себя искусственную кожу преждевременного исихазма.

А весной 2002 года в казанском Раифском монастыре я, напротив, увидел совершенно счастливого человека. Это был пятилетний мальчик, подобранный монахами: он лежал на вокзале в коробке из-под обуви. Ну так вот, мы посмотрели друг другу в глаза, и этот счастливый Кирюша вздыхает и шепчет: «Хочешь, я тебе покажу самое дорогое, что у меня есть?». И показывает зимние сапожки, которые ему подарили монахи: первая в жизни вещь, ему подаренная! Причем он хохочет от счастья, ну и я с ним. Не в сапожках же дело, понимаете. Просто климат жизни в этом монастыре — он хороший. Там люди интересны друг другу и друг другу радостны.

Это же критерий душевного и духовного здоровья: уметь замечать доброе и быть благодарным за него.

Но войдите с видеокамерой в обычный наш храм и снимите полиелей в субботу вечером. Праздник. Хор гремит «хвалите имя Господне». Снимите лица прихожан, потом посмотрите эту запись без звука. Покажите эту картинку любому стороннему человеку (а лучше светскому психиатру) и спросите — чем, по-Вашему, занимаются эти люди? Радуются они, ликуют или же унывают и скорбят? Или попробуйте наложить туда другой звук, скажем, из мира Великого поста: «на реках Вавилонских тамо седахом и плакахом». В каком случае будет большее соответствие видеоряда и саунда?

Люди видт эту нашу показную нераствореную скорбь — и потому обходят наши храмы стороной. Мы в меньшинстве потому, что люди не хотят перенимать наши лица и наши глаза.

Один из знаков катастрофы, которая с нами произошла, это революция в национальном костюме, в церковном костюме (национальный костюм и церковное платье для меня одно и то же, ибо с нацией можно встретиться только в храме, а не в метро). Если в XIX веке женщины одевали в храм самые яркие платья, то сегодня, напротив, черно-коричневые тона. А где знаменитые «белые платочки»? Сравните фотографии церковных служб сорокалетней давности и современную картину. Именно белых платочков очень мало. Темные цвета стали преобладающими. Верный знак перемены религиозной психологии.

Это означает, что ушла культура праздника. И это катастрофа, не меньшая, чем демографическая или дикий рост абортов. Ушло радостное переживание народом своей веры. Это ли не катастрофа? «И дам этому народу сердце, иссушенное печалью, взор унылый и потухший, душу, снедаемую скорбью…» (Втор. 28, 65; перевод с греческого[147]).

Так что же мы черпаем из нашей веры — скорбь или радость? Право-славящие мы или право-скулящие? Мне очень дорог такой рассказ из древнего патерика. Два молодых послушника пошли в город, там нагрешили, возвращаются в монастырь, и каются. Старцы определяют епитимью, каждого запирают в отдельной келье: кайтесь, молитесь. Через неделю открывают дверь первого монаха. Он выходит весь исхудавший, покрасневшие глаза, бледные щеки. Спрашивают его: «Что ты делал в эти дни?» «Я каялся и молил Господа простить мой грех». Старцы говорят: «хорошо» и открывают вторую келью. Второй монах выходит румяный, веселый. Спрашивают: «А ты что делал в эти дни?» — «Я молился и благодарил Бога за то, что Он простил мне мой грех». Старцы посовещались и сказали: «Оба пути равно хороши»[148].

Понимаете, это ведь вид духовной болезни, когда мы, слишком много помня о своих грехах, забываем о Боге. Это тоже идол — постоянная медитация о себе (пусть даже осудительная медитация на тему «какая я сволочь»). Да подожди, ведь ты к Богу молишься. Здесь нужно какое-то равновесие между тем и другим, между знанием своего греха и стремлением прочь от него — к Богу. Ведь не случайно в период Великого поста, в первые дни особенно, и в наших молитвах, и в наших храмах царит радостная атмосфера. Наш суточный круг молитв полон покаяния. Но вот начинается литургия — и покаяние оставляется за ее порогом. Все литургические молитвы — светлые: «Благослови, душе моя, Господа… Хвали, душе моя, Господа». Точно также осаживается покаяние в личных грехах накануне Страстной Седмицы и Пасхи. За неделю до Пасхи прекращается великопостная покаянная молитва Ефрема Сирина, отменяются земные поклоны. Теперь ты должен вспоминать уже не свое прошлое, а путь твоего Спасителя.

Радостопечалие (есть такое дивное церковно-славянское слово) — это и есть квинтэссенция православия. Радость без печали — это баптисты и харизматы, которых народ уже прозвал «халлилуями». Печаль без радости — это шизофрения. А православие не то и не другое. Православие — это радость со слезами на глазах. Люди не должны превращаться в какие-то мутные стеклышки, не способные отразить Свет Господа.

Вот что нужно прежде всего восстановить в нашей церковной жизни — чтобы не отпугивать детей. Нормальную православную жизнь. Такую жизнь, чтобы все остальные нам просто завидовали: «ну, почему они такие радостные?»… Я проповедую церковную контрреволюцию — возврат к серафимову православию, к православию радости.

И в семьях и в школах звучит один и тот же вопрос: как сделать, чтобы сын или дочь пришли в храм. А ответ очевиден: верьте так, живите сами так, чтобы ваши родные неверы вам завидовали. Чтобы на вашем примере видели, что вера — это крылья, повод для полета, а не горб за спиной, который давит к земле.

Представляете, у церковной бабушки вырос неверующий внук. И вот в воскресный полдень этот оболтус еле-еле — после трудовой дискотечной ночи — вытаскивает себя из постели. У него всё плохо: и сил нет, и голову мутит, и воспоминания о вчерашнем нерадостные, а мысли о недалеком понедельнике вообще самые мрачные… И тут вдруг распахивается дверь — и в дом влетает радостная бабушка, вернувшаяся с Литургии. Представляете его реакцию: «Слушай, ба, а куда это ты с утра пораньше смоталась? И вообще, признайся, блин, чем ты колешься, что такая радостная ходишь!».

А если мы будем угрюмничать — глазки в пол, все нельзя, «как батюшка благословит», «спаси вас Господи» — то конечно, люди будут уходить куда угодно мимо такого православия.

В общем, главное что должен требовать директор школы у кандидата на преподавание «Закона Божия» или «Основ православной культуры» — это не диплом из семинарии, а светлые, добрые и радостные глаза.

— Раз мы заговорили о школе, то как Вы относитесь к тому, что в наших школах сейчас какую-то нездоровую популярность приобрел так называемый «Хеллоуин»? Это ведь доходит до того, что и учителя, и директора принимают участие, потом все эти страшные костюмы, отрубленные головы, окровавленные стены…

— Да, это очень странно. Потому что когда приходишь в школу для того, чтобы рассказать о Рождестве или Пасхе, сразу начнут тебе читать лекцию о том, что «у нас школа многонациональная, дети разных вер, и поэтому не надо навязывать». Но как только речь идет о какой-то бесовщине, сразу забывается, что в этой школе христиане тоже еще встречаются. У нас свобода совести начинает рычать, когда встречает Православие, и умильно машет хвостиком перед каждой мерзостью.

— Как это влияет на детей, ведь это в духовном плане очень опасно.

— Конечно, опасно. Началось это давно, еще в советские годы, когда на утренники детей наряжали чертенками и ангелами. Вспомните, даже тогда как мало было ангелочков, и как много было бесенят. Казалось бы, советской власти должно быть одинаково, ведь и то, и другое — мракобесие и религиозность. Тем не менее, могли быть неприятности у того ребенка (и его родителей), который был одет ангелом, но не того ребенка, который был одет чертенком. Вот этот скрытый сатанинский подтекст советского атеизма выказывает себя сейчас более открыто.

Но главная проблема школы в другом. Учителя… Иногда, глядя, как они затаскивают детей на хэллоуин и на уроки секспросвета, хочется крикнуть: «Люди, бойтесь школы! Российское учительство сегодня — это наша национальная катастрофа!!!». Уровень невежественности и безнравственности у слишком многих наших учителей — невероятный. В начале 90-х, когда я встречался с учителями, было видно, что этих людей радует любая возможность узнать что-то новое. Они интересовались, что-то записывали, спрашивали литературу. В последние годы — совершенно апатичные глаза, зачастую педагоги жвачку не выпускают изо рта во время бесед. В школу идут сегодня не по призванию. Слишком часто учат детей те, кто после университета не смог найти другую работу. Уповать на нравственное творчество таких учителей не приходится.

И любви к России у них тоже нет. За триумфальным маршем Хэллоуина по российским школам стоит старый комплекс вечной неполноценности нашей полуобразованщины. Эта ее странная и всегдашняя готовность быть глиной, которая принимает форму любой подошвы, которая на нее наступила — лишь бы подошва была импортной. Дайте нам любого иностранца, и сразу у него будем учится всему. Ну как тут не вспомнить крик Чацкого: «Ах, если рождены мы все перенимать, Хоть у китайцев бы нам несколько занять премудрого у них незнанья иноземцев!».

Церкви же просто остается выбирать лучших учителей для сотрудничества с ними. Это будет совестное, неравнодушное меньшинство. И ради него нужно создать совместный методический центр, где разрабатывались бы новые школьные программы, избавленные от атеистических наслоений и пережитков; создавались бы альтернативные учебники, которые отражали бы русский и православный взгляд на историю мировой культуры, национальную историю, историю языка, литературы.

Если учебник будет добротно написан, если в нем будут корректно расставлены нравственные оценки, то и обычный учитель при всей своей апатии, излагая добротно написанный учебник все же будет нести то самое доброе и светлое. Учебники истории и литературы должны подводить к нравственным выводам, причем делать это настолько аргументированно и интересно, чтобы даже педагог, который давно уже сам потерял различение добра и зла, не смог бы испортить урок.

Проблема в том, что сама Церковь после десятилетий удушения настолько интеллектуально бедна, что мы не можем самостоятельно разработать такие программы. У нас просто нет опыта общения с детьми. Он был в прошлом веке, но дети-то сейчас совершенно другие. И получилось, что интеллигенция сегодня разбита на две части: интеллигенция в пиджаках и интеллигенция в рясах.

А опасность Хэллоуина для детей прекрасно передана песней Высоцкого «О масках»: «Я в хоровод вступаю хохоча, и все-таки мне неспокойно с ними: а вдруг кому-то маска палача понравится — и он ее не снимет».

Кроме того, поинтересуйтесь: какова статистика преступлений, совершаемых в ночь «хэллоуина»? Многие данные свидетельствуют о том, что происходит их значительный рост.

А вот в Пасхальную ночь по данным той же статистики часто не совершается ни одного преступления.

— Во многих западных странах есть понятие «культурообразующая религия». Как Вы считаете, реально ли православию приобрести такой статус в России?

— Православие реально такой статус имеет. Потому что независимо от того, что по этому поводу считает тот или иной депутат или директор школы, православие реально созидало и созидает нашу культуру. Только некоторые люди в силу своей слепоты или политической ангажированности не желают этого видеть. Другой вопрос, как дело обстоит в законодательстве. Здесь церковью прилагаются постоянные усилия, и в результате за последние 10 лет «точка консенсуса» в обществе сместилась ближе к нашим позициям. Начиная от совершенно светского либерального законодательства 90-го года — к закону 97-года, где хотя бы в преамбуле было сказано, что православие является неотъемлемой частью культуры и истории России. Но при этом преамбула не имеет законодательной силы, она просто предваряет закон. И я полагаю, что в ближайшие годы можно будет инициировать новый пересмотр законодательства в этой области, взяв за образец законодательство почти любой европейской страны, будь то Греции или Болгарии, Сербии, Румынии или Германии, Финляндии, Норвегии, Польши. Было бы желательно обеспечить присутствие Церкви в тех частях человеческой жизни, которые находятся под всецелым контролем государства. Чтобы человек не оставался с государством один на один. Речь идет о государственной школе, армии, больницах, интернатах, тюрьмах. Вот в этих областях, где влияние государства огромно, там очень важно присутствие церкви, для того чтобы дать людям нравственный, христианский взгляд на то, что происходит с ними, напомнить, что было в нашей культуре, нашей истории и что в каждом из нас есть великий незнакомец по имени — душа.

— Почему на телевидении так мало православных проповедников?

— В России телевидение — это, пожалуй, самый недемократический институт общества. То есть общество не имеет никакой возможности влиять на то, что там происходит. Это действительно «групповщинка», узкий круг лиц, принимающих решения. Для этих лиц православие в лучшем случае — набор из пустых букв и звуков. В худшем — объект глухого раздражения. В демократической стране, где 70 % считают себя православными, а пять процентов из них действительно таковыми являются, казалось бы естественным учитывать их интересы. Но чиновники, считающие себя демократами, дорвавшись до власти в газетах, на телеканалах, в школах, начинают вести себя совершенно недемократически.

— Как Вы относитесь к награждению нецерковных людей, бизнесменов и политиков церковными орденами?

— Есть притча Христа о неверном управителе, который растранжирил доверенное ему имение. Когда же господин, узнав об этом, призвал расточителя к ответу, домоуправ, понимая, что причиненного ущерба он уже никак не возместит, проявил «смекалку»: созвал должников (не своих, а своего господина) и предложил им переписать долговые расписки в сторону уменьшения суммы их долга. Наверно, в надежде, что, будучи изгнанным со своей работы, он затем вернется к своим новым друзьям, которые отплатят ему добром за то, какое добро он сделал им при уходе со своей должности домоправителя… Как ни странно, Христос похвалил догадливость этого воришки. Притча кончается советом: «приобретайте себе друзей богатством неправедным» (Лк. 16,9).

Как нам применять эту заповедь? У каждого есть не нами созданное богатство, которое дано нам в распоряжение. Это время моей жизни. В принципе, всё, что мне дано Богом, я должен был бы Ему же и вернуть. Но Господь понимает, что этого не будет. И поэтому просит у меня отдать хотя бы десятину, хотя бы эти полдня в воскресенье. И вот я должен бы быть в воскресенье в храме. А я вместо того, чтобы в этот день пойти в церковь, посвятить его Богу, пойду навещу больного друга. В известном смысле, я украл это время у Бога. Но если на Страшном суде возникнет вопрос, как я потратил этот талант, то я отвечу: «Я взял этот талант у Тебя, Господи, но я отдал его своим друзьям. Я не утаил его при себе. Да, я не был в то воскресенье в храме. Но я провел время не перед телевизором. Я был в больнице». Как ни странно, это будет оправданием.

Вот и в случае с орденами Церковь проявляет не-сектантскую «мудрость века сего». Церковные ордена в некотором смысле богатство неправедное. Богатства как такового нет. Любое богатство — это часть и порождение чьей-то «матрицы». Человек и только человек назначает цену всему. Предмет, который для кого-то является венцом мечтаний, может быть совершенно ненужным для другого человека (мне, например, не нужен трехколесный велосипед, а кто-то мечтает о нем со слезами на глазах). Вот и орден — богатство не для всех. Есть люди, равнодушные к таким наградам. Они молятся, служат, помогают не ради значка. Но есть люди, которые эти значки наделяют важным для себя смыслом. Первые, мне кажется, праведнее вторых. Во вторых есть некий «самоцен», гордынька. Они еще ловят свои отражения в других глазах, а, значит, живут в виртуальном мире фантомов. И виртуальность эта не очень-то праведна. Ведь орден значит что-то только в глазах честолюбца.

Мы не в силах переменить всех людей, привить всем «духовную нищету». Что ж — надо принимать людей какие они есть. И если он еще не совершенен, то это не значит, что мы должны чураться сотрудничества с ним.

Здесь другая логика: сначала начать сотрудничество, а потом через контракты и договора подвести человека к вере и духовной жизни. Если жертвователь будут знать, что его копеечка есть в храме, то он и храм будет ценить, будет заходить в него. Сначала — чтобы принести жертву собственному тщеславию. Но потом есть надежда, что он расслышит голос молитвы и Евангелия и начнет сам молиться, а не только позировать и озираться. Он начнет искать и ценить небесную, пока еще незримую награду. Но пока он еще не дорос до этого — что ж, вполне уместно поощрить его первый шаг, дав ему награду уже символическую, но еще видимую.

Награждение орденами людей нецерковных — это своего рода церковная торговля. Изготовление церковных орденов — это как бы свой монетный двор, который чеканит свою валюту. В Иерусалиме, помните, были специальные храмовые деньги, имевшие хождение только внутри храмового двора. Менялы продавали эти деньги прямо в притворе храма. Нечто подобное сегодня с этими орденами. Государства меняют бумажные ассигнации на реальные богатства. Церковь меняет эмалево-жестяные крестики на реальную помощь. Между чиновниками и бизнесменами рождается новая конкуренция — у кого какие церковные награды. Они сами ищут повод их получить — а в итоге от них и через Церковь реальную помощь получают вполне реальные люди. Виртуальное движение честолюбивого помысла позволяет воздвигнуть вполне реальные храмы, накормить вполне реальных семинаристов и монахинь. Вот, может быть, и за ваш молодежный лагерь и за возможность нашей с вами встречи епархия расплатится со спонсором орденом…

Проблему я вижу только в том, что у нас, церковных людей, слишком длинная память. Я же помню, что слово орден имело когда-то совсем иной смысл, чем сегодня. То, что сегодня называется орденом, точнее называть «знак ордена». Орден — это братство, это некий коллектив (вспомним монашеские ордена). А то, что вешается на мундир — это знаки твоей принадлежности к этому братству. Получается, что все, кто носит орден ап. Андрея Первозванного, составляют некое сообщество. И награждение орденским знаком — это мое принятие в некую партию. Так вот, с этой точки зрения сегодня весьма неуютно получать ордена — хоть государственные, хоть церковные. Ибо ты вступаешь в весьма сомнительное сообщество. Сегодня даже сектантов награждают орденами «За заслуги перед Отечеством»! А уж какие только проходимцы не оказывались в числе награжденных церковными орденами! И оккультисты, и воры, и «олигархи»… Но вновь скажу: у Церкви нет своей контрразведки.

— На телеканале НТВ, в программе «Свобода слова» священник предложил не подавать руки российских миллиардерам. Это было бы естественно для поручика Иванова, но из уст протоиерея подобное предложение как то странно было услышать. Есть ли у Церкви канонические формы воздействия на тех людей, которые безнравственно относятся к своему народу?

— Понятие «нерукопожатный человек» — и в самом деле весьма точное. Но боюсь, этот план будет трудно реализовать. Для начала я поставил бы вопрос так: нельзя ли посчитать, сколько церковных орденов у семнадцати российских олигархов из списка «Форбс»? И сможет ли сам этот священник не подать руки встреченному миллиардеру? В интервью это легко сказать, в реальной жизни, когда нужно найти деньги на возрождение церковной жизни, на строительство храмов, критерии разборчивости, как правило, резко снижаются.

— Да, подчас отношения Церкви не только с бизнесменами, но и с властью бывают сложными. С одной стороны — Церковь ищет у власти помощи в житейских делах, с другой — должна печаловаться о нуждах народа, паствы и обличать неправедные поступки вождей. Люди видят по телевизору как патриарх обнимается и целуется с президентом. Бабушке, получающей пенсию в 700 рублей, это говорит только о том, что святейший патриарх как бы легитимизирует существующую социальную несправедливость..

— Да, все сложно. Но в этой сложности я хотел бы сначала обратить внимание на небольшую деталь. Ельцин наградил патриарха Алексия всеми высшими орденами России, а патриарх Ельцина за все два его срока не наградил никаким церковным орденом. Я думаю, что это значимый жест. Отсутствие действия тоже бывает серьезным действием. Я думаю, это показывает подлинное отношение патриарха и Церкви к политике, которую проводил предыдущий президент России.

В случае с Ельциным ситуация усугублялась еще тем, что «Ельцин» есть величина переменная и зависимая. Ельцин, который общался с патриархом — это был один человек. Но Ельцин, который выслушивал советы Чубайса, был совершенно другим человеком. Ельцин, при всей силе его характера, чрезвычайно управляемый человек. То есть тот, кто имел доступ к его уху, мог разворачивать его мнение на 180 градусов. Даже мне это удавалось. Поэтому я прекрасно понимаю, что когда патриарх общался с Ельциным и касался вопросов социальной защиты, заботы о бедных, Борис Николаевич наверняка поддакивал: да, конечно, будем помогать. Потом приходил Чубайс и предлагал секвестировать бюджет за счет социальных расходов. И Ельцин опять соглашался…

— Наблюдая воочию «сильных мира сего», Вы, по-видимому, смогли сделать определенные выводы. Насколько верующим человеком был, по-вашему, первый президент России Борис Ельцин?

— О вере его я судить не могу, но был случай, после которого я потерял всяческое уважение к нему как к политику. Где-то за неделю до первых президентских выборов в 1991 году я увидел интервью Ельцина итальянскому ТВ. Журналист спрашивает: «Борис Николаевич, не кажется ли вам, что православие с его традициями аскетизма, монашества — это то, что мешает России войти в общество рыночных отношений?» Ельцин отвечает: «Это, конечно, сложность, но мы ее преодолеем». Второй вопрос: «Не кажется ли вам, что православие с его традицией соборности, т. е. коллективизма, является препятствием на пути к демократическому обществу, где ценится прежде всего индивидуум?» Ответ в том же стиле: «Трудность есть, но мы и ее осилим». Буквально через полчаса мне звонит Аркадий Мурашов — он тогда работал в команде Ельцина. «У Бориса Николаевича встреча с патриархом назначена, и он интересуется, о чем ему с ним говорить? Можете что-нибудь предложить?» Я отвечаю: «Знаете, уже полчаса как могу…» На следующий день с утра еду в Белый дом, где пытаюсь объяснить Бурбулису, что неприлично, просто немыслимо ни в одной стране мира, чтобы кандидат в президенты обещал преодолеть «тяжкое наследие» исконной религии большинства своего народа. Это что, демонстрация известного принципа «правительство отказало народу в доверии»? Через три часа прибывает в Белый дом патриарх, и я уже официально его сопровождаю. Входим к Ельцину, и он встречает патриарха такими словами: «Ваше Святейшество! Тут вот некоторые говорят, что православие и демократия несовместимы, так вот знайте: я с ними решительно не согласен!..» После этого я за Ельцина больше не голосовал.

Просто я тогда понял, что этот человек, ставший первым президентом России — не самодержец. Он слишком подвержен влияниям и советам. Самодержавна страна, которая сама решает свои вопросы, в которой нет управленцев, назначенных извне. И совсем не важно, кто управляет ею: царь, парламент или президент. Главное, что страна становится зависимой от внешних сил. СССР был самодержавной страной. Если бы Ельцина даже короновали на царство — самодержавия Россия при нем не получила бы. Он был управляемым человеком, и тот, кто получал доступ к телу, переворачивал мнение главы государства в любую выгодную для себя сторону.

— У Владимира Путина есть задатки самодержца?

— Задатки-то есть. Но беда в том, что передавая власть Путину, Ельцин сказал, что больше всего ценит в нем верность однажды избранному курсу. И речь шла о курсе, избранном до Путина и без его участия.

— Но зато новый президент России — настоящий православный христианин. Вас это разве не вдохновляет?

— Когда я вижу внешнее проявление его веры, иногда это радует. Помню, Путину на сабантуе, в Казани, предложили залезть головой в таз с молоком. Он снял рубашку, и тут выяснилось, что у нашего президента есть нательный крестик. Навряд ли он надел его специально для телекамер… Я порадовался, конечно.

Но с другой стороны при встречах с разными людьми, теми, от кого зависит принятие важных решений или кто их сам принимает — политиками, бизнесменами — я ко всем пристаю с одним простым вопросом: скажите, а что хорошего сделал для России Путин? Всем известно, что именно Гайдар разрабатывает Путину экономическую линию и стратегию. Ладно, пусть экспериментируют дальше — я не экономист, в конце концов. Но кто-нибудь может мне назвать ситуацию, когда бы интересы Запада требовали одного, а интересы России другого, и нашему президенту на самом деле удалось бы, вопреки этому требованию, отстоять (не просто заявить, а именно в конце концов отстоять) свой интерес, интерес России? Я такого случая не знаю. Надеюсь, причина во мне, в ограниченности моей информации, а не в президенте.

Я также не знаю, есть ли православная мотивация в действиях Путина.

Главный ведь вопрос не в том, ходит ли он в храм или нет, а в том — есть ли для него духовная православная составляющая при принятии решений.

Второй вопрос — отстаивает ли интересы Церкви, когда решаются, например, вопросы российско-украинских отношений или отношений России и Прибалтики. Мне неизвестны случаи, когда президенты России, нынешний или прошлый, вопрос, к примеру, газовых долгов Украины, связывали со статусом русского языка на Украине или будущего храмов Московской Патриархии..

Верующий человек всегда помнит о Боге и о Церкви. Его глаза могут смотреть в любую сторону, он может решать какие угодно проблемы, но частичкой своего сознания он всегда помнит, что он не весь з д е с ь, в этой шахматной клеточке, он не ее пленник, есть еще и другая реальность. Я не могу сказать, наблюдая за словами и делами Путина, что он производит впечатление человека, у которого уже есть вот это боковое зрение.

— Как по-вашему: в последние два года русской церкви стало легче?

— В путинский период стало легче, а, значит, вскоре станет труднее. Когда в девяностые годы Россия была фактически оккупирована сектами — церковь зашевелилась, началась какая-то активность, писались и распространялись хорошие книжки… Сейчас, когда, как кажется, потоку сект поставлен заслон, и первые лица государства при удобном и неудобном случае напоминают о своем православии, — снова наблюдается неприятная расслабленность.

— А какое время было благотворнее в нравственном отношении — семидесятые, то есть сумерки империи, или все-таки девяностые с их беспределом и свободой?

— Свои бездны были везде… Советский Союз мог бы по-китайски переродиться в нормальную империю — наиболее органичную для России форму бытования, — если бы не Михаил Андреевич Суслов с его марксистской упертостью и мертвенной скукой, которая помешала России переварить марксизм в нормальную государственническую идеологию… Но в любом случае я бы не хотел вернуться туда. Мне интересно жить сегодня.

— Скажите, Вы знакомы с организацией «Идущие вместе», если да, как вы относитесь к их деятельности?

— Я кошка, которая гуляет сама по себе, и ни с кем вместе не ходит.

— Я спросил про них, потому что они пробуют реанимировать цензуру. Считаете ли Вы, что определенные произведения культуры необходимо запретить?

— Сама по себе эта идея меня не травмирует. Элементарная нравственная цензура вполне может быть.

— А кто тогда будет цензором?

— Начнем с того, что цензура у нас есть. Каждый раз, когда наши горе-демократы говорят, что не надо никакой цензуры — они хотят сказать, что цензорами будем лично мы. Когда они говорят, что журналистика должна быть независимой — они подразумевают, что это они будут делать свою газету и диктовать свои условия. Нет более жестких цензоров, чем наши демократы. Николай Лосский точно сказал о Бердяеве, чтот тот «был просто одержим мракобесием свободы» [149]. А в 1935 г. в Париже диспут по поводу софиологи закончился тем, что Борис Вышеславцев просто избил Максима Ковалевского, одного из единомышленников В. Лосского и оппонента Булгакова[150].

«Мракобесие свободы» — черта, присущая и тем московским демократические приходы, где служат духовные потомки отца Александра Меня. На словах они на себе тельняшки-рясы рвут: «мы либералы-демократы». Но мои книги они никогда не пускают к себе — я не из их гнезда. Также и в прессе — есть совершенно определенные телепередачи, где я никогда не смогу появиться. Там совершенно четкая установка: найдите другого батюшку, тупенького какого-нибудь или там косноязычного, чтобы создал соответствующий имидж православию.

В 1999 году молоденькая журналистка из газеты «Сегодня» взяла у меня интервью о Пасхе. Материал должен был появиться в Великую Субботу. Утром в пятницу отправляю ей по электронной почте правленый текст интервью. В середине дня она звонит мне и говорит, что все хорошо, материал пошел. Утром в субботу раскрываю газету. Интервью нет. Но мой текст есть. Он объедиен в статью, а под статьей стоит фамилия журналистки. Мое имя не упоминается. Звоню ей. Девушка чуть не в слезах говорит: понимаете, в последнюю минуту редактору позвонил Гусинский и потребовал, чтобы Вашего имени в нашей газете не было…

По мне же — пусть цензура будет открытой, гласной, как в царские времена было, когда в каждой книге указывалось: кто цензор. Не анонимно, а вполне конкретно ставилась на титуле фамилия цензора, и он нес ответственность за эту цензуру.

Пока же цензуры нет, а дурь на книжных прилавках уже есть, то в этих условиях часто приходится идти на личные неприятности и говорить резкие вещи об уже растиражированных чьих-то суевериях.

— Отец Андрей, вам приходилось встречать во властных структурах людей, верующих искренне и глубоко?

— Вот-вот: они тоже — люди. И все человеческое бывает в них, в том числе и покаяние, и молитва. Я помню как в 91 году на одной из первых патриарших служб в Кремле Иван Силаев, председатель правительства России, после службы зашел в алтарь — поздравить Патриарха с праздником. Я стоял рядом и все слышал. Другие политики подходили, говорили дежурные поздравительные слова и уходили. А Силаев вроде бы формальный поцелуй с Патриархом использовал для того, чтобы шепнуть ему: «Ваше Святейшество, помолитесь обо мне». Это было сказано по ту сторону иконостаса, не было тележурналистов — это была действительно личная просьба.

— Представитель президента России по Центральному федеральному округу Георгий Полтавченко, бывший генерал КГБ, демонстрирует просто отчаянную влюбленность в православие и патриарха. По-вашему, искренне?

— Наше личное общение (мы паломничали в Иерусалим перед Пасхой 2003 года) было слишком кратким, чтобы понять, насколько искренни его симпатии к Православию. Во всяком случае мне стало понятно, что у нас есть некоторые общие антипатии. И глаза у него хорошие. Мне кажется, что он производит ощущение случайно зашедшего «чужака» не в Церкви, а во власти.

— А Вы верите в подобные перерождения, когда генералы КГБ или чего-то еще, министры, губернаторы и иже с ними вдруг становятся верующими людьми и рьяно берутся за исполнение православного долга?

— Такое возможно. Тем более, что это происходит не во II или III веке, а в XXI. Значит, христианство перестало быть только верой. Стало еще и национально-культурной традицией. Сегодня в нашу церковь приходят двумя путями.

Одни люди приходят потому, что искали истину. Они искали Небо, а войдя в Церковь, кроме неба обрели еще и землю — почву под ногами. Они искали истину, а нашли свою родину. До крещения история и культура России казалась им (и мне) скопищем несуразностей и ошибок. Но принятие Евангелия дало возможность стать единомысленным с Андреем Рублевым и Достоевским…

Мое вхождение в Церковь стало двойным обретением: я не только небо над головой нашел, но и землю под ногами — а начал ощущать историю. Историю своей страны, народа, языка, Церкви… До этого я был воспитан в советском духе; история начинается только сейчас, и даже не сейчас, а с XXI века: любой подросток 60-70-х годов мечтал дожить до 2000-го года — там такое начнется!.. Если не коммунизм, то космическая одиссея — точно. И лишь после крещения я смог внимательным и понимающим взглядом посмотреть в прошлое и радостно содрогнуться — расслышав слова молитвы — «Боже отцов наших!»..

А есть люди, для которых первична не философия, а боль за свою Родину. Они болеют за страну, мучаясь все время вопросами — кто мы такие, откуда, зачем? И однажды они начинают понимать, что невозможно ответить на эти вопросы, не разобравшись, что же такое православие. В поисках земли они обретают Небо.

Но встречаемся все мы в одном месте — в храме. И вместе можем сказать о себе словами кинчевской «Трассы Е-95»: «Я иду по своей земле к Небу, которым живу». Я думаю, что для таких людей, как Полтавченко, естественнее второй путь.

— А может все проще: чисто карьерные соображения ведут сегодня чиновников в православие? Раз президент страны с крестиком, так и другим не грех подтянуться…

— Не думаю. Все прекрасно понимают, что сегодня любая попытка сделать шаг навстречу церкви вызывает просто ушаты критики в СМИ… Последний пример — министр образования Владимир Филиппов. Как только он попробовал предложить идею введения культурологического изучения православия в школах, началось просто бешеное неприятие, атака практически во всех СМИ страны. Поэтому здравомыслящий политик должен учитывать, что демонстрация своей приверженности к православной вере может стоить ему карьеры — пресса просто с удовольствием загрызет.

— У политиков довольно часто встречается фигура речи «мы русские, мы православные». Насколько правомерно отождествление русского и православного? Насколько сегодняшняя Россия — православная страна, учитывая, что по разным данным, регулярно причащается от 1 до 7 % населения?

— Как раз у политиков я такой фигуры речи не встречал. Она часто встречается в газетах, но не у политиков федерального уровня.

Что же касается формулы «русский — значит, православный» — на культурологическом уровне она безусловно верна. Ну вот скажем, Лев Толстой. Формула «Лев Толстой — православный философ» будет неверна. Но сказать, что Лев Толстой — православный художник, — это совершенно справедливо. А иначе какой же он еще художник? — буддистский, что ли?

— Не раз приходилось слышать, что церковь не вмешивается в жизнь общества, у нее достаточно своих проблем. Тем не менее все, что происходит в обществе, воздействует на саму церковь. Ее пробуют растаскивать по национальным и политическим квартирам.

— Да, пробуют. Но если на Западе общественное мнение желает видеть церковь социально активной, желает, чтобы она участвовала в политике, боролась за чьи-то права, то в России, напротив, авторитет у церкви есть именно потому, что она в политику не вмешивается. Люди хотят, чтобы в жизни оставались островки, где можно было бы быть человеком, а не членом какой-то партии. И критерии, по которым оценивается епископ в католичестве и православии, очень разные. На Западе, если католический священник не будет активно участвовать в общественной жизни, политике, это будет очень странно. А в православии, если епископ начинает делать политические заявления, то у людей появляется недоумение: что это он в политику полез? Ему что — молиться надоело?

Церковь вне политики по самой своей сути. То, чем она живет, находится вне компетенции любых парламентов и референдумов. Но есть разница: чем живет человек и в чем он живет. Он может жить, то есть питать свою душу, находить повод к жизни в высокой музыке. Но жить при этом он может в коммунальной квартире. Сказать, что этот музыкант живет квартирно-коммунальнымии интригами и сплетнями, было бы неверно. Но в то же время вряд ли ему удасться всегда оставаться от них в стороне.

Так и Церковь: она вне политики по своей сути и она соприкасается с политикой на своей периферии.

— Сейчас происходит некая полуполитизация церкви, что ли… Даже не знаю, как это правильно назвать. Это нормально, в этом нет никакого противоречия?

— Тем, кто говорит о сращивании церкви с государством, хочу напомнить, что Церковь просто не участвует в жизни государства. Церковь не занимается назначением чиновников и контролем за ними, церковь не цензурирует законы, церковь не занимается формированием и распределением бюджета, не контролирует награды и наказания, раздаваемые государством, не формирует внешнюю и внутреннюю политику государства. Кстати, все эти «не» верны и относительно влияния государства на внутреннюю жизнь самой Церкви.

С другой стороны, есть несколько сфер жизни общества, которые всецело контролируются государством, и именно по этой причине присутствие Церкви в этих сферах необходимо. Это государственное образование, государственная медицина, государственные интернаты (для малых и старых), система исправительных учреждений и государственные средства массовой информации. Здесь человек слишком зависит от государства и потому нельзя его оставлять с нашим государством один-на-один.

В эти государственные гетто церковь желает войти вовсе не для того, чтобы привлечь в свои ряды новых членов, а для того, чтобы откликнуться на потребность в ее присутствии, которая уже есть у людей, в этих гетто находящихся. Проповедники новых сект идут в эти пространства, чтобы создать там спрос на свою идеологию. Традиционные религии в этом не нуждаются: люди их и так ждут.

Происходит не слияние Церкви и государства, а простое объединение церковной и светской элиты. Но светская элита не есть государство и церковная элита не есть вся Церковь. Такой процесс свидетельствует лишь о том, что назрела потребность в общении. Речь не о том, что светские чиновники будут согласовывать свои действия с церковью, и наоборот, епископы не могут согласовывать свои решения со светской властью. Просто священник или епископ перестали быть изгоями, вот и все.

— А священнику легко удержаться от соблазна стать еще и политическим лидером?

— Если это настоящий священник, то легко. Потому что он обращается к той глубине человека, которая не затрагивается политической идеологией. Имя этой глубине — образ Божий, а не образ политического лидера.

Это не-партийность хорошо передана в стихотворении Владимира Соколова, написанном в самую страстно-политическую и перестроечную пору — в 1989 году:

…Так звездочет, звездой влекомый, Оказывается ни с чем, Когда его любой знакомый Хватает за рукав: ты с кем? Ему, когда он глаз не сводит С отрады будущей земной, И в голову-то не приходит Спросить, озлясь: а кто со мной? С ним никого, С ним только вечность. …Ни крыши нет, ни потолка, ни стен… Он брошен в бесконечность, А там не смотрят свысока. Он в апогее, он в зените, Он в перигее звездных стуж… А что он ест? Повремените! Вы не кормильцы этих душ. Он долго ищет свет в подъезде, Но Вифлеемская звезда Среди нависнувших созвездий Ему мерцает иногда.

— Сейчас Церковь в России уже заняла то место, к которому она стремится — или еще предстоит долгая работа? Какое соотношение Церкви и государства было бы идеальным?

— Главный итог размышлений русских философов на тему «Церковь и государство» состоит в том, что этот разговор надо вообще перевести в другую плоскость — не Церковь и государство, а Церковь и общество, Церковь и люди. Во многих традиционных обществах власть жестко иерархична и персонализирована. С одной стороны — царь, с другой — патриарх или римский папа. Между ними идет диалог, при этом патриарх выступает в роли духовного наставника царя. Это одна модель — традиционная византийская. В последние сто лет она уже невозможна.

Но Церковь не может отказаться от своей мечты о симфонии, ибо это вопрос о том, может ли остаться внехрамовая жизнь людей вне соотнесения с Евангелием. Не будем забывать, что, вопреки современным евразийским толкованиям, двуглавый орел — это герб Византии и две головы означают отнюдь не Запад и Восток. Они означают двойное возглавление единого имперского народа — светской властью и церковной. Идеал симфонии неустраним из Православия. Но вопрос — симфонии с чем.

Сегодня очевидно: вопрос не в том, чтобы договориться с Кремлем. Вопрос в том, чтобы люди понимали, что такое вера, как она может влиять на нашу жизнь. И в нашей семейной жизни, и в экономике, и в политике. Не надо забывать греческие корни: политика — от слова «полис», это публичная составляющая моей жизни, а экономика — от слова «икос», это моя домашняя, частная жизнь. И христианин должен быть христианином везде — «и дома, и в школе». Соответственно, возникает масса проблем — как в своем профессиональном служении оставаться христианином. Будь то судья, адвокат, журналист… Неочевиден, например, ответ на вопрос — во всякой ли школе может учительствовать христианин. Вопрос о допустимости работы христианина в языческой школе и о службе в языческой армии очень резко был поставлен в третьем-четвертом веках.

Мнения Отцов разошлись. Так что далеко не всегда очевиден ответ на вопрос, что можно и чего нельзя делать христианину.

В любом случае стоить помнить, что Церковь — это не только священники, но и миряне. И вот они-то могут работать в области массовых межчеловеческих отношений, то есть — в политике. Тут, правда, важно одно условие: они должны это делать профессионально, качественно. Это вообще необходимое требование к любому патриоту России, к любому православному человеку: хочешь помочь России и Церкви — стань профессионалом. Не в смысле «профессиональным патриотом», а в смысле профессионалом в своей светской работе[151]. Если православный ребенок учится на тройки — он дает повод хулить свою веру — мол, он по тому и верит, что ничего не знает!». Православный учитель должен быть лучшим в школе (ну хотя бы — самым улыбчивым!), а православное перо — лучшим в газете.

В политике тем более надо уметь быть предельно аргументированным, корректным, трезвым. Демонстрация богословской эрудиции не должна подменять собою серьезных знаний по экономике, праву и социологии.

Поэтому меня радует появление в российской политической жизни такого человека как Сергей Глазьев. Радуют меня в нем два обстоятельства. Первое: то, что он профессионал в области экономики, и это очевидно всем. Второе: то, что он православный человек, как раз неочевидно. Неочевидно в том смысле, что не демонстрируется с пошлой нарочитостью. Глазьев не из тех политиков, которые фотографируются на фоне храмов и при каждом удобном и неудобном случае отпускают фразы типа «И я как-то сказал Святейшему Патриарху….».

— Вы считаете, у православия хорошие перспективы в новом веке?

— Я думаю, Россия к концу XXI века станет религиозной страной.

— Какие для этого есть предпосылки?

— Простые: законы Дарвинизма. Атеисты просто обречены на вымирание. Это биологически тупиковая ветвь эволюции. Атеисты просто размножаться не умеют. Сегодня в России дети рождаются только в семьях православных, баптистов и мусульман. У неверов в лучшем случае — один ребенок. Два — уже «подвиг». В России сегодня 0,9 ребенка на семью. И на одного рожденного приходится три аборта. Так что атеисты просто вымрут как мамонты.

Другое дело, что хотя мир XXI века будет населен религиозными людьми, но православных в нем будет, наверно, меньшинство. Даже в России. Мусульман, видимо, будет больше… Но это уже вопрос к людям: какую страну вы оставите вашим детям? Если в вашей семье будет один ребенок — то вы обрекаете его на судьбу «нацменьшинства» в Московском Халифате.

— Как Вы оцениваете реальность мусульманской угрозы сегодня? Ислам сейчас очень активно распространяется во всем мире…

— Слово «угроза» здесь двусмысленно, потому что когда мы говорим об угрозе, то предполагается какой-либо злой умысел. А в чем можно упрекнуть мусульман? В том, что они честные люди, которые придерживаются своих древних традиций и проповедуют свою веру? Разве это плохо? Дело не в активности мусульман, а в другом — почему мы-то так не дорожим своим языком, своей культурой и своей верой? И почему мы лишаем своих детей права на жизнь?

— Муфтии утверждают, что террористы, взрывающие мирных людей, ничего общего с исламом не имеют. Но неужели десятки «шахидов» идут на смерть против своей веры? А мне кажется, что ислам глубинно, в фундаменте своем просто ни в грош не ставит человеческую жизнь. Что Вы по этому поводу думаете?

— Слова муфтиев и «политкорректных» журналистов о том, что террористы-шахиды не имеют отношения к исламу, — из разряда тех благоглупостей, когда говорят, что у террористов нет национальности. Но они же не инопланетяне в конце концов! В культурах и религиях могут быть импульсы, подталкивающие к жестокости или к терроризму. Например, в послевоенные годы часто ставился вопрос, почему в культурнейшей стране Европы, в Германии зародился фашизм? Не означает ли это, что зубы дракона росли через века христианской европейской традиции? Не было ли в христианстве чего-то такого, что учило людей относиться бессострадательно к боли еврейского народа? Этими вопросами и ныне полна европейская пресса. Даже несмотря на то, что во времена фашистской Германии церковь подвергалась гонениям, а гитлеровская верхушка была откровенно языческой — вопрос о христианских корнях антисемитизма считается вполне академическим.

Но отчего-то аналогичный вопрос об исламских корнях терроризма считается невежливым.

Как-то один высокопоставленный муфтий подарил мне книгу «О свободе научных исследований в Коране». Меня заинтриговало название этой книги, потому что оно трудно соотносилось с моим представлением об исламе. Книжка оказалась пропагандистской. Свобода исследований признавалась, но — только в рамках исследования Корана. Свобода дискуссий доказывалась там таким примером. В решающей битве арабов с персами тысячи персов были захвачены в плен. На военном совете решался вопрос, что с ними делать. Одни предлагали пленных казнить. Другие продать в рабство или потребовать у их родных выкуп. Победила точка зрения, что их надо продать. Через пару дней один из генералов (Омар) увидел пророка Магомета плачущим. На вопрос, почему он плачет, пророк ответил: Всевышний ниспослал откровение: «Ни одному пророку не годилось иметь пленных, пока он не производил избиения неверных на земле» (Коран 8,67). Так что пленных надо было казнить.

Далее автор брошюры комментирует этот эпизод: мол, раз пророк Магомет не наказал того генерала, который принял неправильное решение, то свобода дискуссий возможна…[152] Отчего-то этот пример меня убедил скорее в обратном.

— Я знаю, что вам хорошо досталось за статью «Как бороться с терроризмом без спецназа»…

— Да, такая статья была в «Известиях»[153]. А что досталось — мне не привыкать, и это нормально, если текст обсуждается.

— Каков Ваш взгляд на чеченскую проблему, если вкратце? Потому что один православный журналист в своем сетевом дневнике уже назвал тех, кто штурмовал здание, убийцами спящих женщин. Это, наверное, очень политкорректно…

— Нет, это уже не политкорректность. Я знаю, о ком Вы говорите. Это его неукротимое желание сказать гадость, только и всего.

Если же говорить о моем отношении к проблеме… Есть давний, еще средневековый спор номиналистов и реалистов, в который, с известными поправками, можно уложить и современный спор либералов и консерваторов Номиналист считает, что «общее» — это только имена, абстракции. Реалисты же считали общие «идеи» реально существующими. Либералы считают, что каждый человек сам по себе: если он совершил преступление, то то «общее», к которому преступник принадлежит, не несет никакой ответственности за его преступление. Это частный выбор частного человека.

Мне же ближе «реалисты»: В каждом человеке есть нечто, что он наследует, а не выбирает. Есть предрассудки, общие для больших групп людей. Это пред-рассудки в самом буквальном смысле: нечто вошедшее в меня до пробуждения моего рассудка, переданное мне моей семьей, школой, культурой в качестве стандарта поведения. «Все мужчины делают это!». Но в разных культурах довольно разные представления о том, какое именно «это» должен делать «настоящий мужчина». Захватывать женщин в плен — позор с точки зрения одной культуры и доблесть по понятиям культуры другой. Преступники есть в любом народе. Различие народов в том, что поступок, считающийся преступным в одной культуре, считается нормой или доблестью в другой.

Интересно, что после той статьи в «Известиях» меня вызвали для отчитки в прямой эфир радио «Эхо Москвы» и подставили под критически-возмущенный удар двух знатных чеченцев. Генерал юстиции Абдулла Хамзаев и бывший прокурор Чечни Вахид Абубакаров за час разговора в прямом эфире вопреки моим неоднократным прямым призывам так ни разу и не дали нравственно-правовую оценку рабовладению в современной Чечне…[154]

Здесь разница в «предрассудках» скотоводов и земледельцев. Мирная деревня землепашцев для кочевника — часть его законного хозяйственного ареала; он считает себя вправе регулярно делать на нее набеги и уводить оттуда рабов и рабынь. Вы ничего кочевникам не докажете — тут цивилизационная несовместимость. Земледельцы не могут сказать соседям — кочевникам: «вы живите по своим уставам, а мы по своим». Как бы это дико это ни звучало с точки зрения нынешней «политкорректности», выход только один: давление Империи земледельцев, объединившихся для совместного отпора «дикой степи», на скотоводов с целью мутирования их культуры. Это путь долгой, упорной колонизации. Обучение, хитрая политика внутри кочующих племен, подкуп, выбор и поощрение самых сообразительных и цивилизованных вождей, развитие медицины, ремесел, помощь деньгами или, напротив, блокада… в общем, — весь набор мероприятий, описанных в прогрессорской трилогии Стругацких.

Но от российско-чеченского конфликта веет безнадежностью. У современной России нет ресурсов для прогрессорской работы в Чечне. Но и просто уйти оттуда Россия уже пробовала. И что же? — Чечня пришла к нам. Предложение наших пацифистов — установить границу по Тереку — вряд ли сработает: для земледельцев Терек это граница, а для кочевого сознания Терек — просто легкое препятствие на пути к славе и добыче. Я готов допустить, что Россия может и должна уйти из Чечни, раз ничего больше не может с ней сделать. Но вот готова ли Чечня оставить Россию в покое?

Вокруг Чечни очень много лжи с обеих сторон. Я против лицемерия. Я считаю трусливой пропагандой модное ныне бережное отделение чеченских боевиков от остального населения («у террористов нет национальности и веры»). Если бы не поддержка этого населения, давно бы не было никаких боевиков. Не надо закрывать глаза на то, что перед нами именно конфликт мировоззрений, образов жизни и, если угодно, действительно цивилизаций.

— Вы говорите, что имеет место конфликт цивилизаций. А Аверинцев, скажем, пишет, что имеет место кризис белой цивилизации…

— Одно другому не мешает. Исламо-христианское противостояние, кстати, это кризис именно внутри «белой цивилизации». Похоже, европейцы уже не способны нести бремя белого человека. Они не в силах взять на себя ответственность, да и не достойны ее в своем нынешнем трусливом и расслабленном состоянии. У России в Чечне один выход — стать империей, готовой растить, развивать, прикармливать это племя. Если сил для этого нет — надо смириться и уйти… если нам позволят уйти.

— Как по-вашему, у христианства есть шанс победить в военном противостоянии с исламом?

— Это вопрос оптимиста. Я бы сказал, кромешного, беспросветного оптимиста. Потому что оптимист еще допускает, что будет война — сильная встряска, после которой христианские ценности воссияют новым светом. А я пессимист. И я допускаю, что мы проиграем без всякой войны. Произойдет простая депопуляция, а потом и капитуляция. То есть мы попросту не примем боя. Победит философия трусости, выдаваемая за правозащитную (ну, тут я повторяю то, что Солженицын говорил Западу в 70-х годах, пугая его коммунистической глобализацией)..

— Вы так мрачно смотрите на вещи?

— Почему же мрачно? Наша вера предполагает, что нам интереснее безнадежные дела. Зачем заниматься тем, что и так обречено на успех? Мы беремся только за то, что обречено. И, случается, побеждаем. А Вы еще спрашиваете, почему православие в основе своей авантюрно! Да противостоять сегодня исламу — это такая авантюра: с нашим-то внутренним разбродом, с таким изломанно-перевязанным инструментом! Особенно если учесть, что войну ведь приходится вести на два фронта. В противостоянии исламскому фундаментализму ведь надо еще предохраниться от зачатия своих, «православных» террористов и инквизиторов. В русской церкви сегодня немало людей, которые несут в себе семена нашего собственного «ваххабизма». Ой, как верно поет Константин Кинчев: «Устоять на краю, да не пасть в самосуд, Вот такое дано — дело нам».

— Конечно, как верующий человек Вы не можете не уповать на чудо Господне, на то, что у России все-таки есть какие-то перспективы для спасения. Тем не менее, реалии-то как раз говорят об обратном. И простые статистические данные подтверждают, что великой России приходит конец. Та же демография об этом вопиет…

— Чудо оно потому и чудо, что не следует из законов демографии. Оно от Бога исходит. И естественно, чудо нельзя предсказать, оно, по словам Пастернака, «настигает мгновенно, врасплох». Или, как однажды сказал Бродский: «Знал бы Ирод, что чем он сильней, тем верней, неизбежнее чудо». Но я очень не хочу выступать в роли этакого комиссара, который обещает, что победа мол, никуда от нас не денется и все равно будет за нами… Христианство учит работать, даже будучи пессимистом. Этика христианства — это этика эсхатологического поражения. Мы знаем, что мировая история кончается тем, что описано в Апокалипсисе, то есть не воцарением Христа на земле, а напротив — появлением антихриста. Есть очень пессимистические слова Христа: «Сын Человеческий придя найдет ли веру на Земле». И вот, зная неизбежность коллективного поражения, тем не менее надо сражаться за каждого отдельного человека. Вот в этом, наверное, и есть эсхатологическая мужественность христианства.

— Говоря проще, спасаться?

— Нет, не только себя спасать. Другим людям тоже еще можно помочь. Понимаете, мои книжные знания пессимистичны. То, что я вижу по газетам, читая какую-то статистику и т. д., конечно, настраивает на весьма пессимистический лад. В конце концов, как можно быть оптимистом, коли нам точно известно, когда кончится нефть на территории России. Более того — пессимизм, окружающий меня в церковной среде, конечно, заражает и меня, и мое послание направлено по адресу «Безнадега точка ру».

Но мои мисионерские впечатления скорее оптимистичны. Я ежедневно вхожу в новые аудитории, студенческие, школьные, и вижу, как меняются люди, глаза ребят, когда начинаешь с ними разговаривать. Не всех, пусть не всех. Я радуюсь, если 2–3 человека в классе переменились, загорелись.

Сегодня нельзя однозначно сказать, что современному поколению присуще «вот то», и что нет у него «вот этого». Есть живые люди, живые сердца. И они очень разные. На мои лекции всюду приходят по желанию, это не обязаловка. А если у людей есть желание слушать рассказы о православии — значит, незачем клеймить «времена и нравы».

— А чему научились Церковь в ушедшем веке?

— Боюсь, что ничему. Просто потому, что даже вопрос такой не ставится. Или вам знакомы публикации в официальной церковной прессе с таким вопросом? Есть страшные слова у пророка Исайи. Господь ему говорит: «В какое место мне еще бить тебя, народ непокорный». В славянском языке слово «наказание» происходит от слова наказ (урок, вразумление). Более страшного урока, чем в XX веке, Православная Церковь не получала никогда. Это означает, что гонения — это не приступ сатанинской ярости, но обжигающий огнь Божественной любви, Божественного неравнодушия к нам, к судьбам нашего народа и нашей Церкви. Если Господь избрал средство столь радикальное (таких гонений не было даже в Римской империи), значит, и мера наших болячек, нашей духовной тупости в дореволюционные годы была такова, что эти болезни не могли бы излечиться средствами менее радикальными, нежели прижигание. А теперь подумайте: какие болячки в нашей церковной жизни были сто лет назад, но Господь прикоснулся к ним каленым железом гонений, и сейчас они исчезли… Если сможете ответить на этот вопрос — то это и будет ответом на вопрос о том, «чему мы научились».

Некоторые из тех болячек действительно исчезли. Скажем, сейчас нет такой бумажной канители, когда каждую проповедь надо было согласовывать, в двух экземплярах, заранее у благочинного. С Церкви сняты полицейские функции: выискивать сектантов, разбираться в причинах развода, установливать вину: кто изменил первым и т. п.

Эта консисторская обыденность ушла, но то, что пришло на смену, тоже не всегда вызывает восторг. Например — кошмарный обвал уровня богословской культуры и образования даже в духовенстве и монашестве…

Но это частности, конечно. Более серьезно то, что сегодня со страниц церковной печати нередко раздаются призывы «принять меры» против каких-то человеческих действий или убеждений, расходящихся с православным верованием. Дело в том, что когда человек, только что сам вышедший из тюрьмы, требует посадить всех остальных, это означает, что заключение он пережил не по-христиански. Страдание не обострило его совесть.

Единственный светлый признак в этом отношении — это принятие «Основ социальной концепции» на Соборе 2000 года.

— Да, Основы Социальной Концепции РПЦ в виде документального свода — это в своем роде эксклюзив, этого нет ни в одной из национальных православных церквей. Какие проблемы они затрагивают и в чем смысл их принятия именно в наше время?

— Дело в том, что за все 20 веков христианской истории схема взаимоотношений Церкви и государства не отличалась особым разнообразием. В течение всех двух тысяч лет нашей истории Церковь бывала только в двух возможных социальных ситуациях: первая — когда гонят нас; вторая — когда гоним мы. Триста лет Римская империя гнала христиан, потом полторы тысячи лет христиане гнали всех остальных, потом коммунисты опять гнали христиан… И только в нынешних условиях отделенности, дистанции стало возможно общение и диалог, порою переходящий во взаимную критику. Ведь когда Церковь и государство составляли единое целое, тогда не до диалога. Между левой и правой рукой никакого диалога быть не может. И с палачами тоже какой уж диалог…

Принятие Социальной концепции на Архиерейском соборе 2000 года означает, что нынешняя модель отношений Церкви и государства сохранится надолго. Это модель нейтралитета в диапазоне от благожелательного до холодно-враждебного, но, тем не менее, без открытых гонений. То, что называется свободой совести. Для православия это впервые: Церковь, существующая в светском обществе.

Концепция исходит из того, что та ситуация, которая сегодня есть в мире — это всерьез и надолго.

Государство отделено от Церкви, и Собор в своей социальной концепции признает эту реальность и, более того, находит в этом некий добрый знак, потому что принцип свободы совести — говорится в этой социальной концепции, — это есть способ легального существования Церкви в нерелигиозном окружении. А раз эта разделенность между Церковью и обществом, Церковью и государством — это всерьез и надолго, то мы должны начать диалог, исходя из осознания того, что мир людей населен разными существами.

Сегодня мы разделены. А, значит, должны узнать друг друга. Социальная концепция и есть наш откровенный рассказ светскому обществу о том, какими мы хотим видеть наши отношения.

Основы социальной концепции — это честное декларирование того, какие цели мы перед собой ставим. Какими мы, Церковь, прошедшая через искушение властью и искушение гонением, видим себя в обществе, что мы можем сказать о тех людях, с которыми мы беседуем, в чем мы можем стать на их позиции, в чем не можем. В общем, это есть честное приглашение к свободному диалогу.

Диалог предполагает честную декларацию о том, чего мы хотим в этом диалоге, какие принципы мы отстаиваем, ради чего мы на него идем и, соответственно, где пределы возможных компромиссов. Вот об этом говорит эта социальная концепция. То есть это не только документ, адресованный внутрь самой Церкви, но и документ, адресованный ко всем тем, кто вступает с нами в диалог и общение.

— Откуда появились идеи, заложенные в Основах Социальной Концепции? Можно ли сказать, что они догматически уже были в церковном обиходе, а потом их только оформили документально?

— Концепция — не догмат. Это не более, чем эскиз, набросок, черновик; отсюда и название: Основы концепции. Слово же концепция подчеркивает, что это не учение, не доктрина, а некое наше представление о том, что мы пережили в XX веке, понимание современной ситуации. Это слово о современности, но сказанное с сознательно консервативных, традиционалистских позиций. И в этом уникальность документа. Потому что Православие — консервативнейшая из всех христианских церквей мира. И вдруг именно она предлагает свой взгляд на современность.

Вот небольшой пример конфликта современности и традиции. Работая над этим текстом, мы дошли до такого места, где нужно было высказать отношение православия к смертной казни. Поначалу все казалось просто: надо заявить протест против смертной казни; это варварство, государство не должно убивать…. Ну, а затем митрополит Кирилл сказал: «Подождите, задача Собора — не рассказать о наших с вами предпочтениях, а засвидетельствовать позицию церкви в ее целостности. Во всевековой целостности. Давайте посмотрим на церковное предание, церковную историю. Какая позиция по этому вопросу была?». И вот в итоге к следующему заседанию фиксируем: в Ветхом Завете смертная казнь предписывается. В Новом Завете она не отменяется. Как бы не подтверждается, но и не отменяется. В церковной истории последующих веков, в истории христианских государств: Византийской, Российской империи смертная казнь применяется. Значит, что мы можем сказать: нельзя человека извне освобождать больше, чем он освобожден внутри. Нельзя надеяться разогреть всю воду в чайнике, если каждую молекулу не разогреть до точки кипения. Нельзя довести до уровня духовно-нравственного совершенства все общество с помощью внешних законов, если не работать на молекулярном уровне с каждым человеком. И вот оказывается, общество сегодня не готово к отмене смертной казни. Поэтому мы сегодня фиксируем, что, с одной стороны, мы не требуем отмены смертной казни, а с другой стороны, церковь готова поддерживать общественное движение, направленное к отмене смертной казни. Но в итоге церковь не стремится навязать именно свою позицию всему обществу, ожидая, что это решение должно быть результатом согласия самого общества — жить без этого орудия устрашения.

— Известно, что в свое время именно христианство беспримерно подняло авторитет труда. Сейчас наше общество разъедает религия потребления. Один современный ученый справедливо заметил, что мы переняли у Запада культуру отдыха, но не захотели заметить, что Запад умеет не только отдыхать, но и трудиться. Ясно: для того, чтобы перестать просить подачки от МВФ, нужно, в том числе и научиться трудиться. В связи с этим возникает вопрос: возможно ли, по-вашему, возрождение аскезы, как черты массовой психологии? И если возможно, то на путях следования каким идеологиям?

— Русская трудовая этика была. И православная трудовая этика была. Но дело не только в экономических или религиозных условиях. Эта черта русского национального характера связана с нашим климатом. У нас очень долгая зима, и люди, жившие в сельской местности, вынуждены были бездельничать. Русский человек долго запрягает, но быстро ездит. Недавно я читал дневники немецких солдат и офицеров, побывавших в России. Они писали о поразившем их совмещении: русские бывают фантастически ленивыми, даже когда речь идет об их собственной выгоде; и напротив — когда уж они решат работать, то они проявляют невероятное умение, ловкость, силу, организованность, и все могут сделать в мгновение ока. Русский человек может долго жить в полной апатии и равнодушии, а потом за несколько дней может сделать месячную работу. Эта «рваность» характера, импульсивность является, очевидно, достаточно коренной чертой и должны вырасти несколько поколений, прежде чем мы перейдем к городскому ритму жизни, не зависящему от сезонных перепадов. Может быть, наше общество в своих подсознательных пластах еще достаточно аграрно, то есть слишком сезонно, и только с течением времени оно обретет городскую «методичность».

— Как Вы относитесь к тому, что церковь активно занимается бизнесом?

— Есть священники совершенно разных складов — более традиционные, для которых, кроме их прихода и службы, ничего нет. Но о таких сразу начинают говорить, что они не от мира сего и безнадежно отстали от жизни и современной цивилизации. С другой стороны, когда встречается священник, способный жить и работать в современном мире и обеспечивать финансовое выживание прихода, его сразу начинают обвинять в том, что он не батюшка, а бизнесмен. Ну, отчего буквально все превращается в повод для осуждения?

Несколько лет назад приезжаю в Якутию, и там мне говорят: «вы знаете, наш батюшка выпить любит, поэтому мы в храм не ходим». Через несколько лет я вновь приехал в этот город. Спрашиваю: священник поменялся, и теперь-то вы в храм, наверное, ходите? А мне отвечают: «новый батюша весь такой молитвенник, ну как ему понять нас, светских людей! Поэтому мы к нему не ходим…».

В общем — «пуля дырочку найдет».

Кстати, и первый батюшка отнюдь не был пьяницей. Он просто в поисках спонсоров для строительства храма ходил на презентации и приемы. С людьми общался. Но, как мы все знаем, наше русское общение почти немыслимо, если на столе только квас. Люди же сказали: «Значит, он как мы, а раз как мы, то и нечего его слушать, он не имеет права нас учить».

Если же батюшка будет «не как мы» — то о нем молва скажет: «ну он не от мира сего, он небожитель, он в нашей жизни ничего не понимает, поэтому его слушать тоже не надо».

С разных сторон можно прийти к одному и тому же выводу. Не случайно говорится, что у сатаны две руки. И одно и то же пойло он может подать и из-за левого плеча, и из-за правого. Подойдет слева: «на-ка, выпей», а я скажу: нет, мне сестрица Аленушка сказала, что из-за левого плеча брать нельзя. А податель пойла спокойно отреагирует: «Ну что за предрассудки!» — и тут же из-за правого плеча то же пойло подаст.

— Наверное, каждый человек предъявляет церкви и ее служителям особые требования. Ведь церковь как бы узурпировала моральное право определять, что такое хорошо и что такое плохо. Поэтому неудивительно, что ее собственные промахи воспринимаются обостренно и даже преувеличиваются…

— Извините, об «обостренном морализме» нашего сегодняшнего общества» я говорить не намерен. Страна, которая восхищалась минетами Клинтона — это уже не страна Достоевского и Толстого…

— А насколько строг финансовый контроль в православной церкви? Нет ли у вас своей контрразведки?

— Все-таки работа священника строится на доверии. Честность зависит не от внешней жизни священника, а от его внутренней мотивации. Кто-то и обычное пожертвование за крестины положит себе в карман, а кто-то доход от церковного заводика использует на благо прихода. Я знаю немало священников, которые активно сотрудничают с бизнес-элитой, но при этом деньги к их рукам не прилипают — все уходят на храм и людям.

Бывает, что священник связан с человеком, который жертвует на храм, а потом оказывается, что деньги добыты неправедным, порой преступным путем. Увы, в церкви нет своей контрразведки.

Финансовая проверка приходов есть. Но полной «прозрачности» тут не может быть в принципе: на пожертвования ни чеки, ни накладные не выписываются. Ревизия тут бессильна. Это дело совести.

— Отец Андрей, насколько сложившийся в народе образ священника, разъезжающего на «Мерседесе» с сотовым телефоном соответствует действительности?

— Ну что я могу сказать? Только одно: вашими бы устами да мед пить! Полгода тому назад в «МК» «догадались», почему я, диакон Андрей Кураев выступаю против ИНН. Да потому что вхожу в десятку самых богатых людей РПЦ и скрываю свои доходы[155]. Здесь только остается руками развести — жаль, что эта ложь расходится с тем, что есть в жизни. Хотелось бы, чтобы это было правдой!

Конечно, было бы здорово, если бы у всех нас были дачи, «Мерседесы» и сотовые телефоны. А на самом деле, во все века слухи о богатстве священников были сильно преувеличены. Большинство священников — это сельские батюшки. И уровень их жизни — это просто на грани нищеты. Так было и в XIX и в XX веках. И сейчас так же. Вот приезжаю я в Ивановскую епархию, а епископ говорит мне: «Мы хотели собрать батюшек на встречу с Вами, да и они хотели приехать. Но у них просто денег нет на междугородний автобус, чтобы до Иваново лишний раз доехать». Тут уж не до роскошеств. Есть приходы, где у прихожан задерживают пенсии, зарплаты, так там денег не видят, и батюшкам яички и картошку носят.

А что касается городов, то там — да, действительно есть такой типаж — отнюдь не многочисленный, но, к сожалению, весьма заметный. Типаж новорусских священников. Это батюшки богатых прихожан, банкиров, предпринимателей. Они, соответственно, и дарят священнику машину, квартиру, мобильник и прочее. Бывает, что такой священник даже экономический интерес к своим прихожанам теряет. Так как у него и так все есть.

А бывает совсем другая ситуация — когда священник просто по-доброму к кому-то отнесся, ну, например, не мог человек заплатить за освящение квартиры, за крещение своего ребеночка, за венчание свое — он говорит: «Ну и ладно, во славу Божию. Бог с вами». А потом колесо фортуны перевернулось и этот человек стал преуспевающим предпринимателем. И он вспоминает про то добро, которое он от священника получил. И возвращается к нему уже не с пустыми руками.

И наконец просто есть место для обыкновенного чуда. Вот у меня была такая история в Москве: выхожу из метро, иду к себе домой. На пути рыночек продовольственный. И смотрю у входа на рынок стоит женщина — у нее коляска с двойняшками. Малышам по полгодика где-то. Но женщина не просит никакого подаяния, такое ощущение, что муж пошел на рынок за продуктами, а она просто малышей не стала в грязь завозить. Я прохожу, а у меня сердце как-то кольнуло: ведь трудно двоих малышей сразу поднимать. Какие нужны затраты, силы! И уже прошел метров пятьдесят и думаю: «надо все же им чем-то помочь». Как раз день зарплаты в храме был — деньги в кармане были. Ну, опять думаю: «по 10 рублей им дать — мало. Уж хотя бы по сотне дам». Подошел, минутку поговорил… Запомнил, что одного из малышей Олег зовут. И что вы думаете? Вечером того же дня звонит мне человек совершенно незнакомый. Представляется Олегом, говорит: “ Здравствуйте, я работаю в российском представительстве компании «Philips». Отец Андрей, я давно знаю ваши книги, ваши лекции. Я давно думал — чем бы вам помочь. Скажите, может я вам чего-нибудь завезу. Какую-нибудь технику нашей фирмы, подарю вам?» И в итоге более чем на 4 тысячи долларов привозит: компьютер, телевизор, видеокамеру. Так что я теперь знаю курс рубля в банке Святого Духа. Если в наших обменных пунктах за 30 рублей один доллар дают, то у Господа — наоборот: один рубль, поданный в качестве милостыни, может вернуться как 30 долларов.

Но это известная формула. Она есть еще в Псалтири. По-славянски она звучит: «Милуяй нища, взаим дает Богови». — «Тот кто милует нищего, взаймы одалживает Богу». Поэтому не каждый раз, когда мы видим богатого священника, нужно заключать, что с его душой что-то не так.

Откуда у церкви деньги?

Не запах ладана и воска встречает посетителя у входа во многие православные храмы — а звон монет и разговоры о деньгах. Свечи, иконки, освященное масло, просфоры, крестики, — все это предлагается в «свечных ящиках», располагающихся у входа в храм или даже в самом храме.

Если человек знает Евангелие — он тут же вспоминает, что Христос изгнал торговцев из храма. Если человек Евангелия сам не читал — что ж, рано или поздно найдутся «доброжелатели» из какой-нибудь секты, которые не откажут себе в удовольствии ткнуть пальцем в чужой грех. С гневным возмущением они обратят ваше внимание на очевидное противоречие между жизнью православной церкви и Евангелием…

Но ведь Евангелие читают и православные священники. Почему же в наших храмах звенят деньги?

Деньги в храме — это плата за то, что мы живем в условиях, весьма отличных от той культурно-бытовой среды, в которой складывались устои православной жизни. Это наша плата за то, что мы живем не в традиционном обществе, не в крестьянской общине. Мы — жители городов, вдобавок северных, а отнюдь не палестинских или греческих.

Представим себе основы церковной «политэкономии» в ту пору, когда господствовало так называемое «натуральное хозяйство».

Что нужно было для повседневной жизни храма? — Хлеб и вино для таинства Причастия. Воск для свечей, оливковое масло для лампад, ладан для благовонного каждения. Все это совсем не экзотично и не дорого. У греческого, сербского, болгарского крестьянина (а именно оттуда к нам пришел православный уклад жизни) все это было под рукой. Хлеб он выращивал свой. Вино делал из своего винограда. Маслиничное дерево росло на его же пастбище. В качестве ладана могла сгодиться смола, собранная с деревьев (прежде всего — сосен и кедра).

Денег почти не было (особенно на селе). Люди приносили в храм частичку того, что они вырастили или сделали сами. Они не покупали свечи в храме — а приносили из дома свои. Они не покупали в храме бутылочку с маслом для своих домашних лампад, но из дома приносили сделанное их же руками масло. Они не покупали в храме просфор, но свой, домашний хлеб или муку приносили для храма. Они не покупали в церковной лавке ладан, привезенный из-за границы, но сами делились с храмом собранной ими смолой. То, что мы сегодня выносим из храма, еще сто лет назад люди (по крайней мере крестьяне) в храм приносили.

Крестьянин понимал, что он не является творцом своего урожая. Да, его труд и его вклад велик. Но без дождя и без солнца — разве дала бы плод вспаханная им земля?! Всю страду он с надеждой смотрел на небо. Теперь у него есть урожай — и чувство справедливости требует быть благодарным Небу. Частичку своего урожая, частичку своего труда он приносит к алтарю: «Ты даровал этот дар мне, Господи, я благодарю Тебя за него и приношу ответный дар, хотя и символический».

Именно в этом смысл освящения льна, меда, яблок, винограда в августовские церковные праздники. Яблоки не становятся вкуснее или святее от принесения их в храм. Просто душа учится быть благодарной. Как однажды заметил английский писатель Честертон, религиозное воспитание малыша начинается не тогда, когда отец начинает рассказывать ему о Боге, но когда мать учит говорить «спасибо» за вкусно испеченный пирог.

Итак, люди приносили частичку своего труда в храм. Так сегодня на панихидах, поминая своих близких «за упокой», люди приносят из дому печенье, яблоки, пряники, сахар, блины и ставят их на панихидный столик. По окончании молитвы часть принесенных продуктов они отдают церковнослужителям, часть — предлагают всем, кто находится в храме, часть — раздают нищим у храма. Вот так же раньше происходило и с важнейшей церковной службой — с Литургией. Люди приносили из дома вино и хлеб, передавили их священнику с просьбой помолиться за тех, кто принес эти дары и о тех, за кого они принесены. Это и было то, что сегодня называется «просфора». По гречески это слово означает приношение. «Просфора» — то, что приносится в храм, приносится в жертву, а не то, что уносится из храма.

Но сегодня люди дома не пекут хлеб и не делают вино. Более того — ни домашняя выпечка хлеба (в тех семьях, где она сохранилась), ни домашнее изготовление вина или свеч сейчас почти ни для кого не являются основным видом труда. Люди живут иными работами, и эти иные виды труда дают им пропитание и заработок. Но где бы ни работал человек — его религиозная совесть напоминает ему: в своей работе ты пользуешься теми талантами, теми дарами, теми возможностями, что даровал тебе Творец. Так хотя бы частичку их верни в Его храм с благодарностью. Как же инженеру или трактористу, журналисту или учителю частичку своего труда принести в храм? Не деталь же от трактора приносить и не экземпляр газеты со своей статьей… — Так у нас есть знаки, выражающие плодотворность труда в самых разных сферах. Это то, что в современной политэкономии называется «всеобщий эквивалент». Деньги.

Часть того, что человек заработал, он в виде денег приносит в храм. Эти бумажки он меняет на то, что не сделал сам, но что нужно для службы в храме: на свечи, хлеб (просфоры), вино, масло, ладан… Для постороннего взгляда здесь происходит явная торговая операция: деньги меняются на предметы. На самом деле все иначе. Человек принес свою жертву. Но ведь денежную купюру не зажжешь вместо свечи, а монету не положишь в кадило вместо ладана. Что ж — Церковь заранее позаботилась о том, чтобы нужные вещества были заготовлены. Свечу не нужно делать самому и везти в храм через полгорода. К церковному порогу прихожанин может поднести свою жертву в виде монетки, а уже внутри храма идти со свечой в руке.

Налоговая инспекция видит здесь акт торговли. И, конечно, требует поставить кассовые аппараты в храмах и уплачивать «налог с продаж» свечей и просфор. В чем тут неправда? — Человека понуждают давать жертву совсем не тем, для кого он ее принес. Человек принес свою жертву в храм, а налоговая испекция говорит: нет-нет, вот эту часть мы берем себе. Если люди сегодня больше доверяют Церкви, чем государству — разве в том вина Церкви?

Законодательство гласит, что если предприниматель часть своей прибыли жертвует на церковь, пожертвованная сумма исключается из его налогообложения. Так почему же это правило нередко забывается, когда речь идет о тех копеечках, что живые и небогатые люди (а не юридические лица) приносят к храмовому порогу?

Мы не видим в этом акта купли-продажи. «Свечной ящик» — это скорее тот переходной тамбур, который помогает людям из современной цивилизации безболезненно перейти (хотя бы в одном отношении) в мир древней традиции. И потому мы не считаем, что наличие «свечного ящика» у храма нарушает Евангельскую заповедь или налоговый кодекс.

Патриарх Алексий при встречах с духовенством постоянно подчеркивает: в храмах не должно быть слов «цена», «стоимость», «плата». Лучше говорить «жертва на такую-то свечу», «пожертвование на такую-то молитву». А есть храмы, в которых свечи вообще предлагают без всяких разговорах о деньгах. Свечи просто и открыто лежат, а рядом с ними стоит ящик для пожертвований. Кто-то по скудости своих средств берет бесплатно. Но нередко люди опускают в этот ящик не тот рубль, в который реально обошлось производство свечи, а пять или десять рублей — понимая, что здесь не обмен эквивалентами, а жертва…..

Теперь понятно, почему с церковной точки зрения согрешают те, кто покупают (здесь-то — именно покупают) свечи у уличных торговцев или в светских магазинах, не в храме. Если свеча есть символ нашего горения к Богу и нашей жертвы для Него — то что же получается, если вы эту свечу приобрели у обычного бизнесмена? Свеча не молится за нас, вместо нас. Свеча лишь напоминает нам о том молитвенном горении, которое должно быть в наших сердцах. Свеча сегодня не способ освещения храма или квартиры. Она — воплощение той малой жертвы, что мы принесли в храм. Сама же эта малая жертва есть символ той величайшей жертвы, которую христианин должен принести Богу: «Сами себя, и друг друга и весь живот наш Христу Богу предадим». Да разве можно эту молитву говорить с «сэкономленной» свечой в руке? Такая жертва приносится не в храм, а мимо храма. И свеча такая горит не Богу, а нашему эгоизму и копеечной «экономии».

Свеча, купленная на улице и принесенная в храм — не жертва, а нечто противоположное. Это копейка, украденная у храма. Как бы ни заверяли уличные свечные торговки, что их свечи «освященные». «софринские», «церковные» — своим собеседникам они предлагают соучастие в грехе.

Да, в прошлом люди свои свечи приносили в храм, а не приобретали их в храме. Но кроме этого, они еще и платили церковную «десятину» (пусть даже не деньгами, а частью своего урожая). Сегодня православная церковь (в отличие от многих протестантских общин) не призывает своих прихожан к столь ощутимой — десятипроцентной — жертве. Но, пусть и малая жертва, чтобы перестать быть актом купли-продажи и приобрести духовно-значимый характер, должна быть все же принесена в храм, а не отдана уличным спекулянтам.

Сегодня слова «жертва» и «жертвенность» не популярны. Но чем настойчивее реклама и массовая культура твердят, что жить надо как можно вкуснее и что «себе в удовольствии не откажешь», тем важнее для Церкви противостоять этой расчеловечивающей моде.

Не о деньгах наш спор с налоговой полицией, которая норовит собрать налоги с тех операций «купли-продажи», что ей мерещатся в храмах. Так смотреть на церковную жертву, приносимую людьми, все равно, что в крещении видеть лишь закаливающую процедуру. Не ради же закалки люди подходят в крещению. Конечно, происходящее в крестилке можно описать по законам физики и вспомнить не Христа, а Архимеда: сопоставим вес тела и массу вытесненной им воды… Но не ради того, чтобы поднять уровень воды в крещальной купели, опускается туда человек… И как происходящее в крестильной купели не описать законами Архимеда, так и то, что происходит у свечного ящика, не описать лишь по законам Адама Смита, Карла Маркса и Егора Гайдара.

Здесь не торговля, а воспитание души. Осознай тот малый жест, что совершаешь у церковного ящика, не как обычную торговую операцию, но как начальную жертву — и многое начнет меняться в душе. Не купленную свечу с сознанием выполненного покупательского долга надо возжигать на подсвечнике, но огоньком жертвенности освещать свой жизненный путь. Это, конечно, малость. Но и она может помочь человеку осознать, что, кроме работы, в мире есть еще и служение. Кроме того, что продается и покупается, есть еще и то, что жертвуется.

Свечи, некогда необходимые для освещения храма, сегодня утратили это свое назначение. Храм освещается электричеством (Нарва) а за электричество надо платить деньгами. Храмы в России надо отапливать (чего, кстати, нет в Греции и что было редкостью в средневековой Руси). Где храму взять деньги для расчета с городскими службами, если люди даже свечи будут покупать у уличных торговок?

То, что Церкви есть, на что тратить деньги — понятно. Строительство и реставрация храмов, зарплата священникам и певцам, сторожам и уборщицам. Затраты на содержание семинарий, воскресных школ, церковных гимназий и больниц. Аренда помещений для внехрамовых бесед и лекций и покупка эфирного времени для радио- и теле-проповеди. Содержание центрального аппарата и зарубежных миссий и представительств… Откуда же Церковь может брать эти немалые деньги?

В прошлые века большая часть этих средств шла прямо из государственного бюджета. При отделении Церкви от государства на этот источник более полагаться нельзя.

В некоторых странах в распоряжении Церкви (почти исключительно — католической Церкви) остались земельные угодья, пожертвованные ей в течение многих предыдущих столетий, и Церковь может жить за счет сдачи этих земель в аренду. Но и такой вариант в современной России нереален.

В ряде стран (прежде всего — Германия и государства Скандинавии) собирается специальный церковный налог. Каждый гражданин страны обязан определенный процент от общей суммы своих налогов перечислить на церковные нужды (свобода же совести состоит здесь в том, что человек может сам решить — какой именно из конфессий он доверяет свои деньги). Подобный вариант в современной России — явно из области фантазий.

Наконец, те религиозные общины, которые не зависят от поддержки государства, нередко вводят свой внутренний обязательный налог со своих прихожан. Это так называемая «десятина». Десять процентов от всех своих доходов прихожанин обязан пожертвовать в церковную кассу. Когда-то и на Руси было такое правило (вспомним, что первый православный храм в Киеве назывался «Десятинной церковью»[156]). Но вернуться сегодня к такой практике нам мешает понимание того, что этот шаг означает сокращение и без того крохотных пенсий и зарплат многих наших прихожан на десятую их часть.

Что же в этом случае остается? — Предложить прихожанам жертвовать в храм по мере своих сил (принося копеечные жертвы за свечи и просфорки) в обычные дни и годы их жизни. И при этом предложить им жертвовать в храм более серьезные суммы при тех редких случаях, что бывают в жизни нечасто (прежде всего — при крестинах и венчаниях).

Несомненно, что быть православным прихожанином в этих условиях гораздо «дешевле», нежели быть протестантом, платящим ежемесячную «десятину». Но несмотря на это, протестантские проповедники любят поязвить на тему о сребролюбии православных: все мол, у них, за деньги. Нет, далеко не все. Человек может ходить в храм и жить церковной жизнью, не внося в церковную кассу вообще ни копейки.

Никто не заставляет его приобретать свечи. Важнейшие таинства нашей церковной жизни — исповедь и причастие — всегда совершаются без всяких «плат». Если у человека нет возможности внести надлежащую жертву за крестины, венчание или погребение — по церковным правилам священник обязан согласиться на совершенно безвозмездный труд (труднее будет уговорить хор).

Если у человека нет возможности передать в алтарь записочку о «поминовении» своих близких с приложением к ней жертвенной копейки — и это не беда. Господь знает помыслы наших сердец и состояние наших семейных бюджетов. Если не мелочная корысть и не типичная жажда «халявы» стоят за этим, а действительная бедность — что ж, горячая молитва человека за своих ближних будет Богом услышана. Ведь священник, завершая литургию, опускает в Чашу с искупительной Кровью Христа все частицы, вынутые из переданных в алтарь просфорок. Вынимая эти частички (хлебные крошки) из просфор в начале Литургии, священник зачитывал имена тех людей, что значились в сопроводительных записках. Теперь же все их он опускает в Чашу со словами: «Омый, Господи, грехи поминавшихся зде кровию Твоею честною, молитвами святых Твоих». Видите: священник не говорит «мною ныне поминавшихся» но — вообще «поминавшихся». Упоминаемые в этих же словах «молитвы святых» — это отнюдь не только молитвы тех, кого мы привыкли видеть на иконах. Здесь имеются в виду и молитвы тех, кто стоят с нами в храме, тех, кто причастился Крови Христовой на этой Литургии (перед Причастием ведь священник возгласил: «Святая — святым», то есть святыня Христова дается тем, кто достойно, исповедав свои грехи, очистившись, приступает с Причастию). Как видим, не вместо нас молится священник о наших ближних, но вместе с нами. И поэтому невозможность принести денежную жертву на храм никак не означает, что человек не может приносить молитвенную, сердечную жертву Богу. Исповедуйся, причастись, и, причастившись, помолись о своих ближних — и такая молитва будет значить никак не меньше, чем молитва священника о них в алтаре по переданной тобой записке.

А теперь настала пора открыть главную тайну церковной экономики: Церковь живет на деньги атеистов.

Представьте, что я юный «богоискатель». Я прихожу в храм и прошу свяшенника меня покрестить. Батюшка, поговорив со мной, понял, что желание-то у меня серьезное, а вот знаний о Евангелии и о нормах цекровной жизни — никаких. Он предлагает мне походить в воскресную школу или на беседы с ним. Проходит время (может, месяц, может — годы). Наконец, и он, и я приходим к выводу, что настала пора для моего сознательного крещения. Возьмет ли с меня, со студента, деньги священник, который немало собственных сил вложил в то, чтобы мое решение стало более осознанным и глубоким? Или скорее он сам сделает мне подарок в день моего духовного рождения?.. Между прочим, именно так и было со мною в 1982 году — при крещении с меня не то что не взяли ни копейки, но еще и подарили крестик и свечки.

Проходят годы. Юноша растет действительно церковным человеком, регулярно исповедуется, причащается; в храме он бывает не только по большим праздникам… И вот однажды он приходит к священнику не один: «Батюшка, знакомьтесь, это моя Танечка… Мы бы повенчаться хотели…». Заговорит ли с ним священник о деньгах? Или повенчает своего духовного сына радостно и бесплатно — да опять же еще и очередную книжку по этому случаю подарит?

Проходит год. Молодой человек и его Танечка, за этот год также ставшая прихожанкой и духовной дочерью того же священника, подходят к нему с очередной просьбой: «Вот тут у нас, понимаете ли, Ванечка родился… Когда бы нам покрестить его?». Кто тут вспомнит о деньгах?

Еще годы остались позади. Татьяна скорбно подойдет к тому же священнику (если он будет еще жив) и скажет: «Овдовела я… Отпойте моего любимого». И неужели за отпевание человека, воспитанного им, всю жизнь проведшего на глазах у священника, он возьмет деньги у своей же скорбящей духовной дочери?

Вот парадокс городской церковной жизни: постоянные прихожане, подлинные духовные дети священника денег в храм практически не приносят. Храм же живет не на пожертвования прихожан, а на деньги «захожан». Прежде всего — на деньги тех, кого приносят в храм дважды в жизни: первый раз, чтобы крестить, второй раз — чтобы отпеть. Вот эти практические атеисты, не знакомые ни священнику, ни прихожанам, и передают свои деньги в церковный «свечной ящик». За себя и за того (церковного) парня.

Такая система церковной «экономики» сложилась в советские времена. Сегодня она, конечно, усложнилась. Появилась книжная и иконная торговля (есть храмы, в которых честно предупреждают: книги в нашем храме стоят дорого, дороже, чем в светском магазине. Но поймите, дорогие, приобретая книгу именно у нас, вы жертвуете на возрождение храма»). Есть благотворители-спонсоры. Бывает помощь со стороны городских властей.

И оказалось, что теплота человеческих отношений вознаграждается сторицей. Прихожане, полюбившие священника, убедившиеся в бескорыстии его служения, воспринимают как свои нужды храма. И, если не могут помочь сами, находят знакомых в новых российских элитах (в госаппарате, в банках, в сфере бизнеса), знакомят с батюшкой и убеждают помочь. Те же священники, что по-наемнически относились к людям и смотрели на прихожан сквозь купюры — остались один на один со всеми волнами финансового кризиса. На добрых же пастырях, сумевших по человечески, по христиански относиться к людям, сбылись евангельские слова про заботу о земных благах: «Ищите прежде Царства Божия и правды его, и это все приложится вам» (Мф. 6,33).

… В ноябре 2003 года в Домодедово подходит ко мне человек «Отец Андрей, Вы меня не узнаете?… Вы преподавали у нас в школе в Загорске!». И в самом деле такое было: в 90–91 годах я приезжал на лекции и экзамены в Академию из Москвы и, если было свободное время, забегал в математическую школу, которая находилась рядом с Лаврой. И вот тогдашний мальчик вырос. Летим вместе в Екатеринбург. Миша рассказывает мне, что четверо ребят из его класса после тех встреч пришли в Церковь… В Екатеринбурге получаю свой багаж (вез я тогда с собой около ста килограммов книг, кассет, газет). Чтобы дотащить сумки до машины, надо найти носильщика. Миша его быстро находит. Вскоре багаж уже перенесен. Пора прощаться. Носильщик называет сумму, в которую он оценил свой трехминутный труд: 500 рублей… Немая сцена. Миша, однако, тут же дает ему востребованные деньги, а затем спрашивает носильщика: «А Как Вас зовут» — «А зачем Вам это?» — «Да просто интересно. Все же, представьтесь, пожалуйста!». Носильщик называется. И Миша ему спокойно так говорит: «Завтра к десяти зайдите ко мне, пожалуйста» — «А куда это к Вам?» — «Сюда, в 210 кабинет». В общем, оказалось, что Миша — замдиректора аэропорта…

Конец христианства[157]

Ехал я себе после работы домой на машине. Никого не трогал. Напротив, слушал радио. И по одной из программ на интересный разговор наткнулся. Уже и к дому подъехал, а из машины не вылез — дослушать хотелось. Так сильно заинтересовался. Хотя по радио поп выступал. А я человек неверующий во все эти религии. Более того, если бы у меня был пистолет, меня можно было бы назвать воинствующим атеистом. Но у меня нет пистолета. И когда я слышу слово «духовность», мне не за что хвататься. Молча терплю.

Теперь представляете, как меня этот человек в радио заинтересовал! Тем более, что человека-то я знал. Это был Андрей Кураев. Дьякон. Довольно раскрученный прессой гражданин, вы его, наверное, сто раз по телевизору видели. Да я и сам, когда еще писал сценарии для телевизионной программы «Национальный интерес», не раз приглашал его гостем в студию. Потому что он умный и хорошо говорит, хотя и фундаменталист. Но кто не без греха? Нужно мягче к людским недостаткам относится… В общем, послушав, какие идеи толкал немирской человек Кураев, я решил в натуре разобраться с ним и чисто конкретно попросить ответить за свои слова, а попросту говоря, прояснить свои позиции. Стрелку отец Андрей забил мне в храме.

…Я пришел в церкву как раз когда там шло какое-то религиозное мероприятие. Разнокалиберные священники в желтых халатах пели протяжные песни. Мне почему-то сразу бросилось в глаза, что один из самых молодых служителей культа сильно похож на Дункана Маклауда. Он был без бороды и без усов, с такой же как у бессмертного копной волос, забранной сзади в хвост. Я бы ничуть не удивился, если бы по окончании литургии (или как оно там называется?) Дункан вдруг одним движением вытянул из-за спины меч и красивым махом с разворота подрубил бронзовую стойку со свечками. Пожалуй, я бы даже принял это за логичное и весьма эффектное по своему психологическому воздействию завершение всей церемонии. Ибо сказал Господь: «Не мир я принес, но меч!»

Замечтавшись об этих феерических картинах я даже не заметил, как ко мне подошел Андрей Кураев. Со времен нашей последней встречи диакон несколько раздобрел, округлился в умном лице, но выглядел все равно энергичным, а его знаменитые очки-телевизоры так вообще не претерпели никаких изменений. Я, кстати, давно заметил, что люди добреют от сытой жизни. Потому что сытость — это не суть обжорство, а просто добрый умиротворенный и осмысленный образ жизни. Когда наступает сытость, человек округляется, как бы стремясь приблизиться к самой идеальной фигуре, созданной Всевышним — шару. И в этом я вижу единство внешнего и внутреннего.

Я искренне поделился с отцом Андреем своими наблюдениями по поводу его душевного-телесного пополнения:

— Вы поправились, святой отец. Не всегда, наверное, получается посты соблюдать при ваших-то постоянных разъездах?

— Наоборот. Постная пища как раз располагает к полноте.

— Зачем же вы нездорового образа жизни придерживаетесь? Но в принципе, можно попробовать в качалку походить, железо двигать… Впрочем, давайте о деле. А то вас, я вижу, уже ждут.

Мы сидели с Кураевым прямо в храме, у окошка на деревянном сундуке, в котором местные церковнослужители зачем-то хранили красную ковровую дорожку (нас потом согнали, а дорожку достали). А рядом с сундуком возвышался какой-то гражданин в очках и как зачарованный глядел на красный глазок диктофона. Гражданин стоял не далее, чем в полушаге от меня, буквально дыша мне в затылок, что меня ужасно нервировало. Отворачиваясь от Кураева я несколько раз бросал невежливые взгляды в сторону загадочного гражданина, но он моих красноречивых намеков в упор не понимал. Так и хотелось отпихнуть гражданина ногой, но в храме такие действия предпринимать было бы немного неприлично.

— Не могли бы вы прояснить, что имели ввиду, когда говорили о том, будто России в XX1 веке не будет? Я знаю, у вас даже теоретическая работа есть под названием «О нашем поражении». Откуда такой пессимизм?

— Земная история кончается поражением христиан. В «Апокалипсисе» об этом честно предупреждается: «И будет дано Сатане вести войну со святыми и победить их.» Нет, сохранится, конечно, сообщество людей, собравшихся вокруг веры, чаши с причастием… Но церковь в социальном смысле проиграет. Не будет христианской школы, христианской политики, христианской культуры. Во многом этого нет и сейчас.

В историческом смысле я пессимист, и мне кажется, что большевистский режим сломал хребет русскому народу. Поэтому сейчас русский народ похож на собаку, которая еще может лапками скрести, но ни свою конуру, ни хозяйский дом охранять не может. Взять хоть то обстоятельство, что в России нет православного терроризма, нет русского националистического терроризма.

— Это плохой признак?

— С точки зрения диагностики жизнеспособности общества, это плохой признак. Терроризм сам по себе — это выплеск злой, разрушительной энергии. И если русский националистический терроризм в России начнется, я первый буду против него проповеди произносить.

— Но в душе, небось, будете радоваться?

— Ну, со стороны, как врач радуется тому, что в организме есть признаки жизни. Это, конечно, черная энергия, но это хоть какая-то энергия. А если человека бьют по лицу, под дых, а он никак не реагирует, одно из двух — или он святой или труп. Услышав об этих неумных и злых телодвижениях, я бы испытал то же чувство, что и спасатель, который получает пощечину от той девушки, которой он делал искусственное дыхание. Дыхание он ей делал уста в уста, а вот когда она наконец смогла вздохнуть самостоятельно, она пришла в себя, и, увидев у своего лица прильнувшего к ней незнакомца, со всей дури, почти не приходя в сознание, влепила ему… Больно-то оно, конечно, больно и даже обидно, но и добрая сторона в этом событии все же будет: раз дурит, значит все же живет…

Не реагирует на боль или святой или труп. Говорить о том, что наш народ после 70 лет советской власти стал каким-то особо святым или духовно совершенным, невозможно. Значит, приходится констатировать некую духовную апатию существа, которое утратило возможность защищать себя, свою территорию. Во всех странах, выходивших из-под коммунистического владычества, возрождение государственности и общественности шло под лозунгами возвращения к своим народным или национальными традициям — так было в странах Восточной Европы, Балтики, и на Украине, и в Молдавии, и в Средней Азии… Но в России почему-то не произошло такой смычки демократизма и патриотизма. Они оказались по разные стороны баррикад.

— Может, потому что эти пресловутые 70 лет большевизма все как раз происходило в русле национальных традиций, и мы так от этого устали… Ой, молчу, молчу!

— И коротичевский «Огонек», и НТВ надавили на все возможные болевые точки и нервно-паралитические узлы общества иголочками кощунств и оскорблений. Журналюги поиздевались вволю и над святынями историческими (типа Отечественной войны), и над святынями религиозными. Достаточно вспомнить «Последнее искушение Христа». И то, что в ответ мерседес Гусинского не взлетел на воздух — плохой признак. В любой порядочной стране это бы произошло — мусульманской, католической, протестантской. А раз у нас этого не произошло, значит, никакого народного самосознания нет. Добавим сюда разрушение армии, экономики, депопуляцию. Вывод печален: единственное, что сейчас сдерживает окончательный распад России — ядерное оружие. Которое на сегодняшний день является оружием чисто психологическим.

Природа не терпит пустоты. А перепад давлений по восточным и южным границам России невероятно велик. С одной стороны — избыточное китайское население или вступивший в подлинный политический и религиозный Ренессанс мусульманский мир, с другой — вымирающая Россия. Будет ли граница взломана мирно или через войну? Пока что, повторяю, границу сдерживает только наличие у нас ядерного оружия. Когда я спросил одного своего знакомого китаиста, будет ли у нас война с Китаем или нет, он ответил очень ехидно: «Не будет, потому что война китайцам не нужна. Они будут просачиваться в Сибирь мелкими группами по сто тысяч человек». Сибирь, которую русский народ не смог переварить, ассимилировать, с точки зрения общепланетарной экологии будет нами уступлена тому народу, который сможет ее освоить.

— Можно я спрошу?.. Видимо, так оно и станется, как вы говорите. Природа действительно не терпит пустоты, а китайцы — мастера тихого проникновения. И что же тогда будет с вашим православием?

— Тысячу лет назад греки совершили подлинный подвиг — на излете византийской империи они смогли растождествить национальное и религиозное. Они вернули православию вселенское дыхание, передав его варварам — славянским племенам, которые в ту пору были злейшими и опасными врагами Византийской империи. В этом смысле Византия смогла умереть достойно. Она смогла факел мира передать дальше, причем своим врагам. И вот прошла тысяча лет… Наверное, прав Гумилев, когда предрекает национальным организмам предельный срок жизни в тысячу лет… И если сейчас настала пора умирания России, нам нужно задуматься, как мы умрем — в судорогах и проклятиях или же сможем найти наследника, которому передадим самое главное, что у нас есть — нашу веру и нашу душу. Может, мы передадим православную эстафету китайцам. Славяне, когда они вторгались через Дунай, не помышляли о том, что станут продолжателями православных традиций. Может быть и с Китаем произойдет также — они станут могильщиками нашего государства, но хранителями наших святынь.

— Удивительно красивая идея!

— Она может казаться непривычной только в Москве. Полжизни моей проходят в поездках от Сахалина до Кенигсберга. И я несколько раз в Сибири беседовал с людьми, которые строят храмы. Строят, кстати, нередко силами турецких рабочих, что самое смешно-печальное. Спрашивал: какова, по-вашему, судьба этих храмов? Ведь там повальное настроение — уезжать. Уезжать из Сибири. И даже строители отвечают: мы понимаем, что строим храмы для китайцев.

Китайцы, мне кажется, готовы к этому. Это самая атеистическая нация на земле. И коммунизм тут сказался, и традиции: даосизм и буддизм ведь трудно назвать религией. Во многом китайское сознание — религиозная целина. И когда они придут к нам, они окажутся открыты к нашей среде. Пока они в меньшинстве, пока они учат наш язык и приспобляются к нашему образу жизни — есть шанс подарить им Православие.

Именно так переходило православие от греков к другим народам — через пленников, заложников, торговцев, в общем через «временно перемещенных лиц», которые, оказавшись в Империи, знакомились с христианством, а потом передавали его на свою Родину.

В дальневосточных и сибирских епархиях уже пора создавать миссионерские центры для работы с китайцами. Мы должны создавать школу православной китаистики. Знаете, я в последнее время сталкиваюсь с удивительно большим числом православных китаистов…. Такое ощущение, что Бог Сам, помимо всяких наших «миссионерских программ», насыщает нашу Церковь верующей молодежью, изучающей китайский язык. Я же, когда встречаю юношу с верующим сердцем, умной головой и чистыми глазами, нередко уговариваю парнишку не поступать учиться в семинарию, а поступать на востоковедение. И такие случаи уже есть[158].

— А сколько будут жить эти традиции? Десять лет, сто, тысячу, вечно?..

— Православная традиция доживет до конца мировой истории. Другой вопрос — в каком качестве? Несомненно, последний, самый последний период, мы будем в капсулированном состоянии — будет крайне мало людей, придерживающихся православия всерьез. Этому ничуть не будет мешать то обстоятельство, что официальное православие и во времена антихриста может процветать. Храмы будут открыты, но вероучение, которое там будет возвещаться, будет весьма далеким от христианства. Евангелие в этом смысле очень пессимистично настроено — есть печальные слова Христа о том, что «Сын Человеческий придя найдет ли веру на Земле». Но мы не знаем, когда все это настанет, а сейчас мне очень дорога французская поговорка: «Делай то, что ты должен — и будь, что будет».

— Мне как атеисту, честно говоря, до фени ваши религиозные разборки. Мне важно другое — то, что умирание России — достаточно абстрактная проблема. Ведь на самом деле конкретные люди-то не умирают. Они продолжают жить. Нельзя даже сказать, что пути русского народа и православия расходятся. Все равно оставшиеся русские в Московии будут исповедовать православие. Просто «религиозный центр тяжести» как бы сместится в китайский восток.

— Вопрос не в этом. Русский народ претерпит ту же трансформацию, которая произошла с римлянами — они превратились в итальянцев. Или с эллинами, которые превратились в греков.

— Ну и что?

— А то, что народ становится хранителем музея своего собственного имени. Он не столько созидает новую культуру, сколько живет воспоминаниями о том, что когда-то было… Народ слагает с себя ощущение вселенской ответственности за то, что происходит. А без этого ощущения мессианства художник, писатель или ученый не может творить. Ему нужно призвание: я должен! То, что я делаю — это больше, чем нужды моей семьи…

— 70 последних лет мы тоже были миссионерами. И устали просто. Мессианство — это тяжелая болезнь.

— Без ощущения своей призванности невозможно никакое позитивное творчество.

— Ну почему же? Европа обогнала нас по научно-техничесмому творчеству. А мы со своим мессианством только и делали, что крали идеи и дурно передирали технические разработки. Я думаю, если сейчас нам выйти из храма и опросить на улице сто человек, что им дороже — великое голодное и босое мессианство или спокойная нормальная жизнь, как в Европе, ответ будет очевиден.

— Да, многие предпочтут второе. Это и означает, что русский народ деградирует.

— Тогда это правильная деградация. В нужном направлении — свой дом с бассейном и сауной, в гараже две машины. Путешествия во время отпуска на экзотические острова. Зимой — камин и глинтвейн. Плетеная мебель… Это я мечтаю…

— А одно другого не исключает. Россия времен своего расцвета была одной из богатейших держав мира. Византия была центром мировой роскоши. И Римская империя не бедствовала.

— И где они все теперь? Они лишились своего мессианства, и из империй, где роскошь была доступна только элите, превратились в маленькие развитые страны, где нормально живется среднему классу. Пусть себе китайцы в XXI веке мессианствуют, размахивая нашими идеями и задумываясь о загадочном китайском характере, который умом не понять, юанем общим не измерить. Пусть мессианствуют. А мы… К черту! Будем, немногочисленные, раскачиваться в креслах-качалках и ездить на службу на мини-вэнах с зимней шипованной резиной. Пусть все идет, как идет. Чего вы добиваетесь? Что для вас важнее, православие или народ?

— Православие. Ведь оно как раз и существует для спасения людей. Для того, чтобы эти люди были людьми, а не ходячими кусками телятины.

— Вы хотите сказать, что все неправославные — католики, протестанты, язычники — ходячие куски?..

— Отнюдь. Если он католик, буддист или язычник, у него уже есть некое стремление ввысь. Уже есть вертикаль в жизни. Конечно, могут быть какие-то оплошности в его навигационной карте, в этой религии могут оказаться слишком слабые движки, которые не смогут вывести его на нужную орбиту. Но то, что он взлетел — это уже хорошо.

— Глобальные процессы обмена информацией в мире стирают границы наций и государств. И предельно открытый мир XX1, в котором быть может даже станут невозможными уголовные преступления именно в силу его предельной прозрачности и тотального контроля, этот мир сможет существовать только в том случае, если даст максимальную свободу самовыражения при абсолютном минимуме запретов. Запретов, без которых социум просто рухнет — нельзя без разрешения взрывать дома, убивать людей, красть и так далее. Не мне вам рассказывать про несколько основных запретов… Впрочем, никто не будет эти запреты нарушать, поскольку, с одной стороны, минимальные бытовые потребности обеспечены, а с другой, каждый шаг фиксируется недреманым оком компьютеров. И если надо, тебя всегда найдут по оставшимся следам. Технически именно к этому обществу мы идем. И придем. Но именно это и есть максимальная свобода! Поскольку такой, казалось бы насквозь тоталитарный мир, может существовать и при этом быть достаточно гибким, чтобы еще и развиваться, только в том случае, если помимо нескольких фундаментальных запретов человеку в нем возможно делать ВСЕ остальное — ходить голым по улицам, прилюдно трахаться на площадях, жечь государственные флаги, высказывать любые идеи, том числе фашистские, принимать наркотики, совершать прилюдное самоубийство… Главное — непосредственно не покушаться на чужие интересы. Различить просто: пока я сам колюсь — это мое дело. А если тебя насильно пытаюсь наркотой уколоть — я преступник, непосредственно покушающийся на твою жизнь, здоровье и свободу. В мире будущего каждый отвечает за себя. Это мир свободы и ответственности, а не государственного патернализма, мир большего равнодушия человека к человеку, чем сейчас… Так что не бойтесь, никто вам не будет запрещать исповедовать ваше православие. Обывателю и государству это будет просто неинтересно.

— Обыватель и мне неинтересен. Я считаю, что православие, чем дальше, тем больше становится религией меньшинства, того меньшинства, которое обладает даром протестантства. И чтобы быть православным в XXI веке даже в России, не говоря уже о Западе, надо обладать даром свободомыслия. Число людей, которые способны всерьез относится к своим принципам, которые способны искренне верить, которые способны разрешить своим убеждениям влиять на свою жизнь… их число не зависит от политического климата, эпохи и религиозной обстановки в стране. Это число достаточно стабильно и примерно равно 10–15 % населения страны.

— Вы сами не представляете, что вы сейчас сказали! В обществе, вне зависимости от политических и экономических факторов, вне зависимости от общественного строя всегда рождается 4–5 % гомосексуалистов, менее одного процента дебилов и олигофренов, какой-то постоянный процент людей с больными почками и… 10 процентов православных. Получается, что православность — это биологическая обусловленность. Физиологическое строение организма. Может быть это поддается лечению?

— Зато я понимаю, что сейчас сказали Вы! В том грядущем обществе, которое мы называем «царством антихриста» от христианской веры будут именно «лечить». Православие будет считаться опасной болезнью… А для меня это означает непростой вопрос: традиционно христианство исходило из того, что человек в любой ситуации сохраняет свою внутреннюю свободу, а потому и нравственную ответственность за свой выбор. Но в психотропном обществе человеческая душа может быть изнасилована и даже «вылечена» помимо всякого согласия на то самого человека. Так по каким критериям будет судить Бог христанина, на которого напали на улице, вкололи ему обезволивающие препараты, и потом так перекроили его сознание, что он с восторгом топчет Распятие?

— Гомосексуалистами тоже бывают люди самых разных возрастов, конституций и профессий… Но на самом деле это безвредный для окружающих мозговой сдвиг. А кто, кстати, больше тянется к церкви? По моим наблюдениям больше тяготеют к религии люди пожилые, женщины, малообразованные… А из интеллигенции — технари или гуманитарии?

— В основном гуманитарии, конечно.

— Я так и знал. Худшая часть населения…

— Нет, у гуманитариев просто воспитан вкус к сложности. А православие — оно как раз сложно и порой противоречиво.

— Еще и противоречивое? Да, на такую лажу технаря не заманишь… Вот вы — человек раскрученный. Мелькаете постоянно на экране, в прессе. Вас коллеги не ревнуют? Ведь всякие закрытые сообщества — военные, чиновники — не любят выскочек из своих рядов. А клир?

— Духовенство — очень необычное сообщество. Оно не может быть «закрытым», потому что в него приходят люди из из самых разных слоев общества и с очень разными судьбами. В Москве каждый десятый священник выпускник МГУ. Хотя бы поэтому в этой среде не может быть аллергии ко мне.

— У меня сложилось, увы, весьма негативное впечатление от посещения русского монастыря святого Пантелеймона на Афоне. Было чувство, что «совок» там сохранился в большей степени, чем в светских структурах России. Не могли бы вы рассказать о переменах в русской церкви?

— Дело в том, что церковь не реформируема сверху[159]. А на самом деле перемены огромные. И добрые и плохие. Но они происходят очень неслышно. Раньше говорили, что наши свяшенники оторваны от жизни, от народа. Может, так оно и было Но за последние 15 лет все резко изменилось. И часто без каких-либо постановлений со стороны церкви, а просто в силу реальности. Что такое обычный священник русской церкви сегодня? Это человек, которого послали на приход, обычно даже не дав закончить семинарию. А приход что значит? Ему дали руинку. Сам восстанавливай, ни копейки тебе не дадим. И прежде чем священник становится духовником, он становится менеджером. Он в самой гуше жизни. И получается, страшно даже сказать, такой новый русский священник.

— С мобильным?

— Совершенно неизбежно. Но Вы поймите, вот эта нынешняя всероссийская стройка — она без лишних слов совершенно перестраивает русский характер. Люди покупают новые квартиры, постоянно ремонтируют старые. И в итоге есть надежда, что наша традиционная расхлябанность[160] останется в прошлом. Люди ощущают вкус труда и вкус заботы о своем доме, о среде своего обитания.

— Но тем не менее когда же церковь избавится от этого налета «совка»? Когда я на простую человеческую просьбу перестану слышать: «Нет благословения»?

— Понимаете, церковная среда устроена иерархично. И особенно в монашестве, там идеи послушания и благословения очень важны.

— Не совсем понимаю отношения человека с церковью в монастыре. Должна ли церковь удовлетворить и обслуживать нас, как, скажем, духовный McDonalds?

— Задача церкви и монастыря не в том, чтобы удовлетворять «религиозные потребности», а в том, чтобы их пробуждать. Чтобы уйти в монастырь, нужна серьезная решимость. Современный мир страдает от собственной нерешительности и поэтому способен лишь со стороны любоваться людьми, умеющими принимать решения: экстремальщиками и экстремистами. А стать монахом — очевидный риск. И чем более жестко закрыты ворота монастыря, тем больше это оплеуха обществу.

— Уйти в монастырь — это выход из проблемы или побег от нее?

— В православной традиции это не уход от проблемы. Это сродни «иду на вы» Святослава. Человека, идущего в монастырь за убежищем, не примут. В монастырь нельзя идти отталкиваясь, должно быть притяжение.

— Что спасет Россию?

— Все зависит от того, от чего вы хотите спасаться.

— Смирение?

— По крайней мере я знаю, что церковь Россию не спасет. В истории страны были случаи, когда церковь спасала Россию в смутное время. А были ситуации, когда Россию спасали генералы — Кутузов — и экономисты — Столыпин. На сегодня церковь слишком больна. Если честно; то это доходяга, который вышел из зоны. Срок отмотал и дай Бог, чтобы не упал. На церковь нельзя возлагать глобальных задач.

— А выздоровеет?

— Хотелось бы. Но мне кажется что из того кризиса, в котором Россия сегодня, ее выведут люди не в рясах, а в погонах.

Полемичность православия

— Вы не отказываетесь, если Вас называют инквизитором и ретроградом. Вас можно считать сторонником консерватизма в обществе. Есть ли у вас ощущение, что идеи консерватизма восторжествовали? Есть ли ощущение победы?

— Я скорее горжусь тем, что в либеральной прессе меня считают ретроградом и мракобесом. Для меня это — как церковный орден. А работу инквизитора я считаю весьма достойной. При одном условии — чтобы за спиной у инквизитора не маячило государство. Слово инквизиция по латыни означает «исследование» (inquisitio). Задача инквизитора — проверить, соответствует ли то, что рассказывается о христианской вере и от ее имени действительному христианству. Когда рядом нет государственного суда, готового при обнаружении этой разницы арестовать и казнить еретика, то в деятельности инквизитора нет ничего опасного или недостойного.

Это всего лишь призыв к ясности, честности и отчетливости. Одно дело, когда человек говорит не от имени Церкви и высказывает свои суждения о ней, в том числе критические. Его суждения могут не соответствовать исторической действительности. Но он же говорит от себя — значит, имеет право. Если ты не христианин — это твое дело. Но не надо свой собственный творческий продукт выдавать за «учение Христа».

«Инквизитор» — тот, кто не мешает обманывать людей; он мешает принять принять за церковный голос или церковную веру то, что на самом деле не явлляется ни тем, ни другим. Своего рода «защита прав потребителя».

А вот если человек хочет говорить не только о Церкви, но и от имени Церкви, возникает вопрос, узнает ли Церковь себя в его словах и узнает ли через его слова читатель — веру Церкви. Вот тут и уместна церковная цензура или инквизиция. В грамоте, данной царем Федором Алексеевичем на учреждение в Москве Славяно-Греко-Латинской Академии, было сказано: «А от церкви возбраняемых наук, наипаче же магии естественной и иных, таким не учити и учителей таковых не имети. Аще же таковые учители где обрящутся, и оны со учениками, яко чародеи, без всякого милосердия да сожгутся»[161].

Не сочувствуя идее сожжения чародеев, все же не могу не заметить, что функции инквизиции были возложены на первый российский ВУЗ — Славяно-греко-латинскую академию, из которой потом выросли, с одной стороны, Московская духовная академия, с другой — Московский императорский университет. Не самые темные, а самые просвещенные христиане были инквизиторами. Так что в этом смысле инквизиция стояла у истоков российской науки.

Инквизитор просто взывает к дисциплинированности мысли. Как «инквизитор» я говорю: если ты не импрессионист и не пишешь эссе в жанре «мои впечатления от православия» (тут — то каждый волен впечатляться как хочет), то просто поработай с источниками.

— Вы не боитесь, что некоторая категоричность может обидеть людей? Ведь Вы — пастырь, и они должны чувствовать тепло, любовь. А от Ваших слов иногда тоном ударяет…

— И пусть ударяет. Я вовсе не стремлюсь создать перед слушателями такой сентиментальный образ — «Ах, Христос, ах, терпимость, ах, милосердие». Вы помните, как обращался Сам Христос к тем, кто исказил веру отцов: «гробы окрашенные, красивые снаружи, но полные нечистот», «порождения ехиднины!» Христос говорил жестко.

Истина — совсем не то, что должно всем нравиться. Ведь Христос назвал христианство «солью земли». Соль высыпается на здоровую землю или на больную? Человечество в духовном смысле несомненно больно. Вы сами понимаете реакцию больного организма, когда на его больное место соль еще сыплют. Так что нет ничего удивительного в том, что почти все апостолы кончили жизнь мученически.

Проповедник всегда вносит разделение. Я, входя в каждую аудиторию, вношу туда разделение. Почитайте «Деяния Апостолов». Там все по одному сценарию происходит. Приходит апостол Павел в какой-нибудь город, идет в иудейскую синагогу и начинает там проповедовать о Христе. Евреи берут камни, избивают его, изгоняют, стремятся убить. В общем, переполох страшный. Потом часть из них задумывается: подождите, в проповеди этого Павла что-то есть, что-то необычное было в этом Иисусе, Которого проповедовал этот странник. И они тайком ищут Павла, идут к нему, беседуют и отходят от синагогального большинства. Так потихоньку основывалась христианская Церковь. Затем Павел идет в следующий город, там все повторяется. То есть проповедь — это почти всегда разделение. Когда я вхожу в аудиторию, я вполне понимаю, что там, может быть, всего несколько душ, которые могут раскрыться.

— И все же на Вас смотрят как на представителя Православной Церкви…

— Я всегда подчеркиваю, что я — это просто диакон Андрей Кураев. И если у вас аллергия на меня, то Церковь здесь не при чем. Но если то, что я говорю, вам понравилось, то благодарите не меня, а идите в Церковь. А я поехал дальше.

— Вы говорите: меня не нужно отождествлять с Церковью. А с кем же? Вы не боитесь, что такие резкие приемы могут сразу оттолкнуть человека?

— Я не апостол Павел. Апостол Павел говорил: «Я был всем для всех», Я не умею быть «всем для всех». У меня своя аудитория, университетская, молодежная. Если я их все время буду гладить по головке, призывать елейно к смирению, послушанию, они знаете как прореагируют?

— А какие светские стереотипы Вас раздражают более всего?

— Самое занятное из нецерковных, светских предубеждений — это уверенность неверов в том, что нам, христианам, ничего нельзя осуждать. Таков стандарт христианского поведения, придуманный для христиан нехристианами. Мол, раз вы христиане, то должны всегда подставлять вторую щеку, перед всем смиряться, всем кланяться, и вообще если вас ваше Евангелие учит любви, то вы должны с любовью признаваться, что всею душой, например, обожаете культ вуду и не имеете права сказать о нем что-то резкое.

А христианство просто сложнее: наш принцип — люби грешника и ненавидь грех. Это значит, что надо уметь отличать свое отношение к злому поступку (или ошибочному мнению) от отношения к человеку, совершившему этот поступок.

В порядке борьбы с этим стереотипом я, наверно, скоро буду выходить на лекцию с табличкой «Осторожно! Я — плохой христианин!» В смысле — могу дать сдачи (полемически).

— Полемический стиль общения, преобладающий в Ваших статьях, является ли данью древней святоотеческой традиции или это просто присуще Вашему характеру?

— По своему характеру я довольно тихий человек. Жажда полемики меня не снедает. Действительно, постоянное чтение древнейших отцов какой-то отпечаток наложило. У них полемизм, по современным меркам, даже чрезмерный, методы ведения дискуссии удивительные. Тогда и в Церкви, и в миру была совершенно иная культура ведения полемики.

От античной культуры они унаследовали определенные нормы речевого и полемического этикета, довольно решительно отличающиеся от современных. Умение пронести по всем кочкам своего оппонента специально преподавались в античных школа риторики[162]. В ход разрешалось пускать самые обидные сравнения и эпитеты, вполне нормальным считалось переходить от критики взглядов к критике самого оппонента — вплоть до критики особенностей его фигуры: «Как же быть правой мысли у тех, у кого и ноги кривы?» (св. Василий Великий)[163]. «А с противоположной стороны какие-нибудь жабы, моськи, мухи издыхающие жужжат православным…» (преп. Викентий Лиринский)[164]. «Выкидыши безумия, я говорю о ничтожных человечешках, недостойных и поздороваться с ними»[165].

Вновь говорю: это было в порядке вещей в античной риторике — как языческой, так и христианской. Не «нетерпимость» христиан тому виной, а стиль, характерный для всей литературы той эпохи. Весьма уважаемый жанр античной литературы назывался псогос — «хула»; «жанр этот требовал от автора исключительно очернительства»[166]. То, что сегодня этот стиль кажется недопустимым, — это одно из прорастаний той евангельской «закваски», что постепенно квасит тесто человеческой культуры и истории. И в этом вопросе лучше быть «модернистом», лучше ориентировался не на образцы античной и патристической эпохи, а на нормы современного этикета.

Так что уж если я полемичен — то это как раз связано с моим погружением в мир Отцов. Вновь и вновь я говорю: послушайте, из тринадцати апостолов Христа 12 были убиты[167]. Значит, в их проповеди было что-то, что задевало, царапало, шокировало и скандализировало[168] народы Римской империи — и эллинов, и иудеев. А нас сегодня пробуют уверить, будто Христос завещал нам «политкорректность»!

Жесткая дискуссионность традиционна для христианства. В Евангелии от Матфея (Мф. 22,34) говорится, что Христос «привел саддукеев в молчание». Но это мягко сказано (точнее говоря — смягченно переведено). Буквальный смысл греческого слова, стоящего в оригинале — «надел намордник» (???????????от????? — намордник)[169].

— Почему после революции православный народ так быстро отказался от своих святынь, так легко отвернулся от Бога? Понятно, что сохранились убежденные верующие, понятно, что их истребляли самыми варварскими способами. Но в целом — почему страна так быстро потеряла духовную традицию, почему отворот от религии был столь стремителен?

— Дело в том, что есть люди, по-разному одаренные. Именно религиозно одаренные. Есть люди, по-разному отзывчивые к евангельскому слову…

— Да, Фазиль Искандер говорил, что вера — это как музыкальный слух: кому-то дано, кому-то нет. Дело не в уме, не в личных качествах человека — просто кто-то может различать оттенки нот, а кто-то нет. Это верно?

— Это очень близко к истине. Единственное уточнение — совсем неспособных не существует. Конечно, есть градация этих талантов, а есть еще и то, как человек с этим талантом обращается. Смог ли он сохранить и взрастить крупицу, которую получил изначально — или же растранжирил огромные сокровища.

Извечная трагедия и проблема церковной жизни состоит в том, что формы и цели религиозной жизни формируются людьми богатырского духовного роста — святыми. Их душа жаждет большего подвига, большей молитвы, большей душевной чистоты. А затем, видя их, другие люди начинают им подражать. Тем более, когда государство является христианским, за образец жизни берутся жития святых. А потом оказывается, что эта одежда не в пору очень многим людям. Людям, которые не имеют такой религиозной одаренности, а порой даже и просто религиозно бездарны. Знаете, как однажды Бунин сказал о Льве Толстом: «Просто у Толстого нет органа, которым верят». Такие люди не имеют личного религиозного призвания, но в христианском государстве они вынуждены имитировать духовность. А потому в них потихонечку начинает расти чувство отторжения: «Зачем?! Я не понимаю, к чему это. Давайте обойдемся без этого!». И со временем может возникнуть протест, взрыв.

Впрочем, и «стремительного отворота» тоже не было. Всесоюзная перепись населения 1938 года была последней переписью, на которой задавался вопрос об отношении к религии. И оказалось, что примерно половина городского населения и две трети сельского населения не постеснялись заявить о своей религиозности. А ведь в анкете, где ты называешь свою фамилию, имя, отчество, сказать о своей вере, да еще в такие времена — это очень серьезный жест.

Быстро сломалась не вера; сломались способы трансляции веры. Люди, воспитанные в старой школе, остались в вере. Но они не умели передавать эту свою веру своим детям, не умели противостоять пропаганде. И в этом — изъян предыдущей русской жизни. Люди воспринимали веру или как нечто само собой разумеющееся, или как то, за сохранение чего отвечает государство. Или батюшка. И соответственно, люди не были готовы к самоорганизации. И буквально к физической защите своих святынь, и к тому, чтобы знать свою веру настолько хорошо, чтобы передать ее своим детям вопреки давлению официальных органов.

— К слову о физической защите святынь — какова ваша позиция в вопросе о разгромленной выставке?

— Я еще года четыре назад в «Огоньке» на эту тему сказал: меня печалит отсутствие православного терроризма. Терроризм — это плохо, это зло. Но терроризм — это выплеск черной энергии. Пусть черной — но все-таки энергии. А если тебя бьют в самые болевые места, но ты никак не реагируешь — то одно из двух: или ты свят — или ты мертв. Поскольку у меня нет оснований считать свой народ в его нынешнем состоянии святым, то отсутствие реакции на бесконечный поток оскорблений и провокаций — это, скорее, очень печальный признак угасания жизни вообще. С точки зрения человека, желающего, чтобы история России продолжалась — я скорее радуюсь, что еще есть не-женщины в русских селеньях, есть мужики, которые могут пойти и в конкретной точке конкретными действиями осадить хулиганов.

А еще я радуюсь тому, что мне не встретился известинский автор Сергей Лесков. Мне было бы тяжело удержаться от более чем резких слов или даже от оплеухи. В рождественском номере «Известий» за 2003 год этот хам ничтоже сумняся повторил гнуснейший талмудический антихристианский выпад, выдав его за мнение «современных ученых» — «Исходя из нравов той эпохи, можно предположить, что Иисус был зачат в результате сексуального насилия со стороны римского центуриона». Тут уж не только Дон Кихот, но и Санчо Панса преподал бы ему несколько уроков того — как нельзя говорить о женщине, а тем более о Святой Деве.

— Что бы Вы сказали о фактах уничтожения в Афганистане памятников истории и культуры, в частности — расстрел из пушек статуй Будды?

— Мы с возмущением реагируем на такие вещи. В Афганистане давно нет ни одного буддиста. И каменные идолы не более чем памятник древней истории. Наше возмущение — это не просто негодование культурного сообщества. Оно идет из нашей памяти. Мы не забыли, что творили мусульманские фанатики на Балканах. Они рубили иконы и фрески шашками, выцарапывали глаза на святых образах, называя их идолами. Видя боль других людей, мы вспоминаем о нашей.

— Если народ не свят — можно ли считать, что он мертв?

— При условии, если он позволяет плевать на свои национальные, религиозные, культурные, исторические святыни. Есть известная формула священной войны, сказанная еще Цицероном: «За алтари и очаги». Если очаги тушатся и разоряются, а святыни оскверняются, и при этом реакции никакой нет — значит, люди готовы быть рабами.

— В данном случае — рабами чего? Или кого?

— Рабами захватчиков. Кто же еще разрушает очаги и алтари?

— Кто сейчас может считаться захватчиками?

— Сейчас противостояние идет не по паспортам. Сейчас это противостояние мировоззрений — нигилистического поколения пепси-колы и людей, которые не хотят считать себя этим поколением.

— Как вообще Вы относитесь к людям некрещеным, неправославным?

— Нет общего отношения. Что за человек? Почему он такой? Иногда я могу испытывать к такому человеку чувство моей собственной вины — когда я слышу, что этот человек пробовал войти в церковь, но вспоминает, какими словами его встретили, куда послали… Это наша вина, что мы не нашли с ним общего языка.

Очень разные бывают мотивы неверья. Есть такой атеизм, к которому я отношусь с уважением и состраданием. Это атеизм Сартра или Камю, атеизм неудачного поиска. Человек хотел бы видеть Небо живым и зрячим, но не смог. Его неверие — заноза, которую он сам ощущает в своей душе «Ты чувствуешь сквозняк оттого, что это место свободно» (Борис Гребенщиков).

Но бывает, что неверие есть порождение некоего откровенного самоуверенного хамства — и в таких случаях я вспоминаю слова Иосифа Бродского: «есть мистика, есть вера, есть Господь, есть разница меж них и есть единство. Одним вредит, других спасает плоть. Неверье — слепота, но чаще — свинство».

Так вот, я очень редко встречал людей, которые чётко отдавали бы себе отчёт в своём свинстве. Есть очень небольшое число людей, которые честно отдают себе отчёт, почему они не в храме. Лишь пару раз я слышал честные признания. Однажды у меня на философском факультете был один паренек. И когда мы с ним на философском уровне уже всё выяснили, он сказал, что креститься всё-таки не будет. «Ну, почему же не будешь?» Он честно ответил: «Я женщин слишком люблю». Парень он был чрезвычайной красоты и пользовался огромным успехом среди студенток. Но он осознал и признал, что именно мешает ему принять крещение. Когда он же он подрос, поступил в аспирантуру, женился, вот тогда он и вправду крестился.

Но это был честный человек. Который честно сказал себе, где у него свербит. Не знания ему мешали, а нечто совсем другое.

И вот помочь человеку познать правду о себе — тоже задача миссионера.

А вот дальше — я уже бессилен. Дальше — это уже тайна совести человека и тайна Божьего Промысла. Мое дело — бросить семя, дать человеку некоторое представление о Православии. А когда его душа откликнется — может, не сейчас, может, через 20 лет, может, когда он полезет в петлю, — то, может быть, вспомнит: подожди, ведь была же возможность жить иначе, открывалась дверка, туда, в мир Церкви, а я не вошел. А может быть, все-таки попробовать? Отложить эту петлю до завтра, а сейчас — в храм идти? Дело миссионера — бросить семя. А когда оно взойдет — дело Владыки Нашего.

Так вот, задача миссионера — показать: «Подумай сам: может быть, ты в Церковь не идешь просто потому, что боишься жить по совести? Может быть, ты не хочешь жить в чистоте? Может быть, ты заповедей наших боишься? Не догм — а заповедей?..

— Допустим, я — кришнаит. Вот увидел я плакатик, что выступает некий православный профессор Андрей Кураев, мне стало интересно, прикольно, как говорится, и я пришел к Вам на лекцию. Как Вы себя поведете, узнав, что я — сектант?

— Непредсказуемо. Во-первых, я не ставлю своей целью очаровать, обратить всех присутствующих в свою веру, тем более прямо на лекции. Мое дело — понудить человека к труду мысли, сопоставления. Поэтому я могу даже задирать собеседника, чтобы вывести его из состояния равновесия, чтобы он, может быть, и оскорбленный ушел, но зато с четким осознанием, что его вера и православие — это разные вещи, что не надо себя тешить иллюзиями насчет нашего всеобщего братства и примирения. Пусть после этого он будет ненавидеть православие, но это лучше, чем если он будет считать: «Я кришнаит, но и православный между прочим тоже». Констатация факта, что ты находишься вне церкви, может обидеть, но эта обида может привести к тому, что человек начнет на эту тему думать и позже придет в церковь, но уже с покаянием и всерьез.

Я знаю не один десяток случаев, когда судьба человека развивалась именно по этой логике. Бывает, спустя годы человек подходит и говорит: мол, отец Андрей, простите, я тогда-то вступил с вами в диспут (или вот я прочитал такую-то вашу книжку и она меня очень обидела, как вы посмели такое сказать про моего гуру), а затем, когда я стал искать материал для того, чтобы вам ответить, я понял, что король-то и в самом деле голый.

Так что есть прямая нужда в такой полемичности. Когда на лекции, например, в университете, просят «расскажите о Христе», прекрасно понимаешь: сейчас ты будешь рассказывать о Христе, и эта вот женщина будет замечательно слушать, кивать головой, и будет по-своему медитировать под твой рассказ, но через два дня ей встретится какая-нибудь буддистская или оккультная книжка, и она с точно таким же удовольствием это пирожное тоже скушает. Ведь она тотально всеядна! Я понял, что нельзя просто рассказывать о христианстве, надо обязательно говорить: вот это в христианстве есть, а вот с этим христианство несовместимо. Нужно уметь проводить четкую различительную линию. И пусть люди даже возмущаться будут, но лучше возмущение, чем всеядность.

Но вновь скажу: я разрешаю себе наносить обиды «убеждениям» человека, но нельзя оскорблять самого человека…

Я считаю возможной такую миссионерскую тактику как проповедь через скандал. Церковь в современном мире СМИ похожа на уэллсовского человека-невидимку. Если помните, его поймали только потому, что увидели комки грязи, налипшие на ногах. Так и внутренняя жизнь церкви — спокойная, молитвенная — она не видна. Если батюшка молится по ночам за своих прихожан, его никто не замечает. А если он валяется пьяный в канаве, то это отличный скандал для газеты. Пресса замечает лишь скандал: священник какое-то необдуманное действие совершил, какое-нибудь неожиданное заявление последовало, в чем-то с государством церковь не согласилась. Вот на это обращают внимание.

И раз уж такая ситуация возникает, то иногда из нее можно извлечь пользу. Показать: мы с тобой, к сожалению, по разные стороны баррикад, тебе кажется, что ты с нами, но ты зря называешь себя именем «христианин», на деле ты адепт такой-то секты.

— Значит, Вы не фундаменталист?

— Фундаментализм мой — теоретический, а нетерпимость — идейная; могу заверить, что для моих оппонентов они не опасны. Я могу пить чай (и не только чай), с любым теоретическим оппонентом. Идейная нетерпимость и полемичность не должны переходить в нетерпимость человеческую. Мне он даже нужен, этот оппонент — чтобы мои аргументы отдать ему на суд… Когда не с кем поговорить, не с кем поспорить — это же тупик!

Увы, в нынешней церкви много реальной, буквальной, организованной нетерпимости. Но это разные вещи: одно дело — вызывать оппонента на дуэль, на словесный интеллектуальный поединок, и другое — требовать от госвластей лишить оппонентов права на проповедь и на ответ. Новые опричники, революционеры-дугинцы не устраняют врагов церкви, а лишь умножают их число. Особенно эффективно опричники превращают интеллигентов из отстраненно-благожелательных наблюдателей во вполне сознательных противников бурного церковного ренессанса.

— А «административный ресурс» Вы готовы использовать для протиовстояния сектам?

— Я готов призвать власти задуматься над последствиями все-разрешающий или коррумпированной их политики.

Например, осенью 2003 года Альфред Форд, правнук легендарного автостроителя Генри Форда, обнародовал свой план строительства огромного центра для последователей «Харе Кришна» и ведической религии в центре Москвы. Здание стоимостью 10 миллионов долларов, высотой в 52 метра, площадью в 10 000 квадратный метров и вместимостью в 8000 человек, будет воздвигнуто в районе стадиона ЦСКА, у Ходынского поля в районе элитных новостроек.

С одной стороны, это по своему естественная плата за статус Москвы как одной из мировых столиц. Раз мы хотим влиять на всех — то и эти «все» будут влиять на нас. Но в тоже время Москва не Лондон. Лондон — столица Британской Империи, жемчужиной в короне которой, собственно, и являлась Индия. Наплыв индусов в Англию, а арабов во Францию — расплата за века обратной экспансии. Россия же перед Индией ничем не согрешила и потому не должна становиться заложником какой-то ответной «миссии».

Индуистский храм в Москве может быть; никакие наши законы не могут запретить его возведение. Но при решении вопроса о его строительстве нужно все-таки подумать: мы продолжаем политику Горбачева-Ельцина, когда государственная власть декларировала, что у России нет никаких национальных интересов и нет никаких своих опорных точек в мире, или мы все же будем проводить политику защиты своих национальных интересов. К примеру, некая подобная трезвость должна, наконец, прорезаться в отношениях России и Украины: помощь Украине с газом или с зерном пора бы увязывать со статусом русского языка на Украине, статусом Русской Церкви.

В былые времена Россия в отношениях со своими соседями опиралась на местные православные общины. Так это было при высвобождении Украины из под власти Польши, так это было в Турецкой империи. Нечто подобное можно использовать и в отношениях с Индией.

В Индии на данный момент положение христиан хорошим не назовешь. Христианство — одна из традиционных религий Индии, насчитывающая уже 20 веков; еще в апостольские времена апостол Фома дошел до Индии и создал христианскую общину. В Индии сейчас христиан больше чем буддистов — по переписи 1991 года христиан в Индии 19 миллионов (2,4 % населения), а буддистов — 6 миллионов (0,76 %) — это даже при учете многочисленных буддистов-беженцев, покинувших Тибет после его оккупации Китаем. Тем не менее, статус христиан в Индии достаточно проблематичен. В 1950 г. указом президента бедняки («неприкасаемые» — далиты) в случае обращения в христианство лишались ряда предусмотренных законом льгот (указ подтвержден Верховным судом Индии в 1985 году). В 70-е годы в ряде штатов были приняты законы, просто запрещающие обращение индуистов в христианство и ислам. В 90-е годы к власти в стране пришли националистически настроенные партии. В итоге началась политика тихого удушения христианства. Был принят закон, по которому место, где находится вино, не может являться объектом культа. В христианстве, как известно, вино употребляется во время причастия, так что христианские храмы лишаются статуса святынь. Это значит, что если какой-нибудь воинствующий фанатик ворвется в христианский храм и устроит там скандал или погром, то это будет рассматриваться не как кощунство, а как обычное уличное хулиганство. То есть все равно, что нагадить в телефонной будке, что в алтаре христианского храма.

Только в течение 1998 г. Объединенный христианский форум за права человека зарегистрировал 120 нападений и других враждебных актов, направленных против христиан, в том числе поджоги более 30 церквей в западном штате Гуджарат на рождественской неделе. 64 христианина были убиты. 23 января был убит австралийский миссионер Грэхем Стейнс и двое его сыновей, 10-летний Филип и 8-летний Тимоти. Они были сожжены в своей машине в деревне Манохарпур в восточноиндийском штате Орисса. В этом преступлении была обвинена индуистская фундаменталистская группировка Баджранг Дал. 3 апреля был убит член ордена миссионеров милосердия 46-летний брат Люк Путтанийила. Он сопровождал груз лекарств для пациентов лепрозория. 24 марта попал в засаду устроенную бандитами на дороге из Калькутты в Патну. Тела убитых были брошены на дроге. Полиция закопала их и не сообщила об убийстве. Сотня воинствующих индуистов, поддерживающих правящую Бхаратия-Джаната-Парти, выкрикивая антихристианские лозунги, сожгла около 300 экземпляров Библии в г. Раджкот (штат Гуджарат на северо-западе Индии). В селении Симдага на юге штата Бихар была зверски убита христианская семья: мать, отец и четверо детей в возрасте от 12 до 2 лет. Вооруженная группа пробовала ворваться в церковь в г. Джхабуа (штат Мадхья-Прадеш). В этом же штате изнасилованы четыре католические монахини. В штате Гуджарат около 150 делегатов съезда христианского миссионерского движения Alpha missionary Movement были избиты боевиками индуистской организации «Баджранг дал».

Особое раздражение индуистов-фундаменталистов вызывает то, что Церковь выступает за равенство всех людей, невзирая на кастовое происхождение. Поэтому-то чаще всего нападениям подвергаются те, кто посвятил себя служению бедным и обездоленным…

Я думаю, было бы странно открывать в Москве индуистский религиозный центр, не дождавшись и не добившись улучшения положения христиан в самой Индии. Кроме того, естественно было бы дождаться урегулирования в Индии других межрелигиозных конфликтов: возврата буддистам храмового комплекса в Бихаре, захваченного 30 лет назад индуистскики жрецами и замирения с мусульманами. В том же 1998 году в Индии произошло 626 межрелигиозных столкновений, в ходе которых 207 человек было убито и 2065 ранено… Лидер одной из правящих партии Индии (партия зовется Шев сина — Армия Шиваджи; ее лидер Бал Тхакре) заявил в 1996 году: «Кто такие мусульмане? Если Шив сена придет к власти, каждый будет обязан пройти обряд дикша (инициации) в индусскую религию»[170].

Сегодняшний индуизм не похож на пассивно-фаталистичный индуизм прошлых столетий. Индуизм конца двадцатого века — это потрясающе активное, миссионерское и при этом фанатичное религиозное движение, которое расценивает христианство и ислам как частные (и несовершенные) случаи проявления своих собственных божеств и потому готово поглотить другие религии…

Нельзя не заметить асимметричность в русско-индийских религиозных отношениях. Если в Индии будет построен православный храм, то он будет храмом для русских женщин, которые вышли замуж за индусов в эпоху индо-советской дружбы. Но он не станет центром проповеди православия среди индусов.

Однако, если индуистское святилище появится в сегодняшней Москве, то его жрецы отнюдь не ограничатся работой с индуистской общиной. Во время визита в Москву в середине октября г-н Форд сказал: «Для меня наиболее важным является распространение индуистского знания о душе. Это более важно, чем всякое иное знание, и моя главная ценность». Строится пропагандистский центр, рассчитанный на русских, а не на индусов. Он станет центром раздробленных, но довольно многочисленных языческих групп; центром, который будет разрушать остатки христианской традиционной культуры в сознании многих и многих москвичей.

Наконец, позитивную оценку планам строительства индуистского религиозного центра мешать дать участие в этих планах движения «Харе Кришна» — движения, о котором идет довольно скандальная, а порою и криминальная слава. Кришнаиты — не столько индийский продукт, сколько американский религиозный «Фаст-Фуд» на индуистский мотив, этакая «карма-кола».

И опять же не стоит забывать, что в XX веке именно группы, возрождающие язычество, проявили себя наиболее тоталитарным образом — достаточно вспомнить немецкий нацизм, весь настоянный на оккультизме и индо-арийских богах (основатель династии Фордов, кстати, внес свою лепту в нарастание антиеврейских настроений в западном обществе в годы, предшествующие приходу Гитлера к власти).

Вот новенький языческий журнальчик — «Русский молодежный сказатель «Перун». Языческий вестник Славянской культуры и Истории с разделом о русском музыкальном андеграунде». На обложке журнала надпись крупными буквами — «Перун» — и многоговорящая картинка: группа людей в светлых рубахах возле идола с суровым лицом. Справа — высокий жрец с посохом в руках. Внизу двое молодых людей трубят в рога. Могучий воин замахнулся мечом над опущенной головой пленника в монашеских одеждах…

В интернете есть «Славянский языческий календарь». В нем можно прочитать: «Купала. Кресень (Июнь), 23. Сегодня праздник Летнего солнцестояния и человеческого жертвоприношения подводному хозяину Ящеру (Яше). Проводятся обряды у воды, возжигают костры и утапливают в реке Купалу. В более позднее время утопляли куклу из соломы». Но сейчас-то, конечно, не «более позднее время». Сейчас время возрождения «древних обычаев»…

Так что прежде умножения языческих капищ стоит задуматься над культурными и социальными последствиями. Нет, если г-н Форд купил огромный участок дорогущей московской земли то это его право строить там что ему угодно. Но, кажется, речь идет не о продаже, а о передаче земли. Выходит, что государство помогает языческому культу. Именно — культу, а не культуре Индии.

Если же индусам, проживающим в Москве, нужно место для своих молитвенных собраний — то такое место им вполне могло бы предоставить посольство Индии на своей территории (именно так создаются сегодня православные приходы в Пекине или Риме). Впрочем, трудно сказать — как он сможет работать: ведь «индуизм» — всего лишь газетный термин. На самом деле религии народов Индии — даже признающие авторитет Вед — весьма разнообразны и не всегда их отношения беспроблемны.

В любом случае мэрии не стоит спешить с пропиской языческих богов в нашем городе.

— А какую цель Вы ставите, вступая в диспуты с сектантами?

— В принципе я не веду полемику с сектантами. Здесь одно из двух: или я просто беседую с ними как с людьми, а не как с сектантами — и это просто человеческий разговор, или я делаю вид, что веду полемику с сектантами, но на самом деле я обращаюсь прежде всего к людям, которые присутствуют рядом. И я не ожидаю, что наша беседа кончится тем, что какой-нибудь «кришнаит» бухнется на колени и скажет: «Ах, простите, где же я был?..». Нет. Задача в том, чтобы наблюдение за нашим диспутом людьми «со стороны», которые никуда еще не отнесли сами себя, понудило их к выбору. Пусть человек в итоге скажет: «Хорошо, я не могу себя еще назвать православным, но я посмотрел и точно убедился, что, скажем, адвентизм — это вещь еще менее вкусная, чем православие»

— И чем заканчиваются подобные диалоги?

— По разному. Иногда мордобоем. В Томске один активный рериховец прямо-таки набросился на меня с кулаками. А они, как вы знаете, признак отсутствия духовной силы. У меня для таких случаев всегда при себе черный пояс, не по карате конечно, а чтобы прятать за него руки, дабы не дать сдачи, чего требует мое мужское естество.

Иногда к моим оппонентам приходит понимание. Однажды в Москве я пришел в семинарию пятидесятников и попросил прочитать студентам лекцию. В конце ее, подводя итоги, сказал им, что пятидесятническая община — не Христова церковь. Они, как и следовало ожидать, сильно обиделись. Но через три месяца приходит ко мне преподаватель этой семинарии и несколько семинаристов и говорят: «Отец Андрей, вы нас так сильно обидели тогда и мы стали изучать православие, чтобы опровергнуть вас. Но углубившись в чтение литературы, пришли в итоге к тому, что вы были правы. Скажите, как нам перейти в православную церковь?». И такие случаи не единичны.

— Почему Вы так много внимания уделили именно Рерихам?

— Дело в том, что сегодня в России самая массовая форма религиозного мышления — это оккультизм. А в оккультизме самая цементированная и авторитетная, даже для светских людей, группка связана с Рерихами. Меня интересует не столько даже критика их доктрин — это уже давно пройденный этап — мне гораздо интереснее другое: через сопоставление с этими радикально антихристианскими доктринами многое становится понятнее во внутренней логике самого христианства. Потому что христианское вероучение, апостольское, святоотеческое учение, даже сам канон Нового Завета — слагались в эпоху, когда Церковь жила в оккультно-языческом окружении. И сейчас это оккультно-языческое окружение снова вокруг нас, и многие вещи, которые могли быть непонятны в «спокойном», «христианском» XIX веке, — сегодня становятся гораздо яснее. Интеллигенту XIX века было бы очень трудно объяснить, зачем нужна святая вода. В начале XXI века это объяснить уже легче.

— Как Вы чувствуете себя после такого количества оккультной литературы?

— Я чувствую себя сейчас, как ассенизатор после рабочего дня!.. И поэтому в ближайшее время я никакими сектами заниматься не хочу, а хочу хоть немножко подышать чистым воздухом христианской мысли и святоотеческой письменности.

— Отец Андрей, во время Ваших общегородских лекций в нашем городе не возникло открытой полемики с сектантами, в частности, с «рериховцами». Что означает для вас такое молчание? Это победа или поражение?

— Для меня это тоже удивительно. Не только в устной речи, но даже по запискам не было заметно присутствия сектантов в зале. При этом я из многих источников знаю, что они там были, слушали мои выступления. Но при этом молчали. Может, просто сектант нонче пуганый пошел? Впрочем, у «рериховцев» есть такая тактика — обычно они ждут, когда я уеду из города, а потом, когда я уже не могу ответить, начинают реагировать.

А в общем я рад, что удалось избежать полемики с сектами. Почему-то некой печальной чертой моего имиджа является слух, что я — «сектоед». На самом деле мне гораздо интереснее и важнее говорить о своей вере.

— Вы получаете сдачи от тех же рериховцев?

— Ненависть со стороны тех же рериховцев скорее смешит. Они уже три книжки против меня выпустили. Уровень аргументации таков: «Настенька спросила: почему в сказке ножки у избушки не куриные, а курьи?». Дядя ей отвечает: «корень «кур» необычный. Поле битвы света и тьмы — КУРУ зовется». Дальше идет пересказ сюжета «Бхавадгиты» о битве при Курукшетре. Затем — Куликова битва и Курская битва. И вывод: «значит, все битвы, чьи имена включают корень «КУР» — это битвы Света с тьмой». «Дядя, почему же у избушки на курьих ножках, ног-то — четыре» — спрашивает девочка, и после этого начинается долгое повествование о битве рериховцев с КУРаевым…[171]

— Но ведь и Вы не остались в долгу — «Сатанизм для интеллигенции», книга о Рерихах и православии — чего стоит!

— Рериховцы не стали спорить со мной на философском уровне. Они предпочли в каждой своей анткураевской публикации твердить, что Кураев — прожженный карьерист. Он якобы вовремя понял, что атеистическая система рушится и поэтому быстренько начал делать себе карьеру в православии.

Ни одной атеистической лекции я в жизни не читал. Единственное «комсомольское дело», которое я сделал — это организовал для одного ПТУ, над которым шефствовал университет, концерт рок-группы «Воскресенье» (сегодня это кажется мне уже символичным).

Да, а уже для студентов кафедры атеизма я организовал посещения Музея древнерусского искусства (об этом может рассказать о. Александр Салтыков) и иконописного зала Третьяковской галереи. Там экскурсовод меня напугал, а моих коллег насмешил тем, что показывая на икону св. Николая Чудотворца, сказала: «Посмотрите на этот лик. Эта икона замечательна тем, что в ней мы впервые видим лицо типичного русака, а не грека. Вот у этого юноши (она показала на меня) в старости точно такое лицо будет!».

В Церковь я пришел еще в 1982 году. «Перестройкой» тогда и не пахло. Сегодня это со стороны кажется «перетеканием из одной идеологии в другую, где для него открылись карьерные перспективы»[172].

Впрочем, рериховцы воспитаны в таком презрении к людям, что им в голову не приходит, что кто-то может быть с ними несогласен из мировоззренческих, нравственных, научных, а не из «корыстно-карьерных» побуждений. Эта их фантазма о моем карьеризме немало говорит о самих рериховцах. Один из признаков тоталитарности сознания — это неспособность понять, что человек может искренне меняться. Равно как и неспособность понять, что твой оппонент может быть не согласен с тобой по велению своего разума и совести. Рериховцы же все время считают, что их враги или подкуплены кем-то, или одержимы темными духами. А это уже опасно. Это признак тоталитарного мышления — когда твоя позиция кажется тебе единственно нормальной. Если такие люди дорвутся до серьезной власти, мало никому не покажется.

— Есть вероятность, что такое получится?

— Массовое сознание в России, да и во всем мире, сегодня скорее оккультное, нежели христианское. Поэтому нельзя исключать, что через несколько поколений могут и в политике оказаться люди, ориентированные на оккультное мировоззрение. В конце концов, если даже Зюганову график жизни дочь составляет по гороскопу, а у Ельцина был личный астролог, то я не вижу оснований для беспечального созерцания современного политического бомонда.

— Известно Ваше мнение о том, что распространение рерихианства и иных форм оккультизма является угрозой для национальной безопасности России.

— Во-первых, мое возмущение деятельностью рериховских кружков и иных подобных сект вызвано не тем, что эти люди думают иначе, чем я и придерживаются других религиозных и философских убеждений.

Моя личная неприязнь к рерихианству определена в меньшей степени тем, что я христианин, а скорее тем, что я вырос и воспитан в научной среде. Так что мое отвращение к оккультной литературе вызывается тем безмыслием, которое царит там. Абсолютная фантастичность всех построений, отсутствие элементарной культуры логического и научного мышления. Возьмите любую книгу из «Агни-йоги» и вы увидите, что в них нет никакого проблеска научного мышления, нет реальной работы с источниками, анализа текстов, нет логически развивающегося философского сюжета. Любой параграф из этих книг можно спокойно поменять местами.

Оскорблено не религиозное мое чувство, а просто человеческое, нравственное. Проповедовать другие взгляды можно, но нельзя сознательно врать. Рерихианство проповедует доктрины, враждебные христианству. Что ж — имеют на это право. Но зачем при этом заявлять, будто оно и есть христианство? Так авторитет христианства используется для распространения совсем не христианских идей. У меня вызывает протест очевидная некорректность их поведения.

Я ведь тоже мог бы использовать подобный прием. Я тоже знаю такие волшебные слова, которые могут производить совершенно неотразимое впечатление на аудиторию. Например, я могу зайти к студентам или к старшеклассникам и произнести одно единственное слово, эффект от которого будет таков, что все девочки останутся «соломенными вдовами», а все пацаны построятся в шеренгу и в ногу зашагают за мной. Это волшебное слово — «шаолинь». Мне достаточно зайти в класс и сказать: «Дети, я послан к вам от имени китайского монастыря Шаолинь, и тот, кто выйдет сейчас со мной за дверь, будет посвящен в тайну удара левой пяткой по правому уху». Но со вздохом сожаления я должен отказаться от использования этого проповеднического приема — потому что, хоть он и эффективен, но некорректен: к китайскому монастырю Шаолинь я не имею ни малейшего отношения… Рериховские же проповедники не стесняются заверять в своей вымышленной генеалогии: мы, мол, от Сергия Радонежского, от Иоанна Кронштадтского, мы — православные.

Впрочем, однажды — в 2001 году — на мою лекцию зазывали именно так. Листовка московского оккультного центра «Путь к себе» гласила: «23 Ноября. Православие в «эпоху Водолея» (духовно-просветительский цикл) «Секретные мистические практики Православных аскетов. Путь к обожению». диакон Андрей Кураев, известный богослов, автор популярных книг. Начало в 18.30»[173]. Я не смог прилететь на ту лекцию (застрял где-то в Сибири). И эту листовку обнаружил в интернет-архивах только спустя пару лет. Попадись мне она на глаза перед лекцией — я потребовал бы ее убрать. Но у оккультистов свои рыночные принципы…

Поэтому при моем знакомстве с этими текстами прежде всего было возмущено мое чисто нравственное чувство. Второй шок испытыли уже мои научные принципы. Я привык спрашивать у людей рациональные доводы в подтверждение их суждений. Например, услышав рериховское заявление о том, будто в древности христиане верили в переселение душ, я, как очень скучный человек, спрашиваю очень нудным голосом: «Граждане, предъявите ваши аргументики!.. Пожалуйста, приведите тексты!». В ответ — молчание. Я со своей стороны привожу десятки текстов раннехристианских авторов, полемизирующих с идеей переселения душ. Тогда мне говорят: «Ну да, действительно, текстов мы привести не можем, но это потому, что вера в реинкаранцию была тайным эзотерическим учением, и именно поэтому оно не фиксировалось письменно». «Что ж, если так, давайте говорить на этом языке, языке эзотерики, — отвечаю я. — Итак, внимайте мне, други. Ныне я уполномочен объявить вам последнюю тайну. Я — это перевоплощение души Николая Константиновича Рериха. И за то время, которое я провел в нирване, я, в частности, понял, что в прежней своей жизни я во многом ошибался, и поэтому сейчас, приняв имя Андрея Кураева, я исправляю те свои ошибки, которые допустил в той жизни, в которой носил имя Николая Рериха. Я, например, понял, что переселения душ вовсе нет»…

Все наши дискуссии всегда имеют один и тот же сюжет. Они начинаются с того, что рериховцы мне заявляют: у нас-то синтез науки, философии и религии впридачу, а у вас, у православных, сплошные догматы и никакой научности нет. Через полчаса разговора я слышу: «Ну какой вы рационалист! Ну нельзя так! Что вы все время требуете доказетельств и аргументов?! Тут голосуй сердцем, понимашь ли». В эту минуту мне важно обратить внимание слушателей и попросить их запомнить: кто на самом деле первый начал убегать в мистические тайны и говорить, что разумом наши убеждения не обосновать, что они строятся на голосах и откровениях.

К моему величайшему сожалению, из нашей жизни ушло то словечко, которое очень меня пугало в пору моей юности: «Обоснуйте!». Представьте, я студент второго курса. В своем собственном понимании я уже корифей всех наук. Ведь, готовясь к семинару, я прочитал пару статей на нужную тему, то есть я уже знаю все, и даже немножко больше. И вот я делаю доклад на семинаре, провожу смелые аналогии, обобщения. Легкость в мыслях необыкновенная, и я так смело воспаряю к небесам. Будь у меня еще две минуты, я бы наверняка открыл «всеобщий закон всего».. И тут преподаватель смотрит на меня поверх очков и скучным голосом говорит: «Обоснуйте, коллега!» И вся эта поэзия, весь полет уходит, и приходится искать конкретные аргументы.

Сегодня же можно нести любой бред, гневно отвергая требования «научной инквизиции»: «При чем тут «обоснуйте!»? А я так вижу. А это моя точка зрения. И вообще — мне вчера голос был! Хотите проверить? — Как выйдите в астрал — так сразу направо!». Сегодня разрешается уши своих собеседников украшать любыми макаронными изделиями.

Осенью 1997-го года в Нижнем Тагиле была у меня встреча со школьными учителями. После моей лекции встает один педагог и заявляет: «Все, что Вы говорили про буддизм — неправда. В буддизме всего этого нет, там все ровно наоборот». У меня не было ни малейшего желания разворачивать дискуссию, поэтому я ему опять же довольно-таки скучным голосом сказал: «А Ваши, простите, источники? Я говорю о буддизме не как богослов, а как профессиональный религиовед, старший научный сотрудник кафедры религиоведения МГУ. Свои суждения я опираю на работы серьезных и профессиональных ученых востоковедов — Щербатского, Розенберга, Ольденбурга, Поздняева, Шохина, Конзе… А Вы откуда черпаете свои познания о буддизме?». И тут мой оппонент сказал замечательную фразу: «А для меня мир буддизма открылся через книги Еремея Парнова». На этом дискуссию пришлось закрыть: ибо если человек судит об Индии, ее истории и мысли по книгам писателя-фантаста, тогда общего поля для дискуссий у нас просто нет.

Рериховцы нарушают элементарные правила диалога. Диалог предполагает за собеседником право самому формулировать предметы своей веры, своих убеждений. Я христианин, я лучше знаю свою традицию. Позвольте мне самому формулировать, в чем моя вера. Вы можете со стороны критиковать эти христианские тезисы, но вы не можете в качестве христианской или буддистской веры презентовать все, что вам пожелается.

Зачем же нужна им эта маскировка (а, кстати, именно по ней можно безошибочно отличить секту)? О том, зачем новоявленные сектанты прибегают в таким рекламным трюкам, мне сказал однажды сам Христос. Да, я однажды три часа беседовал с Христом. «Христом» называл себя некий Виссарион из Минусинска. Бывший участковый милиционер Сергей Тороп после выхода из психлечебницы объявил, что он стал Христом. Он посмотрел фильм «Иисус из Назарета». И с тех пор стал подражать тому актеру, который играл роль Христа: одежда, манера говорить, прическа — все у него оттуда… Между прочим, он стал очень популярной фигурой среди московской и питерской интеллигенции. Три часа я беседовал с этим товарищем. По ходу дела выяснилось, что он совершенно не знает буддизма, хотя заявляет: мы соединим христианство и буддизм, мы — община единой веры! Я спрашиваю: «Как же Вы заявляете, что Вы — Мессия, сын Божий на земле, а буддизма не знаете? Мессия должен все знать». Должен признать, что нашелся он гениально в этой ситуации. Он сказал: «Ну и что, что я не знаю буддизма? Буддизм — это ложь, а Мессия не обязан знать лжи». — «Я тоже, честно говоря, считаю буддизм ложью, но при этом не заявляю, что я собираюсь примирять буддизм и христианство, а Вы заявляете. Как же можно объединять истину и ложь?». Он сказал: «На самом деле я понимаю, что истина только со мной, истина — только в Библии, но для того, чтобы привлечь народ я заявляю, что все религии равны». Здесь, он по-крайней мере, был честен.

Дело в том, что те секты, которые называют себя объединяющими все религии, на самом деле проводят разделение. Они как бы «усыпляют» людей для того, чтобы они не заметили сразу, куда их затащили. «Да, — говорят ему, — будь христианином, это замечательно, но и в язычестве есть замечательные идеи, и вообще Бог един и все религии одинаковы, и потому для христианина не опасно и не зазорно идти путем язычества».

Усыпленный такиим причитаниями человек не замечает, как он потихоньку переходит в язычество и отрекается от Христа. Чтобы он не успел осознать свою потерю, ему и делают такую «анестезию».

Впрочем, иногда бывают случаи совершенно противоположные. В 80-е годы я знал одного юношу необычной судьбы. Он был технарь до мозга костей, учился на инженера, и между делом занимался бегом. Поскольку для легкой атлетики нужна хорошая «дыхалка», решил хатха-йогой заняться. Нашел соответствующие книжки, увлекся. Пошли медитации, начались поиски литературы по восточной философии, в том числе религиозной… И вот однажды — читает он самиздатский йоговский трактат (это были 80-е годы, и открыто на эту тему ничего не издавалось) и вдруг доходит до места, где утверждается, что все религии — это одно и то же, это просто разные пути к одной и той же вершине. Эта фраза произвела в нем целый переворот. Дело в том, что она была рассчитана на западного читателя, на христианина. Задача автора трактата была в том, чтобы выманить человека из христианства: «все одинаково, поэтому из христианства не страшно уйти в буддизм». А тут эту агитку вдруг прочитал советский варвар, который с детства о христианстве слова доброго не слышал. Но он опытным путем пришел к йоге, буддизму, для него все это авторитет. И вдруг эти же йоги ему говорят: ты знаешь, христианство — это «тоже хорошая» вещь. И в его сознании гремит гром, сверкают молнии в очах, и он спрашивает себя: «а какого черта я тогда занимаюсь буддизмом, если все религии одинаковы, а я живу в Москве, где днем с огнем не сыскать буддистского храма… Так я лучше пойду в православный храм на соседней улице». Но что он знает о христианах? Только то, что у христиан принято молиться по воскресеньям с утра. И он идет в храм утром. Но сами понимаете, что такое воскресное утро для студента-старшекурсника. Уважающий себя студент вообще раньше третьей пары в институт не приходит, а тут еще воскресенье, когда надо отоспаться на неделю вперед. И приходит он поэтому аккурат к концу службы. А в конце службы, как известно, православные христиане причащаются. Он видит: стоит толпа у алтаря и чего-то дают. Срабатывает советский рефлекс: «дают-бери», и чуть не с криком «мне двойную порцию, пожалуйста», он бросается к Чаше. Бабушки расступаются (в то время молодое лицо в церкви было редкостью), священник ни о чем не спрашивает — и Саша причащается. Причем, он был некрещеным человеком, совершенно не знающим, что такое причастие. Естественно, он не исповедовался, естественно, он перед причастием плотно поел… То есть он нарушил все церковные правила. Но в том то и дело: в отличие от кармы, Бог христиан — это личность, которая выше всех законов, в том числе и законов благочестия. Поэтому Господь дал ему ощутить, какая великая святыня из Чаши перешла в него. Этот парень мне рассказывал, что когда он причастился, необыкновенное состояние в сердце воцарилось — такая радость, такой мир, такое счастье. Никогда ничего подобного он не испытывал. Он поспешил домой, чтобы тут же по своему оккультному справочнику проверить: как это состояние называется? это уже нирвана или еще нет? Но стоило ему только взять в руки этот свой оккультный самоучитель, как радость из сердца ушла. «Я понял, — сказал он, — что то и другое несовместимо».

Этот пример ясно показывает, чего стоят рассуждения о том, будто разница между религиями состоит только в обрядах, а не в сути. Нет, за разнообразием обрядов стоит какая-то сущностная разница. Вспомним: многие десятилетия древнеримской истории прошли под лозунгом: Карфаген должен быть разрушен. Эта фраза стала поговоркой, но мы как-то не задумываемся: а за что Карфаген должен быть разрушен? Мы говорим: ну, мол, имперское сознание, оно такое фанатичное. Ничего подобного. Любая империя всегда терпима к своим окраинам, иначе она не будет долговечной. И Римская империя — не исключение. Мы не знаем из истории ни одного случая, чтобы римляне начали войну с другим народом с целью уничтожения его, кроме истории пунических войн с Карфагеном. Я думаю, одна из причин ожесточенности этих войн со стороны Рима заключалась в возмутительности карфагенской религии. В жертву карфагенскому божеству по имени Ваал (отсюда — Ганнибал: «воин Ваала») приносились дети. И для римлян это было слишком омерзительно. Карфаген — не самостоятельная культура. Это колония Финикии. Финикийцы же — это семитское племя, это двоюродные братья евреев. И в те самые века, в которые финикийцы сжигают младенцев в жертву своему богу, в соседней стране, в Палестине, другие семитские пророки (древнееврейские) говорят: вот жертва, которую желает Господь: накорми голодного, приюти нищего.

Неужто и между этими двумя религиями разница только в обрядах? Поэтому я хочу сказать: сегодняшние призывы «даешь мир между религиями!» похожи на приказ какого-нибудь гипнотизера: «Спите! Не думайте!». Там, где есть мысль, проводятся разграничения. Мысль всегда ищет определенности, ясности. Воспитанная мысль различает даже оттенки, не говоря уже о более важных вещах. Поэтому популярные ныне синкретические культы типа рериховских способствуют угасанию разума в религиозно-исторической сфере.

— Название вашей книги «Сатанизм для интеллигенции» кажется мне несколько резким. Может быть, стоило дать название помягче?

— Все время, пока писалась книга, я хотел уйти от этого названия (которое сам же предложил как один из нескольких вариантов). Искал варианты, советовался с издателями, редакторами. И в конце концов понял, что так будет честнее перед читателями. Книга действительно написана резко, и ее вывод выносится в заглавие. Но этот вывод обосновывается тысячью страниц текста. В книге реально показываются случаи откровенной лжи со стороны Елены Петровны Блаватской и Николая Константиновича и Елены Ивановны Рерих. Как я мог изменить свой диагноз, если Блаватская прямо пишет: «Разъясним этот вопрос раз и навсегда: тот, на кого священство всех догматических религий, преимущественно христианских, указывает как на Сатану, врага Бога, в действительности является высочайшим божественным Духом — Оккультною Мудростию на Земле — которая естественно антагонистична каждой земной, преходящей иллюзии, включая и догматичные или церковные религии»[174]. Дело в том, что не все люди, симпатизирующие Рерихам, дали себе труд прочитать «Тайную Доктрину» Блаватской и подумать над ней.

Именно поэтому я вижу цель своей преподавательской, публицистической и лекторской деятельности в том, чтобы вновь и вновь повторять: у разума и рациональности есть свои права и в области религии. И поэтому, пожалуйста, не позволяйте украшать свои уши любыми макаронными изделиями. Спрашивайте аргументы. Думайте, сопоставляйте.

Взять, к примеру, модную нынче кармическую теорию. Как можно совместить кармическую веру в то, что прошлое целиком определяет наше настоящее, с призывами к свободному творчеству?

В кармической философии нет никакого «Я». Есть всего-навсего сочетание психофизических элементов. Поток дхарм, говоря буддийским языком. Которые и сочетаются в иллюзию самости. И каждая из этих частиц обусловлена чем-то прошлым. Так что в вашем сегодняшнем сознании нет таких мотивов, мыслей и эмоций, которые не были бы порождены прошлым, и поэтому на самом деле некому принимать решения здесь и сейчас.

— Насколько я знаю, теория кармы подкупает людей идеей справедливости. Как говорится, что посеешь, то и пожнешь. Все просто и понятно.

— Дело в том. что христианство как раз и начиналось с бунта против справедливости. Замечательны слова преподобного Исаака Сирина, сказанные в VII веке: «Не называй Бога справедливым. Потому что, если Бог справедлив, я погиб».

Христианство — это путь любви, которая выше закона. Вспомните, русская литература начинается с проповеди киевского митрополита Иллариона «Слово о законе и благодати». Благодать и любовь выше закона. И если Бог есть любовь, то причем здесь карма? Бог может прощать там, где карма велит казнить.

— Уж коли мы коснулись темы справедливости, не могу не задать вам один вопрос. Известно, что с принятием таинства Крещения человек получает отпущение старых грехов. Предположим такую ситуацию: некто, на протяжении всей своей жизни много и долго грешивший, незадолго до смерти принимает Крещение и таким образом как бы получает «фору» перед человеком, крещенным в детстве, но за свою долгую жизнь много раз оступавшимся.

— Боюсь, что читатели назовут меня фанатиком и мракобесом, но этот вопрос заставляет обратиться еще и к теме различия православия и западного христианства. Перед лицом западного богословия (и католичестве, и протестантизме) вопрос, поставленный вами, возникает вполне естественно. И не получает убедительного ответа. Но для православия этого вопроса нет. Потому что в православии спасение не просто прощение греха, а соединение с Богом.

И если для протестантского мышления спасение — это некое отрицательное понятие, то есть избавление ОТ чего-то, ОТ греха, ОТ наказания за грех, то в православии это позитивное понятие — соединение во Христе, соединение с Богом. Да, на человека, прожившего всю жизнь вне заповедей, вне благодати Христовой и лишь на смертном одре принявшего Крещение, Господь не будет гневаться за грехи. Но дело в том, что человек своими грехами все равно свою душу изуродовал. Представьте себе инженера, по вине которого произошла какаято серьезная технологическая катастрофа, та же чернобыльская авария. И вот на смертном одре на тюремной койке он получает помилование. Его вина прощена, но последствие этой вины он несет в себе. Он уже отравил свою душу и сжег свое тело. Он умирает от радиации и болезней. Так и человек, проживший всю жизнь во грехе.

Если его душа при жизни так и не смогла встретить Христа, насытиться Светом, то будет ли ему в радость встреча и вечное предстояние перед Христом перед тем, от Кого он всю жизнь убегал? Да, своим предсмертным покаянием он спас себя от вечного без-божия, но и полноту духовных даров Христа он в себя не вместит (по крайней мере на первых шагах своего возрастания в Вечности).

— Если продолжить тему справедливости, невольно возникает еще один вопрос. Получается, что у человека, родившегося в стране, исповедующей православие, намного больше шансов обрести спасение, нежели у человека, родившегося, скажем, в мусульманской стране?

— Как вы отнесетесь к рассуждению человека, который скажет: «Да, мне повезло. Я лечусь в хорошей больнице, а где-то люди вообще не получают медицинской помощи. Страшные эпидемии идут одна за одной. И я, пожалуй, из солидарности с ними тоже перестану лечиться»? Вряд ли вы назовете это очень умным решением. Напротив, надо использовать имеющиеся врачебные средства, чтобы стать здоровым и быть в состоянии помочь своим душевным и телесным трудом всем нуждающимся в этой помощи. Это и есть самоощущение христианской церкви.

Вообще христианство смотрит на мир совсем не так, как смотрит на него современное миропонимание. Нет в христианстве идеи о том, что человек рожден для счастья, как птица для полета. Он, конечно, призван к этому счастью, но к нему надо восходить с огромным трудом. Во всех религиях мира есть учение о каком-то изначальном грехе, ошибке, катастрофе. Во многих религиях есть учение о потерянном Боге. Не просто о потерянном рае, а именно о потерянном Боге. И эту потерю язычество пробует заменить суррогатами в виде всевозможных духов, демонов, мелких божков. Не найдя Бога, они перестают Его искать. А где нет Бога — нет Жизни.

Оттого-то идея о том, что ВСЕ люди идут в ад, присутствует во многих религиях древности. В скандинавских, шумерских. То же самое мы встречаем в «Одиссее» Гомера, об этом плачет Экклезиаст. И вот на этом фоне звучит Евангельская радость: спасение возможно хотя бы для желающих его.

Но сегодняшняя гедонистическая культура требует от Христа: «Мы в тебя не верим, но ты все равно нас спасешь, правда?». Что ж, христианство обречено на то, чтобы дерзить и противоречить этим странным ожиданиям.

— Что вы можете посоветовать человеку, который в Бога верит, а в бессмертие души поверить не может никак?

— Ну, здесь уже есть некий повод для самоуважения. Большинству людей сегодня кажется, что никакого Бога нет, а они зато совершенно бессмертны. Это и называется оккультизмом, и увлечение им, на мой взгляд, свидетельствует о душевной неразвитости.

Если же говорить о конкретных рецептах… Вы что же, действительно полагаете, что Бог работает начерно? Пишет и рвет, пишет и рвет?

— Да, примерно так мне и кажется.

— Ну, это было бы слишком бессмысленным и унылым времяпрепровождением. Ничто не пропадает. Как говорил Достоевский — здесь, на земле, все начинается и ничего не кончается… Стоило создавать такую сложную систему, чтобы пустить ее под откос.

— Но зачем тогда столько… откровенно примитивных систем?

— Не надо высокомерия. Ему интересны все. Если мы будем спасены — мы сможем посмотреть на мир Его глазами. Посмотреть и понять. В одной бардовской песне были дивные слова:

Уходят люди — каждый в свой черед. Всей жизни суть в простом вопросе этом: Кого Господь к ответу призовёт; Кого утешит Сам Своим ответом.

— Отец Андрей, зачем Богу человек?

— А ни зачем. Это чистый Дар. Это мы привыкли мыслить в рамках контрактно-выгодных отношений. Не для Себя Бог нуждается в нас, а для нас. Он создал нас во времени с целью подарить нам Свою Вечность. И он дал нам свободу, чтобы этот Дар мы смогли принять свободно. Бог хочет не усвоить нас Себе, но подарить Себя нам. Это и называется любовью. Бог отпустил нас от Себя в надежде, что мы вернемся.

— Интерес к оккультизму и в самом деле довольно неожиданен для нашего в общем-то безрелигиозного общества. Что Вы думаете о природе этого интереса?

— Я бы не сказал, что наше общество безрелигиозно. Напротив. По моим наблюдениям, сегодня в России количество верующих раза в три превышает количество жителей. Попробуйте провести небольшое социологическое исследование. Выйдите на свою лестничную площадку, позвоните во все квартиры и спросите: вы собираетесь праздновать Пасху? Никто не скажет «нет». В следующий раз спросите: «А вы слышали последнее пророчество астрологов? На следующей неделе, понимаете ли, надо все деньги из банка забрать». Вам ответят: «Да, да, конечно, заберем!». Через неделю зайдите к ним скажите: «А вы знаете ли, что спасение к человечеству придет через летающие тарелки? Через год они будут летать над нами и нас спасать. Они будут разбрасывать энергетические пирамидки по всей Москве». — «Ой, поскорее бы!» — услышите вы в ответ. Современное массовое сознание характеризуется не неверием, не недоверием, а всеверием. Отчасти это связано с советскими временами. С тех пор осталось убеждение, что разум и вера несовместимы. Раньше советский человек себе говорил: если разум и вера несовместимы, то я выбираю разум и долой веру. Сегодня мода изменилась, но тот же шаблон заставляет сделать иной выбор: из несовместимости разума и веры я выбираю веру — и долой разум.

Люди готовы воспринимать любой бред, не давая себе отчета, какие это влечет за собой последствия, какие обязанности возлагает на них принятая ими вера. Это и есть главное искушение оккультизма. Оккультизм — это религиозная вера, которая дает некие эзотерические «права», не возлагая ни малейших обязанностей. Этакая «быстрорастворимая нирвана», удобная в быту «карма-кола»: легко, замечательно (две-три позы, две-три брошюрки) — и никакой серьезной ответственностии никаких перемен в жизни. А то, что примитивно, легко, то и является массовым. Это отказ думать, отказ выбирать. Выбор всегда жесток. Надо от чего-то отказаться. А ведь так хочется с полным комфортом — на 600-м «мерседесе» — въехать сразу в царство небесное.

Общество в целом не может из «вечной мерзлоты» атеизма сразу шагнуть в высоту православия. Сегодня люди обречены на то, чтобы пройти всю историю религии, начиная от нуля и потихонечку — через мир магизма, мир оккультизма, шаманизма дойти до Евангелия…

— Но до христианства мы уже не дойдем.

— Многие уже и сейчас доходят. И дойдут. Моя надежда — на нормальную человеческую физиологию. Я надеюсь на то, что у людей сработает рвотный рефлекс. Когда со всех сторон перекармливают оккультизмом, рано или поздно сблевать-то захочется. Однажды обомлеет человек: да что же это я с собой позволяю делать?! Что ж это меня с утра до ночи обзывают то голубой свиньей, то красной крысой?! Почему мою жизнь и свободу отбирают, заявляя, что я управляюсь расположением звезд?.. И вот когда человек поймет, какой отравой его кормят, он однажды вслед за Осипом Мандельштамом скажет: «я христианства пью холодный горный воздух».

— Так все же — наше общество языческое или атеистическое?

— Я все-таки убежден, что мы живем среди язычников. Атеист — это крайне редкое существо, атеистов пора уже вносить в Красную книгу. Если он и атеист по отношению к Библии, то он совсем не атеист по отношению ко всяким гороскопам, восточным календарям и прочему.

— В чем, на Ваш взгляд, сила новых религиозных течений?

— Отчасти, в примитивизме. То, что просто, оно эффективно в современном мире. У сектантов подготовить проповедника совсем не сложно. Выучил наизусть Библию — и вперед с песнями. А православие — это целая библиотека. Надо знать историю церкви, наше богослужение, творения святых отцов, философию и историю религии.

Главная причина успеха всех этих течений в их технологичности. В православии есть фундаментальная неясность, даже для нас самих. Любой православный человек, если его спросить — как он пришел в церковь, скажет вам — «да я не знаю, меня Господь сам привел». Здесь есть какая-то тайна личного обращения. А в сектах, напротив, все очень технологично — вот тебе мантра, вот тебе гуру, вот тебе путь. Все это очень привлекает современного человека. Но есть немногие, кого эта технологическая предсказуемость отпугивает. Вот их, тех, кто знает вкус свободы, притягивает православие.

В любом случае рост сект — это обличение нас. Думаю, пора сворачивать десятилетнюю шарманку о том, какие сектанты страшные. Это звучит уже неубедительно. Просто Господь бросает нам вызов: «Научитесь быть христианами без надзора государства, научитесь свидетельствовать сознательно и открыто о своей вере».

— И все же секты гораздо активнее завлекают к себе молодежь…

— Завлекать-то мы как раз и не хотим. Но должны быть места возможных встреч молодежи и ее культуры с православием.

— Неужели сегодня нельзя единым фронтом выступить против агрессии сектантов в Росии?

— Я знаю только одно средство противостояния всем сектам — это наше свидетельство о Православии. Но почему же мы сами сегодня так нелюбопытны по отношению к нашей собственной вере? Нелюбопытство даже самих православных к своей вере поражает.

— Сектанты — Ваши любимые слушатели. В чем чаще всего они обвиняют православную церковь?

— Набор их упреков всегда одинаковый: начиная с того, почему у вас попы такие толстые, и кончая — «зачем иконы делаете?».

Но есть две вещи, на которые в диспутах я реагирую довольно резко. Первое — я сразу осаживаю, когда они начинают пересказывать свою автобиографию в шаблонном стиле: «я был неверующим, был грешником, даже курил, а потом я уверовал и стал святым, и теперь у меня грехов нет и я счастлив и спасен». Агитштампы мне не интересны и я предпочитаю время на них не тратить. Второе — мне не нравится, когда они начинают рассказывать истории про нас, естественно, зеркально перевернутые. Мол, у вас попы пьяницы… Да в России столько водки нет, чтобы число пьяных попов соответствовало их рассказам!

— В человеческой истории постоянно происходит процесс взаимовлияния и взаимопроникновения культур, это неизбежно и естественно. О влиянии Запада на Россию говорится очень много, на эту тему написано громадное количество трудов, но в последнее время очевидно и влияние Востока, я имею ввиду чуть ли не повальное увлечение так называемой «восточной мудростью». Похоже, что об этом как раз мало кто задумывается всерьез.

— Вот еще одна загадка в нынешнем положении дел в России. Влияния Востока нет. То, что называтся «восточной мудростью», приходит с Запада. Я могу это объяснить только тем, что в течение многих веков на Западе существовали очаги неприятия христианства, которые при начале активных контактов Европы и Востока переняли некоторые созвучные их собственному язычеству идеи восточной философии. Не пользуясь доверием и симпатией в христианской культуре Запада, эти языческо-антихристианские анклавы в западной жизни сделали вид, будто они проповедуют не свои собственные доктрины, а всего лишь знакомят европейцев в «мудростью Востока». Так западный «эзотеризм» начал распространять идеи «эзотеризма» восточного. Те же Рерихи и Блаватская проповедуют на самом деле обычную масонскую философию. А при этом они говорят, что проповедуют философию восточных Махатм. К примеру, фундаментальное восточное убеждение — что Бог не является свободной и разумной личностью. Где именно в западной философии, в западной интеллектуальной культуре сохранялась эта идея? — В каббалистике. Очевидно, каббалистические кружки для того, чтобы распространить свое влияние на христианскую среду, создали поле интереса к восточной языческой философии, которая в чем-то была ближе им, чем христианство. Поэтому мы сегодня видим такой странный феномен — учителей всевозможных тибетских, китайских, индийских мудростей с чисто западными лицами. В наши дни для пропаганды Востока гораздо больше сделал Голливуд, чем сами китайские или тибетские монахи.

— А как относится Православная Церковь к дианетико-сайентологической организации Хаббарда?

— Это однозначно религиозная организация. И проповедует она доктрины, абсолютно несовместимые с христианством, в которых весьма мало научного элемента и очень много мифологии.

— Но представители «Сайентологической церкви» утверждают, что к ним может приходить любой человек, даже верующий: и христианин, и мусульманин.

— Это заявление надо понимать так, что они готовы устроить промывку мозгов любому человеку… И любого человека освободить от его прежних убеждений и прежних принципов.

— Можно ли считать христианскими книги про сибирскую отшельницу Анастасию?

— Я с некоторым восхищением смотрю на распространение книг про «Анастасию». Мне всегда приятно смотреть на работу профессионалов. А серия эта раскручивается вполне профессионально. Это чисто коммерческий проект и учиться по этим книгам можно только этому — агрессивному вхождению в рынок и вымыванию денег из карманов людей.

Если бы я однажды возмечтал стать миллионером и причем достичь такого состояния путем работы на книжном рынке, я бы прежде всего занялся маркетингом — то есть исследованием того, что более всего раскупается в сегодняшних книжных магазинах. Этот анализ довольно ясно показывает, что наиболее тиражными и доходными в 90-х годах стали книг по двум направлениям: эротика и мистика. Именно это сегодня «пипл хавает» с особым аппетитом и финансовой жертвенностью.

Так вот, если бы я решил состряпать брошюрку с миллионным тиражом, эта брошюрка должна была бы слить в один флакон эти две супермодные темы. Ее идеальное название могло быть выдержано в стиле — «Как достичь оргазма Великим Постом». Но именно в этом жанре работает г-н Пузаков, пишущий под псевдонимом «Владимир Мэгре»[175].

Немного популярной экологии, немного эротики под кедрами на таежной опушке, много-много мистики — и вот готов продаваемый продукт. Продать обычную кедровую шишку за 50 доларов не удастся. А вот если к этой шишке прицепит увесистый миф про «звенящие кедры», то и такая цена суеверам не покажется чрезмерной.

Отец Иоанн Охлобыстин когда-то (точнее — тогда, когда он еще не был священником) рассказал мне о том, как он вышел из очередного своего финансового кризиса. К вечеру ему нужно было найти некую сумму для возврата старого долга. Все гонорары со всех театров и киностудий уже давно были получены и потрачены. Где же взять требуемую сумму? И тогда Иван у себя на подмосковной даче взял обычное полено, расщепил его, каждую щепочку завернул в целлофан, затем все наструганное сложил в рюкзак и поехал в Москву. В Москве же на ближайшей станции метро в подземном переходе он вывалил содержимое рюкзака на пол и в образовавшуюся кучку воткнул табличку с надписью: «Частицы священного дерева дум-дум. Исцеляет от всех болезней!». К вечеру москвичи, жаждущие здоровья и «духовности» раскупили все полено…

Анализировать содержание коммерческого культа Пузакова-Мегре — значит недопустимо унижать достоинство богословского разума. Дикая смесь языческих и оккультных идей с христианской терминологией сама выдает свое качество: шаровая молния, представляющая бога Анастасии, оставляет после себя запах «ладана и серы»[176].

Что Пузаков через свою Анастасию проповедует язычество, не слишком им скрывается. Культ Анастасии он вполне ясно противопоставляет Евангелию: «данный образ по своему психологическому воздействию превосходит на несколько порядков все, ранее известные, включая классические и библейские»[177]. Оказывается, святые равноапостольные Кирилл и Мефодий «по приказу» ввели новую письменность, чтобы лишить славян «знаний о первоистоках», «чтобы жрецам иным народы подчинялись»[178]. О православных паломниках, отправляющихся в Святую Землю, читаем: «А россияне едут за тридевять земель, чужим богам поклоняться»[179]. «Своих» богов Пузаков увидел в камнях Геленджика.

Мегре претендует на то, что он передает «откровение». Поскольку ему отчего-то кажется, что пророк обязан быть косноязычно-превыспренним, то он и корежит русский язык под пригрезившиеся ему «пророческие стандарты» — «Сегодня день настал, когда необходимо подумать всей пастве исповеданий разных, как лидеров духовных от беды спасти».

По справедливому заключению востоковеда священника Петра Иванова, «к сожалению, для значительной части последователей нового культа совершенно безразлично то, насколько противоречиво или бессмысленно то учение, которому они следуют. Они чувствуют себя вполне комфортно в атмосфере эмоционального и духовного хаоса».

— А что ужасного в учении Льва Толстого?

— Кощунствовать по поводу святынь народа — это непристойно. Взять, к примеру, Некрасова, о котором я не дерзну сказать, что он был православным христианином. Но с какой любовью он описывает храм… Для него это святыня не потому, что он в церкви ощущает Бога, а потому, что это народное утешение. Для Некрасова храм освящен не Духом, а народной слезой. Но все же — освящен. Поэтому он с такой любовью описывает все, что связано с православием. А Толстой? В его «Воскресении» есть совершенно дикая 39-я глава с описанием литургии в кощунственных тонах. Здесь художественный и человеческий гений оставил Льва Николаевича.

Толстой — гений деталей и подробностей, он умел понимать и подмечать символические мелочи. Подробности в одежде, чертах лица, речи персонажа. Как же он смог просмотреть столь крупный феномен в истории, как Церковь, не попытавшись понять, в чем здесь символизм и значение церковной жизни?

Я знаю многих людей, пришедших в православие через буддизм, индийские религии, даосизм. Изучив чужие традиции и проникнувшись к ним уважением, они вдруг по-другому посмотрели на православие. Оказывается, в нем есть все то, что они искали, и даже больше. То, что раньше им казалось примитивным, оказалось вовсе не таким. Именно этого уважения к истории и традициям, желания понять и услышать другого у Толстого не оказалось, когда речь зашла о православии.

— Наверное, не только в этом смысл расхождения Церкви и Толстого?

— Разумеется. Основная идея Толстого в том, что Бог — это твоя совесть, и ничего более. Христос для него лишь один из многих «учителей человечества».

Но евангельский Христос не просто тот, кто дает нам инструкции, как жить. Он еще реально все время Свою руку рядом с нашими держит. «Моя сила в вас да пребудет. Примите Мое причастие. Мою благодать и силу, и тогда Моя сила сольется с вашей». Это называется в православном богословии синергия — содействование, сотрудничество. Это диалог. И вот этого диалога, этого ощущения, что что-то другое, не-моё, может войти в жизнь человека, нет ни у толстовцев, ни у рериховцев. Для них весь путь духовного восхождения — это бесконечный монолог, это само-совершенствование. Бог для них — «мое высшее Я».

Мера их глухоты к тому, что создано христианской культурой, предельно ярко высказалась для меня в комментарии, который рериховский журнал «Дельфис» сделал по поводу «Фауста» Гете. Один из авторов этого журнала сказал, что Мефистофель в итоге побеждает Фауста, а редакция делает от себя примечание: «Фауст у Гете в конце концов побеждает Мефистофеля, и тот остается ни с чем, в то время как ангелы возносят с собой бессмертную часть Фауста»[180].

Это удивительная глухота. Ведь на самом деле сюжет у Гете совершенно другой. Он начинается с того, что Бог говорит Мефистофелю: «Тебе позволено. Ступай и завладей его душой. И если можешь, поведи путем разврата за собой». То есть Бог снимает Свою защиту со свободы человеческой души Фауста. И тот оказывается бессилен перед духом злобы. Фауст не свободен в своем странствии. И кончается вся история его страшным поражением — на нем человеческая кровь, смерть стариков во второй части. Он умирает растертый в грязь, совершенно растоптанный. И когда Мефистофель готовится взять свою законную добычу, Богородица упрашивает Христа спасти Фауста, потому что он не сам виноват в своем бедствии — он был пленен Мефистофелем с разрешения Господа. И по молитвам Богородицы сонм ангелов приходит и выхватывает погибшую душу Фауста из рук Мефистофеля. Так что не Фауст себя спасает. Он побежден, но любовь Христова окажется сильней.

И вот этой диалогичности и сложности религиозного сюжета не заметили рериховцы. Как не заметил этого и Лев Толстой в своем взгляде на Евангелие, где оказывалось, что всего-навсего был такой человек — Иисус, который не был Богом, который не воскрешал людей, да и Сам не воскрес.

То, что эти люди придерживаются таких взглядов, — это их право. Но мне больно, что они при этом считают, будто это и есть христианство. И когда они в свой монологизм насильно втирают христианские тексты, мне это кажется недопустимым и кощунственным. И в этом моя научная и этическая обида на них.

— Каково сегодня в церкви видение отлучения Льва Толстого от неё?

— Ничего не изменилось за эти сто лет. Чтобы понять, что произошло тогда на самом деле, нужно забыть рассказ Куприна «Анафема» и снятый по нему фильм. Никакого специального чина с торжественной анафемой Толстому не было. В церковных и светских газетах было опубликовано обращение Синода к Толстому, в котором говорилось о том, что, к сожалению, взгляды Льва Николаевича ставят его вне православной церкви и делают невозможным его участие в таинствах. И был призыв к православным христианам молиться о вразумлении графа Толстого. Что в этом безнравственного? Ведь и сам Толстой не считал свои взгляды церковно-православными. Так что Церковь просто о своей стороны подтвердила то, о чем Толстой неоднократно публично заявлял прежде.

Известен совершенно аналогичный жест в адрес того же Льва Толстого со стороны человека науки. Знаменитый русский врач Белоголовый лечил многих русских писателей. Но однажды, дав Толстому необходимые медикаменты, он не подал ему руки. В своих мемуарах он пояснил, что тем самым выразил свое отношение к толстовским нападкам на науку[181]. И в самом деле, старчески-брюзжащий Толстой нападал на все: на семью, на искусство, на государство, на науку, на технику. И на Церковь — в том числе. Все это казалось ему ненужным, репрессивным. Когда это брюзжание стало невыносимым, кощунственным и при этом заразным — тогда и Синод «отказал от дома» графу.

И все же решение Синода об отлучении Льва Николаевича от церкви может быть пересмотрено. Просто официальная церковная позиция по этому вопросу находится в руках архивистов. Именно они должны внести ясность в последние дни жизни Толстого. Известно, что он ушел из дома в Оптину Пустынь, хотел встретиться со старцем Варсонофием, но не решился. Известно также, что старец последовал за Толстым, чтобы все-таки с ним поговорить. Почему встреча не состоялась? Если удастся на основании документов, мемуарной литературы доказать, что в последние часы жизни Толстой был изолирован против своей воли, что у него было желание поговорить со старцем и покаяться, но его секретари не позволили этому случиться — вот тогда у Церкви будут все основания с радостью отменить свое былое решение.

— Почему, вообще, для христиан так важно утверждение, что Христос — это Бог? Многие люди, например Лев Толстой, не были атеистами, но порвали с Церковью именно из за этого пункта ее вероучения. Почему христиане настаивают, что Иисус не просто самый лучший учитель нравственности, не просто великий и умный человек, а Сам Бог?

— Знаете, современное человечество одержимо идеей контактерства: очень хочется найти внеземные цивилизации. Когда спрашиваешь у энтузиастов этих проектов «зачем», — они восклицают: «Но ведь так радостно знать, что мы не одни во вселенной!»

Точно так же я скажу и о христианстве. Для христиан тоже жизненно важно знать, что мы не одни во вселенной, что Бог не равнодушен к нам. Нам важно знать, что в глазах Бога, Творца всей Вселенной мы не заброшены, что мы не какие-нибудь ублюдки, копошащиеся на окраине вселенной. Смысл нашей жизни придает то, что Бог не послал нам какого-то вестника, а пришел к нам Сам. Оказывается, в глазах Бога мы что-то значим. Помните капитана Копейкина у Достоевского, который говорил, что «если Бога нет, то какой же я капитан». Точно так же и здесь: если Бога нет, тогда мы, действительно, просто космическая плесень, покрывшая камень, который носится по окраине Млечного пути. Или, по-другому, если Бог все-таки есть, но Он никогда не воплощался, не становился таким же человеком, как и мы, то в глазах этого Бога мы не представляем никакой ценности, Он не приходил нас искать. А если Бог нас не искал, тогда зачем же нам искать такого Бога, ведь мы все-равно Ему безразличны?

Кроме того, для христиан жизненно важно знать и что Иисус — это не порождение земли, не просто один из великих людей, создавших человеческую культуру. Потому что те вещи, которые мы можем созидать, мы же можем и разрушить. А христианам важно знать, что в нашу жизнь вошло нечто неразрушаемое. То, что не только само не могло бы разрушиться, но еще и нас спасти от разрушения. Все, что создает человек подвержено тлению, поэтому важно, что нечто сверхчеловеческое вошло в нашу жизнь и сделало ее нетленной.

Здесь нам придется говорить уже на сугубо религиозном языке, потому что смерть, оказывается, бывает разная. Есть смерть физическая, биологическая, а есть смерть души, которая задыхается без Бога. Вот это безвоздушное пространство языческого мира Христос наполнил Собой, то есть теперь, когда душа выходит из тела, она уходит не в пустоту — она уходит к Богу.

Очень понятно желание многих людей видеть Христа обычным учителем нравственности. Дело в том, что христианство, Евангелие и, вообще, мир Церкви — это мир императивов, мир этики, которая властна совершать над человеком суд. Более того, это не просто суд, который ты сам совершаешь в своей совести над собой. Христианство — это живая традиция, оно может опровергать ложные видения своего учения. Поэтому его труднее переделать в соответствии со своими вкусами, подстроить его под себя, как это можно сделать с какой-нибудь «умершей» религией.

Человек прекрасно понимает, что, соприкоснувшись с миром Евангелия, он подставляет себя под стрелы императивов, повелений, жестких требований: со стороны самого евангельского текста, со стороны своей совести, да еще и со стороны Церкви. Конечно, он пытается избежать подобной ситуации, но, чтобы совсем не «ругаться» со Христом, такой человек по дружески хлопает Его по плечу и говорит: «Да, я признаю, что Ты великий учитель и человек высокой нравственности». Но на самом деле он совершает то, что иначе, как «поцелуем Иуды» и назвать нельзя. Именно так характеризовал Достоевский книжки XIX века, в которых пояснялось, что Иисус, конечно, великий человек, но не Бог.

Вроде бы комплимент. Но на самом деле такое признание означает только одно — мы еще раз хороним Христа, мы погребаем Его в гробнице истории, тщательно замуровываем в ней, чтобы Он ни в коем случае не вышел оттуда и не вторгся в нашу жизнь. Люди провозглашают Христа «Великим Учителем человечества» именно для того, чтобы перестать у Него учиться.

Логика у этих не-учеников (или неучей) простая: раз Христос не Бог, значит и основанная Им Церковь не имеет отношения к Богу. Соответственно, и книги от имени Христа возвещаемые Церковью не имеют за собой никакого Божественного достоинства. Далее, начинается сказка о том, что все Евангелия правлены-переправлены, а самое главное, настоящее Евангелие хранится где-то в Тибете…

Все. Человек встал на путь конструирования христианства по рецепту «сделай сам». Дальше начинается цензура Евангелия: «вот этого Христос сказать не мог, потому что я с этим не согласен, а вот это, несомненно, Его идея, потому что она мне нравится. И, вообще, знаете, я думаю, Христос вот в этом месте должен был вот то-то сказать, потому что это мое глубочайшее убеждение. Вообще-то, Он это и сказал, но просто последующие цензоры вырезали».

В итоге получается, что, провозгласив Христа просто великим Учителем, человек сам начинает поучать Его: что Он мог делать, а чего не мог. Таким путем пошел и Лев Толстой. Он просто начал цензурировать Евангелие. Он запрещал Христу воскресать, запрещал Ему творить чудеса, и уж, тем более, запрещал Христу брать в руки бич, чтобы выгнать из храма торгашей.

— Михаил Булгаков в «Мастере и Маргарите» тоже пошел путем цензурирования Евангелия?

— Я бы не стал так говорить. С Булгаковым все намного сложнее, по той причине, что Лев Толстой писал от себя, а несомненно антихристианское Евангелие от Воланда — это Евангелие именно от Воланда, а не от Михаила Афанасьевича Булгакова. Поэтому, в данном случае, отождествлять автора и его персонажи — не логично.

Более того, я думаю, что в определенном смысле, православный Христос был именно таким, как булгаковский Иешуа га Ноцри из «Мастера и Маргариты». Точнее, как бы сейчас сказали, таким был «имидж» Христа, таким Он казался толпе. И с этой точки зрения роман Булгакова гениален, он показывает видимую, внешнюю сторону великого события — пришествия Христа-Спасителя на Землю, обнажает скандальность Евангелия, потому что действительно, нужно иметь удивительный дар Благодати, совершить истинный подвиг Веры, чтобы в этом запыленном Страннике без диплома о высшем раввинском образовании опознать Творца Вселенной.

Мы привыкли к представлению об Иисусе-Царе, Иисусе-Боге, с детства слышим молитвы: «Господи, помилуй», «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного». А такие произведения, как картины Ге, или, в меньшей степени, Поленова, или тот же «Мастер и Маргарита» помогают нам понять всю невероятность и парадоксальность апостольской веры, почувствовать ее болевой ожог, позволяют нам вернуться в точку выбора…

— Но, все же, почему среди церковных людей «Мастер и Маргарита» имеет больше противников, чем сторонников?

— Назовите мне хоть одну светскую книгу, которая имела бы в Церкви больше сторонников, чем противников! Исключением могут быть, наверное, только произведения Достоевского, да и то, как ни парадоксально, «Братьев Карамазовых» очень не любили в Оптиной пустыни[182].

Если судить по тем людям, которые вдумывались в «Мастера и Маргариту» уже будучи христианами, то видно, что существует два основных течения церковного литературоведения. Одна группа авторов считает (довольно аргументировано), что это оккультно-антихристианское произведение[183], а другая группа церковных литературоведов, не менее аргументировано, считает, что это не так.

Я думаю, что отгадки не найти в самом тексте. Вопрос ведь стоит не в том, как квалифицировать «пилатовские» главы в романе — они безусловно антихристианские. Вопрос в другом: каково было отношение к ним самого Булгакова? А для того, чтобы ответить на него, необходим огромный комплекс свидетельств: биографических, мемуарных, необходим анализ черновиков «Мастера и Маргариты», а для этого нужно выйти за пределы «книжки в зеленом переплете», то есть самого романа.

Лично мне ближе та позиция, что в «Мастере и Маргарите» Булгаков пробовал дать некое предостережение против доверия к атеистической пропаганде. Для этого он использовал тот прием, который называется Reductio ad Absurdo, когда берется позиция оппонентов, и ты заранее соглашаешься с ней, но доводишь их позицию до логического предела, и этот предел оказывается абсурдным…

Дело в том, что на Христа, как на странного и полусумасшедшего проповедника указывали все атеистические лектора 20-30-хх годов в Советской России. Булгаков не имел возможности прямо спорить с ними по цензурным соображениям, и поэтому он написал «Мастера и Маргариту», где глаза научного атеизма были вставлены в глазные впадины Воланда, и оказалось, что атеизм — это, как раз, взгляд на Христа сатаны, а, отнюдь не просто науки.

— Папа Иоанн Павел II снял с иудеев догматическое обвинение в богоубийстве, а не так давно он сделал известное заявление по поводу холокоста.

— В Церкви никогда не было догмата о том, что все евреи являются богоубийцами. В христианстве нет идеи коллективной ответственности. Вновь напомню слово апостола: «Кто ты, судящий чужому рабу» — то есть не своему рабу, а Божию.

Странно, что либеральные журналисты, обвиняющие христианство в антисемитизме и в том, будто христиане видят в евреях народ богоубийц, целокупно ответственный за трагедию Голгофы, сами распространяют идею «коллективной вины». Христианские народы в Европе убеждают в том, будто они все солидарно ответственны за преступления нацистов в Германии. Всем европейским народам предлагается покаяться в соучастии в этих трагических событиях. При этом указывается, что именно христиане должны пересмотреть: представление, что еврейский народ, как некое целое, виновен в Голгофской трагедии. Такого рода суждение внутренне противоречиво. С одной стороны, нам говорят: вы должны отказаться от мнения, что весь народ виноват в действиях одного человека или одной какой-то части этого народа; но тут же следует утверждение: а ваши народы, христианские, все виноваты в том, что был холокост.

Такое обвинение в наш адрес со стороны евреев означает, что в их сознании все же есть стереотип, согласно которому народ может грешить как некое единое целое, и за грех нескольких политиков или одной погромной толпы отвечают все — даже те, кто родился десятилетия спустя после инкриминируемых событий. Но в таком случае и крик той толпы в Иерусалиме, что требовала распятия Христа: «кровь Его на нас и на детях наших» — имеет смысл именно в национальной психологии евреев. Так что вопрос не в том, как мы воспринимаем евреев, а в том, как они воспринимают самих себя. Евреи сохраняют в своем сознании стереотип, согласно которому народ есть некая целостность, которая несет совокупную ответственность за то или иное преступление отдельных своих лидеров.

Мы ведь не требуем пересмотреть вероучение ислама и не виним весь исламский мир в преступлениях исламских террористов. А евреи нам говорят: все христиане повинны в преступлениях нацистов (которые, между прочим, были сознательными антихристианами-язычниками). И все христианство должно быть пересмотрено, чтобы избежать повторения холокоста. Неужели не понятно, что именно когда христиане слышат от евреев требование изменить свою веру, свою святыню — именно тогда и рождаются несимпатичные чувства?

Тут, знаете, — кто каким судом мерит, тем и сам будет отмерен. Если мы занимаем последовательную позицию, что каждый отвечает сам за себя, по пророку Иезекиилю: сын не несет вины отца, а отец не отвечает за сына, но каждый человек отвечает за свои грехи, то не может быть и речи о совокупной еврейской ответственности за преступление двухтысячелетней давности, так же, как и о вине христиан за события пятидесятилетней давности. Здесь должно быть взаимное разоружение, а не игра в одни ворота.

Если же преступления отдельных лиц приписывать всему национально-религиозному сообществу, то в ответ на обвинения христиан в Освенциме мы можем припомнить фамилии тех, кто гноил христиан в Гулаге и призвать евреев к покаянию за действия Троцкого, Кагановича и прочих. Я думаю, что не надо играться с огнем.

И вообще мне не нравится идея публичных покаяний. Покаяние — это внутреннее таинство человека, и публично оно совершаться не должно. Тем более глупо каяться в грехах, совершенных другими людьми. Такие покаяния имеют связь с идеологией. Я боюсь идеологий. И с той, и с другой стороны.

Кроме того, Ватикан (не знаю, в какой мере сознательно или бессознательно) не замечает, что с точки зрения не только богословской, но и религиоведческой, культурологической, все же нельзя так просто и беспроблемно отождествлять древний Израиль и современный Израиль, древнееврейскую и современную еврейскую религии. Если вы поедете в Грецию, и будете делать вид, что это есть Византия или древняя Эллада, вас ждет много ошибок и разочарований. Точно так же очевидно, что сегодняшний Киев мало похож на Киев князя Владимира. На днях я читал исследования одного украинского историка. Официальная украинская националистическая пропаганда убеждает сегодня, что именно Украина есть продолжение традиций Киевской Руси во всех смыслах, а Московия — это вообще не поймешь что. Этот же здравомыслящий украинский историк предложил, в частности, для спокойного ответа на вопрос о взаимоотношениях Руси, России и Украины присмотреться к бытовой архитектуре. Мы знаем, как выглядели жилища древних киевлян. Очевидно, что позднейшая украинская мазанка из соломы менее похожа на них, чем северорусская изба-пятистенок. Так что даже на этом уровне именно русская изба есть преемник и наследник древнекиевской бытовой архитектуры…

Не надо обманываться. Если некий народ носит то же имя, что и в древности, или живет на территории, где в древности жили те, кого он считает своими предками, то это еще не значит, что древний и современный народы можно отождествлять. Так, Каббала и Ветхий Завет — это разные религии. Пророки Ветхого Завета очень остро переживают личностность Бога, а для каббалистической традиции средневекового иудаизма Божество безличностно. В Ветхом Завете есть вера в телесное воскресение мертвых и напрочь отвергается возможность переселения душ. Напротив, в иудаизме каббалистическом есть идея переселения душ («гильгулим»). В Ветхом Завете категорически запрещается любая магия, алхимия, хиромантия, гадания, гороскопы и т. д. Но вся каббалистика на этом замешана. И поэтому приходится сказать, что это все-таки разные религиозные традиции.

— Но стоит ли христианству открещиваться от своего бесспорного родства с иудаизмом?

— Конечно же, у христианства есть близость с иудейской традицией. Именно она и порождает конфликтность. Там, где четко определена граница, конфликтов не бывает. Там, где граница неясна, возникают проблемы и напряженность. Есть общее наследие и общие святыни, которые по-разному интерпретируются, иногда до радикальной противоположности.

То, что предшествовало возникновению христианства, было ожиданием, последней ступенькой. Те ступеньки, которые ведут к цели, не надо осуждать, надо понимать, что их нужно пройти. Вот только жить на этой ступеньке не надо оставаться. Впрочем, взобравшись на вершину, плевать за борт, вниз тоже особо не стоит. То же — и с движением эбионитов. Они сыграли свою позитивную роль в подготовке к принятию христианства и частью Израиля, и частью Римской империи. А сегодня, когда солнце евангельской правды давно зажжено, пробовать его погасить, делать вид, что все по прежнему, возвращаться опять в дохристианские времена — это уже опасно. Одно дело — язычество до Христа, которое не знает Христа и поэтому не противостоит ему, другое дело — язычество, которое воинствует против Христова Евангелия. Одно дело — частичный полусвет, полутьма. Но когда солнце взошло, а ты жжешь лучинку и говоришь: «закройте окна, ведь лучинка есть» — вот это уже опасно.

Вина Израиля — это, наверное, главная тайна Евангелия, и ее надо понять именно как тайну. По большому счету евреи не виноваты в том, что не узнали Христа. Не надо путать вину тех, кто кричал Пилату: «Распни Его!» и тех, кто просто прошел мимо. Это разные состояния души. Апостол Петр говорит иудеям: «Впрочем я знаю, братия, что вы, как и начальники ваши, сделали это по неведению» (Деян. 3, 17). Апостол Павел говорит, что «никто не может назвать Иисуса Господом, как только Духом Святым» (1 Кор. 12, 3). Понимаете, вот идет по улице Иерусалима Иешуа га Ноцри и признать в этом плотнике и странствующем проповеднике Творца вселенной невозможно, хотя ты можешь наизусть знать Библию, умело «жонглировать» цитатами из нее и наизусть знаешь все пророчества о грядущем Мессии, как знали их многие евреи. Только если Бог откроет тебе Духом Своим, что Иисус есть Господь, что Иисус есть Христос, только в этом случае можно узнать Его.

Этот благодатный дар — познания Себя — дает только Сам Бог, поэтому от Бога зависело, кого Он призовет к апостольству, а кого не призовет. Помните в Ветхом Завете: Господь ожесточил сердце фараона и тот перестал видеть очевидные вещи и не хотел отпускать евреев из Египта. То, что для Моисея и Израильтян было очевидным, для фараона — не было таковым.

Также и в случае со Христом. У сектантов сегодня модно говорить, что «вот, вы церковники офарисеились, и если бы сегодня Христос пришел на землю, вы бы тоже Его распяли». Знаете, я глубоко убежден, что так оно и есть, только в этом нет ничего антицерковного.

Во-первых, здесь очень важно осознать, что события, произошедшие в Евангелии, произошли с каждым из нас: не за грехи евреев Христос страдает, а за мои грехи. А во-вторых, если бы Христос пришел на землю сейчас с той же целью, что и 2000 лет назад, то есть пострадать, то если такова Его цель — так произошло бы непременно. Он точно так же ослепил бы умы: ваш, мой, епископов и т. д., если, конечно, Его задача состояла бы в том, чтобы пострадать. Другое дело, мы знаем, что второе пришествие Христа на землю будет славным, и, соответственно, вышеприведенный аргумент уже не будет действовать.

Один священник из Вятской епархии рассказывал мне такой эпизод из своей биографии. Когда он был первоклассником, то часто читал своей бабушке Евангелие (она была очень слаба: плохо видела и с трудом ходила). И вот однажды на Страстной Седмице, когда он читал ей главы, посвященные суду над Христом и Его распятию, бабушка вдруг из последних сил поднялась с кресла, повернулась к иконам, перекрестилась и сказала: «Господи, слава Тебе, что Ты не к нам, к русским пришел, а то ведь какой позор на весь мир был бы».

Вот это очень христианское, правильное переживание Евангелия. Мы не имеем права показывать пальцем и говорить, что «это сделали они, а мы поступили бы иначе». У них не было выбора, потому что выбор появляется в том случае, когда Господь открывает в твоем сердце знание о том, Кто есть Христос, и тогда ты уже делаешь выбор между ветхим и новым. А если ты этого нового не видишь, если тебе не дано пока такого благодатного знания, то ты и дальше катишься по колее Ветхого Завета.

— Получается, что правы те, кто оправдывают предательство Иуды предопределением Божиим?

— Нет, с Иудой совсем другая ситуация. Он совершил сознательный грех, потому что у него была возможность выбора. Ведь Иуда уже пришел к апостольству, ему уже очень много было открыто, поэтому его положение сильно отличалось от положения обычного жителя иерусалимского пригорода, который об Иисусе только где-то, что-то слышал или мельком видел Его в толпе. Но двенадцать учеников Иисуса, в том числе и Иуда, знали, Кто их Учитель, они знали, что Он Господь и Христос и могли выбирать. Другое дело, что до момента Воскресения они не понимали Его замысла о спасении.

У профессора дореволюционной Московской духовной академии Тареева была интересная версия относительно Иуды. Он полагал, что Иуда выступил в роли провокатора-реагента, то есть он верил, что Иисус есть Христос и истинный Бог, но его смущало, что Иисус почему-то таится и всенародно не объявляет Себя Мессией, не берет в Свои руки земную власть. И тогда Иуда попробовал создать ситуацию, при которой Иисус должен был бы взять власть в Израиле в Свои руки, то есть он попробовал поставить Иисуса в ту ситуацию, при которой перед Ним встал бы выбор: или смерть, или переворот. Так что по мнению Тареева, это было предательство ради возвышения Того, Кого Иуда предал.

— Почему же Христос нигде прямо не называл Себя Богом? Наверное, это намного облегчило Его миссию по спасению людей, может быть, в этом случае Его бы сразу все приняли и узнали?

— В Евангелии не раз говорится о том, что иудеи просили Христа показать им какое-нибудь знамение с неба: дай нам его, и мы поверим, что Ты Мессия. Но пойти таким путем для Христа означало бы принять то, что предлагал Ему в пустыне сатана.

А без чудес — скажи Иисус прямо о том, что Он Бог, евреи совсем бы Его слушать перестали, потому что с точки зрения иудеев Он и так уже был кощунником, который крадет Божественную славу. А язычники, пожалуй, согласились бы признать Иисуса Богом, но такое согласие означало бы только то, что в их глазах Он стал одним из тысяч богов греко-римского пантеона.

Например, сегодняшние буддисты или индуисты принимают Христа, но это никак не влияет на их религиозную жизнь. Для них Христос — один из сотен божеств их домашнего «пантеона».

И главное: Христос ведь пришел не за тем, чтобы собрать с людей дань уважения и почитания. Он пришел, чтобы умереть за нас. А для того, чтобы стать казненным, как раз не надо быть обожаемым.

— Если бы среди нас сейчас появился Иисус, смогли бы Вы Его узнать и признать — не потому, что я знаю, что это Он, а именно потому, что это — Он?

— Первое: не признаю и не поклонюсь. Потому что именно о такого рода авантюристах Христос сказал: «многие придут под именем Моим, говоря, что это Я» и предупреждал: «не ходите вслед их». Второе Пришествие Христа будет очевидным для всего человечества: «как молния, сверкнувшая от одного края неба, блистает до другого края неба, так будет Сын Человеческий в день Свой». И, кроме того, до этого еще антихрист будет. Поэтому если вы хотите выяснить, пришло ли время Апокалипсиса или нет, я даю очень простой совет: смотрите НТВ.

Дело в том, что, с точки зрения иудаизма, приход Мессии в мир не может быть сокровенным. Это должен быть всемирный правитель — правитель Израиля, который даст израильскому народу власть над всем миром. Иисус этого не сделал. Поэтому иудеи в большинстве своем Его не приняли. Соответственно, тот, кого евреи примут за своего Христа, должен будет отвечать их ожиданиям. Это должен быть преуспевающий политик, великолепно сделавший свою карьеру. Это должен быть правитель земного шара, но при этом еврейского происхождения. Он должен быть коронован израильтянами — но на том месте, где сейчас находится мусульманская святыня — мечеть Омара, из-за которой сейчас происходят все эти военные конфликты на Ближнем Востоке. Итак, сначала будет взорвана мечеть Омара, потом на ее месте будет построен храм Соломона, потом там будет коронован царь Израиля, и, естественно, этот царь будет показан по всем телеканалам… Уверяю вас, скрытым все это не останется.

В 20-е годы была замечательная история. Русские эмигранты арендовали одну из квартир многоэтажного дома под храм — отдельное здание не было возможности купить. Вначале все было спокойно — тихое чтение псалтири, канона, акафиста… А затем пришла Пасха. А это ночная служба, все кричат: «Христос воскресе!». Соседям, конечно же, не дали спать всю ночь. И возмущенные соседи наутро начинают собирать подписи с требованием закрыть этот храм. Они собирают подписи у всех жильцов и вспоминают: еще в этом подъезде живет раввин, и это ж важно: раввин — сам духовное лицо, авторитетное в мэрии, поэтому ж надо, чтоб и он подписался. И вот эти организаторы протестной акции приходят к раввину, просят его подписать, а он говорит: «Не подпишусь». Его спрашивают: «Как? А вам разве не мешали этой ночью?» Он говорит: «Мешали». «Разве вы не слышали, как там кричали, орали?» «Слышал». «Ну и что, вы не будете протестовать против этого?» Мудрый раввин ответил: «Если бы я был уверен, что я нашел Мессию, я бы кричал еще громче». Вот это характерная черта иудаизма: если они будут уверены, что обрели Мессию, они будут кричать об этом на весь мир. И конечно, покажут это по телевидению. Поэтому я и говорю: смотрите НТВ — там вам покажут всю процедуру в режиме on-line.

Поэтому я не намерен искать Христа среди слушателей в этом зале. Тем более, что у меня есть опыт беседы с «Христом». Я целых три часа с ним беседовал — это товарищ Виссарион из Сибири. Это была интересная беседа, я ее описал в книге «Дары и анафемы», в главе «Устарел ли Новый завет». Это же любимый аргумент всех сект: как попы Ветхого Завета не узнали Христа и распяли, так и вы теперь отрицаете… дальше по желанию добавляется, кого: Рериха, Виссариона, Муна, Хаббарда и т. д., и т. п. Как говорится, по вкусу добавить, ненужное зачеркнуть…

— Как относиться к католикам?

— Православная Церковь признаёт Таинства католиков, даже священство. Если католический ксёндз переходит в Православие, то он прямо становится православным священником. Здесь есть некое противоречие в церковной жизни, противоречие между богословием и церковными канонами. С точки зрения догм — очевидно: одна Церковь, одно Таинство, одно Крещение. Потому что Церковь — Тело Христа, оно может быть только одно, едино и единственно. Единство тела определяется единством кровообращения. Отсюда проблема — где граница моего тела? Волосы — моё тело или нет? Трудно сказать, потому что по большому счёту — это отходы моей жизнедеятельности. Кровь здесь не течёт, и если я теряю волосы, постригаю их, мне от этого никакого убытка. Т. е. там, где нет крови — это всё-таки не совсем часть моего организма. А зубы, особенно т. н. «мертвые зубы» с удаленными нервами, но все еще работающие в моем рту? Мервый-то он мертвый, а попробуй его вырвать без «заморозки» — мало не покажется! Итак, даже биологически не совсем понятно, где граница моего живого организма. И все же мой палец — несомненно часть моего тела. А отрезанный ноготь — мусор, и не более того.

Палец отрезали. И по большому счёту, не важно, мой отрезанный палец находится на расстоянии 1 мм от моего тела или на расстоянии 10 км. Кровь туда не поступает и не возвращается назад. Значит, отрезанный палец уже не мой.

Вот так и человек, если он отпал от единства литургической жизни, от единой Чаши с Кровью и Телом Христа (неважно по каким мотивам: в грехе, в расколе или в ереси), он не член Церкви, он не омывается кровью Христа. Таков голос догматического богословия.

А голос церковной истории и церковных канонов говорит, что «расстояние» имеет значение. И поэтому в зависимости от меры «расцерковленности» отпавших принимаются они разными «чинами». Кого-то перекрещивают, а кого-то приемлют просто через покаяние, «в сущем сане». Русская Церковь за всю свою тысячелетнюю историю католиков не перекрещивала (кроме 20-летнего периода в 17 веке). Униатские и католические священники при переходе к нам принимались «в сущем сане». Значит, таинства (крещения, рукоположения, а значит и Евхаристии) у католиков все же совершаются. Так говорят церковная история и каноника — вопреки догматике..

Как эти два голоса соединить в едином хоре? Пока не знаю. Знаю лишь одно: надо уметь слышать оба этих голоса[184]. Иначе получится дурь и ересь.

— Как складываются сейчас отношения с Ватиканом?

— Католичество очень активно в своей внешней деятельности. И православие в этом смысле, кажется, проигрывает, но при этом оно сохраняет некую глубину.

Разделение православия и католичества в чем-то похоже на распад Советского Союза. Обе истории ставят один и тот же вопрос: как и на каких условиях могут сосуществовать в едином государстве (или единой Церкви) народы со столь изначально разными культурами — прибалтийские, азиатские, кавказские. Скорее, чудом было то, что мы в СССР какое-то время были вместе. Этому надо удивляться, а не тому, что мы, в конце концов, разошлись. Вот и в Римской империи были очень разные народы, которые в конце концов свои различия стали ценить больше, чем плюсы тогдашней глобализации.

В послевоенные годы — с Иоанна XXIII и до конца 80-х годов католики проводили достаточно дружелюбную политику — пока между нами был «железный занавес». Их не пускали — а они говорили: «ну, и не надо, мы вас и так любим!». Но как только у католиков появилась политическая возможность действовать в России — былые клятвы в дружбе забылись. Так что при разговорах о том, как же могут мирно сосуществовать разные религии, я все чаще вспоминают немецкую поговорку: «чем выше забор — тем крепче дружба».

В России православие спокойно сосуществовало и сосуществует и с исламом и с буддизмом. Русский народ терпим. У нас только одно условие: нас не трогайте. Храните ваши национальные традиции, но и нашу веру не разрушайте. В русских сказках наше сосуществование выразилось в таких словах: «В одном городе жили два купца: один русский, а другой татарин. Русский купец пошел к своему приятелю татарину и просит у него взаймы. Татарин гворит: «Давай поручителя». — «Вот тебе порука — на церкви крест животворящий!». — «Хорошо, друг, — говорит татарин. — Я кресту вашему поверю; для меня все равно, что ваша вера, что наша»[185].

Но католический взгляд на Россию не таков. Я все же надеюсь, что нынешний конфликт недолговечен — до появления следующего Папы. Один итальянский кардинал еще десять лет назад мне в частной беседе говорил: «Поверьте, отец Андрей, если бы Папа Римский был итальянцем, а не поляком, проблем с Русской церковью у нас бы не было. Войтыла просто хочет взять реванш за поражение Польши в 17 веке».

Сегодняшние трения православного мира и Ватикана порождены Ватиканом. И в конце концов это проблема католиков, а не православных. Это католики хотят прийти в Россию, и это их проблема, как их активизм будет воспринят православными и русским государством.

— Почему Папа Римский так рвётся в Россию и почему Русская Православная Церковь против такого визита?

— У римского епископа есть совершенно законное право посетить свою паству, будь она в России, Белоруссии или на Украине. Римский папа может приехать в любую страну. Но католики, которые тяготятся тем, что слишком часто в истории их имя было синонимом агрессии и насилия, сегодня сами говорят, что папские визиты должны быть визитами примирения. И это значит, что папа может приехать только туда, где его желают видеть. Причем желают видеть все — не только католики, но и светское общество и, главное, — община религиозного большинства данной страны. Т. е. если эта страна не католическая, то папа откликается не на приглашение местной католической епархии, а на приглашение общины большинства (даже мусульманского большинства, — как было, например, в Ираке или Иране). И тогда папа едет как посланец мира и не вносит раскола в общество.

А вот на Украине это правило почему-то было нарушено. Церковь большинства, Русская Православная Церковь, не желала видеть папу на территории Украины. Тем не менее, он приехал.

Почему Церковь не хотела его видеть? Потому, что на Западной Украине на рубеже 80-90-х годов с поддержкой местных властей началась волна не просто возрождения униатства, а настоящего разгрома Православия. Боевики на автобусах приезжали в православные села и вышвыривали православных священников, захватывали храмы. Детей православных священников избивали на улицах, лилась настоящая кровь, были погромы.

Тогда была создана комиссия из представителей Московского Патриархата, Киевской митрополии, униатов и представителей Ватикана. Эта комиссия в 1989 году приняла мудрое решение — в каждом приходе на Западной Украине провести локальный референдум. Если большинство прихожан желает, чтобы храм стал православным, он остаётся таковым. Если большинство желает перейти в унию — храм становится униатским. Но при условии: победившее большинство в обоих случаях помогает меньшинству построить второй храм. На бумаге всё казалось просто замечательным, но ничего этого сделано не было, и все храмы захватили униаты. Тогда мы обратились в Ватикан, а нам ответили: «К сожалению, они нас не слушают». Это удивительно, потому что вся суть унии состоит в том, что униаты слушают папу, сохраняя православные обряды. А тут вдруг такая непослушность! Но главное не это.

Понятно, что Западная Украина — очень проблемная зона, и все мы люди, и, возможно, в аналогичной ситуации православные повели бы себя не лучше: толпа есть толпа. Но Римский папа есть Римский папа. Мы 15 лет ждем от него одного: нравственной оценки погромов на Западной Украине. Он этого не сделал, не сказал простых слов: «Это грех, так нельзя». Когда он приехал в Киев в 2002 году, то и там он сказал только общую формулу: ну, мол, простите нас за всё, чем мы согрешили за 1000-летие разрыва. Журналисты в восторге! Но подумайте, если на исповедь придёт женщина и скажет: «Батюшка, во всём согрешила!». Что, мол, в мелочах копаться, оптом отпущение подавай… Это — псевдоисповедь. Один мой знакомый священник в таких случаях спрашивает: «Во всем грешна? А мотоциклы по ночам угоняла?»

Вот так и Римский папа — якобы «во всём грешен». Это не покаяние, а пиар.

Почему слова папы, которых мы никак не дождемся, нам так важны? Дело в том, что и Православная и Католическая Церкви — это институты с традиционалистским мышлением, прецедентным правом. Если событие, которое однажды произошло в нашей истории, не было потом осуждёно, то оно становится прецедентным. Поступок такого-то патриарха в такой-то ситуации может стать примером для подражания, даже если патриарх не святой. Если его преемники гласно не осудили этот его поступок. Представляете, проходит 100 лет, и «национально сведомым» гражданам Украины в конце XXI века захотелось ещё кому-нибудь намылить шею. И они начинают вспоминать, можно или нет мылить шею инаковерующим. И вспоминают: а наши-то святые предки, мученики, которые выжили в советские годы, москалям-то шеи ещё как мылили, и Римский папа их за это не осудил. Так значит, это путь ко спасению. И, вдохновленные этим примером, идут еще кого-то изгонять со своей земли… Чтобы этого не было, Ватикану необходимо сейчас, на памяти этого поколения, дать нравственную оценку погромам. Он этого не делает.

Если папа официально приедет в Москву — это значит, что с ним надо будет целоваться. Но это будет жест лжи, это будет предательством реальных людей, которые ещё живы, которые были вынуждены бежать с Западной Украины. Через их боль целоваться перед телекамерами? Это лицемерие. Так что ключи от Москвы в Ватикане. Папе нужно сказать только одну фразу, и его с радостью здесь примут.

А еще надо понять, что в Белоруссии, Украине и России католики занимаются прозелитизмом от отчаяния. Не от избытка сил, а из последних сил. Пару лет назад, когда я ездил по городам Западной Белоруссии, меня удивило, как много там католических семинарий. Им же не нужно сейчас столько священников в Белоруссии. Я начал спрашивать. И выяснилось, что это на экспорт. Т. е. они привлекают и перевоспитывают белорусских мальчишек, чтобы потом их отправить на служение священниками в Западную Европу. Потому что там нет священнических призваний. Они потеряли свою паству.

Помню, в одном немецком городе я зашёл в местную католическую семинарию, и меня порадовала и удивила карта, которая висела в коридоре. Это была карта той федеральной земли, на ней было несколько флажков. Оказалось, так отмечены приходы, чьи ребята учатся в семинарии. Такая память о каждом ученике меня, конечно, порадовала. А рядом я увидел другую карту-график, отражающую число учащихся этой семинарии и число людей, принявших сан после семинарии за весь XX век. По карте видно постепенное падение обоих показателей до середины 30-х годов. Затем абсолютный ноль — с конца 30-х и 40-е годы (нацистские гонения на Католическую церковь). Послевоенные годы — резкий всплеск, затем идёт плавный спад в конце 50-х годов и резкий обвал, начиная с конца 60-х годов: после Второго Ватиканского Собора и реформ.

Как ни странно, хотя Католическая церковь стала на путь реформ, они не очень-то ей помогли. Это надо помнить. А то сегодня очень часто говорят: реформы, реформы — это панацея от всего. Скорее, наоборот.

Так вот, у католиков в Европе катастрофически на хватает священников. Они пробовали этот дефицит восполнить в 70-80-е годы — за счёт эмигрантов из стран Третьего мира. Это было очень политкорректно, телегенично и симпатично: вьетнамец или негр, исповедующий немцев. Вот преодоление нацизма. Но всё равно культурно-расовая граница остаётся. Соответственно, уже в 80-е и 90-е годы эту нишу заполнили поляками. Но поляки довольно быстро успели Европе надоесть. Приезжайте в любую не-польскую католическую епархию и там вам расскажут анекдот о том, что произойдёт в Ватикане на следующий день после кончины Иоанна Павла II. Ответ такой: «поляки полетят к себе на родину из Ватикана быстрее собственного визга».

Но нашелся ещё один выход — другие славянские народы (белорусы, украинцы, русские), потрясающе религиозно одарённые, с огромным потенциалом, жаждой служения. Вот если здешних мальчиков удастся перевербовать и затем отправить служить в Европу, то это на многие десятилетия поможет решить проблему и пережить кризис. Так что Восточная Европа нужна Ватикану не как очередная провинция. А как шанс.

— Борются ли с сектами католики?

— Не борются. Всякий раз, когда я бываю в Западной Европе, я ищу католические книги антисектантской направленности. Их нет. Там другая концепция — теория кругов. В самом центре — католическая церковь, более широкий круг — православная, еще более широкий (а потому и более удаленный от центра истины) круг — это все христиане, затем монотеисты, затем — язычники и, наконец, неверующие «люди доброй воли». Бороться ни с кем уже не надо, надо искать общее.

Однажды во Львове была такая история. Меня пригласили в униатскую академию. Я вел себя с ними вежливо, сектантами и еретиками не обзывал, просто рассказывал им о Православии… По окончании моего монолога студенты и преподаватели стали говорить о том, что они совершенно со мной согласны и верят именно так, как я рассказал, а потому, мол, нам давно пора соединяться. Я отвечаю, что соединяться все же рано, ибо между нами есть серьезные разногласия. Униаты удивляются: «Какие разногласия?». — «Ну, например, проблема филиокве», — «Да что Вы, это чисто филологическая проблема, ничего серьезного за ней не стоит!». Тогда я в течение получаса рассказываю униатам о том, какие философские и богословские проблемы порождает принятие этого католического догмата[186].. На этот раз они не спорят. Но начинают зудить, что «искать надо то, что нас объединяет, а не то, что разделяет». Просто подушками душат. И так достали, что я им говорю: «Вы хотите, чтобы наша встреча какой-то плод принесла?» «Да, конечно, именно этого мы и хотим, поэтому давайте искать то, что нас объединяет!» «Дорогие мои, — отвечаю я, — как вы думаете, если муж и жена будут всё время искать только то, что у них общего, у них плод будет или нет?».

В логике есть закон обратного соотношения объёма и содержания понятия. Объём понятия — это те предметы, на которые можно повесить соответствующую бирочку, а содержание понятия — это его смысл. Так вот: чем богаче содержание, тем меньше объём. Я произношу слово «мебель». Эио понятие обеъмлет собой парты, стулья, столы, рамы, двери, даже некоторых студентов, сидящих в аудитории. Теперь я уточняю: «деревянная мебель». Значит, пластиковые стулья сюда уже не входят. Смысл стал богаче, объём сузился. Говорю: «Деревянная мебель, предназначенная для сидения». Значит, деревянные столы сюда уже не входят. Говорю: «Деревянная мебель румынского производства». Уже финские стулья сюда не входят. «Деревянная мебель румынского производства, предназначенная для сидения, обитая зелёной кожей, с надписью, выцарапанной на левом валике, «Здесь сидел Вася». Я дал предельно богатое смысловое описание, но такой предмет один во вселенной. И обратно: если же мы ищем такое смысловое содержание, которое объяло бы собою как можно больше реальных предметов, то мы должны искать понятие как можно менее конкретное, как можно более пустое, абстрактное. Так же и в мире религии: если мы ищем общее, то это путь к пустоте. Это не творческий путь, не интересный.

В 1991 году лидеры религиозных конфессий СССР решили выступить с обращением к своим прихожанам с призывом сохранить СССР. В Патриархии была заготовлена «рыба». Лидеры разных конфессий приехали, прочитали заготовку, согласились. И когда уже все приготовили ручки, чтобы подписать этот текст, встаёт лидер баптистов и говорит: «Братья и сестры, вы знаете, я не могу подписать этот документ, потому что здесь нет ни одной цитаты из Евангелия. Мы, евангельские христиане баптисты, когда обращаемся к нашей пастве, должны привести ссылку на Священное Писание. Давайте мы вставим слова блаженны миротворцы». Патриарх говорит: «Ну, давайте». Католический архиепископ согласен, старообрядческий митрополит согласен, пятидесятники и адвентисты согласны. И тут Шаевич, главный раввин, встаёт и говорит: «Ну, братья, как я могу процитировать Евангелие, обращаясь к своей пастве?! Меня не поймут. Давайте в Ветхом Завете найдём соответствующий призыв. Например, «перекуём мечи на орала». И для вас авторитетен Ветхий Завет, и для нас». Патриарх говорит: «Прекрасная идея». Баптисты согласны, католики согласны. Тут встаёт муфтий и говорит: «Простите, но у нас в Коране нет этой фразы. Однако это не проблема, потому что в Коране есть такие аяты, которые имеют аналоги в стихах Ветхого Завета. Давайте напишем: «Творец создал нас для жизни». Патриарх: «Очень хорошо». Раввин согласен, католики согласны. И тут главный буддист встаёт: «Братья, но в буддизме нет понятия Бога-Творца!» В итоге, пришлось оставить без всякой конкретики, без цитат.

Поэтому важно помнить, что путь экуменизма, поиска чего-то общего — это на самом деле путь к обеднению.

— Считаете ли Вы возможным в ближайшее время объединение православных церквей Украины в единую Православную Поместную Церковь? Если да, то кого Вы видите во главе такого объединения? Незалежного патриарха Филарета или же связанного с Москвой митрополита Владиимира?

— Сердца человеческие — в руке Божией, поэтому я не могу за Бога решать, есть такая возможность или нет.

Кроме того, само словосочетание «объединение православных церквей в Украине» мне, честно говоря, режет слух. Потому что и самоощущение канонической украинской Православной Церкви, и мое ощущение — церковь здесь только та, которая возглавляется митрополитом Владимиром и находится в единстве с Московским Патриархатом.

Мне очень тяжело слова эти говорить — тяжелее, чем кому бы то ни было из сидящих в этом зале. И вот почему: потому что я неоднократно и искренне лобызал длань митрополита Филарета. Я помню дни, когда в Сергиеву Лавру на заседания Синода приезжал киевский митрополит, первый человек в Церкви после Патриарха Московского, бывший ректор нашей Московской духовной академии, — и я считал за честь, если была возможность, взять благословение у этого первенствующего архипастыря. И у меня до сих пор живет такое благоговение в отношении к нему, что мне очень трудно через это преступить и понять, что он уже не митрополит…

Я думаю, вы уже поняли, что я человек бездуховный… то есть всяким снам, видениям, голосам, ощущениям не придаю особого значения. Я сухарь книжный, и тем более для меня было очень неожиданным одно ощущение… Единственный раз в моей жизни было у меня ощущение, что рядом со мной стоит сатана. Который хочет в меня войти… Это было года полтора назад, в Киеве, в Михайловском соборе. Дивный ведь храм, потрясающей красоты. Мне он нравится даже больше, чем храм Христа Спасителя в Москве. Он был разрушен в былые годы, недавно восстановлен — и отдан Филарету… Но Снаружи он прекрасен, но когда я вошел внутрь — мне стало плохо в самом буквальном смысле… Стены там покрыты новодельными фресками. У Филарета нет монастырей; украинское монашество за ним не пошло. Соответственно, собор это расписывали люди с тем духовным багажом, который и не замедлил себя проявить в их работе. У персонажей, которые на этих фресках почему-то выдаются за святых, откровенно наркотические глаза… Я несколько минут постоял в этом новоделанном храме человеческом, и у меня возникло ощущение ужаса. Задыхаясь, я выбежал на улицу, в город, чтобы там отдышаться…

Конечно, это не более чем ощущение. У одних — такие ощущения, у других — другие. Поэтому я попробую сказать объективистски — со стороны.

Филарет — удивительно талантливый человек. Администратор великолепный. Политик прекрасный. Богослов не последнего уровня. Проповедник. Публицист. Умница. За этим человеком стоит мощная государственная власть. В России, скажем, нет Совета по делам религии, на Украине — есть. И в течение, по крайней мере, большей части 90-х годов, пожалуй, даже до сих пор, этот государственный аппарат работает в поддержку Филарета. Киевская пресса, без всякого сомнения, работает на него. Симпатии немалой части населения Украины, особенно Западной Украины, тоже на его стороне. Церковная казна — у него. Связи — во всех политических кругах, элитах. Огромный политический опыт. Словом — все козыри у него в руках. И вот, тем не менее, после 10 лет его свободного плавания — или полета — или падения — удивительный факт, который никак не объяснить происками Москвы: у Филарета нет монахов. У него на бумажке — полтора десятка монастырей по всей Украине. Но даже на бумажке в каждом из этих монастырей — по полтора монаха. Которые сидят и ожидают, что на них панагию повесят. И это очень серьезно… Это означает, что филаретовская версия Православия не может зажигать в людях желания жертвенного служения Христу. Чтобы стать монахом (а это поступок!), для этого надо сделать очень широкий шаг — через пропасть. Пожертвовать собой. И вот очевидно, что то видение Православия, которое проповедуется в филаретовских семинариях и храмах, на страницах его газет и из его уст, — не порождает такой решимости. И это означает духовную мертворожденность этой религиозной организации.

Знаете, была такая изощренная казнь в Персии: осужденного на смерть привязывали к трупу и бросали в яму. И труп, привязанный к живому здоровому человеку, своим ядом разлагал тело живого человека, и тот умирал тоже. Так будет, если мы объединимся с Филаретом.

— Как Вы относитесь к катакомбной церкви?

— Вы знаете, я бы хорошо относился к катакомбной церкви в 20–30 гг. XX века. То, что сейчас называется катакомбной церковью, по определению таковой быть не может. Это есть некий нонсенс. Представьте, придет сейчас в храм женщина и громко объявит о себе: «Я тайная монахиня Серафима». Когда о тайне объявляют громко, она таковой быть перестает. Поэтому те группы, которые относят себя к катакомбной церкви — это просто-напросто самозванцы. Хуже того, слишком часто это уже не просто самозванцы, а уже психически ненормальные люди. В подполье можно встретить только крыс. Постоянная жизнь в подполье накладывает неизгладимый след на психику человека. В условиях многолетнего и безысходного подполья люди неизбежно мутировали. Если жить в постоянном страхе и напряжении от того, что все кругом доносчики и предатели, то через несколько лет начинаются необратимые процессы.

— В таком случае как быть с Солженицыным?

— Солженицын не был в подполье.

— Практически в подполье. Или Вы не считаете это подпольем?

— Солженицын был в эмиграции, а до этого в лагере. Лагерь не подполье: там все ясно. После лагеря он стал официально издаваемым псиателем и даже выдвигался на Государственную премию…

— Но ведь он подпольно писал свой «Архипелаг ГУЛАГ»… Прятал его, перепрятывал, передавал из рук в руки…

— И это было лишь несколько лет. Вскоре его выслали и тем самым спасли его для нормальной литературной работы.

— Каков же, по-вашему, Божий замысел о России?

— На этот вопрос у меня нет ответа.

— У вас? Нет?

— Если бы был, я чувствовал бы себя совсем иначе… Пока же мне приходит в голову лишь плач пророка Исайи: «Увы, народ грешный, народ обремененный беззакониями! Во что вас бить еще, продолжающие свое упорство? Земля ваша опустошена; города ваши сожжены огнем; поля ваши в ваших глазах съедают чужие; все опустело, как после разорения чужими… Омойтесь, очиститесь, удалите злые деяния ваши от Очей Моих, перестаньте делать зло» (Ис. 1).

— Странно, что Вы цитируете Ветхий Завет.

— Что же тут странного? Я воспринимаю Ветхий Завет как органическую и необходимую часть Библии — она не годится лишь в качестве буквального морального руководства для современного человека. Я не люблю, например, когда в Израиле оправдывают свои «превентивные удары» при помощи примеров из книги Есфирь. Ветхий Завет потому и Ветхий, что это — дохристианский мир; оправдание тех людей — в том, что они не знали Христа. Им было так можно, нам — так нельзя.

— Далеко ли от консерватизма до национализма?

— Очень далеко. Ведь консерватизм христианский — это консерватизм имперского чувства, а империя — как раз и есть исконное противоядие против национализма, потому что может существовать только в том случае, если народ, созидающий ее, не навязывает себя по мелочам всем остальным народам.

— Значит, Вы не шовинист?

— Что вы, конечно же шовинист! Позвольте мне воспользоваться случаем, чтобы обратить внимание читателей на то, что в интеллектуальных книжных магазинах Москвы появилась книга современного французского историка Пюимежа «Шовен, солдат-землепашец: Эпизод из истории национализма». Толстенная, страниц четыреста большого формата. Очень интересное исследование. Оказывается, слово шовинизм происходит от имени литературного персонажа Шовена. Это не исторический деятель, это литературно-сценический персонаж французских театров второй половины 19 века. Так вот, в пьесах разных авторов была одинаковая трактовка образа Шовена: это солдат, ветеран наполеоновских войн. В рассказе Альфонса Додэ, рассказывающем о Парижской коммуне, описывается его смерть. Баррикады перегородили Париж. Коммунары, и стоящие напротив солдаты императорской армии уже готовы стрелять друг в друга. И в эту минуту между ними выбегает Шовен, этот старик, инвалид, и падает, сраженный залпами с обеих сторон. Додэ кончает свой рассказ краткой эпитафией: «То был последний француз». В общем — «в солдате-землепашце Шовене как раз и воплощается мечта о национальном примирении, о слиянии всех французов, к какому бы классу и к какой бы партии они ни принадлежали, во всеобщей любви на земле, к воинской доблести и к нации… Такова высшая функция мифа, та, которой все подчинено и которую превосходно передает гравюра Шарле, где старый служака разнимает двух молодых солдат, готовых схватиться друг с другом. «Мы французы, Шовен, дело можно уладить», — поучает он новобранца. Этот призыв к «национальному согласию» и по сей день лежит в основе речей французских политиков»[187].

Так вот, в этом смысле, я считаю, мы должны быть шовинистами. Русские должны радоваться друг другу, а не отворачиваться с угрюмым равнодушием, когда встречаясь на улицах чужих городов.

Но здесь сталкиваются две позиции. Одна говорит устами Честертона: «Хорошие люди любят другие народы. Плохие — забывают собственный». Другая озвучивает себя устами Карла Крауса: «Самое неприятное в шовинистах — это не столько их неприязнь к другим нациям, сколько любовь к своей собственной»[188].

— А что значит быть русским?

— Я хотел бы обратить внимание на дивную особенность русского языка. Это то, что в нашем языке наше национальное имя формулируется в грамматической форме имени прилагательного, а не существительного. О всех других народах мы говорим: немец, француз, грек, еврей, татарин…, т. е. мы употребляем имена существительные. А когда говорим о себе самих, мы говорим: русский, т. е. характеризуем себя именем прилагательным. А раз оно прилагательное, значит должно к чему-то прилагаться. Тем стержнем, к которому прилагается слово «русский», в нашей традиционной культуре было слово «христианин» — крестьянин. То есть главное — это вера, твоя душа, а твой язык, твоя культура — это то, что держится на этом стержне.

Сегодня же быть русским — это значит плыть против течения, быть участником Русского Сопротивления. Я говорю о сопротивлении не как о вооруженном повстанческом движении, а как о дисциплине мысли и чувства. Скажем, так: хочешь быть патриотом, — выключи телевизор. То есть защити свое сознание от промывки мозгов, научись думать самостоятельно, не голосуй вместе с толпой на всех референдумах. Будь человеком, а не ходячей телеприставкой.

— Как Вы относитесь к идее «Москва — третий Рим?»

— Хорошо отношусь. Москва и в самом деле была третьим Римом. Это отнюдь не русская идея, а классическая средневековая и общеевропейская: идея translatio Imperiei, перехода Империи. По официальной византийской концепции Рим перешел на берега Босфора, в Константинополь (Царьград). А спустя тысячелетие падение Восточной Римской империи (1453) совпало с освобождением московского царства от татарской зависимости (1480). Т. е. те же самые агаряне (мусульмане), которые захватили Константинополь, они же оставили Москву в одном и том же XV столетии.

Это совпадение, конечно, потрясло не только русских. Идея, что Москва — третий Рим, принадлежит вовсе не старцу Филофею: на самом деле, эту идею в течение многих десятилетий приносили на Русь странники-монахи, дипломаты из Валахии, Румынии, Болгарии, Сербии и т. д. Что эта идея означает? Там, где государство осознаёт себя служащим идеалам Православия, слугою Христа, и при этом осознает себя ответственным за судьбы Церкви не только в своих пределах, но и во всей ойкумене — вот такая страна и оказывается третьим Римом. И как единственна была Римская империя, так и в средневековой культуре, считавшей себя преемницей культуры античной, империя тоже могла быть только одна. Москва оказалась единственным независимым, самодержавным государством православного мира в XVI столетии. Самодержавное — не в смысле монархическое, а в смысле самоуправляющееся (самодержец — автократор). Государство, которое не является ничьей колонией, — вот это самодержавное государство. И «Москва — третий Рим» означало, что на Москве теперь лежит ответственность за судьбы Православия во всём мире. Соответственно, Россия обязана была своей политикой, финансами, армией, дипломатией и т. д. поддерживать православные общины, Православную Церковь во всём мире, вплоть до Африки. Так что, в этой части я с этой формулой согласен.

Но я не могу согласиться с ее продолжением — «четвёртому не бывать». Это слишком дерзновенное пророчество. А ведь «закон и пророки до Иоанна Крестителя». В новозаветные времена нужды в пророчествах нет. Так что не стоит за Бога решать — куда и как Он еще раз повернет колесо истории.

Сегодня Москва уже не является третьим Римом. Ведь власть ее не является православной. Речь не о том, ходит президент в церковь или нет. Речь о том: он себя судит Евангелием или нет? Видят ли законы России свою высшую цель, источник и оправдание в Православии? Является ли высшей целью внешней политики России поддержка Православия во всем мире? Этого в сегодняшней России нет. Москва уже не Третий Рим. Место «Рима» вакантно.

Но если однажды в Минске (Тбилиси, Киеве, Кишиневе…) появится правительство, которое именно так будет осознавать цель своего служения, то Минск (Сухуми, Тирасполь, Санкт-Петербург…) и станет четвёртым Римом.

Кстати, для того, чтобы быть «четвертым Римом», вовсе необязательно быть сверхдержавой и ведущим игроком геополитики. Когда Москва приняла на себя служение «Третьего Рима», она не была даже «региональной сверхдержавой». Польша, Литва, Крымское ханство были для нее смертельными угрозами (или уж по меньшей мере равными соперниками). В 1571 году крымский хан сжег «Третий Рим», Москву из которой третье-римский император — Иван Грозный — предпочел убежать до подхода врага… Сверхдержавами тогда были Испания, Португалия, Англия… Важно, чтобы государство считало себя защитником Православия. Будут еще такие государства или нет в истории нашей планеты — я не знаю.

И ещё очень важно помнить, что лозунг «Москва — третий Рим» — это, вовсе не всплеск националистической гордыни. Во-первых, сама идея империи — антинационалистическая, ибо наднациональная. Москва ощутила себя империей для всех православных народов. Причем — временно, до освобождения Константинополя. Когда царь Алексей Михайлович и патриарх Никон мечтали о том, что после присоединения Украины они двинутся дальше на Константинополь, то речь шла о том, что столица будет перенесена из Москвы в Константинополь. И именно поэтому патриарх Никон начал реформу богослужения, подлаживаясь под греков.

Удивительная идея! Если бы англичане планировали завоевать какой-нибудь народ, они бы при этом предполагали, что свою школу, свою церковь и культуру навяжут этому покорённому народу. А вот русский империализм совершенно особый: мы должны подладиться под тех, кого завоюем, чтобы им проще было с нами сослужить.

Эта черта русского империализма, кстати, очень хорошо видна на топографической карте Российской Империи. Европейцы, придя в Новый Свет, переменили почти всю топонимику. Всюду новые Йорки и новые Орлеаны. А у нас даже имя нашей столицы — Москва — своим откровенно финно-угорским паспортом напоминает о том, что русские здесь пришельцы (по известной формуле: коренное население — это предпоследний завоеватель).

— Можно ли после стольких лет гонений на христианство употребить выражение «Святая Русь»?

— Та Русь, что действительно свята, была и остается таковой. Другое дело, что сейчас сбывается пророчество Александра Блока «В будущем я вижу две России: Россию-Америку и Россию православную». Это два народа с пока еще общим языком и территорией, но с совершенно разными духовными ценностями и этикой. Есть «Соединенные Штаты Евразии» под именем Российской Федерации — с макдональдсами, кока-колой и НТВ, — а есть Святая Русь. Она небольшая, но есть. И может поэтому, не зная даже об этом, жив остальной народ.

— Каково Ваше мнение о евразийской идеологии и нынешних попытках ее закрепления в российском политическом пространстве?

— Прежде всего, мне не нравится сама по себе евразийская идея. Идея, что Россия есть перекресток культур, большой конгломерат — это, по существу, хорошо завуалированная хула. Когда про некоего человека говорят, что, вообще, он хороший посредник, это часто следует понимать в таком смысле, что сам по себе он ничто, но если при случае окажется между людьми, то может немножко услужить — и тому, и другому. И когда называют особенностью нашей страны то, что она является «мостом», подспудно за этим звучит, что ничего своего она не создает. По мосту просто проходят — и все.

Так вот, Россия — это совсем не мост. Это нормальная, органическая часть западного мира. Причем поясню, что для меня Восток и Запад понятия не политические, а культурологические. Для западного мышления прежде всего характерно личностное восприятие Бога и тезис о принципиальной свободе человека. В этом смысле и Ислам — тоже Запад. Я не вижу серьезного влияния на русскую культуру со стороны, скажем, индийской культуры или китайской, влияния, которое превосходило бы аналогичное влияние этих регионов Земли на культуру Англии, например, или Германии. Вообще, назовите мне хоть одну идею, которая органично вошла в русскую культуру с того Востока, что восточнее Персии… Словом, я не вижу оснований считать, что Россия является евразийской в культурном смысле державой.

А потом эти разговоры о Востоке имеют еще один неприятный поворот — когда выливаются в навешивание ярлыка «азиатчины». Эти бесконечные стенания по поводу того, что русская история с ее татаро-монгольским игом, Иваном Грозным, крепостничеством, самодержавием и так далее подавила ростки свободы, самостоятельности, и поэтому бедная душа современного россиянина не в состоянии принять благо прав человека и либерализации… У меня простой вопрос. А душа чухонца — в состоянии? Покажите мне, пожалуйста, где, собственно говоря, у латыша, финна, где у них больший опыт демократии, жизни в свободе, чем у русского крестьянина, особенно новгородского, сибирского или новороссийского?

— А конкретно к евразийству Дугина как Вы относитесь?

— Это враг опаснее любой Блаватской (потому что умнее и образованнее). Как и у Блаватской, это попытка переварить православие в каббалистику. Достаточно вспомнить его статью «Мессианство Каббалы». Неприкрытая апология террора, жажда превратить православие в революцинно-террористическую идеологию также не вызывают желания сближаться с этим человеком. Ну зачем притворятся «старовером» — и при этом рекламировать наркоту? — «Могу сказать, что наркотический опыт крайне интересен. Определенному типу людей, людям более материалистической природы, это могло бы открыть глаза на жизнь. Я считаю, что наркотики крайне интересны и положительны для западных людей и менее интересны для русских, — не потому, что они хуже или вреднее. Я, кстати, даже считаю, что они не так уж вредны на самом деле, в каком-то смысле даже полезны для расширения сферы восприятия. Это то же самое, что с масонством. На Западе масонство неизбежно, потому что там католическая церковь — организация настолько узкая, убогая и недуховная, что без масонства ей просто нечего делать. А в масонстве присутствует (или присутствовал) компонент настоящего мистицизма. Но нам оно абсолютно не нужно, потому что церковь наша сплошь мистична»[189].

Занятная полемика обо мне развернулась в июне 2001 года на дугинском интернет-форуме. Поначалу Дугин отзывался обо мне только крайне негативно. Потом начал говорить более комплиментарно. И вот верные «евразийцы» стали недоумевать.

«Фигуру Кураева сложно оценить однозначно, — пишет некий «Северный олень», — С одной стороны его труды полезны с точки зрения популяризации православия, его распространения в массах и т. н. «интеллигенции». Его критика различных разновидностей «эзотерических» учений современного мира, еврейства бесспорно также полезна. Кураев — талантливый популяризатор, у него хороший простой, ясный и в то же время не примитивный язык. Однако, настораживает церковный либерализм данного автора, его приверженность идее отделения государства от церкви, толерантность к сектам и всевозможным «эзотерикам». Безобразно либерально звучат его выступления против введения смертной казни и уголовной ответственности за атеизм. Кураев — принципиальный противник жесткого, инквизиционного, хирургического подхода к решению обозначенных им же проблем. Это либерал от христианства, зараженный бацилами современного «современного «гуманизма». Для первой половины 90-ых годов, когда РПЦ на идеологическом фронте занимала исключительно оборонительную позицию, он подошел и вполне справился с возложенной задачей. Но для агрессивной, наступательной, лишенной либералистических предрассудков Церкви, возвращающейся к истокам и смотрящей на государство свыше — Кураев не только не подходит, но и выступает в роли преграды».

Некий фашиствующий «руссист» (под таким именем от делится своей ненавистью в интернет-пространстве) пишет: «Мнение Дугина о Кураеве никогда не менялось. Оно КРАЙНЕ негативное. Отзыв, на который вы ссылаетесь (написанный довольно давно), носит тактический характер. Мол, даже такая падаль, как Кураев, если ее окружить правильным контекстом, может быть использована для хорошего дела… Я не высказывал о дьяконе свое личное мнение, я лишь озвучил не на йоту не изменившееся мнение Дугина (общеизвестное, впрочем). Мнение это, безусловно не отменяет курс на максимальную корректность по отношению к дьякону в публичных высказываниях. В конце концов, радикальный центрист должен быть корректен по отношению ко всем. Особенно к врагам. «Тактические уловки» — крайне неудачное определение. Речь идет лишь о том, какой тип рефлексии на врага в данный момент наиболее эффективен. Дугин полагает, что бороться с кураевыми сейчас следует не через публичное обличение, а через обезоруживающую корректность… Неужели это не понятно???». Дугин же написал: «Мне очень понравилось мнение о. Андрея о евразийстве. Я, кстати, отношусь к нему совсем не так плохо, не так плохо. Гораздо лучше, чем мне приписывает руссист. Много лучше. Такое мнение откровенное и открытое. Хорошо бы так думали и другие. Легче бы было работать. Не надо обижать у нас на форуме отца Андрея. Он этого не заслуживает. Его холуи заслуживают, а сам он нет. Но все холуи заслуживают наказания. Отец Андрей очень дельно высказался о евразийстве, аргументировано и со вкусом»[190].

В общем — обычная «эзотерика»: сплошные «тактические уловки» для осуществления своей «работы» по мутированию христианства в нечто соответствующее каббалистико-масонским стандартам.

Грязная тема

Есть такие темы, которые у христиан «не должны даже именоваться» (Ефес. 5, 3).

Но как и в области вероучения «Злоба еретиков вынуждает нас совершать вещи недозволенные, выходить на вершины недостижимые, говорить о предметах неизреченных, предпринимать исследования запрещенные; заблуждения других вынуждают нас самих становиться на опасный путь изъяснения человеческим языком тех таин, которые следовало бы с благоговейной верой сохранять в глубине наших душ» (св. Иларий Пиктавийский. О Святой Троице. 2, 2) — так и в области нравственной порой возникает нужда войти в исследования запретного. Но это уже вторжение не в область запредельной чистоты (как это происходит при осмыслении догматического богословия), но запредельной низости…

В московских демократических газетах стало модно обвинять церковнослужителей в содомском грехе. Одна журналистка, с поистине спиритической чуткостью откликаясь на призыв «духа времени», даже издала «художественную» повесть о распущенности «целибатов» и монахов.

В день, когда вышла очередня из «комсомольских» статей на «грязную тему», в метро — реагируя на мой подрясник — хозяйка газетного ларька окликнула меня: «А тут снова про вас пишут!».

В общем, в отношениям между Церковью и «обществом» повеяло ощутимым холодком. В роли холодильника, как всегда, выступила пресса. Естественное отвращение к содомскому греху, который был приписан некоторым архиереям, было использовано для того, чтобы сформировать в людях столь же брезгливое отношение ко всей Церкви вообще. И вот ради того, чтобы этот ледок растопить, все же стоит переступить апостольское предостережение, и поговорить на «грязную тему».

Я не могу ничего сказать о тех конкретных людях, которые были обвинены газетами. Но в целом с горечью могу признать: да, и в церковной среде, как и в любой другой, встречаются люди, искушаемые этой страстью. В этой констатации нет ничего необычного: люди всюду есть люди. А церковные люди даже еще более искушаемы духами злобы и нечистоты, чем люди светские, люди, и так не ищущие Христа…

Но если уж пошли пересуды на эту печальную тему, то стоит вспомнить о том, что разные культуры и разные религиозные традиции по разному реагируют на эти позывы. Православные люди призываются бороться с подобными помыслами. И даже тот, кто не устоял в этой борьбе — видит в своей страсти грех, падение, повод для целожизненного покаяния (кстати даже те архиереи, о которых шла речь в «комсомольских» статьях, в последующих интервью ясно свидетельствовали о том, что содомский грех они считают грехом и ничем иным).

Но на пороге нового тысячелетия, когда обострились дискуссии о том, что нового принесло христианство в мир, стоит вспомнить и о том, что именно по вопросу о гомосексуализме позиция христианства отличается от многих иных «традиций».

Вот та традиция, которая вызывает сегодня столько восхищения — причем именно у подростков. Традиция японского рыцарства — самурайства…

«Ихара Сайкаку написал известные строки: «Подросток без старшего любовника — все равно что женщина без мужа». Молодой человек должен проверять терять старшего в течение, по крайней мере, пяти лет. Если за это время он ни разу не усомнился в его хороших намерениях, тогда он может ответить ему взаимностью. С непостоянным человеком невозможно установить хорошие отношения, потому что он скоро изменит своему любовнику. Если такие люди посвящают друг другу свои жизни, они пользуются взаимным доверием. Но если один человек непостоянен, другой должен заявить, что не может поддерживать отношения, и после этого решительно порвать с ним. Если первый спросит, почему, второй должен ответить, что не скажет ему ни за что на свете. Если тот не унимается, нужно рассердиться; если он настаивает, нужно зарубить его на месте. Кроме того, старший должен точно также проверять подлинные намерения младшего. Если младший остается верным в течение пяти или шести лет, можно считать, что он оправдывает доверие… Мужеложство в нашей провинции ввел Хосино Рётэцу, и хотя у него было много учеников, он наставлял каждого из них лично. Эдаёси Сабуродзаэмон был человеком, который понял смысл мужеложства. Однажды, когда Сабуродзаэмон сопровождал своего учителя в Эдо, Рётэцу спросил его: — Как ты понимаешь мужеложство? — Это нечто одновременно приятное и неприятное, — ответил Сабуродзаэмон. Рётэцу был доволен его ответом и сказал: — Ты можешь сказать это, потому что иногда тебе приходилось сильно страдать. Через несколько лет кто-то попросил Сабуродзаэмона объяснить ему смысл этих слов. Тот ответил: «Отдавать свою жизнь во имя другого человека — вот основной принцип мужеложства. Если он не соблюдается, это позорное занятие. Если же он соблюдается, у тебя не осталось того, чем бы ты не мог пожертвовать во имя своего господина. Поэтому говорят, что мужеложство — это нечто одновременно приятное и неприятное»»[191].

Есть свидетельство о том, что именно ученые тибетские монахи практиковали педерастию: в XVI веке поэт Дугпа Кунлег говорит о монастырских порядках: «На факультете логики каждый монах имеет мальчика в качестве друга для утешения»[192].

Но — это Восток действительно дальний; тот Восток, до которого христианство дошло совсем недавно (а православное христианство — только со св. Николаем Японским в XIX веке). Мы же теперь вспомним тот мир, на смену которому и для исцеления которого пришло Евангелие. Мир Античности.

Уже много столетий — начиная с эпохи Возрождения — в европейских школах преподают цензурированно-приукрашенное представление об античности. Эллада — это беломраморные храмы, дружба людей и богов, близость с природой, поэтическая естественность… И так все это контрастирует с чернорясным монашеством, темным средневековьем, пришедшим на смену античной простоте и человечности… Просто даже непонятно становится — как могла античность переродиться в средневековье…

Это недоумение рождается оттого, что даже хорошо образованные люди свои познания об античной мифологии ограничивают книжкой Куна, адаптирующей греческие мифы для детей. И, конечно, из книжки Куна нельзя понять — почему христианство объявило войну этим милым и прекрасным сказкам. Из них ведь не узнаешь, что Артемида Эфесская была украшена 14-ю грудями (копия лидийской Артимус)[193].

А многие ли знают, что великий Геракл покончил жизнь самоубийством (Софокл. Трахинянки, 1260 слл.) — с предостережением детям: «вы великую зрите жестокость богов»?

Мы же вспомним без цензурных купюр только два, известнейших и прекраснейших греческих мифа. Есть слово, дорогое каждому новорусскому сердцу — Кипр. На Кипре каждому туристу показывают «пляж любви», на который из пены морской некогда вышла прекрасная Афродита. А в школах при знакомстве с этим мифом показывают репродукции «Рождение Венеры» Ботичелли, Рубенса, Тициана…

И только об одном умолчивают и гиды, и учителя: они не берутся объяснить причину той первой экологической катастрофы. Откуда взялась та самая пена в первозданном море? Рассказ об этом придется начать с бунта Кроноса против Урана. Этот кончился оскоплением первичного бога, а затем — «Член же отца детородный, отсеченный острым железом, по морю долго носился, и белая пеня взбилась вокруг от нетленного члена. И девушка в пене в той зародилась. Сначала подплыла она к Киферам священным, после же этого к Кипру пристала, омытому морем. На берег вышла богиня прекрасная… Ее Афродитой, «пенорожденной», еще «Кифереей» прекрасновенчанной боги и люди зовут, потому что родилась из пены» (Гесиод. Теогония. 188–197).

Второй полузнакомый всем миф описывает рождение Афины из головы Зевса. Обилие аллегорий и в этом случае заслоняет естественный вопрос: а как именно Афина оказалась в Зевсе. Ответ и на этот раз не самый симпатичный. У Зевса в ту пору была супруга по имени Метида. Она обладала свойством полиморфизма и любила перевоплощаться во что хотела. Зевс, решив избавиться от нее, уговорил ее сделаться маленькой… Понятно, какой сюжет воспроизводит сказка «Кот в сапогах»? — Да, едва только Метида стала маленькой, Зевс ее проглотил. Таким образом премудрость (Афина) оказалась внутри Зевса, ибо Метида была в то время беременна Афиной (см. Гесиод. Теогония, 886–890).

В целом же античность пошла очень странным путем. Казалось бы, та культура, которая провозглашает своим идеалом мужество и естественность, умеренность и гармонию, могла бы миновать именно этот риф. А она именно на нем очень прочно, — на века — засела. Речь идет о гомосексуализме.

Платон ставит любовь между мужчинами значительно выше, чем любовь к женщине. Поведав миф об андрогинах, рассеченных на половинки, Платон повествует: «…чтобы при совокуплении мужчины с женщиной рождались дети и продолжался род, а когда мужчина сойдется с мужчиной — достигалось все же удовлетворение от соития, после чего они могли бы передохнуть, взятся за дела и позаботиться о других своих нуждах… Мужчин, представляющих собой половинку прежнего мужчины, влечет ко всему мужскому: уже в детстве они любят мужчин, и им нравиться лежать и обниматься с мужчинами. Это самые лучшие из мальчиков и юношей…» (Платон. Пир. 191с-192а).

Так «Вместе с божественной философией расцвела и любовь к мальчикам» (Лукиан. Две любви, 35).

Эпикур пишет «к Пифоклу, цветущему мальчику: Что ж, буду сидеть и ждать прихода твоего, желанного и богоравного!» (Диоген Лаэртский. 10,5). «Тимократ, учившийся у Эпикура, говорит, будто сам он еле-еле сумел уклониться от ночной эпикуровой философии и от посвяшения во все его таинства» (там же, 6).

Сексуальные услуги юноши рассматривались как нормальная форма оплаты услуг учителя, обучающего подростка какой-либо профессии. Когда Алкивиад пожелал стать учеником Сократа, «я решил сделать все, чего Сократ ни потребует. Полагая, что он зарится на цветущую мою красоту, я счел ее счастливым даром и великой своей удачей: ведь благодаря ей я мог бы, уступив Сократу, услыхать от него все, что он знает. С такими мыслями я однажды и отпустил провожатого, без которого я до той поры не встречался с Сократом, и остался с ним с глазу на глаз… и я ждал, что вот-вот он заговорит со мной так, как говорят без свидетелей влюбленные, и радовался заранее. Но ничего подобного не случилось. Я решил пойти на него приступом… Я лег под его потертый плащ и обеими руками обняв этого человека, пролежал так всю ночь. Так вот, несмотря на все мои усилия, он одержал верх, пренебрег цветущей моей красотой… Я был беспомощен и растерян» (Платон. Пир. 217а-219е)[194].

Как видим, целомудрие Сократа было предметом удивления. Впрочем, Сократ никогда не осуждал педерастию, никогда не призывал обратиться к женщинам — он лишь призывал любить не только тела мальчиков, но и их души, и душевную близость ставить выше телесной (Ксенофонт. Пир, 8)[195]. Описание идеальной любви у Платона дано в «Федре» (255–256). Тот, кто хотя бы однажды прочитает его, навсегда уже воздержится от возвышенного употребления словосочетания «платоническая любовь»…

Так греки подражали своим богам. На Олимпе всегда хватало педерастов: любовником Зевса был мальчик Ганимед[196]; любовником Геракла — Гилас; Посейдона — Пелоп[197]. По слову Овидия не кто иной как Орфей «стал он виной, что за ним и народы фракийские тоже, перенеся на юнцов недозрелых любовное чувство, первины цветов обрывают» (Метаморфозы 10,83–84).

Гигин в «Астрономических рассказах» (2,5) повествует о том, как Дионис хотел спуститься в царство Аида, чтобы вывести оттуда свою мать Семелу. Человек по имени Просимн показал путь, попросив, однако, у прекрасного мальчика вознаграждение. Дионис, желая увидеть мать, поклялся, что исполнит по возвращении то, что от него хотят. «Плата же, будучи постыдной, устраивает Диониса. Любовным было вознаграждение, платой был сам Дионис… Возвратившись назад, не застает Просимна (ведь тот умер). Исполняя «священный» долг перед любовником, спешит к могиле и предается там противоестественной страсти: срезав кое-как ветвь смоковницы, придает ей форму мужского члена и садится на нее, исполняя обязательство перед усопшим. Как мистическое воспоминание о сей страсти по городам воздвигаются фаллосы Дионису» (Климент Александрийский. Увещание к язычникам. 34,3–5). «Мне кажется, что следует объяснить происхождение слова «мистерия» от????? — позора, выпавшего на долю Диониса» (Климент Александрийский. Увещание к язычникам. 13,1).

А уж как представлен Дионис на страницах позднеантичной поэмы «Деяния Диониса»[198] — цитатами передать нельзя. Можно только общее впечатление: «Это культ особого рода сексуальности, построенный на постоянном взаимопереходе мужского и женского, причем, именно взаимопереходе, а не андрогинности (при которой различие полов как таковых всё равно бы сохранялось). Постоянная смесь мужественности и женоподобности в образе Диониса — основополагающая его особенность и в поэме, и в том позднеантичном культе Диониса, который вдохновлял её автора. Биография Диониса, как она описывается в поэме, равно как и многочисленные сцены, в которых участвуют другие герои, представляют собой нечто из ряда вон выходящее даже для греко-римской литературы. Структурообразующие мотивы поэмы почти без исключения принадлежат к области девиантного сексуального поведения (даже если не относить к этой области вполне нормативный для античного мира гомосексуализм). Сколько-нибудь подробный анализ содержания поэмы необходимо вести, вследствие этого, средствами сексопатологии и психиатрии, и мы упомянем лишь основные выводы такого анализа. Поэма погружена в мир инфантильных сексуальных фантазий, соответствующих, за малым исключением, прегенитальной стадии, когда различие мужского и женского не играет роли. По содержанию эти фантазии носят ярко выраженный садо-мазохистский характер. Отметим, что здесь налицо мотивы изменения естества и употребления для этого силы»[199].

Аполлон же был влюблен в мальчика Гиацинта (Аполлодор. Мифологическая библиотека 1,3,3). Но в Гиацинта влюбился и другой бог — бог ветра Зефир. Не встретив взаимности, он решил отомстить Аполлону и Гиацинту. Однажды, когда Аполлон («златокудрый Феб») играл с Гиацинтом и учил его метать диск, Зефир подул, отклонил летящий диск, и тот размозжил голову мальчику, из могилы которого и выросли цветы гиацинты (Овидий. Метаморфозы 10,175–195)…

О том, как греческие философы (Солон, Диоген, Зенон) вожделели к своим мальчикам Апулей подробно говорит в своей апологии (Апология или О магии, 9 и 10).

Так что греческие гомосексуалисты просто подражали своим богам и героям[200] и философам, начитавшись коих они рекомендовали: «жениться следует всем, а любить мальчиков пусть будет позволено только мудрецам» (Лукиан. Две любви, 51)…

И если правда, что греческие философы свою мудрость изначально привезли из Египта, то, возможно, что вместе с мудростью они заимствовали и мужеложество: «И Сет сказал Гору: «Иди! Проведем приятный день в моем доме. И Гор сказал ему: Согласен, я согласен. И вот затем, в вечернюю пору, им постелили, и они легли, эта пара. И вот ночью Сет укрепил свой член и направил его между ляжек Гора. И Гор всунул обе свои руки между своих ляжек и принял семя Сета»[201]

И вдруг над этим миром раздались слова ап. Павла: «Не обманывайтесь: мужеложники Царства Божия не наследуют. И такими были некоторые из вас; но омылись, но освятились, но оправдались именем Господа нашего Иисуса Христа и Духом Бога нашего» (1 Кор. 6, 9-11).

Мужская любовь была возвращена женщинам и освящена церковным таинством… Христианство вернуло мужчин женщинам, может быть, в благодарность за то, что во время Евангельских событий ни одна женщина не причинила ничего дурного Христу — ни словом, ни поступком.

Но сегодня этот дар христианства людям оспаривается и осмеивается. Сегодня снова престижно и модно принадлежать к «голубой тусовке».

Ограничусь лишь одной газетной новостью: «Министр юстиции Франции Элизабет Гигу радовалась как ребенок. Вскочила с места, смеялась, хлопала в ладоши. Вместе со всеми депутатами левых фракций Национального собрания. В самом деле левым было от чего веселиться. Им все-таки удалось протащить закон, разрешающий во Франции браки между гомосексуалистами. Закон этот называется «Пакт гражданской солидарности» или РАСS. Те, кто подписал такое соглашение, отныне по закону находятся во взаимоотношениях, соответствующих брачным. Они могут передавать друг другу имущество — как супруги. Платить меньше налогов — как женатые люди, жить под одной крышей. Вести хозяйство. Получать друг за друга пенсию. Те, кто вступил в РАСS, уже через год могут подавать заявление о натурализации во Франции (обычный брак такого права не дает). Отныне тысячи мужчин и женщин — иностранцы-гомосексуалисты, живущие с французами или француженками — смогут претендовать на французское гражданство. Чтобы принять подобный закон, левым понадобился год. И 120 часов заседания парламента. Правые бешено сопротивлялись принятию РАСS. И все-таки 13 октября закон был принят Национальным собранием. Большинством в 315 голосов социалистов, коммунистов и «зеленых» против 245 правых депутатов. Левые, в особенности социалисты, выполняли предвыборные обещания, данные еще в 1997 году. Поддержка избирателей-гомосексуалистов была хотя и не решающим, но существенным фактором, склонившим чашу весов в пользу левой коалиции на тех выборах. Еще весомее оказалась помощь левым со стороны соответствующего лобби в кругах предпринимателей и интеллектуалов. Что ж, сторонники идей Карла Маркса и Владимира Ленина не изменили своему амплуа. Они уже не раз доказывали, что нет такого закона, который они не были бы готовы принять, чтобы подольше удержаться у кормила власти… Не случайно первой против закона выступила французская католическая церковь. «После этого голосования, — говорится в обращении епископов Франции, — все более насущным становится вопрос, желаем ли мы сохранения в будущем института брака. Желаем ли мы готовить юношество к созданию настоящих семей? Желаем ли мы обеспечить этим семьям возможность выжить, выполнить свою миссию по воспитанию человека — свою незаменимую роль?». Ответа от политиков священники пока не получили»[202].

Мы тоже ответа ждать не будем. Просто отдадим себе отчет в том, какое именно «христианское наследие» объявляет отжившим и устаревшим «новый мировой порядок», громко декларирующий свои притязания на приватизацию третьего тысячелетия. В школах Сан-Франциско первоклашки уже пишут диктанты, в которых вместо традиционного зачина «Жили-были дед да баба», поставлена новая модель «семейных» отношений: «Жили-были Джон с Джеком…».

Вас уже тошнит? Значит, в Вас еще жива христианская культура. Значит, Вы родом из христианского Средневековья. Значит, в «новом мировом порядке» XXI века у Вас будут проблемы.

Церковь и театр

(интервью журналу «Театр»)

— Отец Андрей, как Вы относитесь к театру? Вообще, входит ли театр в сферу ваших интересов?

— Я не знаю, что такое театр — в том смысле, что не могу отличить его от кино. Мое восприятие театра оказалось искалеченным моей юностью. В 70-80-е годы театр воспринимался, скорее, в качестве политического оппонента власти, нежели художественного текста (любимовская «Таганка» ценилась за смелость более, нежели за художественность). Там ценилась резкость реплики, жеста, мастерство создания подтекста, а не собственно эстетика. И, к сожалению, тогда не нашлось человека, который отучил бы меня смотреть на театр сквозь призму политики. А когда политическая конъюнктура изменилась, переучиваться было уже поздно. То, что мог бы дать мне театр, я, кажется, уже научился получать в других местах…

И в Церковь я пришел, по-своему бунтуя против театра. Понимаете, однажды в человеке просыпается жажда подлинности. Ему становится душно в мире культуры, в бесконечных взаимных отражениях образов, аллегорий, взаимных отсылок и цитат, скрытых и явных аллюзий…

Был такой замечательный православный проповедник архиепископ Иоанн Сан-Францисский, в миру князь Дмитрий Шаховской. В эмиграции он был одним из друзей Марии Цветаевой, издавал с ней журнал… А затем ушел на Афон. Принял монашество. И спустя годы пояснил в своей биографии, почему он ушел в монахи: «Я затосковал в своих правдах и захотел истины». Однажды такая тоска просыпается в сердце человека, и он понимает, что культура, конечно, вещь замечательная, но нельзя не признать ее условность и вторичность. Наиболее глубокие человеческие состояния, то, что на языке философии называется экзистенциалами человеческого бытия, глубже и выше культуры. И именно это приводит человека в религию.

— Можно понять Ваши слова как утверждение, что человеку во-церковленному искусство, театр, в частности, оказывается ненужным?

— Не совсем так. Дело в том, что после ухода людей от мира им надо в него вернуться, принеся с собой хотя бы послевкусие от той Чаши, к которой удалось прикоснуться Там. А с людьми надо говорить на языке людей. И потому Церковь, ее проповедники вынуждены обращаться к языку культуры, в том числе и к языку театра, вынуждены пользоваться именами, взятыми с предметов видимых, для изображения невидимого. Но очень важно при этом признать, что Церковь видит в этом не более чем обряд, то есть нечто обряжающее, не являющееся сутью. Так складывается парадокс церковно-культурных отношений: Церковь рвется за рамки культуры и в этом самопорыве порождает ее. Фундаментальное убеждение Церкви в том, что мир материи, в том числе и культурной материи, может быть открыт для присутствия Иного.

— В искусстве с помощью изображения, знака пытаются прорваться к невыразимому, через слова — к неизреченному. Вы не могли бы определить сущностное отличие попыток прорыва к тайне, предпринимаемых в сфере культуры и религии?

— В Ваших словах это отличие было выражено тем, что с такой настойчивостью было повторено слово «прорваться». Все же, христианин не прорывается к Богу. Он выступает восприемником. Существует радикальное различие храмовой архитектуры Востока и Запада. Готические храмы действительно — «взметнувшиеся ввысь», убегающие с земли. Совсем иное громадный византийский купол, спускающийся на землю, сживающийся с ней. Неслучайно готика возникает после раскола Церкви. Неслучайно Герцен ехидно и, я думаю, небезосновательно заметил: «Готические храмы взметнулись ввысь, и своими шпилями, лишенными крестов, они словно колют небо, как бы мстя ему за пустоту своих алтарей». После раскола с православным Востоком на Западе рождается то, что Шпенглер позднее назовет «фаустовским духом». Дух мятежности и беспокойства. Православие пришлось впору нашему народу, создало ощущение найденности, обретенности. В православной традиции Бог выходит на поиски человека. Зов Бога: «Адам, где ты?» — проходит через всю Библию. Мы — найденышы. Аскетика, человеческое молитвенное делание, пост не есть нечто самодостаточное — это лишь средства для раскрытия себя перед Богом, входящим в нашу жизнь. А Он уже принесет свои дары.

— А культура делает излишний акцент на усилии самого человека?

— Да, фаустовская, европейская культура.

— А как, в таком случае, Вы оцениваете сегодняшние антизападные настроения?

— Хорошо. Но не следует забывать, что это все-таки семейный спор. Россия принадлежит европейской культуре, и сегодняшний наш спор — это спор двух эпох западной культуры: эпохи суперпостмодерна современного Запада и того, чем Запад когда-то жил, и жил вместе с православной Россией. То, что отстаивает Россия — классическая христианская система ценностей, классическая церковность, классическая семья. Мы — «старообрядцы Европы». Антизападная настроенность есть бунт людей, воспитанных на классической системе западных ценностей[203]. И я очень надеюсь, что наш театр в этом смысле останется консерватором.

— Сегодня есть повод обсуждать противостояние Церкви и театра?

— Сегодня невозможно говорить о противостоянии Церкви и театра, так как сам театр очень многолик. Я бы не советовал церковным проповедникам при беседе с современными актерами ограничиваться цитированием суждений древних святых отцов о театре. Это не формулы на все времена. Дело в том, что театр в эпоху поздней античности и средневековья был одним из главных оплотов языческой культуры. Языческий ритор Либаний пишет императору Юлиану Отступнику в 363 году: «В театре же совершаются и жертвоприношения богам, и большая часть граждан изменила свои взгляды; в театре слышали обильные рукоплескания, а между рукоплесканиями призывали богов» (Письмо 722)[204]. Как видим, граница между храмом и театром была нечеткой.

Кроме того, вполне понятен гнев древних проповедников на какую-нибудь женщину, которая причащалась Христовой Крови, а потом шла в театр и изображала там богиню Минерву, падающую на колени перед Зевсом. В ту пору театр был слишком консервативен: он хранил языческую речь, когда уже настала пора христианской новизны…

И я бы хотел, чтобы инерционность, консервативность театра, которая когда-то сделала его врагом Церкви, сегодня помогла бы ему стать одним из хранителей христианской культуры. Сейчас, я уверен, нас ждет торжество язычества, и в православии останутся только люди думающие, умеющие сопротивляться массовой моде. Но мода всего лишь мода. У этого слова есть антоним — традиция, классика. Так вот, поскольку мы живем уже не в пятом веке христианской истории, а в двадцать первом, не стоит забывать, что за истекшие полтора тысячелетия возник феномен христианской культуры, у Церкви появились дети, и среди них театр. И в условиях нынешнего примитизирования массового сознания, всеобщей макдональдизации нашей жизни театр Чехова необходимо сохранить. Сегодня театр может быть союзником Церкви. Как некогда Гомер хранил языческую традицию среди монастырей, так сегодня Шекспир и Гоголь хранят христианское наследие среди постмодернистских монстров.

Театр — это не Церковь. Но именно потому, что мы разные, мы можем быть в диалоге и сотрудничестве.

Церковь не протестует против театра как такового. Для Церкви сегодня главный вопрос в том, каков мировоззрение утверждается с помощью того или иного художественного метода.

— То есть сам факт актерской игры сегодняшней Церковью не воспринимается как грех?

— А это уже другой вопрос. Что касается актерской игры, то Церковь обязана предупредить актера, что занятие, им выбранное — духовно опасная вещь. Работа в театре — это риск. Ведь актер должен уметь «перевоплощаться» в своего персонажа, в его не только мысли, но и страсти. И тут актера может поджидать та же опасность, что и буддистского монаха, старающегося в медитациях стереть свою личность[205]: он может раствориться в ином, потеряв самого себя.

Путь христианского подвига противоположный: собирание себя в «целомудрие». Это не просто образ сексуального поведения. Целомудрие — это «цельность мудрости». Это умение всегда действовать из своей глубины, не отдаваясь на волю поверхностных сиюминутных влечений («страсть» — это страдание, пассивность, причиненность, спровоцированность, несвобода). Целомудрие — это умение никогда не быть равным сиюминутному «контексту» и его «нуждам». Это умение всегда помнить о главном. Это постоянная верность самым светлым минутам своей жизни. Самое лучшее определение целомудрия дал псково-печерский современный подвижник о. Иоанн (Крестьянкин), еще в советские времена обращаясь в петербургскому христианскому философу Татьяне Горичевой: «Я знаю четырех Татьян. Одну знают все, другую друзья, третью — она сама знает, четвертую знает Бог. А нужно, чтобы была только одна Татьяна. Нельзя, чтобы слиток золота рассыпался в песок»[206].

— Я не совсем понимаю, как это возможно. Мне кажется, это искусственное усечение человеческой сложности.

— Это означает, что надо быть самим собой, жить из себя. Не играть социальную роль, но действовать и говорить из той глубины, которая в тебе есть. То, чему учит христианство — это восхождение на тот уровень, где игра исчезает.

— Мне не доводилось встречать человека не играющего. Сомневаюсь, что такой феномен вообще возможен.

— Но тот же отец Иоанн Крестьянкин одинаков со всеми. Или преподобный Серафим Саровский, который каждого встречал словами: «Радость моя, Христос воскресе…». Так что это возможно. Другое дело, что актеру, пытающемуся жить чужими мыслями и страстями, тем более трудно сохранять целостность.

Церковь не запрещает работы актера, а лишь замечает, что его занятие стоит в ряду духовно опасных. Духовно опасных профессий много. Одна из них — служение судьи (ибо она связана с ежедневным нарушением буквального смысла евангельской заповеди «не судите»). Еще одна зона риска — работа учителя («Братия мои! не многие делайтесь учителями, зная, что мы подвергнемся большему осуждению» — Иак. 3,1). А разве нет духовного риска в послушании епископа, которому приходится ежедневно выслушивать высокие слова, относящиеся к его сану, но при этом нужно научиться не относить эти знаки почтения к своей собственной личности и к своим собственным достоинствам, то есть — быть сияющим образом Христа на Литургии и просто монахом — в келье…

Рискует и богослов («зачем ты говоришь о Боге, вместо того, чтобы говорить к Богу?»). Быть экономом в монастыре — это тоже дело, опасное для души, поскольку он встречается с разными спонсорами, закупает продукты, много времени проводит вне монастыря, а это для монаха довольно гибельно. Но, тем не менее, Церковь назначает такое послушание, так как это необходимо для других людей. Просто христианин может и даже должен порою подвергать себя опасностям — ради того, чтобы послужить ближним. Служения епископа, судьи, учителя нужны людям. И мир культуры тоже людям нужен, а значит нужны и те, кто могли бы работать в мире искусства, в том числе и актерского, принося с собою в этот мир весть о той глубине человеческой души, которая раскрылась только в Евангелии.

Актер рискует? — Значит, тем более он нуждается в помощи Церковных Таинств, в молитве о нем и в молитве своей. Но страшно представить духовные последствия для актера, играющего Христа, пытающегося вжиться в образ Христа, говорить, действовать от Его имени…

— В процессе православного обряда бывает ряд моментов, когда священник становится Христом. Определите, пожалуйста, в чем принципиальное различие между актером, играющим Христа, и священником, повторяющим во время, например. Таинства Евхаристии жесты и слова Христа.

— Во-первых, священник это делает не по собственной воле, поскольку богослужение в Церкви для него послушание. Во-вторых, священник себя не ощущает играющим Христа, он очень четко понимает, что он не Христос.

— Театр, видимо, неспособен забыть о своем происхождении из культа, и сегодня некоторые режиссеры пытаются воссоздать на сцене подобие обряда, стремятся добиться особого актерского бесстрастия, в каком-то смысле схожего с бесстрастием священника во время обрядового действа, освободить актера от личностного начала, создать пространство, в котором актеры, уходя от сюжета, характера, слова, дают шанс проявиться сверхреальной сущности.

— Мне пока кажется это очень искусственным.

— То есть в театре принципиально невозможно пробиться к тому, что происходит в Церкви во время обряда?

— Театр не может выполнить задачи литургии. Он может подвести человека к молитве, даже до некоторой степени дать ему молитву. Но есть все же таинство — то, что дает Бог. Театр не может дать Христово Тело. Но вот когда я жил в Румынии и очень тосковал по России, то ходил в клуб при советском посольстве на русские фильмы. И когда я выходил из зала, то на сердце было такое ощущение, как после хорошей всенощной в монастыре: хотелось петь и молиться дальше.

— Каково Ваше отношение к экранизациям литературных произведений?

— В литературных произведениях серьезных авторов, для того чтобы их понять, надо «жить» долго, может быть, несколько недель или месяцев, а кинематограф — это калейдоскоп, где все проносится за секунды…

Сами же экранизации бывают очень разные. Например, я убежден, что экранизация «Собачьего сердца» получилась лучше, чем одноименная книга Михаила Булгакова. Но такое бывает редко. Что касается последней многосерийной экранизации «Идиота», то, судя по тем отрывкам, которые я смотрел, это очень сильная постановка. Я сам не ожидал, что этот фильм мне понравится. Потому что Достоевский — мой любимый писатель, и я слишком «ревниво» отношусь ко всем попыткам его экранизировать.

Но если к экранизациям классики подойти с другой стороны, с точки зрения миссионера, то окажется, что все то, что сегодня учит думать, учит сложности — это наш союзник. Физика — наш союзник, математика — наш союзник. Давным давно один мудрец уже прописал экуменическую недискуссионность и безмыслие как рецепт против социальных волнений. «Если не почитать мудрецов, то в народе не будет ссор. Если не ценить драгоценных предметов, то не будет воров среди народа. Если не показывать предметов, побуждающих желание иметь их, то сердца народа не будут волноваться. Поэтому совершенномудрый, управляя страной, делает сердца простолюдинов пустыми, а желудки полными. Такое управление ослабляет их волю и укрепляет их кости. Оно постоянно стремится к тому, чтобы у людей не было знаний и страстей, а имеющие знание не смели бы действовать» (Лаоцзы. Дао Дэцзин, 3).

Ну — чем не «Великий Инквизитор»? Современные «инквизиторы» от «нового мирового порядка» обеспечивают «Затасканное счастье хорошо откормленного, вымытого и подвергнутого психоанализу, напичканного приятными впечатлениями и научно обоснованными оргазмами скота. Чтобы избавить человека от покаяния, ему даже могут предложить радость экстаза»[207].

Вот это и есть сегодняшний новый мировой порядок: забота о том, чтобы человек отучился думать и только жевал рекламную жвачку. В этих условиях все то, что учит человека мыслить, учит «плыть против течения» — наш союзник. Достоевский — это человек, который учит думать, а потому даже плохие экранизации по Достоевскому будут работать на нас.

— Отец Андрей, с нашумевшим «Последним искушением Христа» всё понятно: Патриарх выступил по телевидению и призвал паству этот фильм не смотреть. Но ведь Его Святейшество не может уделять внимание каждой новой картине. Вот выйдет фильм, аналогичный «Последнему искушению». Патриарх осудить его не успеет, а я — уже посмотрю. Я совершу грех?

— Многое зависит не от Вас, а от того, кто создавал фильм. То, что является грехом с точки зрения Православия, может не являться грехом с точки зрения той культуры, в которой фильм создавался. Память об этом важна для того, чтобы отличить — где сознательное богоборчество, а где — чей-то искренний поиск или чья-то игра, ведя которые, человек считает, что действует в рамках социальных или своих религиозных приличий.

Что касается произведений второго типа, ты мы с вами прекрасно знаем: святые отцы, начиная от Апостола Павла, использовали языческие тексты — и философские, и художественные — в целях православной проповеди.

Но вряд ли возможно употребить в благих намерениях сознательный антихристианский трактат… Хотя с неоплатониками, кажется, это получилось. Блаж. Августин сказал о неоплатонике Порфирии: «ученейший из философов, хотя и величайший враг христиан» (О Граде Божием. 19,22). Но при этом несомненно знакомство Отцов с трудами неоплатоников и влияние этих философов на богословие Отцов[208].

Итак, важен авторский замысел, тот «месседж», который сам автор заложил в свое произведение. Но важна и информированность зрителя: знал ли сам зритель или читатель до просмотра или прочтения, что это произведение сознательно антихристианское или греховное?

Как правило, мы подходим к новому фильму отнюдь не в состоянии собственной «информационной невинности». Мы заранее можем представить себе, о чём картина, — по рекламе, например, или по мнениям людей, которые ее уже посмотрели. Да и потом, никто нас цепями не держит в кинотеатре. И дома мы можем в любую минуту выключить телевизор. У нас нет никаких обязательств перед теми книгами и кассетами, которые мы покупаем. И нет никакой нужды до конца досматривать или долистывать их, если видишь, что это не твоё, не нравится. Вкус источника можно понять по его капельке.

— Я читал вашу полемику с разными публицистами. Вы осуждаете своих оппонентов за то, что плохо ознакомились с вашими работами. А к произведениям искусства призываете относиться именно так — по первому впечатлению. Если оно подсказывает мне: «Фильм — антихристианский» — ни в коем случае не нужно его смотреть, чтобы проверить, верно ли это впечатление?

— Именно так. А даже если я ошибся — что, я много потеряю разве? Сегодня так много этих так называемых произведений искусства, что жизни не хватит на знакомство с ними. Если их все изучать — жить то когда?

Другое дело — если меня спросят, что Церковь думает о конкретном фильме. Здесь, конечно, надо будет повнимательней присмотреться и найти аргументы. Потребуется серьёзное погружение в материал, чтобы твои слова не показались дикими и странными для того, кто уже влюбился в это явление культуры.

— Вы писали про «Терминатора-II». Казалось бы, такой жестокий фильм, столько крови… А вы говорите, что после просмотра детьми финальной сцены, где Терминатор уничтожает себя во имя мира, вам будет гораздо проще разъяснить им, что значит жертвенность, которой учит Евангелие. Чего же будет больше: пагубы от садистских сцен «Терминатора-II» (когда буквально ножи в глаза втыкают) или пользы от его заключительного эпизода?

— Вопрос в том, с кем дети будут этот фильм смотреть. Если со мной — пользу получат, если без меня — нет. И я говорю о нецерковных детях. Речь не идёт о том, что я приду в воскресную школу и поставлю «Терминатора» — вместо того, чтобы говорить о житии преподобного Сергия Радонежского.

— Тем не менее своих крестников Вы повели на тот же «Титаник». И сказали: мол, таким должен быть настоящий мужчина — умереть, но спасти любимую женщину.

— Ну, здесь этическая составляющая гораздо яснее прописана, чем в «Терминаторе». Интересный фильм с правильной моралью, вот и всё.

— Вы говорили, «Титаник» хорош тем, что в нём есть чёткая грань добра и зла. Но ведь во всех — позволю себе эпитет — тупых американских боевиках тоже присутствует эта грань. Такие фильмы учат защищать слабых, стоять за правду и справедливость. Что же, они несут положительный заряд?

— Могут нести — если окажется рядом человек, который сумеет указать именно на это. Ведь дети оценивают фильмы не по наличию в них правильной морали. Дискуссии, которые возникают в подростковой среде после просмотра кинокартины, — они совсем на другие темы.

— Точно. По себе помню: мы с друзьями обсуждали, из каких пистолетов и автоматов стреляют герои «Терминатора».

— Вот именно, а отнюдь не жертвенную этику и так далее. Я говорю не о том, что православным людям эта культура рекомендуется. А о том, что миссионер должен уметь использовать любой подручный материал, чтобы заговорить о том, ради чего он пришёл к людям.

— А вообще — Ваша точка зрения на современное кино.

— Боюсь, в данном случае можно стать заложником ограниченности своего кругозора… В последнее время у меня больше претензий к российскому кино, чем к американскому. Все эти бесконечные сериалы о бандитах, мафии, «кротах» и прочем… Здесь легче отождествить себя с героем, поскольку это на нашем, узнаваемом материале сделано. И впечатление создаётся такое, будто бы нет другого выхода, кроме как в бандиты идти. Дескать, нормальным путём ты не пробьёшься никуда, ничего не сделаешь. В социальном плане эти фильмы опаснее. Они почти так же опасны, как всевозможные игры типа «Слабое звено». Это самая опасная передача, какая есть на телевидении.

— Почему?

— Во-первых, культ богатства. Во-вторых, богатство без работы. Вы знаете, у студентов есть такая примета — перед экзаменом зачётку выставить в форточку и сказать: «Ловись, халява!» По всем каналам идет реклама халявы. И это более чем странно: ибо идеологи «реформ» твердят, что русскому народу не хватает «протестантской деловой и трудовой этики», но при этом делают все, чтобы с помощью телевидения трудовую этику разрушить.

— А если о хорошем? Можете что-то выделить из последних фильмов?

— Мне понравился «Адвокат дьявола».

— ?! Это же явно фильм ужасов.

— Видите ли, в этой картине меня потрясла последняя сцена.

— Вспоминается начало нашего разговора. Когда я включил «Адвокат дьявола» и увидел сцену в лучших традициях голливудских «ужастиков» — тут же выключил, потому что мой внутренний голос, моя христианская совесть, как мне показалось, дала понять: «Тебе это смотреть не надо, это вредно, выключи». А теперь я думаю: если отец Андрей хвалит — зря выключил, надо было досмотреть до финала.

— Во-первых, я еще до просмотра слышал добрые отзывы об этом фильме. Во-вторых, фильм о продаже души дьяволу — и чтоб был без «ужасов»? Вот именно в этом случае он и стал бы рекламой сатанизма…

Но если Вы все же решили не смотреть этот фильм до конца, то я поясню, в чем дивность последней сцены. По сюжету сатана вроде бы загнан назад в преисподнюю, и адвокат, который смог одолеть искушение, радуется своей победе. А затем, спустя несколько месяцев после этой решающей битвы, знакомый журналист окликает его: «Слушай, меня интересует твой опыт работы в Нью-Йорке, и вообще — ты такой молодец! Дашь интервью?» — «Нет». — «Я тебе обещаю: это будет гвоздь номера, твоё лицо будет на обложке». После секундного раздумья адвокат соглашается: «Хорошо, позвони мне». Оператор показывает лицо журналиста: оно преображается, и мы видим сатану, с довольным видом произносящего: «Поистине, тщеславие — моё самое любимое оружие». Ну, прям хоть в «Добротолюбие» включай!

— Вот. Конкретный случай: наслушавшись «внутреннего голоса», я отринул хороший фильм. А вы призываете не смотреть, не читать, если совесть подсказывает: «Не надо».

— Конечно, призываю. Зачем идти против совести? Не понравилось с самого начала — плюнул и пошёл дальше. Христианин, который не посмотрит даже этот фильм, честное слово, нимало не обеднеет. Да и посмотрев — не обогатится (ибо в лучшем случае найдет подтверждение тому, что и так уже знал).

— В православной публицистике встречается мнение, что искусство не греховно тогда, когда оно не мешает молиться. То есть: если мы посмотрели какой-то фильм и это не даёт нам сосредоточиться во время молитвы — он греховен. Такая точка зрения верна?

— Этот критерий верен для сообщества исихастов. Но между этим сообществом и сообществом людей нет полного тождества. Как мне кажется, еще не все люди творят непрестанную молитву. И вот для тех, кто еще не на вершине Фавора, я бы предложил иной критерий: очеловечивает ли фильм. Если он обостряет твои чувства, ощущения того, как ты живёшь, в каких отношениях находишься с людьми, с Богом, самим собой, если фильм заставляет человека выбиться из среды будничных мыслей и чуть-чуть более серьёзно задуматься о себе — это уже хороший эффект.

— Но всё же. Я посмотрю «Титаник», у меня будет буря впечатлений и я вечером не смогу совершить молитву перед сном — так меня потрясёт кино. Это характеризует фильм с плохой, с греховной стороны?

— Может это скорее характеризует Вас, нежели фильм? Неужели не понятно, что если на воротах монастыря висит объявление «не входите в майках без рукавов и в коротких юбках! Не смущайте братию!» — то это характеризует именно братию, ее небоеготовность и какую-то совсем немонашескую подвижность ко греху?!

— До какой степени можно увлекаться искусством, чтобы это увлечение не стало чрезмерным?

— Наверное, до тех пор, пока человек сам не становится персонажем. Смотри на чужую игру, но не играй сам.

— Красиво, но поконкретней.

— Не смогу. Пожалуй, это очень субъективно: человек должен сам почувствовать грань. Либо он её чувствует, либо нет.

— Как Вы оцениваете сегодняшние взаимоотношения интеллигенции и Церкви?

— На наших глазах проблема русской истории «Церковь и интеллигенция» оказалась исчерпанной. Этой проблемы уже нет. В одной Москве уже около ста священников, окончивших МГУ. Проблема становится более прозаичной: в самой интеллигенции возникает вопрос о взаимоотношениях ее церковной и нецерковной частей.

И тут кстати вспомнить, что в Византии «театром» называлось место дискуссий интеллектуалов. Спектакли, представляемые в таком театре — это были заранее подготовленные высокориторические речи или диспуты[209]. При этом, правда, докладчик играл самого себя, а не литературного персонажа, придуманного другим человеком. Так что в своей воцерковленной форме театр был местом работы мысли. В лучших своих произведениях он таковым остается и по сегодняшний день.

Данила багров — герой нашего времени?

Фильмы «Брат» и «Брат-2», снятые режиссером Алексеем Балабановым, стали поводом для бурных обсуждений на страницах газет и в Интернете. Является ли образ Данилы Багрова, созданный Сергеем Бодровым, достоверным отражением идей, надежд и стремлений нынешнего молодого поколения? Почему тысячи людей, в том числе, и посетителей гостевой книги сайта фильма (www.brat2.film.ru), видят в Даниле образец для подражания и хотят иметь такого друга, брата, сына или мужа?

18 июля 2001 года в редакции журнала «Фома» прошел круглый стол, на котором участники попытались ответить на вопрос: является ли Данила Багров героем нашего времени? Предлагаем вашему вниманию фрагменты этой дискуссии. Если вы захотите высказать свое мнение по теме круглого стола или прокомментировать кого-либо из участников, вы можете это сделать, воспользовавшись ссылкой….

Участники:

Сергей Бодров — актер, журналист

диакон Андрей Кураев — профессор Православного Свято-Тихоновского богословского института

Илья Стрелец — психолог

Георгий Казанцев — студент МГИМО

Алексей Захаров — директор компании «Триумвират Development»

Владимир Легойда — главный редактор журнала «Умники и Умницы»

Зара Мигранян — редактор журнала «Умники и Умницы»

Сергей Верейкин — редактор журнала «Умники и Умницы»

Отец Андрей: Для начала я хотел бы отметить «голливудскость» этого фильма. Ведь стиль, идеал и способ восприятия жизни, реакция на затруднения, котрые предлагаются в нем — все это чисто голливудская, американская модель.

На языке богословия это называется «миссионерская инкультурация». Скажем, когда я приеду в Китай, то я вместо «В начале было слово…» скажу «В начале было дао…», но это все равно будет не проповедью даосизма, а проповедью христианства. Так вот, с фильмом «Брат» мне представляется ровно такая же вещь: это проповедь американизма, но на русском языке.

В этом смысле она становится, быть может, еще опаснее, чем очередной боевик со Шварценеггером. Если бы это был обычный фильм среди прочих, я бы на это так не реагировал. Но вот когда пытаются представить, что это и есть выход из нашего кризиса, что это и есть будущее России, когда из этого фильма экстрагируют национальную идею, мне кажется, это уже слишком.

С.Верейкин: Как вы считаете, все это исходит от создателей фильма — или же зарождается где-то в обществе, вокруг фильма, а потом применяется непосредственно к картине?

Отец Андрей: Мне кажется, что все-таки это исходит от авторов. В фильме есть одна деталь, которая роднит его, как ни странно, с иконой. Отличие иконы от картины состоит в том, что икона не претендует на то, чтобы создать свой замкнутый мир, свое пространство. Принцип обратной перспективы в иконе предполагает, что икона «выливается» в твою комнату, в твою жизнь. Она не отгорожена от тебя рамкой, она оттуда входит в тебя.

Или другой пример: спектакли Театра на Таганке семидесятых годов, когда актеры начинали лицедейство в вестибюле или даже у входа в театр и люди еще не понимали, что спектакль уже начался.

В фильме «Брат» очень длинные титры. При этом параллельно уже идет действие. То есть фильм вроде бы начался, а вроде бы и нет.

Вдобавок подчеркивается близость фамилий исполнителя и главного героя, ряд героев просто действует под своими реальными именами — все это говорит о том, что фильм с самого начала рассчитан на стирание границы между экраном и жизнью.

В.Легойда: Мне кажется, что второй фильм намного более американский, чем первый. С моей точки зрения, первый фильм гораздо правдивее. (Я готов сказать, что вот это герой нашего времени, но не с точки зрения идеала, каким он должен быть, а в реальности. Если есть герои, то они такие, а хорошо это или плохо — это уже следующий вопрос.)

В первом «Брате», на мой взгляд, нет особой «голливудскости». Вспомните: в конце Данила прощает брата и говорит: «Ладно, ладно, брат… Что ты… А деньги-то где?» И здесь нет ничего голливудского, потому что Данила не герой-образец-для-всех-телезрителей, который лихо всех перестрелял и восстановил справедливость. Он не справедливость восстанавливает, а брату помогает…

Отец Андрей: По логике фильма, именно именно это и есть восстановление справедливости. На протяжении всей картины Данила выполняет за брата работу. И поэтому он берет заработанные деньги. По логике самого фильма, это справедливо. Есть масса голливудских фильмов, где мы видим подобную концовку: например, детектив, уходит из полиции, разругавшись со своими и убив всех мафиози, но при этом уносит чемодан денег, отобранных у мафии.

В.Легойда: Нет, по-американски — это «Крутой Уокер», где однозначно положительный герой Чака Норисса выполняет не только функции стража порядка, но и функции педагога, и священника и т. д. Так вот во втором фильме Данила, действительно, становится таким же безусловно положительным героем, тогда как первый фильм намного ближе к реальной жизни, а не к «фабрике грез». К жизни, которая показывает, что эти ребята, приехавшие из Чечни — они искалечены морально… И окружающим они приносят в оновном страдания, даже не желая этого.

С.Бодров: Маленький комментарий на тему «голливудскости» фильма. Мне кажется, что этот «ответный удар» по Голливуду — не культурный, не интеллектуальный, а эмоциональный. Техника этого удара, в какой-то степени действительно американская. Но идея, а точнее, эмоциональная окраска того, что хотели сказать авторы фильма, предполагалась вполне патриотичной и национальной. Может быть, хорошо, что этот эмоциональный удар с «нашей» окраской все-таки был нанесен. Что касается киноязыка, который мы использовали… Зритель привык к американскому кино, к этому языку, к этой схеме. Видимо, мы уже подсознательно начинаем говорить на этом языке.

Отец Андрей: Сергей, для меня здесь вопрос как раз не в стилистике, не в языке, а в системе ценностей, которая в итоге остается в сознании у зрителя. Я, в отличие от вас, не знаю создателей фильма. Я готов с вами согласиться, что субъективно они хотели сделать фильм, который был бы направлен на национальное пробуждение России. Но если у фильма действительно будет долгое эхо в истории, хотя бы на несколько лет, то это будет эхо американизации. В итоге будут созданы два монстра — наш и американский, которые будут грызться в своей берлоге по одним и тем же правилам.

Для того, чтобы этот разговор был понятен, нам необходим некий экскурс. Я сам к нему не очень готов, давайте вместе думать. Если мы рассматриваем этот фильм не с точки зрения киностилистики, а с точки зрения национального идеала, то давайте вспомним, какие еще были «герои нашего времени» в русской национальной истории. Последний из них — Данила Багров… А что было перед этим? Что в Даниле есть нового? Мне кажется, отличие прошлых эпохальных героев от Данилы в том, что в них была нравственная рефлексия. С этой точки зрения, поведение Данилы неестественно для русской традиции.

В.Легойда: Я с интересом прочел подборку прессы на сайте фильма Брат, где было любопытное замечание по поводу героя. Там говорилось, что герой предыдущего поколения — восьмидесятых — поколения «Ассы», — это мальчик Бананан. И теперь на смену амебоподобному, бездеятельному, замкнутому в себе Бананану, для которого бог — Б.Г., приходит решительный Данила. Насколько я понял, автор статьи проводил идею востребованности такого героя, каким является Данила…

С.Бодров: Отец Андрей высказал интересную мысль об «эхе», которое оставляет после себя картина. Действительно, герои фильма живут сейчас какой-то своей жизнью. Опасно ли это? Пожалуй, да., опасность существует. Но мы же понимаем, что этот герой всего лишь образ. Это мы наполняем его жизнью.

Может быть, задача комментаторов, участников подобных дискуссий, как раз в том, чтобы приглушить это эхо? Ведь эти два монстра — русский и американский — действительно будут грызть друг друга. Ну, так может и Бог с ними? Пусть себе грызутся? Может быть, нам тут от этого будет только легче жить? Пусть они там грызутся, лишь бы нас не трогали?

Может быть, этот эмоциональный заряд в фильме получился чересчур сильным. Люди реагируют на картину не как на предмет искусства, а как на реальность. Я сам чувствую это в общении с людьми. Но никто не знает, «чем наше слово отзовется», хотя мы, конечно же, должны знать.

З.Мигранян: Что мне не нравится в фильме, так это то, что все свои деяния Данила совершает абсолютно безнаказанно. Молодую аудиторию больше привлекает веселый парень с оружием, который может всех безнаказанно убивать. Я все ждала, когда же он задумается над тем, что делает. А он повторяет свой детский стишок, и я думаю: «Боже мой, да ведь это имбецил!» Маленький мальчик прочел стишок, и вот он теперь повторяет и повторяет его.

В той же Америке фильм про киллера, которого не наказывают, не стали бы раскручивать в национальном масштабе. Вспомните легендарных гангстеров Бонни и Клайда — они были расстреляны полицией. Или герой фильм Люка Бессона «Леон»: он же за время картины научился чему-то. Хоть чему-то. А в конце, кстати, тоже погиб. Потому что киллеру место…

С.Бодров: …в могиле!..

З.Мигранян:. Прошу прощения за некоторую кровожадность! Просто я ожидала увидеть либо духовное перерождение, либо возмездие. Ведь есть же у нас закон. Хорошо бы об этом знать молодым.

И.Стрелец: Вы несколько идеалистично воспринимаете нашу ситуацию. У нас на многие вопросы нет ответов. У нас полная чехарда в судебной системе, в прокуратуре. При чем здесь Данила с его принципами, когда у нас и без того существует полная безнаказанность?

З.Мигранян: Значит надо с чего-то начинать и что-то делать.

С.Верейкин: Один из камней преткновения в дискуссиях вокруг фильма — то, что в «Брате-2», даже по сравнению с первой частью, менее четко проставлен авторский акцент. В первом фильме был хотя бы немец Гофман, который олицетворял нечто, противопоставленное герою. А во второй части этого так явно нет.

И, кстати, о наказании убийц: я могу привести обратный пример из американского кино — сериал про «грязного Гарри», где герой Клинта Иствуда восстанавливает справедливость, пуская злодеям пулю в лоб. Говоря словами Данилы, у него «правда и сила»… Так что и в американском кино не все так однозначно.

Илья Стрелец: На самом деле, у героя фильма «Брат» действительно есть некий запал, есть некие архетипические черты. Он этакий Робин Гуд. У нас ведь ситуация, похожая на соответствующую легенду: феодальное право, власть отделена отдельно от общества… В этой ситуации герой, отстаивавший на войне честь страны, пытается решить ситуацию по-своему… Какая жизнь, такие и герои.

В.Легойда: (Я хочу в этой связи, тоже предъявить определенные претензии.) Искусство создает свою реальность, и новому герою стремятся подражать. Создание героя — это как канонизация в церкви — акт педагогический. Тем самым мы можем корректировать жизнь. Я вспоминаю документальный телефильм о съемках «Брата», который показывали по РТР, кажется. Вы, Сергей, в интервью назвали основные принципы Данилы, в числе которых, но не на первом месте, патриотизм и правда. После этого комментатор, резюмируя ваши слова, из шести принципов взяла два, причем не те, которые вы назвали первыми, и заявила: «Итак, главные принципы героя — это патриотизм и правда!». Вот такая получается «раскрутка» и фильма, и образа… Очень легко спрятаться за словами: «Мы имеем таких героев, которых заслуживаем!». Но мы ведь сами создаем этих героев. Поэтому мои, если угодно, претензии не к образу героя, а к тому, КАК его преподносят, КАК его делают героем. В общем, к этому самому эху, о котором мыф сегодня говорим. И в этом смысле я с Вами, Сергей, согласен — такое эхо надо гасить…

Г.Казанцев: У меня первая ассоциация с Данилой была Иванушка-дурачок, который все время ходит и добивается правды. И при этом у него все само собой получается: то ковер-самолет прилетит, то печка прибежит… Американские фильмы тоже раскручиваются на образе «Иванушки-дурачка», который борется за справедливость и, в конце концов, ее восстанавливает. Но встает вопрос о методах. Мне в «Брате-2» понравилось все, кроме сцены в клубе, когда Данила перестрелял там невинных людей…

З.Мигранян: Правда, он не выстрелил в того, который закричал: «Не стреляйте!»

Г.Казанцев: Если бы он своих врагов у всех на глазах четвертовал и перерезал, это было бы, по крайней мере, понятно. Но совершенно невиновных людей…

С.Бодров: Я готов с вами во многом согласиться, но давайте я буду защищать фильм, чтобы у нас дискуссия получилась. Прозвучало слово «педагогический». В русской культуре сложилась традиция, что у художественного произведения существует некая миссия. Писатель — это пророк, книга — учебник жизни и т. д. Мы — те, кто снимает кино, кто снимается, кто пишет — должны это знать и быть вдвойне осторожными. Но когда режиссер Балабанов снимает кино, он в меньшей степени думает о каких-то безумных тинэйджерах, которые после этого могут взять в руки оружие. Он думает о том, чтобы снять кино. Есть художники, которые могут четко объяснить, о чем их произведение. А есть художники, которые не в состоянии четко сформулировать словами, что они хотят сказать, поэтому они снимают кино.

Я хочу повторить свою мысль: мы, комментаторы, должны сбивать «эхо» от фильма. Ведь жизнь гораздо многообразнее. Не надо упрощать картину мира, какой ее видят тинэйджеры. Не надо думать, что люди воспримут это буквально. Они пришли в кино отдохнуть, а не учиться жизни.

Отец Андрей: При этом можно говорить и о положительном эффекте фильма «Брат». Во-первых, огромный плюс то, что предлагается мышление в категориях «мы» — «они». Мы правы, потому что это Мы, без всего остального. Может быть, это животные инстинкты, но совсем без них нельзя.

С.Бодров: Да, такое вот первоначальное, первобытное, первое какое-то… полслова…

Отец Андрей: Совершенно верно. И меня это радует, потому что сейчас это необходимая вещь для выживания страны — чтобы «мы» ассоциировались не только с «как у нас все плохо!» и «как там хорошо!».

Второй плюс фильма — это четкое отвержение толстовства. Толстовства не как философии (кто его читает сейчас, Льва Толстого?), а как той популярной идеологии, что надо всегда уступать, что допустима только политика переговоров, уступок и компромиссов, что нельзя обижать бедных боевиков и т. п. В «Брате» признается правомочность и действенность силового подхода. Я считаю, что это хорошее «эхо» этого фильма.

Минусы, на мой взгляд, связаны не с тем, что в фильме есть, а с тем, чего там нет. Здесь я вижу две проблемы.

Первая: Данила не теплокровное животное. В биологии есть закон, который гласит, что уровень совершенства живого организма определяется мерой его независимости от внешней среды. Когда температура моего тела равняется температуре окружающей среды, то я очень зависим. А вот если я теплокровное существо, то тогда мне не важно, плюс 20 или минус 20 вокруг меня; у меня всегда есть мои 36.7. Так вот, Данила в этом смысле хладнокровное животное. Та система ценностей, которую он усваивает, равно как и его реакция, обусловлены контекстом его жизни — его семейного воспитания, его армейского опыта и последующих контактов. То есть Данила не протестант. Он коллаборационист в самом главном, сколько бы он ни стрелял. В сердце своем он коллаборационист, потому что он принял эту «криминально-рыночную» систему ценностей.

Вторая проблема: в отличие от предыдущих «героев нашего времени» у Данилы нет внутреннего конфликта. Согласно русской традиции, не может быть героем человек, у которого нет рефлексии, у которого нет стука совести. У персонажей, прошедших мясорубку Великой Отечественной войны в лучших фильмах, в лучших книгах это было. Даже в окопе, даже в той священной войне вдруг появляется переживание по поводу противника, этого парнишки, моего сверстника, или человека, у которого дети там, в Германии. Могу ли я и должен ли я его сейчас убить или нет? Но Данила беспроблемен — в нем нет внутреннего кризиса, нет внутренней оценки того, что происходит.

Если бы затевалась третья серия фильма с хоть какой-то толикой этой рефлексии, с попыткой, как у того же Льва Толстого, подойти к монастырю, пусть даже и не войдя туда — вот тогда Данила был бы более человечным.

С.Бодров: А как вы думаете, отец Андрей, возможен ли фильм «Брат-3» с изменением образа в том свете, о котором вы сейчас говорили? Я имею в виду в нравственном аспекте. Такое перерождение возможно?

Отец Андрей: Безусловно. В фильме есть некоторые «узелки». Есть контраст между глазами Данилы и его руками. Недрожащие стреляющие руки — и умные глаза. Это контраст. Может быть, сознательный, сказавшийся при подборе актера.

С.Бодров: Для меня-то эти «узелки», например, в том, что во втором фильме Данила едет в чужую незнакомую страну помогать брату своего армейского друга, человеку, которого он толком не знает. Он едет туда, куда никто его ехать не просит, где его никто не ждет. Едет, руководствуясь своим внутренним пониманием, примитивным, простым пониманием правды. И дальше происходит странное: он наказывает тех, кого, в общем, не надо наказывать и прощает того, кого наказать, быть может, и надо было. Мне действительно хочется верить, что он не настолько зашорен.

С.Верейкин: В фильме есть полшага к такой рефлексии. Он же постоянно говорит о том, что хочет учиться на врача, представляется студентом медицинского института.

А.Захаров: Сейчас мы обсуждаем не столько конкретный фильм, сколько в контексте этого фильма некий типаж героя нашего времени. Вот вопрос: если бы по сценарию все было бы точно так же, тот же фильм, те же поступки…

С.Бодров: …но самолет, на котором они улетели в Москву разбился?..

А.Захаров: Нет, все то же, только по сценарию главному герою пятьдесят лет. И он совершает те же самые поступки…

Обсуждаем ли мы проблему «герой нашего времени» или «герой нашего времени для тех, кому до…»? Это два разных вопроса. Мы все время подразумеваем «герой нашего времени» для тех кому до семнадцати, до восемнадцати, до двадцати. Притом, что это небольшая часть даже среди тех, кто этот фильм смотрел. Потому что в кинотеатры ходят и кассеты покупают явно не только тинэйджеры…

Отец Андрей: Сергей, у меня вопрос к вам, как к одному из создателей фильма. Почему Данила от первой серии ко второй, я считаю, деградирует? В первой серии он живет «Наутилусом», во втором — Ириной Салтыковой.

Все: Он живет не Ириной Салтыковой, а с Ириной Салтыковой!

Отец Андрей: Все равно, музыка «Наутилуса», которая звучит в первой серии, придает многомерность фильму. А то, что звучит во второй серии…

Г.Казанцев: Позвольте мне, как поклоннику «Наутилуса», сказать о музыке, которая была во втором «Брате». Мне понравилась песня группы «Би-2» «Полковнику никто не пишет». (Я не буду сравнивать ее с книгой Маркеса, но, в принципе, если очень постараться, можно провести какие-то параллели.

Отец Андрей: Да зачем стараться, там видна четкая параллель!

С.Бодров: Да, она на поверхности…)

Г.Казанцев: А потом еще одна песня — группы «Крематорий» про Катманду. Она не менее символичная и не менее душевная, чем песни того же «Наутилуса»…

Отец Андрей: Вопрос в том, что слушает сам Данила…

С.Бодров: Нет, нет, отец Андрей, он специально говорит Салтыковой, что музыка ее ему не нравится, что «там это не слушают». Он говорит это в самом начале и это программный момент…

С.Верейкин: Отец Андрей, вам кажется, что деградация больше всего в этом проявляется?..

Отец Андрей: Это как показатель…

С.Бодров: Может быть, это сама среда, которая, как мы уже говорили, подчиняет его себе. Среда, конечно, гораздо более пошлая и способствующая деградации: Москва, телевидение, «попса»… Но, с моей точки зрения, он все-таки пытается ей сопротивляться!

Отец Андрей: Кстати, я так и не понял, что произошло между первой и второй серией? Во второй серии нет никаких намеков, чем там Данила жил, чем занимался. Все-таки прошло два года…

С.Бодров: Нет, я думаю, всего несколько месяцев. Вот деньги кончились… Мне кажется, мы на один из главных вопросов ответили, относительно плюсов и минусов. Хотя я представляю себе это так: в эпоху хаоса и злой первобытной природы люди сели у костра, они только начали говорить, и один из них сказал несколько слов, и они звучали как «Надо защищать своих! Надо защищать женщину! Надо защищать брата!». Но дальше они пока не двинулись. Пока они не двинулись. Это потом будет все остальное. Потом они обретут Христа. Но пока они дальше не двинулись…

Церковь: мир искушений

— Что Вас печалит сегодня в Церкви?

— Печаль у христиан всегда одна: граница между миром и Церковью (в том числе и во мне самом) проходит не так резко, как нам хотелось бы. И поэтому те болячки, которые возмущают нас даже в неверующих людях, мы, тем не менее, проносим сами в себе в Церковь. Каждый из нас контрабандист, который проносит в Церковь массу светских предрассудков.

Ну, например, мы возмущаемся невежеством наших с вами современников в вопросах религии. И в самом деле — трудно сохранить спокойствие при виде повальной моды на оккультизм, гороскопы и тому подобное. Но, с другой стороны, разве у людей церковных иное, менее равнодушное отношение к религиозному просвещению? Болезнь одна и та же. И в миру, и в Церкви люди ищут легких решений, магических, технических. Кажется, что можно просто что-то скушать, и все станет хорошо. Однажды Мережковский очень точно сказал, что невежество подобно сальному пятну на газетной бумаге: оно очень быстро впитывается в бумагу, распространяется по ней и становится трудно выводимым[210].

Сегодня в церковной жизни приходится сталкиваться с парадоксальной ситуацией:

С одной стороны, никогда в истории Церкви не было такого числа знающих, грамотных, образованных людей. История еще не знала такого общества, которое сложилось в XX веке — общества всеобщей грамотности.

С другой стороны, чрезвычайно дешево стоит распространять информацию и потреблять ее, то есть купить книгу или даже издать ее сегодня отнюдь не затруднительно. Книга, в том числе и церковная, никогда не стоила так дешево, как сегодня (томики Ленина, напечатанные в советский период, не в счет). Это значит, что Церковь вступает в какой-то совершенно новый период своего существования, она испытывает сейчас неустойчивость перед лицом интеллектуальных мод.

С третьей стороны, никогда не было в Церкви такой свободы слова. Сегодня в Церкви отсутствует цензура: и внешняя (общецерковная), и внутренняя.

Как работала цензура «внешняя» — по отношению к распространителю некоей книжки — рассказывается в только что изданной в Петербурге книге Ирины Грицевской «Индексы истинных книг». Оказывается, житие Василия Нового с мытарствами Феодоры на Руси XVI–XVII веков относили к апокрифам: «А Василии же новый и Андрей Уродивы и Мефодий Патрьский и странник подобает о сих вещаго и ведущаго вопрошати, аще истинна есть». И в XIX веке цензор профессор Московской Духовной Академии П. С. Казанский боролся с подобными текстами: «Чаще издаются повести, полные самых странных чудес, одним словом, духовные романы о мытарствах, жития Андрея Юродивого, Иоанна Новгородского и т. п. Все эти сочинения представляются большей частью безграмотными. Сколько приходилось исправлять или останавливать книжек, направленных к распространению суеверных понятий в народе. Сколько раз ко мне приносили житие Киприана и Иустины, домогаясь пропуска. Совесть не позволяла, хотя из Четьи-Минеи выбрали. Ругатели духовной цензуры знают ли эту неустанную службу цензуры духовному образованию народа?»[211].

Сегодня же именно эти «духовные романы» (дополненные уже прямыми «интервью» с бесами) заполонили церковные лотки.

И это потому, что нет еще и внутренней цензуры. Нет цензуры традиции, цензуры вкуса. Традиция — это вкус, то есть предрассудки. Предрассудки в самом буквальном смысле слова: то, что «перед рассудком», что впитано человеком прежде, чем начал работать его личный критический рассудок. Современные церковные люди — это поколение, о котором можно сказать словами Андрея Вознесенского: «расформированное поколенье, мы в одиночку к истине бредем». Внутренняя цензура — это церковная традиция, впитанная человеком или с молоком матери, или полученная в ходе нормального, очного богословского образования.

Нет внутренней цензуры вкуса, нет цензуры официальной, но еще и нет цензуры образовательной. Сегодня среди издателей церковных книг или редакторов газет трудно найти человека хотя бы с семинарским образованием, не говоря уже о духовно-академическом. Поскольку большинство из издателей и редакторов — неофиты, это означает, что маловат у них и личный опыт роста в Православной Церкви. В итоге — от имени Церкви тиражируются «попса» и дурь. В итоге не приходится удивляться, что к церковным прилавкам находят свой путь настоящие монстры — книги, содержащие самые дикие суеверия. Для примера: «Одному из моих друзей, никак не хотевшему расставаться с привычными страстями, старец сказал, что ему не удастся в этой жизни отмолить свои грехи, но по милости Божией ему предстоит родиться бычком. Бычок в смирении проживает свои год-два, жуя то, что дают и идя туда, куда ведут, пока не зарежут и тем самым не освободят к лучшей жизни. Приятель этот рано умер… Вообще, блаженный утверждал, что почти вся домашняя скотина, за исключением собак — люди. Лошадью, отрабатывает грехи тот, кто мало трудился, коровы тоже люди, а волком становится тот, кто мучил людей»[212]. Увы, эта книга издана в православном монастыре, а не в бурятском дацане…

Чем опасно отсутствие внутренней и внешней цензуры в эпоху грамотности и издательской дешевизны?

Понимаете, если человек вообще неграмотен, живет своим огородиком, своей семьей, обычным приходским распорядком, то с него любая идеология сходит как с гуся вода. Он недоступен глубинному воздействию модных идеологем (ср. «пролы» в романе Оруэлла «1984»).

Человек по-настоящему образованный тоже недоступен идеологической обработке: он знает, что надо десять раз проверить, прежде чем поверить какой-то сплетне.

А вот человек полуграмотный — он научился читать на свою голову, но не научился брать дистанцию от прочитанного. Он охотно верит листовкам и газеткам. А, значит, он становится управляемым. Его легко превратить в часть толпы, чего-то требующей и против чего-то протестующей (что требовать и когда протестовать — укажут листовки). Именно это является новым феноменом нашей церковной жизни.

В итоге та теневая фольклорная культура, которая всегда была в Церкви, начала выплескиваться наружу. То есть всегда, во все времена алтарники сплетничали про попов, но только сегодня начали издавать свои газеты (типа «Русь православная», «Первый и последний», «Русский вестник» и т. п.). Всегда бабушки пугали друг друга рассказами про «сглазы» и «колдунов». Но только сегодня про это начали писать книжки (ибо сегодня книгоиздательство — это дело и бесцензурное и дешевое, и прибыльное). Всегда «калики перехожие» разносили по свету весть о его завтрашнем конце. Но лишь сегодня их рассказы записываются на диктофоны и потом публикуются. Во все времена эти калики уверяли, что они точно знают, что где-то на чужой стороне уже родился антихрист, и он скоро у нас будет, а вот сегодня об этом начали писать книжки типа «ИНН — печать антихриста» да по радио вещать голосом Жанны Бичевской.

Теневое сознание вышло на свет. Замечательно: теперь тень стала виднее, ее пристальнее можно разглядеть, а потому можно с ней дискутировать по дневным правилам — открыто.

Собственно говоря, издания типа «Русский вестник», «Русь православная» «Жизнь вечная» и просто «Жизнь» — это лицо Русской Реформации. В Европе Реформация произошла пятьсот лет назад. У нас она припозднилась: ждала, пока не ослабнет государство. Реформация — это мирянское движение. Это бунт мирян против церковной иерархии, желание мирянских активистов «порулить» Церковью, на свой лад истолковав Писание.

В изданной этими кругами брошюре, призванной доказать, будто «принятие ИНН равнозначно отречению от Христа»[213], есть главка «Основные критерии истины». Ее первая, исходная фраза: «Правда Божия в оценке и решеении каких-либо затруднительных вопросов проявляется через церковное правило: vox poppuli — vox Dei (глас народа — глас Божий). И если решения Священного Синода, даже поместного Собора встречают неодобрение народа и противоречат Священному Преданию, то значит, эти решения ошибочны и не имеют никакой силы для церковной полноты»[214]. Интересно — и какой же это собор принял такое «правило»? Где, в каком церковном источнике авторы сей брошюры его вычитали (да еще и с орфографической ошибкой)? Не меньше поражает и решимость этой группки говорить от имени всего «церковного народа». Что вообще эта «группа товарищей» имеет в виду под «Священным Преданием» (предыдущая глава в той же брошюре названа «Проблема персональной кодификации и Священное Предание», но не содержит в себе ни одной библейской или святоотеческой цитаты)?[215]

Реформаторы 16 века не считали себя модернистами. Лютер был убежден, что восстанавливает учение Церкви эпохи апостолов и Вселенских Соборов (он никогда не прозносил лозунга «Только Писание»). Так и нынешние русские реформаторы убеждены в своей собственной традиционности и ортодоксальности. Но на деле за каждым их шагом стоит глубочайшее недоверие к церковной власти. Если вы сегодня увидите, как кто-то начинает размахивать фразой «народ — хранитель Православия», будьте осторожны: это очередной «демократ-реформатор». Он себя и своих друзей отождествил с «церковным народом» и на этом основании чувствует себя «вселенским судьей».

У них альтернативное богословие[216], альтернативные святыньки, иконы и святые. Их издания нетрудно отличить — вместо иерархического благословения, благословения Патриарха на них стоит рекламный лэйбл — «По благословению старцев».

Если преодолеть иллюзию, будто протестанты всегда «босолицые», и представить себе их с нестрижеными бородами — то станет заметно сходство психологических типов.

Когда-то такая волна мирянского активизма уже разрушила церковную жизнь: именно активность братств способствовала уходу украинского епископата в унию. Да, у нас обычно говорят, что братства православие спасли. Но реальная их роль в становлении унии была сложнее.

Львов (тогдашнее его имя — Лемберг) был типичным европейским городом, а львовское братство — типичным бюргерским союзом. И, как это свойственно бюргерским союзам 16 века, он не избежал искушения пореформировать Церковь. Глава Львовского братства князь Острожский прямо писал, что нужна реформа церковной жизни, включая «таинства и другие человеческие изобретения»[217].

Вот описание тех событий известнейшим украинским историком (причем настроенным антикатолически):

«Братчики следили за чтением и жизнью своих членов, делали им указания… Когда братчики предложили этот новый устав на утверждение антиохийскому патриарху Иоакиму, патриарх, насмотревшись перед тем на беспорядки в украинской церкви, был чрезвычайно обрадован таким высоким настроением. Он не только одобрил их намерения, но снабдил различными поручениями и правами, дотоле неслыханными: братчики должны были следить также и за духовенством, доносить о замеченных беспорядках епископу, а если бы епископ противился и не поступал по закону — то и ему они не должны повиноваться как врагу правды. Патриарх постановил также, чтобы все прочие братства повиновались Успенскому Львовскому. Это были чрезвычайно широкие права, коренным образом изменявшие все церковные порядки, и пожалованы они были братству без нужды и неосмотрительно, т. к. неизбежно должны были повлечь за собой недоразумения и столкновения с духовенством. Но так поступил не только Иоаким, а и константинопольский патриарх Иеремия, приехавший два года спустя (1588) и утвердивший эти распоряжения… Чрезвычайно широкие права по отношению к духовенству и епископам, сообщенные львовскому братству партиархами, было весьма опасным и ненужным подарком, так как вовлекали братство в совсем лишнюю борьбу с духовенством и много повлияли на то, что православные епископы начали искать себе защиты у католической иерархии. Как только Львовские братчики, исполняя поручение патриарха Иоакима, взялись заводить порядки среди местного духовенства, сейчас же вышла у них из-за этого ссора с владыкой Балабаном — ссора совершенно ненужная! Гедеон Балабан был довольно образованный владыка, с добрыми намерениями, и до сих пор поддерживал просветительные стремления братства, но не мог стерпеть, когда эти «простые хлопы» начали вмешиваться и указывать ему, что должно быть и чего не должно быть. Гедеон не покорился, проклял Львовское братство и начал чинить ему всяческие неприятности. А когда патриарх Иеремия, приехав на Украину самолично и разобрав дело на месте, стал еще более решительно на сторону братства и освободил его из-под власти епископа, то владыка Гедеон был этим так огорчен, что обратился к своему недавнему врагу, архиепископу львовскому, и просил, чтобы тот освободил украинских владык из-под власти патриархов. Так Гедеон стал из всех украинских владык «чиноначальником отступления от патриархов». Это был очень горький плод необдуманных патриарших распоряжений. Но не только в этом случае оказалась несчастливой рука патриархов в их вмешательствах в дела украинской церкви. Патриархи не разбирались в здешних отношениях и не знали их; но когда к ним обращались в разных вопросах, они распоряжались очень решительно. Иеремия поступал резко, необдуманно, не очень разбираясь в делах; распекал владык, угрожал запрещение, проклятиями. После выезда опять посылал разные распоряжения, менял и переменял, ставил своих наблюдателей (экзархов) над епископами и снова устранял, и не всегда можно было разобрать, кого слушать, так как появилась бездна разных греческих пройдох, выманивавших деньги, называясь архиепископами, патриаршими послами и пр.»[218]

В общем, в глазах епископов — свидетелей Реформации в Германии и Польше — братства выглядели протестантским мирянским движением бюргеров[219]. У восточных патриархов западнорусские епископы не нашли защиты от местного протестантизма (точно также и в XX веке константинопольский патриарх поддержал русских обновленцев). И тогда без давления польских властей, вопреки желанию католического епископата они приняли унию. Странно звучит? Но и в самом деле польского короля Сигизмунда III тогда не было в стране, а без его согласия не могли созываться церковные соборы. Так что и униональный Брестский Собор король не признавал еще целый год. Что же касается католического епископата, то ему было ненавистно все православное, и потому католические прелаты хотели не унии (которая все же позволяла сохранить внешний распорядок православной жизни), а всецелого ополячивания и окатоличивания…

Потом, после собора, братства и в самом деле стали защитниками православия. Но до него их роль в появлении унии была куда сложнее…

Главный урок из тех событий: и братства бывают не правы. Поэтому если вы сегодня увидите, как кто-то начинает размахивать фразой «народ — хранитель Православия», будьте осторожны: это очередной «демократ-реформатор». Он себя и своих друзей отождествил с «церковным народом» и на этом основании чувствует себя «вселенским судьей».

— Сейчас повсюду выходят различные издания, прославляющие царя Иоанна Грозного, создаются какие-то общины, братства, опричнины и т. д. Приходят журналы, полностью посвященные ему. Мы приводим доводы Святейшего Патриарха Алексия II о том, что невозможно прославлять святых и их убийцу. Все равно появляются иконы, публикации.

— Реформаторский потенциал ревнителей прославления Ивана Грозного заметен вполне отчетливо. Они ни во что не ставят голос Патриарха (который ясно высказал свою оценку их притязаний). Столь же решительно отметается ими голос церковного, литургического предания.

Литургическое предание выразило себя в службе святителю Филиппу Московскому, в частности в июньской службе, где в каноне на утрене содержится вполне ясная характеристика того человека, чье вмешательство в судьбу святителя Филиппа было столь трагическим. Этот человек не называется по имени, но ведь понятно, о ком идет речь и кто там называется «новым фараоном» и «новым Иродом».

Конечно, с точки зрения академического богословия можно сказать, что не всегда голос литургических текстов фактографически достоверен. Можно было бы на эту тему устроить дискуссию. Но чтобы ее развернуть, чтобы заглушить голос литургического предания, нужно столько эшелонов аргументов пригнать! Подлаживать литургию под свои политические «вкусы» нельзя. Иначе это будет откровеннейший модернизм. Я не хочу быть модернистом, поэтому я лучше поверю голосу литургического предания.

Есть еще голос церковной агиографии: в Житии св. Филиппа ясно говорится о роли царя в его смерти. Но опричные модернисты прямо говорят о том, что Житие св. Филиппа содержит «ложь»[220]. Для модернистов чудеса (которые, как им кажется, совершают написанные ими же «иконы» тех персонажей, в святости которых они уверены) важнее, чем праведно-назидательная жизнь самого этого персонажа. Поэтому они считают неверным «представление о том, что каждое житие должно быть назидательным для православного человека. Это не совсем так. То или иное житие может быть назидательным, а может быть и только констатацией каких-то известных фактов. По крайней мере назидательность не критерий святости»[221]. Понятно: какая уж назидательность в Иване Грозном…

Есть еще голос церковной истории. Мы верим в то, что история — это пространство диалога Бога и людей, в то, что церковная история и русская история — это часть священной истории, продолжение библейской истории. И поэтому голос исторического предания для нас очень значим. Так вот, когда царь Алексей Михайлович пожелал перенести мощи св. Филиппа в Москву, Никон отвез на Соловки царскую грамоту — «молю тебя, разреши согрешение прадеда нашего царя Иоанна, совершенное против тебя завистию и несдержанною яростию». Это значит, что в церковном сознании 17 века в конфликте св. Филиппа и Ивана Грозного виновной стороной считался Царь.

И наконец, для меня как человека, который не является специалистом по русской средневековой истории, значим голос ведущего церковного специалиста по этому периоду — архимандрита Макария (Веретенникова). Человек всю свою жизнь занимается 16 веком — веком Ивана Грозного. Он монах, архимандрит. Его статьи об Иване Грозном в «Журнале Московский Патриархии» и газете «Радонеж» говорят о тех фактах в жизни грозного царя, которые не оставляют шансов на его прославление в лике праведников… Вновь говорю — для того чтобы оспорить выводы ведущего специалиста, церковного человека, всю жизнь посвятившего изучению этой тематики, нужно иметь очень много серьезных аргументов, а не отбрехиваться по принципу «Ах, это ж иностранцы сказали, а они всегда врут». Несомненно, в том мифе об Иване Грозном, который сложился в европейской историографии, есть много лжи. Но и нельзя думать, что раз иностранцы солгали в одном, значит, и все остальные их сообщения — ложь. Это тоже некорректно.

Ну, а столь впечатляющее наших реформаторов изображение Иоанна Васильевича в нимбе просто выдает меру их незнакомства с русской историей. Ведь нимб в иератической живописи — это не только знак личной святости, но и знак святости того служения, которое нес изображенный человек. Далеко не все люди, чьи изображения сопровождаются нимбами, прославлены Церковью. С нимбом изображали себя на монетах своей чеканки и св. князь Владимир, и непрославленный Церковью князь Ярослав Владимирович, и анафематствованный Церковью Святополк Окаянный (убийца своих братьев — свв. Бориса и Глеба)[222].

Именно модернисты, некоторые из которых открыто мечтают об «опричной революции», и видят в Грозном «посвященного эзотерика»:

«Грозный был еще и тончайшим православным эзотериком. Иоанн IV утверждает благой, в целом, характер смерти. Одна из главных задач инквизиции заключалась в том, чтобы провести грешника через некий ритуал духовного созерцания, обусловленного умерщвлением плоти. Долгие страдания постепенно делают человека невосприимчивым к физическим ощущениям, к запросам собственного тела. Разум, свободный теперь от телесных мучений, неожиданно открывает для себя новые функции, ранее ему неизвестные. Таким образом, наступает стадия просветления Разума, когда он, освободившись от материального тела, начинает свободно впитывать в себя божественные энергии высших сфер. Все это чрезвычайно легко накладывается и на опричный террор, который несомненно представлял собой одну из форм православной инквизиции. Иоанн Грозный и его верные опричники отлично осознавали свою страшную, но великую миссию — они спасали Русь от изменников, а самих изменников от вечных мук. А вот еще одна цитата — из текста, написанного иностранцем Шлихтингом, очевидцем многих тогдашних событий: «Однажды пришел к тирану некий старец, по имени Борис Титов, и застал тирана сидящим за столом… Тот вошел и приветствует тирана; он также дружески отвечает на приветствие, говоря: «Здравствуй, о премного верный раб. За твою верность я отплачу тебе неким даром. Ну, подойди поближе и сядь со мной». Упомянутый Титов подошел поближе к тирану, который велит ему наклонить голову вниз, схватив ножик, который носил, взял несчастного старика за ухо и отрезал его. Тот тяжко вздыхает и подавляя боль, воздает благодарность тирану… Тиран ответил: «С благодарным настроением прими этот дар, каков бы он ни был. Впоследствии я дам тебе больший». Под этим большим даром имелась ввиду смерть, смерть от руки Царя, избавляющего от загробных мучений»[223]. «Святой преподобный Корнилий, игумен Псково-Печерского монастыря, дерзал называть в монастырской летописи Помазанника Божьего — Царя Иоанна Васильевича Грозного «антихристом»… Казнив игумена Корнилия, Государь Иоанн Грозный спас его для жизни вечной, не допустил полного падения его в прелесть»[224].

— В результате получается получается такое подпольное движение благочестия среди мирян и священников. Мол, архиереи это дело не принимают, но будем настаивать. И ссылаются на благословения покойного отца Николая Гурьянова….

— Могут оказаться правдой слухи о добром отношении к этим личностям старца Николая Гурьянова. Но не надо путать свою жизненную ситуацию с ситуацией отца Николая. В жизни человека такого склада, как отец Николай, осталось лишь одно чувство — любовь. Ревнители же прославления Ивана Грозного живут ненавистью, жаждой мести и злобой оттого, что не у них власть в обществе и в Церкви.

Любовь же всему верит, по слову апостола Павла и все истолковывает в лучшую сторону[225]. Я по себе помню: лет 20 назад, когда я только приходил в Церковь, среди тех, кто встречал меня у церковного порога, были люди, от которых я впервые услышал о царской семье как о мучениках, о Григории Распутине как об оклеветанном подвижнике. Знаете, я с радостью на это реагировал. Ведь сама установка советского юноши, уходящего из СССР и приходящего в Православие, такова — пропаганда все врет. И когда мне говорили: ты знаешь, на самом деле и вот об этих людях тоже советская пропаганда сказала неправду, — для меня было только радостью сразу же с этим согласиться. Для христианина одна из величайших радостей — узнать, что человек, о котором тебя приучили думать плохо, на самом деле другой, и иметь возможность сказать: «Слава Богу! Число истинных христовых слуг в нашем мире было или есть больше, чем я думал». Конечно, это очень радостное ощущение. Нормальная реакция верующего сердца на такую весть может быть только радостной: «Вот здорово!».

Это было на уровне эмоций. Но оказывается, для церковного человека недостаточно просто жить по велению своего сердца, по первой эмоциональной реакции. Даже такие добрые чувства надлежит проверять[226] и смотреть: насколько исторически и богословски обоснованна дошедшая до тебя версия, к каким духовным и иным плодам поведет согласие с ней.

Так вот, у отца Николая Гурьянова, я думаю, была нормальная церковная установка на доверие и на приятие доброй информации о другом человеке. А вот возможности проверить эту информацию не было. Не было у него возможности рыться в архивах, расспрашивать историков, и поэтому получилось так, что он (и о возрасте нужно помнить) стал в этом смысле заложником людей, окружавших его и фильтровавших поступавшую к нему информацию.

То, что происходило вокруг о. Николая в последние годы его жизни понужадет меня поставить такой вопрос. Подчеркиваю — это вопрос, а не утверждение.

Нам известно, какие бывают облики старения и угасания у людей обычной жизни, не преисполненных благодати. Мы знаем, что ум теряет былую остроту и силу, бывает, что человек начинает жить в каком-то своем мире, будучи не в состоянии усваивать новую информацию, критически воспринимать приносимые к нему мнения окружающих его людей.

Отец Александр Ельчанинов сравнивал умирание с переводной картинкой. Сквозь плотную непрозрачную оберточную бумагу (тело) сама картинка (душа) еле видна. Картинку опускают в воду, а затем начинают отделять обложку. И вот в ту секунду, когда воздух попадает между обложкой и самой картинкой — последняя становится или еще более тусклой, чем прежде, или совсем невидимой. Но картинка не исчезла: еще немного — и она станет такой красивой, какой мы ее еще не видели.

То, что в нашей обычной жизни такое потускнение бывает, это очевидно. Конечно, очень хочется, чтобы в Церкви все было иначе, чем в светской жизни. И все же — может ли Господь попустить, чтобы нечто подобное произошло в жизни подвижника? Или же в жизни старца не может быть проявлений обычной человеческой старости? Ограждает ли Господь своих избранников от такого рода вещей? Я боюсь, что хотя бы временами отец Николай не миновал этого.

Начало и конец земной жизни схожи. В детстве человек зависим от своего окружения и ведом им. О детстве святых мы знаем хотя бы со слов преп. Варсонуфия Великого, что влияние детского окружения и юношеского образования может влиять на мнения святых и в последующие годы их жизни. Каждый человек — даже святой — остается человеком своего времени и несет в себе некоторые предрассудки своего века, иногда не замечая их расхождения с Евангелием. Поскольку и пока это расхождение не замечено — оно и не может вмениться во грех. Однако, поясняет собеседник Варсонуфия преп. Иоанн, если бы такие Отцы помолились, чтобы Господь просветил их ум и по этим вопросам — неточностей удалось бы избежать: «они не просили Бога, чтобы Он открыл им, истинно ли сие учение, и потому Бог оставил их при собственном их разумении»[227].

Но и о старости сказано: «егда же состареешися, ин тя препояшет и поведет». Старый что малый… И в старости может придти к человеку такое же состояние не всецелой свободы в своих реакциях и мнениях, такая же зависимость от того, какие люди тебя окружают.

Так что в вопросах исторических я предпочту верить историкам, а не затворникам.

Историки же, у которых есть возможность копаться в архивах и проверять, где ложь из одного лагеря, а где ложь из другого лагеря, в итоге вырабатывают более взвешенную позиция, но все равно не в пользу Григория Распутина. В пример могу привести священника, который очень много сделал для прославления царственных мучеников — протоиерея Георгия Митрофанова из Санкт-Петербурга. Он лучший церковный специалист по русской истории начала 20 века. Он член синодальной комиссии по канонизации святых и именно ему было поручено разобрать все аргументы против канонизации царственных мучеников. И он, работая в архивах, шел шаг за шагом — Ленский расстрел, Кровавое воскресение, Григорий Распутин, разбирая, что и как там было. Его выводы по этой теме как раз достаточно определенны. Да, мы можем понять, извинить и простить отношение Государя и особенно Государыни к этому человеку, от которого зависела жизнь их сына. Но доброе отношение не стоит принимать за индульгенцию. Увы, есть слишком много свидетельств о мраке который все-таки был в глубине этой личности.

Второй человек, который тоже немало способствовал канонизации царственной семьи, — протоиерей Александр Шаргунов — считает, что атака на царскую семью с использованием имени Григория Распутина ведется уже второй раз. В первый раз это было при жизни царя, когда попробовали связать в единый узел Государя и Григория Распутина и удар по Григорию Распутину был ударом по Государю. Второй раз их пробуют связать воедино сегодня. Отец Александр считает это продолжением старой провокации: связав воедино в общественном мнении царскую семью и Григория Распутина, потом обратиться к реальным фактам из архивов, нанести удар по Григорию Распутину, но тем самым уже и по всей Церкви: «видите, Церковь ни в чем не разбирается и она всякого проходимца в лике святых прославляет». Чтобы не рисковать слишком многим, необходима осмотрительность. Естественно, эта осмотрительность не исключает дискуссии[228].

Наконец, я не могу забыть рассказ, поведанный мне в марте 1999 года в Стокгольме баронессой Людмилой Александровной Ляндезин-Трубецкой. В канун октябрьского переворота ее отец увез свою семью из опасного Петрограда на дачу — под Выборг. Поскольку затем эта территория отошла к Финляндии, они оказались в безопасности. Со временем постоянным гостем их дома стал Воейков — человек из ближнего Государева окружения. Подросшие барышни расспрашивали гостя о придворной жизни и, конечно, о Распутине. Воейков подтвердил, что Распутин обладал целебным даром и не раз спасал наследнику жизнь. Проблема была в том, что порой Распутин бывал настолько пьян, что его нельзя было везти во дворец, а помощь была необходимо срочно. Тогда к нему подстаскивали телефон, и Распутин, по телефону беседуя с Царевичем, останавливал кровотечение… Поскольку мне неизвестны православные святые, которые в пьяном виде творили бы чудеса, приходится признать, что Распутин к их числу не принадлежал. Мне кажется, что Распутин — это просто экстрасенс; Кашпировский начала XX века.

И если и впрямь мироточит его фотография или «икона», то меня это нимало не впечатляет. Мироточили даже языческие статуи. Мироточат иконы в жутчайшей секте по имени «Богородичный центр» (она же «Церковь Державной Божией Матери»). Поэтому само по себе крово-, слезо-, миро-точение не является аргументом святости того или иного изображения, тем более персонажа.

Тот, кто мироточение образа считает высшим аргументом, не устоит перед лестью антихриста. Ведь и враг Христов в конце времен создаст чудотворный образ: «И дано ему было вложить дух в образ зверя, чтобы образ зверя и говорил и действовал так, чтобы убиваем был всякий, кто не будет поклоняться образу зверя» (Откр. 13, 15).

Когда-то, еще будучи семинаристом, я услышал, что сатане Господь не попускает принимать облик Божией Матери, и потому все видения Богородицы истинны, а тот, кто эти видения созерцает, не может быть в прелести… Несколько месяцев этот тезис не давал мне покоя: сердце хотело ему верить, а разум сопротивлялся. Наконец, стало понятно, кто же запустил эту благочестивую «пулю» в церковных обиход: товарищ Янкельман; он же гражданин Береславский; он же «епископ Иоанн» из «Катакомбной Церкви», в конце 80-х вместе с Якуниным возглавлявший клуб «Церковь и перестройка», а затем стяжавший известность как лидер «Богородичного центра» и «Церкви Божией Матери Преображающейся». С помощью этого благочестивого но самодельного «предания» он хотел получить индульгенцию для тех оккультно-эротических откровений, которые он сам распространял от имени якобы являвшейся ему Богородицы.

Вот так же опасно строить свою веру на чудесах мироточения: мол, если где-то что-то мироточит, то там и есть правда.

Но у наших «правых реформаторов» свое, альтернативное богословие. У них альтернативные святые (помимо упомянутых еще и некая Пелагия Рязанская), иконы и чудеса.

— Один священник выходит на проповедь и говорит, что вот, царскую семью мы прославили своим народным благочестием, мы прославим и Григория Распутина, надо только молиться, уповать на Бога и двигаться вперед. Это наша сила. Архиереи — такой тормоз церковный, не позволяет народному благочестию все это исполнить, а мы будем заводить себе иконки, размножать их и т. д. Как тут быть?

— Батюшка в данном случае совершенно прав. Архиереи — это тормоз. Только слово тормоз — хорошее слово. Надо тормозить, не торопиться, потому что иногда, когда все сползает в какую-то пропасть, имеет смысл притормозить. А вообще-то если проповеди этого батюшки действительно таковы, то в них очень чувствуется вполне большевистский и протестантский пафос: мы — народ, мы сейчас всей колхозной массой поднимемся на борьбу всех одолеем, хотя темные силы с панагиями нас злобно гнетут… Это все тот же приступ обновленчества.

У этих людей уже сформировались диссидентские привычки, привычка бунтовать. Когда я говорю о них, я отчасти говорю и про себя самого. Потому что я легко мог бы оказаться в их рядах — вся инерция моего нецерковного воспитания меня туда толкает. Интеллигенту трудно быть вместе с властью. Для него неестественно власть поддерживать. Он себя очень уютно чувствует в диссидентском подполье, особенно если оно более или менее безопасное: ты им фигу показал и спрятался, а на самом деле тебя никто и не преследует. То есть психологически я понимаю, почему эти люди там, но все-таки надо хоть чуть-чуть церковно взрослеть и церковно меняться.

Но их листовки и газеты, проповеди и шепотки капля за каплей учат не доверять церковной иерархии. Не так давно в передаче, которую на «Радио России» ведет Жанна Бичевская, прозвучала очередная порция сплетен. Было сказано, что протоирей Николай Гурьянов, на самом деле — тайный схимник и, более того, схиархиепископ (говорилось и о том, что Григорий Распутин — также тайный монах и тайный священник. Он, дескать, тайно поехал на Афон, и там его тайно рукоположили и постригли, он и был духовником царской семьи в последние годы).

Сами по себе эти сообщения, казалось бы, не имеют вероучительного значения, однако же удивляет то, с какой настойчивостью такого типа люди и издания ищут повода, чтобы сказать некое «свое слово». В принципе, вопрос о том, был или нет схимником протоиерей Николай, был он тайным епископом или нет, для нашего отношения к памяти отца Николая не имеет особого значения. Но когда такого рода сообщения попадают в атмосферу кружка Жанны Бичевской или «Русского вестника» и «Руси Православной», они становятся еще одним ядрышком, которое бьет по твердыне церковного канонического сознания.

Церковную Россию втягивают в реформацию. Но отчего же реакция Церкви даже на уровне священноначалия столь неясна и непоследовательна? Например, уже много лет меня, мягко говоря, изумляет, почему на каждую Пасху и на каждое Рождество Патриарх посылает поздравления редакции «Русского вестника». Складывается удивительная ситуация. Вот, скажем, в минувшем году на епархиальном собрании Патриарх выразил церковное отношение к двум историческим личностям, о которых здесь идет речь. Но ближайший же номер «Русского вестника» выходит с портретом Григория Распутина на обложке. Но в следующем, рождественский номер опять же печатается поздравление Святейшего Патриарха редакции расколоучительной газеты. Я понимаю, у Святейшего, наверное, руки не доходят, чтобы полистать такого рода издания. Но, я думаю, мы вправе обратить внимание на то, что его имя используется весьма разрушительным образом.

Реформация задержалась на границах России на пять веков. Пока была государственная власть с ясной и жесткой религиозной политикой (сначала православной, потом — атеистической), мирянский активизм осаживался. Теперь этот удерживающий отошел. И мы увидели лицо «русского бунта». Лицо Григория Распутина и Пелагии Рязанской.

— Были ли в истории еще подобные деструктивные явления, как истерики вокруг ИНН.

— Думаю, что не было и не могло быть по той причине, что в предыдущие столетия все-таки была симфония Церкви и власти, была цензура и с той, и с другой стороны. А поэтому и архиереи, и обер-прокурор Синода тормозили фольклорные страхи, и благодаря этому Церковь могла спокойно жить. Наша ситуация больше похожа на до-цензурную эпоху истории Церкви, — 2–3 века. Одна за другой тогда рождались ереси и говорили о себе то же, что современные «ревнители» — «мы (гностики) особо духовны, а эти чинуши-архиереи ничего не понимают, мы особо просвещенные, у нас свои откровения, свои пророки, и мы по ним будем жить». Это многих людей смущало, потому что и в Церкви еще не была ясных центров консолидации и контроля, не было и государственного стержня, который мог бы объединить. Все как сейчас…

— В Церкви и обществе сегодня присутствует такое эсхатологическое ожидание трагического конца мира. Вот, появился штрих-код с «числом зверя», вот идет перепись населения…

— Эти рассуждения по своему логичны. Ведь любой наш шаг — это шаг к могиле. Но из этого еще не следует, что единственное разрешенное рукоделие — это вышивание савана. Жизнь идет к концу, но еще не кончилась.

А насчет скорого конца света… Верить этому или нет — зависит от настроя человека. Можно коллекционировать факты, убеждающие тебя в том, что настали последние времена. Это, кстати, любимое занятие сект. Вам наверняка знакомы «свидетели Иеговы» — сектанты, которые разносят по квартирам журналы «Сторожевая башня» и «Пробудись!» В конце журнала каждый раз идет речь о катастрофах, нагнетается ощущение, что всё-всё не так.

Ну, а если оторваться от журнала и поднять архивы? Катастроф сегодня много? Много. Больше, чем раньше? А вот это не совсем так. Самые значительные природные катастрофы случились на заре XX века. Почему же нам кажется, что становится хуже?

Первая причина этой иллюзии: растет плотность населения земного шара людьми. Раньше при каком-нибудь наводнении, цунами, или извержении вулкана гибло меньшее число людей, сейчас же в более населенных регионах и гибнет больше.

Второе: средства коммуникации другие. Одно дело — тысячу лет назад. Тогда человек жил в своей деревеньке и не знал, что происходит дальше радиуса в 50 километров. Сегодня же телевидение, газеты, интернет объединяют нас со всей планетой И поэтому катастрофа, произошедшая где-нибудь в Южной Африке, тут же становится известной нам. Число природных катастроф не возрастает, но растет информационный вал, потому и кажется, будто все идет не так, все плохо.

Мы бессильны перед этим страшным миражом потому, что мы не любим Христа. Люди не умеют жить ради Христа и, видя эту свою немощь, мечтают о том, чтобы хотя бы умереть ради Него. Хотят ощущать себя жертвами (психология жертвы — это пассивная психология, это психология неумехи). И видеть всюду какие-то страшные угрозы.

Жизнь таких людей прекрасно описана Толкиеном в «Сильмариллионе». «Темный лорд» Моргот пленил доблестного воина Хурина. Но не убил. «Горька была доля Хурина, ибо все, что узнавал Моргот об исполнении своих лиходейских замыслов, становилось известным и Хурину: только ложь была перемешана с правдой, и все, что ни было доброго, скрывалось либо искажалось… И тогда молвила Мелиан: «О Хурин, Моргот оплел тебя чарами, ибо тот, кто взирает на мир глазами Врага, желая или не желая того, видит все искаженным».

Так и в мире современный «эсхатоложников» и «иннэнистов». Они видят только зло — а потому и сами живут в страхе и сеять умеют только страхи и вражду. Скажите, вы много знаете храмов, где можно купить книгу о Христе? Про антихриста — запросто. По 10 книг на каждом церковном лотке, а про Христа — ни одной. Это уже диагноз нашей болезни.

Кстати, важно помнить прошлые не только природные, но и церковные катастрофы. Есть один опасный стереотип в нашем церковном мышлении. Человек, когда входит в Церковь, знакомится с житиями святых, с семинарскими версиями истории Церкви. И возникает иллюзия, что вот раньше-то — что ни монах, то преподобный, что ни епископ, то святитель. А сегодня? «Оскуде преподобный», конец света настал. Чтобы таких иллюзий было поменьше — стоит помнить не только о светлых страницах церковной истории. Например — как святитель Василий Великий в IV веке описывал современную ему церковную жизнь: «Ты спрашиваешь меня, как обстоят дела в Церкви. Я отвечаю: в Церкви всё обстоит так же, как и с моим телом — всё болит и никакой надежды»[229].

Есть известный принцип: чтобы не разочаровываться, не надо очаровываться. Хочешь остаться в Церкви? Умей любить ее и в непогоду.

— Но ведь вроде бы уже начали восстанавливать Храм в Иерусалиме…

— Не надо верить слухам. Да, летом 2002 года была попытка заложить камень в фундамент третьего храма. И новость эта сразу пронеслась по православным интернет-страничкам и газетам. Но это только половина правды. Полная правда такова. Камень был положен не на месте старого храма, а на объездной дороге вокруг стен старого Иерусалима. Акция эта была предпринята не государственной израильской структурой, а группой экстремистов. Государство Израиль им запретило проводить такое мероприятие. Поэтому уже через полчаса на место событий приехала полиция, задержала организаторов, а сам камень увезла на свалку. Опасная вещь — полуправда.

Да, вот последняя новость на тему о том, как государство Израиль стреножит своих иудеев: «На Храмовой горе арестованы два израильтянина-еврея, намеревавшиеся совершить молитву. Как уже сообщалось, совершение религиозных обрядов иудеями запрещено условиями доступа на Храмовую гору, оговоренных с руководством мусульманского совета ВАКФ»[230].

Еще один подобный пример. В листовках по поводу ИНН постоянно твердят про то, что в Брюсселе находится главный компьютер Европы и зовется он «Зверь». Действительно, в Брюсселе в 1973 году было открыто 13-этажное здание с компьютером внутри под названием «Зверь». Это факт. Но есть другой факт. Это здание было взорвано в 1991 году[231]. По той причине, что оно было построено в 60-х годах по технологии с высоким применением асбеста, что запрещено современным экологическим законодательством. И только в наших листовках оно до сих пор существует и управляет всей Европой.

А ведь сегодня надо быть очень осторожным и не давать ход недстоверным слухам — уж слишком много желающих подловить нас на неосторожном слове. «Многие православные христиане не любят мобильные телефоны и считают, что они от дьявола, — заявил Евгений Ициксон, генеральный директор аналитической фирмы «Сотовик». — С точки зрения нормального человека эту меру трудно понять»[232]. Вообще-то «с точки зрения нормального человека» трудно представить — как можно приписывать такую глупость народу той страны, где ты живешь… Но ведь не сам Ициксон придумал эту сплетню — где-то он ее все же услышал.

— Что можно этому противопоставить? Активизировать прещения?

— А вы помните, как католики остановили волну Реформации? Созданием ордена иезуитов. Иезуиты работали, прежде всего, в сфере образования. Эпоха Контрреформации — время расцвета различных массовых орденов, которые дают, во-первых, примеры повседневной социальной работы Церкви: помощь больным, страждущим. Во-вторых, в этих движениях миряне не только получали что-то от Церкви, но и сами активно трудились в ее проектах. Развивались массовые полумирянские движения, которые давали возможность мирянам что-то самим в Церкви сделать во имя своей веры.

Я думаю, что противостоять нашим «реформаторам» нужно по двум направлениям. Первое — усиление церковной дисциплины: и канонической, и иерархической, и богословской. И второе — создание возможности для того, чтобы голос самих мирян мог бы звучать в Церкви. Речь о том, чтобы на приходском уровне создавались возможности для активной работы людей во имя Христовой веры. У нас сегодня предлагается во имя Христа только полы в храме подметать. Нужен более широкий веер церковных послушаний. В том числе педагогические, миссионерские и так далее.

— Вы полагаете, что здесь важны не прещения прежде всего, не наказания — а разъяснение, то есть миссионерство среди тех, кто сегодня, может быть, и сам не понимает, во что он ввязывается?

— Я как раз полагаю, что необходимо и прещение, и миссионерство. Один из очень хороших шагов в этом направлении сделан недавно: сейчас создается сеть дистанционного спутникового богословского образования. Лекции преподавателей Московской духовной академии через спутниковое телевидение транслируются на десятки семинарий и духовных училищ страны. Это очень важно, потому что единство Церкви может обеспечить только единство образовательных стандартов. Нужно, чтобы семинаристы разных епархий одними глазами смотрели на мир и проблемы церковной жизни.

— То есть не нужно искать каких-то новых способов работы, как-то стараться во что бы то ни стало вызывать интерес к Православию? Достаточно вдумчиво, трезво обратиться к тому, на чем мы стоим, — на Священное Писание, на святых отцов…

— Одно дело — воспитание церковных людей. Другое — обращение к нецерковным людям. Первое служение не требует перемен, второе — миссионерское — всегда нуждается в поиске новых форм.

Церковным людям надо говорить правду. Сусальный лубок чреват расколами. Ну что твердить, будто мы живем по древним апостольским правилам, будто Православная Церковь ни в чем не меняется, она соблюдает древние уставы и живет законоположениями древних святых отцов… На самом-то деле это не так. Ни в одном монастыре, ни в одном приходе Типикон полностью не соблюдается. Вообще никогда в истории Церкви не соблюдались канонические правила в полном объеме…

Чтобы, заметив различие между реальностью и декларациями, человек не бросился в раскол, нужно предложить ему честный разговор о правилах выживания в самой Православной Церкви. То есть как, войдя в Церковь, избежать слишком легких решений. Как научиться слышать голос Церкви, определять его? Как читать Библию? Как читать святых отцов? Как работать с каноническими правилами? У нас господствует представление, что канонические правила — это просто инструкция. Программу компьютерную вставили, давайте по ней будем жить.

Но этого не было никогда в истории Церкви. Каноны — это мечта Церкви о себе самой. Это Церковь, какой она хотела бы себя видеть. Это икона Церкви. И наивно было бы считать, что все канонические правила, принятые в разные столетия по разным поводам, есть инструкция, которую надо одновременно и полностью исполнять здесь и сейчас.

Нужен честный разговор о сложности нашей церковной жизни, о её в ряде случаев просто запутанности, ведь есть канонические правила, просто взаимно исключающие одно другого.

Пока этого честного разговора не будет, наши люди будут беззащитны перед лицом всех этих псевдоправославных сектантов.

Мы страдаем от отсутствия доступного для людей постоянного истолкования Библии. Нельзя же превращать Библию в орудие сектантов, баптистов, которые бросаются на наших несчастных прихожан с цитатами из Священного Писания, а наши люди не знают, что им ответить. И мнение, что в Библии или у святых отцов мы найдем ответы на все вопросы, — это воплне баптистская и поверхностная установка. Это не так, потому что ни в Библии, ни у отцов нет ответа на самый главный вопросы: что мне, Ивану Петровичу Сидорову надо делать, скажем, 20 января 2003 года?

У Отцов надо учиться жизни во Христе. И тогда этот духовный опыт, который был у Отцов, будет и в тебе и подскажет тебе, как действовать в новой ситуации. Именно этот неформальный критерий и называется у нас Преданием. Это некий вкус духовной жизни, церковной жизни. То, что у апостола Павла называется обновлением совести.

Как бывает правильно поставленный голос, бывает и правильно поставленная душа. Только такой человек не потеряется читая Библию, творения святых отцов. А если он всюду видит просто огромное собрание бесконечных авторитетов, приказов, то рано или поздно у него произойдет короткое замыкание и в душе, и в голове. Один так советует, другой иначе — как понять, что относится именно ко мне и именно сейчас?

Ну вот, например, когда исполнять заповедь Христа о том, что если тебя ударили по одной щеке, подставь другую?

У нас были святые, которые буквально исполняли эти слова. В Церкви были святые, которые были «толстовее» любого Толстого. На келью одного старца напали бандиты, ограбили и убежали. А старую рясу оставили. Старец бежит им вдогонку и кричит: братья, вы у меня еще вот это забыли, возьмите. Но ведь Александр Невский, когда гнался за крестоносцами по льду Чудского озера, разве он им что-то подобное кричал? «Братья, остановитесь, вы сожгли мой Псков, зайдите еще и в Новгород, пожалуйста»…

Я люблю Православие за его неплакатность, за то, что в нем очень часто совмещается вроде бы несовместимое. Мало придти в церковь, надо уметь жить в церкви. Для меня, например, одно из самых замечательных открытий прошлого года — это рассказ об одном тверском алтарнике. Этот пожилой уже человек, когда его начинают чем-то доставать, отбрехивается замечательной фразой, он говорит: «Слушай дорогой, ты знаешь, я ведь в церкви уже тридцать лет…Я ведь и убить могу». Для неофита-интеллигента, который воспитан на Бердяеве — это, конечно, кощунство, это невозможный ответ. А с моей точки зрения, ответ очень точный и остроумный. Этот человек просто и в самом деле долго живет в церкви и поэтому знает, что и в Библии, и в церковной истории были прецеденты и для одного поведения, и для противоположного.

Одни святые подставляли щеку, другие святые же вынимали меч. Здесь нужно или обостренное совестное чувство или же хорошо церковно воспитанный разум, чтобы уметь различить — в каких случаях и как надо себя вести. Иногда уйти от драки будет грехом, особенно когда под угрозу поставлена жизнь или честь другого человека, такого, который сам себя защитить не сможет.

Мир Православия сложен. Конечно, ответы у святых отцов и в Библии найти можно. Но где программа, с помощью которой их надо искать? А кроме того, есть вопросы, на которые и ответов не найти. То есть необходимо обладать и даром логики формальной, и даром логики духовной, чтобы из тех установок, заповедей, которые даны в Евангелии и у отцов, сотворить новый ответ на новый вопрос, который появился только в наше время.

— И какие вопросы появились в последнее время, как Вы считаете, — из тех, о которых и не могли думать в первохристианские времена?

— Как относиться к Гарри Поттеру, например. Конечно, это — почти смешно, но есть и гораздо более серьезные. Например, эвтаназия. Или проблемы так называемой биоэтики.

Еще нельзя забывать, что даже когда мы видим, что у святых отцов есть совершенно определенная позиция по какому-то вопросу, знаете, не всегда ей надо следовать, как это ни страшно звучит. Например, традиция церковная — это традиция безусловной лояльности к светской власти. Традиция церковная — не обращать внимания на ущемление гражданских прав людей. Церковь никогда не протестовала против усиления крепостного рабства. Означает ли это, что и мы сегодня тоже должны спокойно относиться к тому, что нас затаскивают в электронный концлагерь? Через те же самые номера, новые паспорта, электронные документы и так далее.

В чем различие моей позиции по этому вопросу от позиции крайних ревнителей, которые уже, по сути, секту ИННэнистов создали?

Я-то замечаю, что если я высказываю свое несогласие с политикой государства по этому вопросу, я понимаю, что моя позиция нетрадиционна. Я помню, что святитель Игнатий Брянчанинов за год до отмены крепостного рабства в России писал статью в защиту крепостного права. Но просто я говорю, что капитан, который при любом ветре ставит одни и те же паруса, разобьет корабль. И то, что было спасительным и уместным сто лет назад, может оказаться губительным сегодня. Но поскольку я знаю, что это только мое несогласие, что это моя критика властей, а не Предание Церкви, поэтому я свою позицию представляю только как свою и не имею права выдать ее за позицию Церкви. И никогда это не делаю.

А вот эти ИННэнисты — люди богословски бескультурные, поэтому все, что хочет их левая пятка, они сходу выдают за мнение Церкви.

— Сейчас очень распространен акафист Царю-мученику, и в связи с ним возникло много недоумений, ведь Святейший Патриарх не благословил этот акафист?

— Да, я не раз слышал об этом от Патриарха на епархиальных собраниях московского духовенства[233]. Есть акафист Царственным мученикам, изданный Патриархией, но есть и очень много самиздата.

Богословие для того и существует, чтобы анализировать благочестивые тезисы, потому что любая ересь начинается с благочестивого утверждения. Если бы оно было неблагочестивым, кощунственным с самого начала, оно бы никого не прельстило, его бы отторгли. Легко сказать, что «Христос — Бог, человеческая природа в нем растворилась, она была преображена в божестве, как океан поглощает капельку воды». Красиво, благочестиво. Но когда начинаешь это логически продумывать дальше, тут выясняется, что из этого красивого тезиса следуют выводы, потрясающие сами основы нашей веры. Поэтому и была отвергнута эта вроде бы благочестивая ересь монофизитов…

Точно так же, я думаю, и с отношением к подвигу Царской Семьи. То, что выражается в этих бесцензурных акафистах ставит ряд вопросов о самой сути христианства. Скажем, если мы называем царя «искупителем», пусть даже грехов русского народа, то это означает, что на Голгофе Господь принес Себя в жертву во искупление грехов всего мира, за исключением русского народа.

Семинаристам я обычно так поясняю, в чем излишность такого рода воззрений: из Европы идут сведения, что католики готовятся принять новый догмат, в этом догмате они собираются объявить Божию Матерь Соспасительницей. Конечно, православные семинаристы взрываются — «какие нехорошие католики, до чего они дошли, у нас же один Спаситель — Христос». И далее остается спросить: а как же тогда относиться к нашей доморощенной догме о «Царе-Искупителе»?.. Приходится с грустью констатировать, что принцип «свои носки не пахнут» порой действует и в богословии.

— А в чем причины такого положения: желание выделиться?

— Думаю, что причина в нашей собственной болезни. Это попытка компенсировать утрату главного: радости от своей молитвы.

И вот когда у человека молитва или исчезает или еще не сформировалась, тогда он начинает придумывать для себя какие-то сублимирующие приделки, какие-то поводы для своего активизма. И это может быть все, что угодно. Человек может, например, вдариться в административно-хозяйственную деятельность, стать церковным прорабом. Такой труд в Церкви нужен, но если он заменяет молитву, то это уже духовная болезнь. Человек может удариться в богословие, читать и и даже писать книжки. И богословие может быть болезнью, когда речь о Боге заменяет речь к Богу. И, наконец, самое излюбленное сегодня искушение — спасать Православие. Вместо того, чтобы самому жить православно.

— Вы упомянули Жанну Бичевскую…

— Жанну Бичевскую погубило то, что она всерьёз мнит себя пророчицей, учит всех и вся. На церковном языке это называется словом «прелесть»: человек слишком серьёзно начинает относиться к себе самому, слишком доверяет своим откровениям, интуиции, впечатлениям и мнениям. Она выступает в новом жанре — концертов-проповедей. Когда музыка — нечто десятичное, а главное — сказать свое слово, жестко обличая всех и вся, хоть президента, хоть патриарха.

«Тут же прозвучало «Россия будет вновь свободной, и мир падет к ее ногам!». Затем еще конкретнее: «Русские плюют на власть Америк и Европ!» И после этой фразы Жанна в приступе священного гнева прокричала: «Чтоб они сдохли все!»»[234]. Гнев Бичевской направлен не только на «Запад», но и на церковную иерархию, отказывающуюся перенести титул «Искупителя» с Христа на царя Николая II.

Впрочем, вот подробнее это ее интервью:

«— Вы считаете, что в России еще что-то можно спасти? — Физическая смерть должна дойти до конца. Как в Писании сказано: «Аще не умрет, не оживет». Умереть должна Россия физически. Враги будут потирать руки, но из-за России начнется Третья мировая война, начнется дележка. Война будет между Китаем, Европой и Америкой. А Россия будет вне войны. Война будет несколько часов всего, но весь Запад будет обескровлен, инфраструктура вся будет нарушена. И вот под это дело выйдет Антихрист и вроде бы прекратит войну, даст всем мир, у него и ящики с товарами под землей приготовлены, но за это люди будут должны брать на себя карточки с его знаками. Антихрист будет говорить, что карточку можно потерять, поэтому знаки нужно переносить на тело — на чело и на правую руку, чтобы человек не мог перекреститься. — Вы действительно ощущаете себя пророком? — Абсолютно. Я очень грешный человек. Вот смотрите, я узнала, что там яма: «Не ходи туда, ты провалишься! Там яма. Она хорошо завуалирована, но если ты пойдешь туда, то провалишься». Я уже подошла к яме, и святые сказали мне: «Туда нельзя ходить!» Я должна предупредить человека? Или я должна ждать, что он подойдет к этой яме, провалится и не вылезет. Какая же я христианка после этого? Потому и сказано: «Знайте дела Антихристовы и говорите о всем щедро», чтобы люди прозревали. Последние времена будут, когда к власти придут красные — коммунисты, потом будет война с Китаем, а там конец. Китай избран мечем Божиим. Но дальше Урала царская Голгофа их не пустит. Будет огромное переселение народов. Все побегут спасаться в Россию. Это будет огромная империя на два года и восемь месяцев, потом Суд Божий, и все. После ядерной войны будет страшное время: ядерная зима, солнца не будет. Потом будет адская жара, океаны будут кипеть. — Значит ли это, что Жанну Бичевскую в Эстонию тоже Господь послал пророчествовать? — Наверное, Господь меня сюда прислал. Я служу Богу и царю. Я себе-то не принадлежу. Ад уже полон! И не только мирскими — монахами и священниками, даже архиереями полон ад!»[235].

Позиция Бичевской ясна: и Патриарх, мол, не то делает, и попы меня не понимают. А я вот, пророчица, спасаю Россию и Церковь вопреки пассивности духовенства.

По сути Бичевская уже в секте. Она сама дала ей имя — «царская православная церковь»[236]. Там вместо Христа «Царь-Искупитель», газетно истолкованный Апокалипсис и кругом враги, которых она мечтает «порвать на клочья, Господа хваля».

Ну, в самом деле, не в Московской же Патриархии ей быть, если она питает свою душу мутными пророчествами некоей «блаженной Пелагии Рязанской»[237]. Вот пример пелагииных советов: «Скажи мне, а что, если убить колдуна?!». Она сразу мне ответила: «за колдуна — золотой венец от Господа!». Причем кандидата на убийство можно определить самому по такому, например, критерию: «Если кто-то сам ворожит или приколдовывает, то сам же первым делом и будет непременно отрицать существование магии и колдовства. И это — первый признак!»[238]. О том бреде, который новоявленная секта «пелагиан» тиражирует по стране (теперь и через Бичевскую) мне приходилось писать в книге «Оккультизм в Православии» (М., 1998). Церковное отношение к Бичевской было выражено в резолюции Рождественских чтений 2003 года: «В последние годы ряд изданий, объявляющих себя борцами за Православие, в том числе… радиопрограмма Жанны Бичевской «От сердца к сердцу» осуществляют пропагандистские кампании, которые, несомненно, способны привести к расколу в Церкви. Не предлагая читателям никакого положительного, спасительного для души опыта церковной жизни, эти издания подтасовывают факты церковной истории, искажают основы православной веры и в конечном итоге формируют сектантское сознание»[239].

Отчасти, я думаю, что это проблема ненайденного духовника или, точнее, неправильно найденного духовника.

Люди такого типа («самоцены» — ценящие себя), ищут чего-то необычного. Жанна Бичевская — необычный, талантливый человек, кстати, это тот человек, которого Булат Окуджава считал своим преемником. И ей казалось, что её духовным советчиком тоже должен быть кто-то необычный.

Я помню, когда читал книгу Вересаева «Пушкин в жизни», где собраны воспоминания современников Пушкина, больше всего меня поразила в этой книге смерть поэта. Жуковский пишет, что когда все поняли, что это конец, он предложил Пушкину «исполнить долг христианина». Это речевой штамп, в XIX веке означавший предсмертную исповедь и причастие. К некоторому моему изумлению, пишет Жуковский, Пушкин с лёгкостью и радостью согласился. (Удивление было еще и потому, что умирающие люди часто не верят в то, что они умирают. Отсюда и их суеверие относительно соборования: если пособоруешься, то точно умрёшь. До сих пор некоторые боятся собороваться. На деле же — «соборование по намереньям Церкви есть врачевательное таинство, возвращащее здравие, а не приготовление к смерти»[240]).

Когда же Пушкин с радостью согласился, его спросили, за кем из батюшек послать, Пушкин ответил: это не важно, просто батюшку из соседнего храма. Он мог бы потребовать митрополита или святого. А он — первого попавшегося батюшку. Вот такое умение открыться простому приходскому священнику, не искать особо одарённых, особо гениальных — признак хорошей церковности человека. А у нас сегодня как? Даже грехи мои особые, нестандартные, поэтому и открыть я их могу только особо одарённому священнику. Вот встретится мне какой-нибудь суперюродивый, суперпрозорливый, ему я, так и быть, исповедуюсь, окажу честь. А обычному «отцу Василию» — ни в жисть!

Мне кажется, что Бичевская тоже искала каких-то особых старцев. А кто ищет, тот найдёт. И она, очевидно, нашла нечто такое «духовно-прозорливое» и самоуверенное со всеми вытекающими последствиями.

— Но ее выступления-проповеди имеют поддержку. Ее песен и выступлений ждут, кассеты Бичевской продаются в сотнях православных храмов. Если бы у людей не было желания ее слушать вряд ли она стала бы это делать.

— Наверное. Но если вы приходите на исповедь в храм, то первое, что вы слышите — честные слова священника перед исповедью о тех, кто собрался вокруг него и о нем самом: «Пришел еси во врачебницу, да не неисцелен отыдеши». То есть Церковь сама себя считает больницей. Больницей в которой лечатся не переломы рук, а переломы души. Давайте честно скажем, что церковная жизнь делается людьми зачастую весьма и весьма нездоровыми: болезнь одного, бывает, заражает других, реверберирует, отражается, переходит на других. Да, действительно, нездравость Жанны Бичевской востребована определенным процентом духовно нездравых церковных людей.

— Вы читали акафист Игорю Талькову?

— Не читал, а просматривал. Простите, на церковном языке читать значит молится. Нет, я не молился, конечно, я видел его и пролистывал. Стыдно… Я же помню его книгу «Монолог»: «Я изучал астрофизику и психологию, увлекаюсь философией, поэтому для начала поделюсь тем, что меня глубоко заинтересовало и взволновало. Вот несколько выдержек из расшифровки трансцендентальных, летящих на Землю из Космоса сообщений в вольном переводе человека-биопсихоприемника, экстрасенсора в четвертой ступени: «Дела земные плачевны. В момент скатывания Земли в предыдущий неузловой микроярус столетней цикличности произошло событие непредвиденное и роковые — были повреждены защитные, установленные высшими силами, инфернобарьеры и психополя, в результате чего над территорией России в предохраняющем слое образовалась дыра, связующая Земной Мир с миром потусторонним… Пространство отпустило бесконечно малый срок — десятилетие. Сверхпространственый туннель не закрыт, дыра расширяется»». Оккультизм, однако…

У него были дивные песни, но любовь к России еще не повод к канонизации…

— Люди сейчас ищут в разных явлениях — природных, социальных, в той же трагедии 11 сентября, признаки конца света. А как Вы считаете, есть ли хоть какое-нибудь основание думать, что мы живем в конце времен?

— Пророчества — это отдельная тема[241]. Но раз уж мы заговорили об этих терактах 11 сентября и нашей реакции на них, то мне бы хотелось обратить внимание на некую двуличность российской политики в этом вопросе. Потому что, с одной стороны идет официальное осуждение терроризма, правильные слова о том, что терроризм — в любом обличьи терроризм, и с ним надо бороться, а с другой стороны идет государственная политика поощрения терроризма. Я имею в виду то, что в наших городах до сих пор масса улиц и площадей носят гордые имена террористов — начиная от улицы Робеспьера, кончая улицей Свердлова, Урицкого, Халтурина, Войкова (убийцы царской семьи, т. е. детей). До той поры, пока наши дети будут воспитываться на мифе о том, что Николай II был кровавым диктатором («кровавость» которого состояла только в том, что он пытался усмирить волну терроризма, «бомбистов» — эсеров, которая разгулялась в России в 1905–1907 годы), до той поры, пока учителя наших школ будут смотреть на историю России глазами террористов, ее разбомбивших, до той поры все эти критические выпады в адрес глобального терроризма не будут выглядеть искренними.

— А вот сейчас возникает другой полюс — когда в некоторых книгах царя Николая называют искупителем России. Какова позиция церкви по этому вопросу?

— Ну, это понятный закон общественной психологии — из крайности в крайность бросаться. То «Николай кровавый», а то «искупитель всего русского народа» и чуть ли не человечества. Патриарх Алексий II очень жестко сказал год назад на собрании московского духовенства, что если он увидит в каком-нибудь храме книги, в которых Николай II именуется Искупителем, то будет рассматривать настоятеля этого храма как проповедника ереси. У нас один Искупитель — Христос[242].

День святого Валентина

Вот уже десять лет, как в середине февраля в церковной периодике и в приходских проповедях появляется особая тема: тема предостережения от празднования «дня святого Валентина». Не наш, мол, праздник…

Странно: сам праздник назван не «днем стахановца» и не «днем леса». Он носит церковное название и напоминает о христианском святом — а церковь призывает его не праздновать…

Разберемся сначала с формальным поводом к празднику. Тем поводом, который и отражен в его названии.

Был ли такой святой на самом деле?

Да, св. Валентин жил в итальянском городе Терни в III веке и был казнен 14 февраля 270 г.

«Наш» он святой или католический?

Наш. Все святые, совершившие свой подвиг в Западной Европе до 1054 года, то есть до даты разрыва Православия и Католичества, — это наши, православные святые.

Но может, хоть и жил он в православные времена, но только католики осознали его святость и святым он является лишь по католическим, но никак не православным критериям?

Нет, Валентин в лике святых был прославлен задолго до разрыва Запада и Востока. Обычно говорят, что эту канонизацию совершил римский папа Геласий в 494 г.

Возможно, что Валентин, воспоминаемый 14 февраля, уже известен нашему календарю — как священномученик Валентин Интерамский (или Италийский); память его совершается 12 августа по новому стилю (30 июля по старому).

Но вполне может статься, что это другой человек, о котором мы до сих пор ничего не знали.

Ничего странного в этом нет: даже в почитании самого знаменитого святого — Николы Чудотворца — произошла «накладка». В тексте его жития соединены эпизоды из жизни двух несомненно разных людей, один из которых жил на рубеже III–IV веков, а другой — в середине VI столетия. Первый страдал при языческом императоре Диоклетиане и уже в весьма зрелом возрасте присутствовал на Первом Вселенском Соборе в 325 году. Но он не мог посещать собор Софии в Константинополе (построенном в VI веке) — хотя автор жития и понуждает своего героя к такому благочестивому поступку[243].

Недостоверен и житийный рассказ о путешествии св. Николая Мирликийского в Святую Землю. Блаженный Симеон Метафраст в Х веке так описывает его паломничество в Палестину: «святой направляется к гробу Господню и к честной Голгофе, где нас ради вкопан спасительный крест. Ночью подходит к святому крестному древу, и сами собой перед ним распахиваются священные врата»[244].

Но уже в XIX веке выдающийся русский ислледователь ближневосточных церковных древностей архимандрит Антонин (Капустин) писал: «Кто читал со вниманием житие святителя Николая, положенное в нашей Четьи-Минее, от того не может укрыться одна, встречающаяся в нем, историческая несообразность. Говорится там, что великий угодник Божий, бывши еще пресвитером, отправлялся в Палестину на поклонение св. местам, восходил на Голгофу, и вошел раз в св. церковь (конечно, Воскресения) вратами, которые отверзлись ему самому. Затем, по возвращении домой в Ликию, он возводится на архиепископский престол города Миры, и уже после всего этого делается исповедником веры Христовой при царях Диоклетиане и Максимиане. Но святые места Иерусалима приведены во всеобщую известность при императоре Константине и церковь Воскресенья освящена только 13 сентября 335 года, т. е. 30 лет спустя поспе Диоклетианова и Максимианова правления»[245].

Поскольку путешествие святителя в Палестину всегда датировалось примерно 300 г, т. е. временем, когда Крест еще не был найден святой царицей Еленой, а храм Воскресения Господня не был построен, хронология жития архиепископа Николая вступала в явное противоречие с церковной историей.

Ситуация прояснилась после открытия древних текстов житий святителя Николая Пинарского, ставшего архиепископом ликийского города Пинара при императоре Юстиниане I и скончавшегося 10 декабря 564 года. В них подробнейшим образом описываются два его путешествия в Святую Землю, Оказалось, что паломничество св. Николая Пинарского в Палестину было целиком перенесено в жития святителя Николая Мирликийского.

«Смешение житий двух святителей Николаев и привело к указанной исторической несообразности… Дополнение жития святителя Николая Мирликийского эпизодами из жизни Николая Пинарского было предпринято в первой половине X века некоторыми анонимными авторами («Смешанное житие», «Ликийско-александрийское житие» и др.). Версия блаженного Симеона Метафраста основывается на каноническом житии святителя Николая, составленного в VIII–IX вв. архимандритом Михаилом, в которое добавлены фрагменты из жития Николая Пинарского (историк А. Ю. Виноградов обнаружил пример такого соединения до Метафраста в Cod. Mosq. GIM gr. 378, XI в., лл. 36–54). Высокие литературные достоинства Метафрастова жития святого Николая сделали его версию самой популярной и авторитетной, тем самым на тысячелетие невольно «узаконив» ошибочное смешение житий двух Николаев»[246].

Как показали исследования архимандрита Антонина (Капустина), проведенные им в 1869–1873 гг., и имена родителей — Феофан (Епифаний) и Нонна, а также дяди Николая, — заимствованы из жития святителя Николая Пинарского.

Древнейшие тексты жития святителя Николая Пинарского, восходят к VI веку. Первый из них обнаружен в Ватиканской библиотеке еще в XVII в. кардиналом Фалькони. Деяния и чудеса Николая Пинарского оказались другими, нежели в житии Николая Мирликийского. Однако в жизнеописании Николая Пинарского сообщалось о его родителях с именами Епифаний и Нонна, дяде, епископе Пинарском Николае, построившем Сионский монастырь. Оттуда родом оказался и эпизод о трехчасовом стоянии младенца Николая в крещальной купели[247].

Указанные совпадения привели Фалькони к неправильным выводам. Кардинал решил, что был только один святитель — Николай Мирликийский в VI в. при императоре Юстиниане. Только спустя двести лет архимандрит Антонин (Капустин) установил истинность существования двух Николаев, святителей ликийских. Он писал: «Можно дивиться, каким образом два лица, оба знаменитые, слились в представлении народном, а затем и в памяти церковной, в один досточтимый и свято-ублажаемый образ, но отрицать факта нельзя… Итак два было святителя Никопая ликийских»[248].

И в случае с почитанием св. Валентина может быть, что память более известного подвижника вобрала в себя память о других соименных ему святых.

Почитание святых ведь бывает разным — оно бывает вселенским, а бывает местным. Мы же не знаем всех святых, которые почитаются в том или другом монастыре Грузии…

Кроме того, если и в самом деле именно папа Геласий назначил память св. Валентина на 14 февраля, то это его деяние пришлось на пору разрыва в отношениях Римской Церкви и Церкви Константинопольской (с 484 по 519 годы). Это были годы так называемой «акакианской схизмы». Правда в этом расколе была на стороне Рима, что в конце концов признал и Константинополь[249]. Так что решения, принимаемые в ту пору в Риме, просто не доходили до христианского Востока. Но от этого они не переставали быть решениями православными.

В последние десятилетия в богослужебный календарь Русской Православной Церкви перешло немало памятей святых, которые жили в западном мире в первом христианском тысячелетии. Еще недавно ничего не знали наши календари о св. Турвоне Лангонийском — а сейчас его имя там стоит.

Вот книги, рассказывающие нам о православных святых Запада: Прот. Александр Шабанов. Святой Патрик, епископ и просветитель Ирландии (Тверь, 2000); Прот. Александр Шабанов. Святой Брендан Мореплаватель (Тверь, 2001); Марк Омельницкий. Жития трех английских святых (Освальда, Эдмунда, Свизина) (М., 1997); Марк Омельницкий. Образ святого в англо-саксонской литературной и агиографической традиции. На материале «Жития святого Гутлака» (М., 1997); Владимир Мосс. Крушение православия в Англии (Тверь, 1999).

Наконец, на интернет-сайте телеканала ТВС по адресу http://www.tvs.tv/news/article.asp?id=220 можно увидеть фотографию Патриарха Алексия II, целующего ковчег с мощами св. Валентина.

Вот официальная информация: «В ходе встречи, прошедшей 15 января 2003 года в рабочей резиденции Патриарха в Чистом переулке, состоялась передача в дар Русской Православной Церкви частицы мощей святителя Валентина Интерамского. В церемонии приняли участие епископ Терни монсиньор Винченцо Палья, генеральный викарий епархии монсиньор Антонио Маньеро, вице-мэр города Терни Эрос Брега, президент провинции Терни Бруно Семпрони, другие члены итальянской делегации. Идею передачи Русской Православной Церкви частицы мощей небесного покровителя города Терни святителя Валентина, мученически скончавшегося в III веке, высказал епископ Винченцо Палья после завершения состоявшейся в июле 2001 года встречи Предстоятеля Русской Православной Церкви с руководством католической миротворческой благотворительной организации «Община святого Эгидия», духовником которой является монсиньор В. Палья. Монсиньор Винченцо Палья назвал символичным тот факт, что передача частицы мощей святителя Валентина происходит в день празднования памяти преподобного Серафима Саровского, 100-летнюю годовщину канонизации которого Русская Православная Церковь будет праздновать в этом году. Поблагодарив епископа Винченцо Палью за этот дар, Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II сообщил, что ковчег с частицей мощей святителя Валентина будет пребывать в Храме Христа Спасителя, где каждый верующий сможет помолиться перед этой святыней древней неразделенной христианской Церкви. «XX век стал веком тяжких испытаний для Русской Православной Церкви, — сказал Святейший Патриарх. — Мы с упованием обращаем свои молитвы к мученикам первых веков христианства, которые свидетельствовали языческому миру о Спасителе, оставаясь верными Ему «даже до смерти». История Церкви продолжается. Уже в наше время к сонму угодников Божиих присоединились многие тысячи новомучеников и исповедников российских. Как и столетия назад, кровь мучеников полагает и утверждает Церковь Христову»»[250]. «Патриарх Алексий, принимая дар, отметил, что «с большим волнением принимает частицу мощей священномученика Валентина — святого Неразделенной Церкви»»[251]. «Я воспринимаю этот акт передачи частицы мощей священномученика Валентина как акт духовный, акт, который поможет россиянам, православным верующим в России молиться, не только вспоминая память святомученика Валентина, но молиться перед частицей его святых мощей»[252].

Память одного и того же святого может совершаться в разные дни в разных частях Церкви. Так что вполне может быть, что того самого св. Валентина, которого в Италии празднуют 14 февраля, у нас сугубо чтут через полгода — 12 августа. Может быть и так, что память одного и того же святого совершается несколько раз в году (вспомним летнего и зимнего Николу). Наконец, Церковь вправе просто переносить память святого с одного дня на другой[253].

Может ли Православная Церковь принимать праздник, рожденный не в ней? И на этот вопрос наша история уже дала положительный ответ.

В нецерковной истории советской России родился День Победы — 9 Мая. Но определением Архиерейского Собора Русской Церкви в 1994 году установлено совершать в День Победы особое ежегодное поминовение усопших воинов и всех страдальчески погибших в годы войны.

И уже совершенно поразительно то, что в русской православной Церкви празднуется «вешний Никола» — праздник, который знаком только итальянским католикам, но которого нет у православных греков[254].

Праздник установлен в честь «переноса мощей св. Николая из города Миры Ликийские в город Бари».

То, что для жителей Бари это был праздник — несомненно. Но праздновали ли это событие жители родного города св. Николая — Мир Ликийских? Добровольно ли они расстались со своей святыней? И куда мощи были перенесены не в смысле географическом, а в смысле конфессиональном?

Миры — это город на территории нынешней Турции. Бари — город итальянский. Дореволюционные православные историки справедливо обращали внимание на то, что в Южной Италии тогда, в конце XI века, было еще по меньшей мере не меньше греков, чем латинян и отсюда делали вывод, что даже будучи перенесенными в Италию, мощи св. Николая остались у православных[255].

Увы, сопоставление дат не позволяет принять эту успокоительную схему. В Бари мощи пребывают 9 мая 1087 году. Разрыв отношений между Римом и Константинополем произошел ранее — в 1054 году. В 1070 году норманны (союзники папы и враги греко-русского войска) захватывают Бари, и сразу же епископ Бари Андрей (чье управление епархией приходится на 1062–1078 годы) переходит от константинопольского патриарха под римского папу. Преемника Андрея по барийской кафедре — Урсона (1078–1089) — рукополагал уже непосредственно папа Григорий VII[256].

Богослужение на юге Италии еще долго сохранялось привычно-греческим, но в смысле канонической зависимости и догматического единомыслия этот регион, как видим, был связан с Римом уже за 17 лет до переноса туда мощей св. Николая…

Праздник переноса мощей впервые римский папа Урбан назначает на 1090 год. Это папское решение имело место 1 октября 1089 года (папа был в Бари по приглашению норманских герцогов для рукоположения нового барийского епископа — Илии — и для освящения новопострокнного храма св. Николая[257]). На Руси же этот праздник появляется в 1092 году[258].

Итак, праздник несомненно учрежден католической церковью и по поводу, радостному именно для нее.

Добровольно ли расстались православные со своей святыней? По воспоминаниям участников переноса, сохранившимся в итальянских летописях, православные монахи отказались отдать мощи св. Николая и отказались принять за них выкуп. Тогда они просто были связаны; на 4 монахов напали 47 барийцев[259]. Когда горожане узнали о краже, они с оружием в руках бросились в погоню за захватчиками[260]. К их горю, корабли барийцев успели отплыть…

Средневековая история знает немало случаев вооруженного захвата святынь. Понятно, что греки хранят нерадостную память об этом событии[261]. Но Русь приняла праздник, веселивший сердца итальянских католиков…

Почему и как приняла — вопрос другой. Нас же эта история интересовала только в связи с поиском ответа на вопрос о том, может ли православная Церковь заимствовать праздник, установленный католиками. Оказывается — может. Церковь дерзала вбирать в себя даже те нововведения, которые зародились в еретических сообществах: еще один такой пример — использование крещального Символа веры за Литургией: впервые пение Символа на литургии ввел в 485 году монофизитский антиохийский патриарх Петр Гнафей.

Наконец, чтобы выяснить — может ли быть иным, неполемичным отношение Русской Церкви к «дню святого Валентина», надо поставить и вопрос о том, может ли Церковь взять не католический и не светский, а языческий праздник и реформировать его, отбросив языческую грязь и наполнив некую привычную дату своим содержанием?

И на этот вопрос церковная история дает положительный ответ. Именно такова история нашего праздника Рождества Христова.

Древнейшая христианская Церковь слишком остро переживала тайну Пасхи, чтобы обращать внимание еще и на рождество. Пасха — это переход (таково буквальное значение этого еврейского слова). Христиане воспринимали мученическую смерть как пасху, как исход. Оттого дни памяти мучеников — это дни их рождения в вечность, то есть дни земной смерти. А потому дни земного рождения не отмечались. До четвертого столетия Церковь не отмечала даже день рождения Христа.

Первыми шаг к рождественскому празднику сделали в начале третьего столетия еретики — гностики-василидиане. Они стали отмечать день Крещения Господня 15 числа месяца Туби (6 января)[262]. В этот день они освящали Нил. Христиане вынуждены были придать этому празднику свой смысл, и отголосок той полемики до сих пор слышен в наших службах Богоявления: «Естества нашего роды свободил еси, девственную освятил еси утробу рождеством Твоим» — это против учения гностиков о деторождении как акте вмешательства злой силы. «Вся тварь воспевает Тя явльшегося» — это утверждение Христа как Творца направлено против учения гностиков о том, что Бог-Творец Ветхого Завета является врагом доброго Бога-Спасителя Нового Завета. «Ты бо еси Бог наш на земли явился еси и с человеки пожил еси» — против учения о том, что Христос лишь казался человеком, но не стал им на самом деле. «Ты и Иорданские струи освятил еси, с небесе ниспославый Святаго Твоего Духа» — против учения, согласно которому Иисус стал Сыном Божиим только тогда, когда Он вошел в Иордан. «И главы тамо гнездящихся сокрушил еси змиев» — против гностического представления, согласно которому Христос получил дар ведения в Иордане от змея, который обольстил в раю Еву[263].

В правление римского папы Юлия (337–352 гг.) впервые празднуется Рождество — 25 декабря. На Восток этот праздник приходит полустолетием позже (при св. Григории Богослове). В Антиохии св. Иоанн Златоуст в 386 (или 388) году говорит, что Рождество будет праздноваться впервые…[264]

Почему была избрана именно эта дата? В Риме (откуда она и пришла) к этому времени заканчивалось празднование Сатурналий (17–23 декабря). Завершались они гладиаторскими боями (форма завуалированных человеческих жертвоприношений). За этим следовал праздник «непобедимого солнца» — он был приурочен ко дню зимнего солнцеворота. Именно культ Солнца в середине IV столетия активно насаждался императором Юлианом Отступником. Культ Солнца стоял и в центре митраизма — религии, которая была серьезным конкурентом христианства.

День зимнего солнцеворота — это день ожидаемый. День, который нельзя не заметить человеку, который живет от земли. Это грань, сочленение. Религиозное чувство всегда ощущает такие переломные моменты как потенциально опасные. Это опасность прорыва в наш мир сил хаоса (помните о Древнем Ужасе, который пробудили толкиновские гномы, перейдя границу в пещерах Мории?). Это чувство опасности взывает о необходимости освящения пограничных минут. Поэтому основные ритуалы в самых разных религиях совершаются на границе света и тьмы (утренние или вечерние молитвы и жертвоприношения), на границе времен года, на границе человеческих возрастов.

Так что человек просто должен совершать космо-укрепляющие ритуалы на границе времен. В самых разных религиях мира есть вера в то, что мир (упорядоченный космос) стоит до той поры, пока приносятся правильные жертвы. Жрецы, соответственно, и есть те атланты, которые позволяют «и жить еще надежде до той поры, пока атланты небо держат на каменных руках». Поистине — «их тяжкая работа главней иных работ: их них ослабнет кто-то — и небо упадет».

Церковь не стала спорить с убеждением в том, что именно человек и есть та живая нитка, на которую нанизаны и которою скреплены створы вселенной. Церковь не стала спорить с этой человеческой потребностью: через молитву соединять перепады времен. Она просто исправила образ этих молитв. Вместо бога солнца — Митры — она предложила в этот переломный день, день возрождающегося света, молиться «солнцу правды» — Христу.

Позже и в другой культуре другой солярный культ — славянская языческая масляница (блин это символ солнечного круга) — был переосмыслен как часть подготовки к Пасхе, как вхождение в Великий Пост.

Смысл этой педагогики понятен: надо ослабить бытовое общение новообращенного христианина с его еще языческими соплеменниками и соседями. Желательно — через разрыв праздничного общения. «Установить христианский праздник в день праздника языческого значило созвать христиан в церковь и поставить их под влияние таких воспоминаний, что для многих становилось потом психологически невозможно участвовать в языческих праздниках. Кто утром слышал о том, что среди шумного пира повелено было усекнуть голову большего из рожденных женами, у того язычески новогоднее настроение было уже на весь день испорчено»[265].

Итак, даже языческие праздники Церковь смогла подбирать и переосмыслять.

Да и сам «день св. Валентина» был установлен для того, чтобы «перебить» языческие привычки. В эти дни в Риме праздновались так называемые «луперкалии» (от lupus — волк). В святилище, устроенном в пещере на склоне Палатинского холма и называемом Луперкал, совершалось жертвоприношение: жрецы — «луперки» закалывали козу (животное, самое приятное на вкус для волка) и собаку (животное, наиболее ненавидимое волком). Затем к алтарю подходили двое обнаженных юношей (они тоже назывались луперки), и каждый из двух жрецов, совершивших жертвоприношение, прикладывал окровавленный нож ко лбу одного из луперков, а потом вытирал его белой шерстью козы. Потом закланных животных свежевали и из их шкур нарезали узкие ремни, называемые «фебруа». Оба луперка подпоясывались таким ремнем, зажимали в руках связки остальных ремней, выбегали нагими из пещеры и начинали ритуальный бег вокруг Палатинского холма, стегая ремнями всех попадавшихся на их пути. От этих ударов не только никто не уклонялся, но наоборот — женщины и девушки с веселым смехом подставляли луперкам спину, плечи и грудь: считалось, что это дает удачу в любви, делает счастливым брак и гарантирует обильное потомство[266].

Между прочим, от названия священных ремней луперков — «фебруа» — произошло и название месяца, в середине которого происходило празднество (и в середине которого будет отмечаться Валентинов день): «фебруарий» — февраль.

Уже во времена Цезаря никто не мог толком объяснить, что такое луперкалии и связанные с ними обряды. Поэтому, как всегда в таких случаях, все удовлетворялись легендой. Рассказывали, что праздник луперкалий учредили основатели Рима Ромул и Рем — в честь вскормившей их молоком в пещере волчицы, и что они же были первыми луперками. Возможно, что этот культ восходит к почитанию Фавна — бога-покровителя стад. Одним из прозвищ Фавна было «Луперк», что буквально означало «охраняющий от волков», и сам бог часто изображался в виде волка. Жертвоприношения Луперку и праздник в его честь происходили в середине февраля, когда начиналось спаривание скота, и бога молили о том, чтобы он благословил размножение стад и охранил их от волков.

Как видим, у февральского праздника в Риме древние корни. В любых его вариантах рядом шли любовь и страх, смерть и боль. Неудивительно, что в конце концов и память о христианском мученике оказались пронизана всеми этими сюжетами.

Действительно ли именно папа Геласий назначил праздник св. Валентина на 14 февраля — неясно. Несомненно, что именно этот папа положил конец празднованию Луперкалий в Риме. Также этот папа памятен тем, что издал декрет, ограничивающий хождение апокрифов и строго определяющий рамки библейского канона. И все же я боюсь, что нет документов, которые позволяли бы утверждать, что «в 496 году папским указом Луперкалии преобразованы в День всех влюбленных, а Валентина, отдавшего за любовь свою жизнь, причислили к лику святых»[267].

Более определенно можно сказать о рассказе о том, что св. Валентин тайно венчал влюбленных[268]. Это уж точно не более чем легенда. Легенда потому, что строится на несомненном анахронизме: во времена св. Валентина (в третьем веке) просто еще не существовало особого обряда церковного венчания брака. «Древней церковью брак рассматривался как таинство независимо от того, сопутствовал ли ему церковный обряд… В древней Руси венчание было формой заключения брака у верхнего слоя народа и медленно проникло в низы (в конце XVII века)»[269]. И уж тем более ничего не могло значить в глазах языческого императора совершение брака священником презираемой им и гонимой секты.

Но в религии есть закон: то, во что люди верят, это становится реальностью. Может быть, апостол Андрей не ходил по берегам Днепра и не доходил до Валаама. Но на Руси всегда верили, что это именно так — и, значит, апостол Андрей действительно породнился с нашей землей. Наши молитвы к нему и его молитвы о нас создали между нами связь более прочную, нежели чисто «историческая»[270].

Есть и закон логики: «из лжи следует все что угодно». Имеется в виду, что из неправильной посылки можно получить даже верный вывод. Если люди считают, что св. Валентин был казнен потому, что покровительствовал влюбленным и, если эти люди, исходя из этой веры, молятся Валентину о своих любимых — то даже если это их представление исторически недостоверно, все равно св. Валентин и в самом деле молится о них.

Интересно, что когда «не-нашему» «Валентинову дню» пробуют противопоставить какой-либо православный праздник, который можно было бы представить как «праздник святых — покровителей влюбленных», то обычно предлагают вспомнить о святых Петре и Февронии Муромских. Но если читать их официальное церковное житие — то за общими словами («будучи оба святыми и праведными людьми, любили чистоту и целомудрие и всегда были милостивыми, справедливыми и кроткими… оба приняли монашество и скончались в один день») никак не проступает история их любви. Но есть дивный памятник древнерусской литературы «Повесть о Петре и Февронии» (начало XVI века). Вот она как раз наделяет своих персонажей прекрасными и понятными человеческими чертами… Но эта повесть осталась в разряде апокрифов и в круг церковного чтения не была включена.

В итоге ситуация получилась очень даже похожей на историю культа св. Валентина на Западе: и там и там в основе культа лежит память о реальных людях, почитаемый Церковью как святые. И там и там эта память была расцвечена в фольклорные тона, и там и там народные предания подчеркнули в этих святых их человеческую влюбленность. Но эта фольклорная преувеличенность не помешала собственно церковной памяти о Петре и Февронии как о святых, любивших друг друга.

Вот и вера современных людей в св. Валентина как покровителя влюбленных есть несомненный факт, независящий ни от каких источниковедческих штудий.

Переубеждает ли Церковь людей, верящих в то, что от зубной боли надо молиться именно святому Антипе, а от головной боли — святому Иоанну Крестителю? Так отчего же Церковь должна разрушать убеждение людей, которые хотят молиться нашему святому о чем-то гораздо более важном, нежели зубная или головная боль?

Итак, с формальной точки зрения празднование святого Валентина именно 14 февраля вполне может быть воспринято Русской Православной Церковью.

Вопрос в том — нужна ли подобная рецепция.

14 февраля — это «день влюбленных». Разве это плохо с точки зрения православия? Разве наша Церковь состоит только из монахов? Разве только монашеский путь считается у нас спасительным и дозволенным? Разве влюбленность не должна сопровождаться молитвой?

Понимаю, что большинство из тех, кто празднует «день святого Валентина» именно молиться-то Валентину и не помышляют… Но вот тут-то и уместно было бы слово Церкви: как же так, в день-то Валентина и не поставить свечку Валентину, не помолиться ему?!! Поскольку традиция эта в России еще только-только новорожденна, она изменчива и пластична. И Церковь могла бы оказать влияние на ее формирование не брюзжанием, а чем-то иным.

В идеале (миссионерском идеале) можно было бы сказать: настоящие «валентинки» — это те, что приобретены и освящены в храме. А начать хотя бы с того, чтобы 14 февраля служить молебны св. мученику Валентину об умножении любви. Для этого не нужно даже ждать разрешения Синода: мы же в любой день можем служить молебен св. Николаю или Георгию — а не только в дни их календарной памяти.

На этих молебнах можно было бы пояснять молодым людям, что любовь самого Валентина была прежде всего — ко Христу. Что любовь и похоть — не одно и то же. Что «любить» и «использовать» — это антонимы.

А взрослых прихожан в этой проповеди можно было бы призвать к молитве о сохранении наших детей в чистоте и о даровании им опыта подлинной любви. И тем и другим можно было бы напомнить, что в трудных житейских ситуациях, когда не знаешь, как строить отношения с человеком, можно молиться мученику Трифону (его память как раз приходится на 14 февраля). И если вы не умолите св. Валентина даровать вам крепкую и настоящую любовь, то со временем придется вам молиться именно Трифону — избавителю от недуга пьянства…

А в конце сказать: если вы, ребята, действительно дороги друг другу, приходите еще завтра. Завтра, 15-го февраля — день Встречи, Сретения. Помолитесь вместе друг о друге. Ведь молитва — это максимальное напряжение доброй воли человека, желающего добра другому человеку. Если ваши глаза и глаза любимого вами человека будут направлены на одну и ту же икону, еще одна ниточка соединит вас друг с другом. Как говорил древний подвижник авва Дорофей, люди подобны точкам на окружности, центром которой является Бог. Если люди будут просто двигаться по окружности, то, приближаясь к одному соседу, они буду отдаляться от других. Но если они вместе двинутся к центру — то сократится и расстояние между ними[271].

Этот праздник может быть светлым. Хотя бы для некоторых людей, некоторых пар. Для кого-то он останется поводом к смакованию очередной порции грязи. Но соотношение тех и других зависит и от нашего миссионерского усилия. В конце концов и на православную Пасху кто-то упивается до свинского состояния. Что же нам — отказаться от нашей Пасхи? А на Крещение кто-то гадает и колдует. Следует ли из этого, что и мы замараемся, если будем по-нашему праздновать Крещение? Кто-то ждет Рождества только ради скидок на рождественских распродажах. Но мы ждем Христа.

Не надо излишнего смиренничанья, не надо поспешных капитуляций, не надо оставлять наши святыни, если к ним прикоснулась чья-то нечистая рука. Не оставлять надо наши праздники в руках язычников и лавочников, а бороться за сохранение (или возвращение) их христианского смысла.

От нас требуется ведь немного. Просто сказать, что в день святого Валентина храмы ждут тех, кто любит и желает быть любимым. Улыбнуться пришедшим. И помолиться вместе с ними.

От нас требуется всего лишь добрый взгляд. Ни денег, ни реформ, ничего такого эта миссионерская программа не требует. Достаточно просто объявления на церковных дверях: «14 февраля. Молебен св. Трифону и св. Валентину Интерамскому». Молодые прихожане уже сами разнесут эту весть по окрестным школам и университетам. И еще хорошо бы батюшке подежурить этот день в храме — в ожидании «валентиновцев», чтобы с ними поговорить и, быть может, снова помолиться…

Ничем не обижая и не смущая своих традиционных прихожан, нисколько не меняя их уклад жизни и веры, через этот день можно привести в Церковь несколько молодых людей.

Даже если таких новичков «валентинова призыва» окажется всего пять человек — неужели этого мало?

Женщина в церкви

— Отец Андрей, почему Церковь так несправедлива к женщине? Ей нельзя быть священником, ей нужно постоянно носить платок, бояться мужа и т. д. Почему она занимает такое подчиненное положение?

— Давайте сразу уясним: я ведь тоже не священник. Так что мои ответы не стоит воспринимать как попытку человека, дорвавшегося до кусочка власти, не допустить кого-то другого до этого же кусочка. Я говорю о том, чего нет и у меня. Я сам отношусь к той части человечества, которая не совершает церковных таинств, то есть к той части, к которой принадлежат и все женщины.

А лозунги о несправедливости рождаются как: сначала человеку внушают, что у него есть права, о существовании которых он и не подозревал, а потом заявляют, что этих прав ты лишен. Жил себе человек спокойно без всякого DVD,а ему вдруг говорят, что каждый порядочный человек имеет DVD, и лишь тебя этот коммунистический (вариант: «воровской») режим совершенно несправедливо лишил права на пользование DVD. И вот человек, который доселе даже не знал, что это такое, начинает смысл своей жизни видеть в борьбе за обладание DVD.

Так же и здесь: жила себе девушка и никогда и не помышляла о том, чтобы стать священницей. По правде говоря, она и в храм-то не заходила… Но тут ей говорят: «Да ты знаешь, как тебя православные унизили! Они не разрешают тебе стать священником!» — и все, одним озлобленным нервным клубком, борющимся за свои «права», в мире стало больше…

А ведь сущность человека совсем не сводится к борьбе за свои права. Человек вообще осуществляет себя не тогда, когда реализует свои права, а когда он исполняет свой долг. Помимо того, что у человека есть права, в его жизни имеет место еще и служение.

Так вот священник — это священно-служитель. Это не человек, который обладает правами священника; напротив, он несет послушание священника, служит.

Священник — это тот, кто несет тяжелый крест служения людям и служения Богу. И этот тяжкий крест, этот тяжкий труд Церковь не возлагает на плечи женщины. По-моему, тут не столько ущемление прав, сколько простая забота о женщинах.

— Но почему же у протестантов есть женское священство, а у православных его нет?

— Человек живет в мире символов. И в этом его отличие от животных, для которых каждый предмет просто равен самому себе (точнее — сиюминутной реакции животного на этот предмет), а потому и не является ни знаком, ни символом.

А те символы, в окружении которых (и чрез посредство которых) живет человек, бывают разные. Это могут быть образы (иконы) литературные и живописные, музыкальные и сценические. Так вот, священник — это литургическая икона Христа. Алтарь — это комната Тайной Вечери. Литургия есть Тайная Вечеря. На этой Вечере Христос Сам раздавал Свои Кровь и Плоть. Он сказал: взял Чашу и сказал: пейте, это кровь Моя. А не Дева Мария взяла Чашу и сказала: пейте, это кровь Моего Сына. Мы причащаемся крови Христа, которую дал Он Сам, именно поэтому священник должен быть литургической иконой Христа. А не Марии. Поэтому священнический архетип (первообраз) — мужской, а не женский.

Кроме того, на Литургии нам дают Дары. Мы их принимаем. Вообще спасение христианин не зарабатывает, а просто приемлет. Принимать — это служение женское. Давать, дарить — служение мужское. Так что священство есть выражение именно мужского архетипа.

А мышление протестантов не-иконично, не символично. И поэтому в их системе женское священство вполне логично. И я против женского священства протестантов ничего не возражаю. Более того, все те служения, которые несет пастор протестантов, может нести и православная женщина. Подумайте сами, какие функции выполняет пастор в протестантской общине.

Прежде всего он проповедник. Но и у нас женщина может быть проповедником и учителем (в воскресной школе или в богословском институте, например).

Еще протестантский пастор может быть духовным советчиком, принимающим исповеди людей. Он не дает им «отпущения грехов» (такой практики протестантизм не допускает), а просто является свидетелем человеческого покаяния и совечтиком. Что ж — и наши «старицы», духовно опытные монахини несут такое же служение в нашей церковной жизни. Есть такие монахини, к которым за духовными наставлениями ездят даже священники и епископы…

Протестантский пастор организует общинную жизнь своего прихода — но и у нас такой работой вполне могут заниматься женщины. Немалым числом приходов реально управляют «матушки»…

А вот чего не бывает у протестантов — ни у женщин, ни у мужчин — никто из них не служит Литургии. Ибо по их учению Литургии как таинства просто не существует, а есть лишь приходской театр, в котором люди разыгрывают евангельские сценки и делятся «воспоминаниями».

Священства в православном понимании у протестантов нет — а потому их пасторы (или, как почему-то говорят русские баптисты — пастора) исполняют несвященнические служения, не таинство-совершительные. И тут и в самом деле не имеет значения пол этого функционера.

В общем, как еще четверть века назад сказал наш Синод о женском священстве протестантов — «Мы не видим оснований для возражений против любого решения этого вопроса в конфессиях, где священство не признается таинством и где, следовательно, с точки зрения Православия, сакраментального священства, как такового, вообще нет»[272].

— Выходит, православное неприятие женского священства мотивируется только на уровне «символов»?

— Нет, не только. Тут есть и «онтология», поскольку речь идет о таинстве, которое совершает Бог, а не только о нашем осмыслении того, что делаем в храме мы. Хотя, впрочем, все равно надо признать, что женское священство в православии отсутствует прежде всего в силу традиции, а не в силу каких-то юридически прописанных норм[273].

Но, кроме этого, есть еще и несколько психологических мотивов. В женской религиозности есть какая-то парадоксальность.

Есть такая странная церковная алхимия. Берём два компонента: первый — Православие, второй — женщина. Каждый из этих компонентов сам по себе тёплый, пушистый, хороший. Теперь сливаем их в одну колбочку. Что получаем? Православие + женщина = приходская ведьма. Не всегда, конечно, но все же слишком часто — чтобы этого не замечать[274].

Удивительно, но факт: почему-то женская религиозность более жестока, нежели религиозность мужская.

Вроде бы с именем женщины связаны тепло и ласка, мягкость и заботливость. Но слишком часто приходится замечать, что женская религиозность бывает гораздо более ригористической, жесткой и даже жестокой, чем религиозность мужская. У многих женщин России есть опыт изгнания из храма. Как точно написала об этом опыте публицистка рериховского лагеря Т. Книжник — нередко наши прихожане «реагируют на длину юбки, рукава рубашки и отсутствие платка на голове с чуткостью и непреклонностью, достойной самого исправного турникета в метро». Но — кто же именно работает «турникетом» в наших храмах? Священники ли, бородатые прихожане или, напротив, благочестивые юноши контролируют «форму одежды» заходящих женщин? Да нет — свои же товарищи по полу. Знаменитые наши «бабушки»… И даже проповеди священников, призывающие их воздержаться от такого самочиния, зачастую не помогают.

Я просто совершенно уверен, что именно женщина написала дикий «акафист Божией Матери в честь иконы Ея, «Прибавление ума»». Второй икос этого фольклорного творения (увы, растиражированный Мгарским монастырем Полтавской епархии с поддельным благословением Патриарха Алексия) возвещает: «О, Всенепорочная Дево, в Царстве Сына Твоего, иже что нечистое не выйдет за нарушение Заповедей Божиих, люди умом притупляются, да наказаниями вразумляются и будут петь Тебе: Радуйся, грязных женщин, пришедших в храм, обличающая. Радуйся, продолжающим ходить грязными в храм, колдунам и чародеям их портить подвергавши. Радуйся, грязных дерзавших касаться святыни, скорбями и болезнями наказуеши. Радуйся, касаться церковной святыни в эти дни, грех дважды усугубляеши. Радуйся, потерявших страх Божий, забвению их ум придаеши. Радуйся, не ходящим в храм во дни очищения, благодать им сохраняющая. Радуйся, грязным бравшим благословение у священников, благодати им не даеши. Радуйся, священников, касающихся грязных женщин, благодати на несколько часов лишаеши. Радуйся, священников, не вразумляющих людей, наемниками именуеши. Радуйся, Пресвятая Богородице, прибавление ума»…

Автору сих виршей ум явно не был прибавлен — оттого творение ее равно дико и с точки зрения содержания и с точки зрения соблюдения правил церковно-славянского языка…

Порой приходится слышать, что недавно обратившаяся женщина готова до истощения «запостить» всю свою еще неверующую семью.

А уж сколько там готовности верить самым нелепым домыслам и «бабьим басням»!И это — не просто частность. На первых же страницах Библии мы встречаемся с предупреждением о том, что женская религиозность склонна к крайностям. Ева беседует со змием в Эдемском саду, и змий спрашивает, что же Бог запретил людям. Ева отвечает: нам к древу познания добра и зла нельзя прикасаться. Но заповедь-то была другая: не вкушай плода древа познания добра и зла. Ева же вместо «не вкушай» говорит даже «не прикасайся», вместо плода теперь уже запретно все древо. Ева ужесточает заповедь. Это говорящая деталь. Женская религиозность ищет запреты: нельзя то, нельзя это.

Боюсь, что женское священство стало бы не более добрым, а более жестким.

Женскими устами произнесены и женским пером записаны такие, например, страшилки: «Одна странница видела такой сон: по мосту шли девушки с накрашенными губами и волосами, и все они падали в липкую смолу и погибали»[275].

Еще один пример страстно-эмоционального «богословствования». В женский монастырь приходит письмо от матери четырех детей. Она говорит, что по «вопросу об ИНН-цифровом штрих-коде» разные священники говорят ей разное и просит совета — брать ли «номер» или рискнуть будущим своих детей и остаться без работы… Вот наиболее яркие перлы из ответа сестер («нас всего 20 сестер, все очень молодые, юные девушки»). После описания грядущего антихриста говорится — «Вот что готовит мир… Поэтому нам ничего от этого мира не надо! И все сестры обители так рассуждают. Более того, мы уже начали готовиться страдать, видя как зло набирает сипу, как торжествует в мире нечестие, сатанизм. Был в нашем монастыре очень трудный период, когда мы защищали свой храм, чтобы в него не заходили в развратной одежде, накрашенные, полуообнаженные женщины, которые смеялись над христианским благочестием… Модницы просто помогают сатанистам. Прежде всего с современной модой связаны их ритуальные надругательства сатанистов над христианской культурой. Особенно это видно в американской моде, которую финансируют еврейские банкиры. Самое распространенное и давно привычное для всех женщин — крашенные губы и ногти — это символ ритуального кропления жертвенной кровью в секте жидов-хасидов, но от этого отказаться оказывается невероятной трудностью… Если бы только захотели понять и распознать «зверя» не только в ИНН, но во всей современной культуре, которая готовит ЕМУ место в наших душах, делая их мертвыми для принятия Святого Духа… Бог возвеличил русский народ перед всеми другими народами… Народ, который в своей вере, в своем следовании за святыми стоял впереди всех народов — НАРОД-БОГОНОСЕЦ»[276].

Замечу, что ИНН этого монастыря — 2353013199. Значит, «страдания» этих сестер были лишь в том, что они хамили туристкам, которых Бог по Промыслу Своему привел в их храм, а они их оттуда выгоняли… И еще одна немаловажная деталь: при написании слова «Бог» эти юные богословицы обходятся одной заглавной буквой. А вот для антихриста им не жалко целых трех бо-о-ольших буквищ. Похоже, что в своем монастыре они не Христа ищут, не Ему уневещиваются, а от антихриста прячутся — ибо в их помыслах сей персонаж занимает больше места, чем Истинный Жених… Надеюсь, что их фарисейские размышления о превознесенности русского народа (который в большинстве своем как раз и не шел за святыми в советские годы, да и по сю пору лишь пятью или тремя процентами от своей численности участвует в церковной жизни) над всеми остальными не дойдут до Греции… А что касается помады и секты хасидов — то ведь мода на крашеные губы гораздо древнее хасидов (это движение появилось лишь в середине XVIII века и, кстати, вызвало ожесточенное сопротивление раввинов и, как следствие — поддержку правительства России[277]).

У нас уже есть общественный институт, куда пустили женщин. Я о школе говорю. Чем это кончилось? Мужчины там водиться перестали, школа стала чисто женским институт. Хорошо ли это? Я в этом сильно сомневаюсь. Если появится женское священство, то это будет верный шаг на пути превращения Православия в тоталитарную секту. Задатки к этому у нас и так есть (особенно в современном монашестве). Но добавление женского фактора ещё более это усилит.

Кроме того, не стоит забывать и об особой впечатлительности женщин. Их отзывчивость могла бы сослужить дурную службу, если бы появилось женское священство. Вспомните — как проходит исповедь в приходском храме. Кающийся стоит рядом о священником — и оба они открыты взорам остальных людей. А на исповеди люди, понятно. рассказывают о разном. И грехи бывают действительно грязные и подлые. Нетрудно догадаться, как все это будет отражаться на милом лице отзывчивой и сердечной священницы. Да по ее лицу весь храм будет читать, про что идет речь…

Это не означает, что женское духовничество невозможно. Даже священники и епископы, бывает, ездят за духовным советом и на исповеди в старицам в женские монастыри. Но это именно старицы — люди, в которых все чисто «женское» уже выгорело. А долгий опыт жизни в Церкви и духовной брани остался. Этим опытом они и делятся (понятно, что, не будучи священниками, они не читают молитв на разрешение исповеданных грехов).

Итак, если преодолевается «удобопреклонность» женского начала к эмоционально-неконтролируемым реакциям, если воцаряется трезвость, то голос женщины звучит в Церкви.

Бывают, конечно, и истерики (причем у обоих полов). В качестве примера можно вспомнить книжку З. Ждановой «Сказание о житии блаженной Матроны», публицистику Анны Ильинской, и вроде бы вполне мужские по авторству, но уж больно истеричные публикации «Жизни вечной» и «Русского вестника».

А если проповедь, написанная или произнесенная женщиной, лишена истерики, если в ней нет даже столь естественной позы взирания «сверху вниз», с которой «посвященный» вещает тем, кто еще не дорос до его вершин — то нет оснований к тому, чтобы подводить этот женский труд под строгое понимание слов апостола Павла о молчащей жене.

— Какое положение в древней Церкви занимал институт диаконис?

— Во-первых, это был географически локальный институт. Он был распространён только на востоке. Западная Церковь такого не знала. И связано это было с тем, что женщины на востоке Римской империи были лишены той свободы, которую имели женщины на западе. Они не покидали своих домов, и соответственно, чтобы их крестить, особенно замужних женщин, нужно было проникнуть в гинекон — женскую половину дома. И, конечно же, право доступа сюда имели только евнухи и женщины. Поэтому на Востоке и появляются диаконисы, которые совершали крещение женщин в домах. Но сегодня нет никакой необходимости в этом институте.

— Вы сказали об отсутствии в церковном праве норм, унижающих женщину. Но разве мало в церковной литературе, особенно древней, особенно монашеской, весьма негативных высказываний о женщине как о «вместилище греха и скверны»?

— Да, если рассуждать дальше о «дискриминации» женщины в Церкви, то нечто, что выглядит как принижение женщины, можно найти не в нашем вероучении, но лишь на уровне некоторых книг (в аскетических руководствах для монахов) и некоторых приходских привычек.

Здесь просто надо помнить, что общая особенность всей традиционной литературы во всех культурах, во всех странах, во всех веках состояла в том, что литература (как и политика, и культура) всегда была мужской. До нас почти не дошло свидетельств о духовной жизни и богословской мысли женщин-христианок. Нам известны лишь отдельные изречения так называемых амм (вот у нас мама, а в Египте амма: авва — это отец, а амма — мать). Мы знаем всего несколько их удивительных изречений. В основном же церковная литература прошлого — это литература мужская.

В современной же культуре наконец-то зазвучали те голоса, которые принадлежали прежде «молчащему большинству». В Церкви зазвучал голос женщин. Православная женская богословская мысль рождается только на наших глазах.

И я рад, что именно монастырь, причем укорененный в древнейшей и славнейший обители Руси — московское подворье Троице-Сергиевой Лавры издает богословские труды женщин (Олеси Николаевой и Ирины Силуяновой).

Я рад этому парадоксу: именно монахи дают возможность зазвучать в Церкви голосу женщин.

Вспомним еще имена серьезнейшего московского философа Пиамы Гайденко и петербургской писательницы и философа Татьяны Горичевой — и станет ясно, что в России оказалось возможным появление женской православной мысли, не вырождающейся при этом в крикливый и натужно-диссидентский «феминизм»[278].

А традиционная монашеская литература — мужская — писалась естественно, «для своих»: старец обращается к своим послушникам. При этом ему хорошо известно, что они не евнухи, что у его юных послушников есть «основной инстинкт». Естественно, что этот инстинкт у большинства из них ориентирован в нормальную сторону — на девушек. Поэтому старец и говорит: смотрите, уклоняйтесь от общения с молодыми девицами, чтобы не было повода никаким искушениям и мечтаниям.

Одним словом, вполне понятный аскетический принцип. Кстати сказать, присутствующий во всех религий, где есть аскетическая традиция (в буддизме, например, тоже есть похожие советы).

— Вы хотите сказать, что и здесь нет никакой дискриминации?

— Конечно. Более того, если бы до нас дошли письма, написанные старицами женских монастырей, там то же самое было бы сказано по поводу юношей: избегайте встреч с молодыми людьми, чтобы их образ не носить в себе, не встречайтесь с ними и не беседуйте, ибо юноши — это источник греха и вместилище скверны… В аскетических наставлениях речь идет не о том, что женщина хуже мужчины (или наоборот), а о том, что у нормального человека всегда есть эротический интерес к противоположному полу. И если задача монашества состоит в том, чтобы взять под контроль этот инстинкт (не отсечь его, а преобразить в любовь ко Христу) то, соответственно, в женских монастырях говорят «будьте осторожны при общении с юношами»; а в мужских — «будьте осторожны при общении с девушками».

Повторяю, именно в силу того, что литература была мужская, «мужскоязычная», создалось впечатление, что Церковь что-то имеет против женщин как таковых.

— Но все же сам мужской характер церковной средневековой литературы, о котором Вы сказали, разве не свидетельствует о дискриминации и отлучении женщин от культуры и образования?

— Видите ли, этот факт не был никак юридически оформлен. Речь идет о вкусах, а не о репрессиях. Если сегодня есть спрос на книги Акунина и нет массового запроса на Тредьяковского — это еще не означает дискриминации или гонения на допушкинскую русскую литературу. О том, что запрета на женское литературное творчество не было, свидетельствует хотя бы то, что Церковь приняла в свое Богослужение Рождества и Страстной Седмицы песнопения, написанные в девятом веке монахиней Кассией (и, кстати, отнюдь не анонимные, но подписанные ее, то есть женским именем)[279].

Кстати, с этой Кассией произошел замечательный случай. В 830 году византийский император Феофил выбирал себе невесту. 11 прекраснейший знатных дев были представлены ему. Феофил вошел в зал, держа в руках золотое яблоко, которое он должен был вручить своей избраннице. Подойдя к Кассии, он сказал: «От жены произошло все злое» (намекая на грехопадение Евы). Кассия же быстро отмела богословские инсинуации императора и ответила Феофилу: «От жены же произошло все лучшее» (имея в виду рождество Христа от Марии). Это замечание смутило императора, он отошел от Кассии и подал яблоко Феодоре, которая, таким образом, стала его супругой, а Кассия ушла в монастырь… Такова легенда[280]. А Феофил и в самом деле кончил плохо: он стал еретиком, уничтожавшим иконы.

А что касается «отлучения от образования»… Знаете, я недавно купил одну милую дореволюционную хрестоматию по Средневековью. В ней приводится германский средневековый закон, регламентирующий раздел имущества при разводе супругов: «жене идут все овцы, гуси, лари, пряжа, постели, перины, подушки, кольца, убрусы, псалтири и всякие божественные книги, обычно читаемые женщинами, сундуки, ковры, мягкие сиденья, занавески…». Составители этой хрестоматии обычно приводят только тексты — безо всяких комментариев. И только к этому месту они сочли необходимым сделать пояснение: «В средние века женщины, в общем, грамотнее мужчин»[281].

— Но нет ли в современной богословской активности женщин противоречия словам Апостола: «жены ваши в церквах да молчат; ибо не позволено им говорить, а быть в подчинении, как и закон говорит. Если же хотят чему научиться, пусть спрашивают о том дома у мужей своих; ибо неприлично жене говорить в церкви» (1 Кор. 14, 34–35)?

— Дерзну утверждать, что противоречия здесь все же нет. Во-первых, апостол говорит о Богослужебных собраниях, а не о всей церковной жизни (а вне Литургии голос женщин всегда звучал и слушался в Православии: вспомним советы древней подвижницы матушки Синклитикии).

Во-вторых, здесь, встает вопрос о том, придавал ли сам апостол своему совету характер ситуационно-педагогический, то есть преходящий, или же он видел в нем вечную норму церковной жизни. То, что апостол в обоснование своего совета ссылается на требования «приличия» и еврейского «закона», склоняет скорее к первому варианту.

А вообще это очень интересный пример того, как меняется церковная жизнь. Вроде бы если Апостол нечто сказал — для христиан все должно быть ясно: следуй апостольскому завету. Но все не так просто — ибо этот же апостол сказал о принципе своей проповеди: «С эллинами я был как эллин, с иудеями как иудей». Это означает, что в его проповеди есть момент педагогического приспособления, нежелания по мелочам нарушать социальные нормы той среды, к которой он обращался. Мы знаем, что он, убежденный, что «обрезание — ничто», все же предложил одному из своих учеников принять обрезание — ради того, чтобы тот, этнический грек, смог бы проповедовать Христа евреям (Деян. 16, 1–3). Но следуем ли мы этому примеру апостола? Подвергаются сегодня обрезанию наши монахи, отправляемые на служение в нашу миссию в Иерусалим?

Так вот, слова апостола Павла, запрещающие женщине возвышать глас свой в церковном собрании, понимались как внутрицерковная заповедь в течение девятнадцати столетий. Но к концу XIX века ситуация начала меняться. Сначала женские голоса сменили мальчиков в церковных хорах. Поначалу — «де факто». Затем уже всерьез (кажется, Александр Гречанинов стал первым композитором, который стал писать специально для женских голосов в церковных хорах).

После революции, когда мужчины ушли из храмов, женщины стали исполнять прежде чисто мужские послушания церковных чтецов и даже алтарников.

Особняком стоит дата 1971 года. В этот год впервые в истории Церкви делегатами Поместного Собора стали женщины (даже на архидемократическом Соборе 1917–1918 годов женщин, в том числе и игумений, не было).

В 90-е годы пришла пора религиозной свободы — и отнюдь не все вернулось «на круги своя». Женщины стали проповедовать: писать статьи и книги, издавать и редактировать богословские журналы, вести уроки Закона Божия в церковных и светских школах, богословия в светских университетах (в XIX веке законоучитель это только батюшка). В Тихоновском Богословском институте даже литургику — науку о богослужении — преподает женщина!. И там же уже прошло несколько успешных защит богословских диссертаций женщинами.

Для меня это пример нормального церковного развития: так меняется растущее дерево: без громких деклараций, без искусственного «перспективного планирования». Живое растет просто — «само собой».

На третьем же аргументе, позволяющем полагать, что слова Апостола не относятся к проповедническим опытам современных женщин, стоит остановиться подробнее.

В этом месте своего послания апостол призывает коринфян не увлекаться мистическими экспериментами. Он призывает, чтобы они не поощряли в себе стремление к «глоссолалии», то есть говорению на «незнакомых языках». В общем — это текст, мягко, но ясно направленный против мистического экстремизма, подобного тому, что встречается у современных «пятидесятников» и «харизматов». «Если вся церковь сойдется вместе, и все станут говорить незнакомыми языками, и войдут к вам незнающие или неверующие: то не скажут ли вам, что вы беснуетесь?» (1 Кор. 14, 23). Затем апостол советует не говорить в собрании нескольким людям одновременно — «потому что Бог не есть Бог неустройства, но мира» (33). И затем — «жены ваши в церквах да молчат» (34). И вывод: «все должно быть благопристойно и чинно» (40).

Мы видим, что совет о молчании жен прозвучал в послании к общине, чьи собрания проходили довольно бурно. Эта община была легка на расколы, на внутренние распри. Не умела она еще и отличать подлинно христианского учения от подделок. Прикоснувшись к чему-то необычайному, она легко впадала в надменность и гордость. Поэтому апостол в у посланиях к коринфянам (всего их было три; до нас дошло лишь два) напоминал им, что путь любви выше, чем путь гностического «знания», дар любви важнее дара «языков», жизнь в любовном единении важнее школьных споров по поводу того, чей учитель «выше».

Теперь представим себе, какой была роль новообращенных (а иных тогда просто не было) женщин в жизни такой общины. Эмоциональные, легковерные, они восторженно восприняли весть о том, что вера в Евангелие освобождает их от тягот иудейского закона. Недавно безмолвные — они стремились утвердиться в своем новом качестве, торопясь оповестить всех окружающих о своих духовных переживаниях.

Сегодня мы видим, что в тех сектах, что возвещают непосредственные и регулярные «контакты с Духом», ведущую роль очень часто играют именно женщины. Елена Блаватская, Елена Рерих, Алиса Бейли, Елена Писарева, Мария Дэви Христос из «Белого Братства», Ольга Асауляк, Людмила Шапошникова, Наталья Бондарчук… В тех оккультно-гностических кружках, которые стояли на границе церковного христианства и язычества, также возвещались идеи и духовные оыпты, быстрее пленявшие именно женское сознание. В Коринфе, где христиане еще не научились отличать гностические подделки от апостольской веры, голос женщин, видевших себя в роли «пророчиц», был слишком громок.

Не входя в обсуждение доброкачественности каждого из «голосов» и «пророчеств», апостол Павел призывает сдерживать этот энтузиазм. Его голос — голос трезвого пастыря среди внезапно опьяневших. Никому не вынося строгого и жесткого приговора (чтобы не спровоцировать ответного бунта), он призывает не прикипать сердцем к этим экзотическим состояниям. В таком — кричащем, многоголосом, мистически впечатлительном собрании — жена да молчит. Хочет говорить? — Пусть она это делает в спокойной, трезвой обстановке у себя дома.

Не против женщин текст апостола Павла. И не в защиту полового сегрегационизма. Это просто текст в защиту трезвости и рассудительности. Разве не разум велит нам ставить любовь выше экзотических мистических дерзаний: «если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я медь звенящая. Если имею дар пророчества и знаю все тайны, а не имею любви: то я ничто» (1 Кор. 13, 1–2). «Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится» (8).

Так вот — если бы Олеся Николаева, Ирина Силуянова, Татьяна Горичева и Пиама Гайденко вскрикивали на «иных языках», если бы они цеплялись ко всем встречным с предложением немедленно выслушать переданное им прошлой ночью «откровение», если бы они считали себя наделенными некиим эзотерическим «знанием», если бы они ощущали себя проводницами некиих «пророчеств» — то к ним с самой жесткой интонацией надо было бы обратить слова Апостола: «Жена в церкви да молчит!».

Но ведь все они — философы. Все они пишут логично, строго, сдержанно, призывая контролировать движения сердец и эмоций доводами науки, логики, богословия. Если бы в том коринфском собрании посреди всеобщей опьяненности «иными языками» вдруг встала бы женщина и спокойно сказала: «Братья! не упивайтесь своими «вдохновениями». Самый важный дар духа — это любовь. В сердце нетрезвое, в сердце, опьяненное своими «переживаниями», этот дар не войдет. Поэтому давайте отложим нашу возбужденность и научимся бесстрастно-умной молитве…» — разве осудил бы ее апостол Павел за это выступление?

— А говорят, был церковный собор, который на полном серьезе обсуждал, можно ли считать женщину человеком, есть ли у женщины душа или нет, и большинством только в один голос святые отцы все же приняли решение, что женщина — тоже человек.

— Это масонско-рериховский миф. Миф поразительной устойчивости. Он был уже у Блаватской (то есть в XIX веке). Его повторяла атеистическая литературе в советские времена. Современным оккультистам эта погремушка также дорога. Ни один из антицерковных критиков, упоминавших об этом соборе, никогда не указывал каких бы то ни было конкретных сведений о нем: когда он состоялся, где, кто был его участником…[282].

Но дело даже не в том, что в книгах по церковной истории упоминания об этом соборе отсутствуют. Когда я слышу о нем — я хочу ответить словами Честертона: «Я могу поверить в невозможное, но не в невероятное. — Это и есть то, что вы называете парадоксом? — спросил Таррент. — Это то, что я называю здравым смыслом, — ответил священник. — Гораздо естественнее поверить в то, что за пределами нашего разума, чем в то, что не переходит этих пределов, а просто противоречит ему. Если вы скажете мне, что великого Гладстона в его смертный час преследовал призрак Парнела, я предпочту быть агностиком и не скажет ни да, ни нет. Но если вы будете уверять меня, что Гладстон на приеме у королевы Виктории не снял шляпу, похлопал королеву по спине и предложил ей сигару, я буду решительно возражать. Я не скажу, что это невозможно, я скажу, что это невероятно»[283]

Так вот, такой собор, обсуждающий вопрос о наличии души у женщины, просто невероятен: в Церкви, ежедневно воспевающей Марию, такой вопрос попросту не мог возникнуть. В древности соборы были только у православных и католиков. Но и те и другие слишком почитают Божью Матерь, Деву Марию, и поэтому сама постановка вопроса о том, женщина — человек или нет, оборачивалась мгновенной хулой на Ту, кого сама Церковь возвеличивает как «честнейшую херувим»…

Иногда же антицерковные проделки (подделки) рериховцев более незаметны. Наример: «Можно привести достаточно примеров характерных высказываний отдельных отцов Церкви… Для Климента Александрийского «всякая женщина должна быть подавлена стыдом при мысли, что она — женщина» (Paedagogus. II, 2; P.G. 8, 429). Для Фомы Аквината copula (узы брака) всегда связаны с cum quadam rationis jactura (некоторой потерей разума) (Summa Theologiae I, sent.2, dist.20, q.1)»[284].

В любом суде готов доказать, что г-н «Владимиров», написавший эти строки, сам не читал ни Климента, ни Фому. Чего он привязался к Фоме Аквинскому — непонятно. Сами влюбленные постоянно поют о том, что они «обезумели». Ну Фома и согласился с ними. В чем его вина-то? И супружеское соединение (а именно о нем говорит Фома, а не о регистрации брака и не о решении заключить брачный союз) вряд ли может происходить вполне рационально. Супружеское ложе все же не шахматная доска. Неужто г-н «Владимиров» умеет это делать медленно и печально, с четкой рациональной рефлексией?

А вот с Климентом г-н «Владимиров» (пишу в кавычках, ибо уверен, что это псевдоним) все совсем переврал (но у него алиби: он сам Климента не читал, а просто доверился поверхностному парижскому богослову Павлу Евдокимову[285]).

Климент уговаривает женщину не упиваться. Он пишет, что женщинам ни к чему терятьс вою красоты и — по их деликатной их природе — не к лицу пьяная отрыжка[286]. Контекст «Педагога» — «Как ты можешь делать такое — а еще девочка!». Никакого выпада против женщины здесь нет. А они трактуют что неприлична сама природа женщины.

— И все же слишком часто сегодня говорят, что христианство унизило женщину, а язычество ее превозносит. Может, все же нет дыма без огня? Не унижает женщину библейская версия о создании женщины из ребра? Как любят шутить мужчины — из единственной кости, не содержащей мозга?

— Шутка эта, может, и остроумная, только вот к библейским смыслам прямого отношения не имеет. Если внимательно читать первые главы книги Бытия, то нельзя не обратить внимание на то, что мужчина создан из внешнего — из праха земного. Женщина же создана из внутреннего, из сокровенного, она взята от сердца (от ребра). Жена дана только в саду, и не раньше. Женщина — дитя Эдемского сада. Мужчина создан вне сада, но женщина — именно райское создание.

То, что женщина создается из ребра мужчины — это заслон на пути спекуляций на тему о «недочеловечности» женщины[287].

Далее. Когда Адам видит женщину впервые, он произносит очень странные слова: «Оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей; и будут два одна плоть».

Эти слова сегодня привычны для нас, поэтому мы не замечаем их странности. А ведь перед нами формула классического матриархата! Мужчина оставляет своих отца и мать и приходит к жене в дом. В последующих культурах ведь было совсем иначе: невеста оставляла дом родителей и приходила под крышу к мужу. Отголоски этого сохраняются до сих пор: если муж переселяется на квартиру к жене, это воспринимается как нечто ненормальное. Библия же изначально предполагает нечто совершенно непривычное для нас: муж прилепляется к жене… Но затем все это изменилось.

— Каким образом? В результате так называемого «грехопадения»?

— Грехопадение не связано со сферой пола в вульгарном понимании: оно не состояло в сексуальном общении между Адамом и Евой, как это часто почему-то предполагается. Церковь никогда ТАК не воспринимала драму грехопадения. Не в этом было их грехопадение, а в том, что люди не поверили Творцу…

Вместе с тем, грехопадение имело прямое влияние на отношения между полами. Мы видим, как последствия грехопадения изменяют изначальный замысел Бога о человеке: «К мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобой», — говорит Бог жене уже после греха. Итак, вначале говорится, что муж будет уходить к жене, а кончается рассказ об эдемском саде тем, что теперь жена будет уходить к мужу. Значит, что-то произошло в промежутке.

А в промежутке было то, что жена была одна перед древом познания. Что там произошло — это долгий разговор и прямо к нашей теме не относящийся, но когда она все-таки вкусила плод с «древа познания», то вернулась к мужу и предложила ему соучаствовать в этой трапезе. Так почему жена захотела, чтобы муж стал соучастником ее проступка? Мне известны два толкования этого текста.

Иудейско-раввинистическое толкование погружает нас в глубины женской психологии. Согласно этому объяснению, Ева почувствовала, что умирает. И тогда она подумала: «Как же так, вот я умру, а Адам останется жить, и Бог даст ему новую жену, и он будет с нею счастлив, но без меня! Да не будет этого!»[288]. Поэтому она решает отравить и Адама. Чтобы понять это раввинистическое сказание, нужно знать, что с иудейской точки зрения Ева — это вторая жена Адама, а не первая. Первой была Лилит (в Библии о ней ни слова). Ева знала, что жена может быть другой — поэтому она идет на такой поступок.

Ну, а православное толкование этого места дает Ефрем Сирин (святой, живший в IV веке). Он обращает внимание на то, что, когда человек совершает очень серьезный грех, он ощущает приступ радости: «Надо же: я смог! я переступил! я не такой, как прочие». Приходит леденящая эйфория: когда человек падает, первые секунды своего падения он воспринимает с восторгом… Ужас приходит потом. И вот, когда Ева преступила заповедь, то она как раз почувствовала эту эйфорию, она почувствовала себя богиней. И вот тогда она идет к Адаму, чтобы показать ему свое новое качество: «вот, видишь, я начинала свой славный жизненный путь всего лишь в качестве твоего ребрышка, а сейчас я — богиня. Я возвращаюсь к тебе, чтобы научить тебя жить». Ева ощущает себя богиней и идет показать свое новое достоинство мужу: «Я теперь стою на этой сцене!». Жена идет к мужу, «надеясь, что уже божеством вернется к тому, от кого произошла человеком»[289]. В женщине пробуждается жажда власти и господства.

Именно этот грех, грех переломанных межчеловеческих отношений, и врачует Бог… Тут опять же важно заметить: Бог не наказывает за преступление, а врачует, исцеляет появившуюся болезнь. Бог не дает бессмысленных наказаний. Вспомним, что слово наказание несет двоякий смысл: наказание как некая дисциплинарная акция, и наказание как наказ, вразумление. Наказуя, Господь вразумляет. Он дает лекарство. Не мстит, но лечит.

Если мы стоим в аптеке, где люди выписывают различные лекарства, то по тому, что они покупают, мы можем понять, что у них болит. Так же и здесь: Господь прописывает лекарство, которое врачует отношения между мужем и женой. Но: если именно сюда прилагается лекарство — значит, именно тут и произошел перелом. Значит, именно межчеловеческие отношения надо врачевать. В них вторглись отношения власти и властной похоти. Господь этот надлом выправляет в другую сторону. Раз жажда господства впервые появилась именно в женщине, то теперь жена ставится в отношение послушания к мужчине. В глазах Бога вообще нередко первые становятся последними, а последние — первыми.

— А где мы видим, что мужу дается господство над женой?

— Прежде всего это те строчки, которые я уже упоминал: о влечении жены к мужу и о том, что муж будет господствовать над женой. О том же говорит и другой библейский эпизод: это наречение Адамом имени своей жене. Отныне (и только отныне) она — Ева. Давайте задумаемся: а почему Адам раньше не дает имя жене. Ведь Библия повествует, как он нарекал имена всех животных. Почему же имя жене не было дано сразу после этого? Именно потому, что дать имя — значит проявить верховенство. Но верховенство мужа над женой появляется только после греха. После того, как Бог определяет их новые взаимоотношения. Нет, не забыл муж дать имя жене, и не не успел это сделать до грехопадения, а просто не мог, точнее — не имел права. И поэтому наименование жены — это не просто последнее действие человека в Эдеме, но и первое событие, произошедшее уже после наказания людей Богом.

— НО почему были созданы двое и разные? Как Церковь трактует «разность» мужчины и женщины? И почему не сразу двое?

— Конечно, это можно по-разному толковать. Мне, например, довелось слышать толкование западноберлинских богословок-феминисток, по мнению которых, тот факт, что сначала создан Адам, а потом женщина, означает, что целью творения Божия была женщина; мужчина же — не более, чем полуфабрикат, использованный Богом для создания венца творения…

Но все же, если читать библейский текст посерьезнее, то мы увидим, что перед нами рассказ не только о первой семье, но и о чем-то большем. Вообще, Библия представляет не столько хронику жизни первых людей, сколько икону — осмысление изначальных событий человеческой истории. Это не протокольная запись очевидца и современника, это рассказ о том, что должен знать о себе самом каждый человек.

В каждом из нас живет мужское и женское начало. В той главе Библии, которая описывает грехопадение, нет имен «Адам» или «Ева», там стоит «га Адам» — это имя существительное с артиклем. Это не имя, а понятие: «Человек как таковой» (артикль от этого понятия отпадет позже — в Быт. 4, 25 — и тогда понятие станет личным именем; вместо «га-Адам» появится просто Адам). И есть жена, у которой тоже еще нет имени. Здесь едины мужское и женское начало, возможно даже в одном и том же существе (не путать с гермафродитами языческих мифов): «когда Бог сотворил человека, мужчину и женщину сотворил их, и нарек им имя: человек» (Быт. 5, 1–2). Как видим, «га-адам» («человек) — это одно имя на двоих…

Действительно, в каждом человеке есть то, что традиционно считается мужским началом, и то, что считается женским. Разум и чувства. Воля и чувствительность… Муж в повествовании об Эдеме — это разумно-рассудочная часть человеческой души, а с женственностью соответственно связываются чувства.

Почему же человечество двусоставно? Просто библейское повествование с самого начала утверждает, что мир имеет право быть разнообразным. Христианство — это религия плюрализма, а не монизма. Многие индийские философы, например, говорят, что есть только «Единое» — «Непостижимое», «Непознаваемое», «Неизреченное», а все остальное только кажется, но бытием не обладает. Поэтому если какая-то реальность нам кажется отличной от «Единого», то значит наш ум помрачен и загрязнен.

А Библия поясняет: быть не-Богом — это не грех. Быть иным, чем Бог, — это не проклятье. Бог такими нас создал. Он Сам любуется разнообразием мира («И увидел Бог, что это хорошо»). Так и человеческая природа с самого начала оказывается разнообразной, носящей в себе мужское и женское начало.

— И все же многие утверждают, что некоторые устои и традиции в православии нужно менять. Они якобы не подходят сегодня нашему обществу. Допустим, если девушка приходит в церковь в джинсах — это всегда плохо.

— Нет такого человека, который не согласился бы с тем, что в православной церкви что-то надо поменять. Вот только каждый по-разному понимает, что именно надо менять. Один скажет, что надо избавиться от модернистского наследия петровской эпохи и вернуться в московскую Русь, воссоздать литургии на старообрядческий манер, безо всяких там «Литургий» Чайковского. А другой, например рериховец, скажет, что надо отказаться от веры в то, что Христос воскрес, что на самом деле Он просто «разложил Свое тело на атомы»[290].

А отношение к брюкам никак не является устоем православной церкви и православной веры. Это не вероучительная, этикетная форма на сегодняшний день. Но когда-то за этим стояли две серьезные вещи.

Первое. В брюках в старые времена порядочные люди вообще не ходили, ни мужчины ни женщины. Так было в Древнем Риме, так было в Палестине, так было в Византии. Люди ходили в туниках. А в брюках ходили варвары: они были кочевниками, все время верхом на лошадях. И вот чтобы не натирать ноги об лошадь, они обматывали ноги тем, из чего потом получились брюки. Когда по Константинополю шел человек в брюках, то своим брючным видом он показывал, что он варвар, то есть не христианин, и его не пускали в храм[291].

Когда варвары стали христианами, этот мотив ушел. Но появился другой, связанный с карнавальными переодеваниями, которые когда-то имели религиозный смысл переворачивания всего наизнанку: мужчины в женской одежде, женщины в мужской, мирянин одевается монахом, человек — зверем.

Эти переодевания на Святки или Масляницу были рудиментом очень древних языческих ритуалов встречи Нового Года.

Главная забота древнего человека — забота об уничтожении истории. Человеку архаического мышления тяжело жить в истории как в пространстве уникального поступка уникальной личности. Он чувствует себя надежно, только копируя чей-то поступок, отождествляя себя с героем, который впервые совершил некий акт. То «впервые» окзалось удачным. Значит, если отождествить себя с тем временем и тем героем, можно гарантировать удачу и своего нынешнего проекта. Скажем, полинезийцы, отправляясь с острова на остров, убеждают себя, что это не они плывут, а тот человек, который впервые переплыл океан. Поэтому архаический человек воспринимает историю как экологическую катастрофу.

Новогодние ритуалы у всех архаичных народов — попытка возвращения в точку альфа, когда не было ни меня, ни космоса, когда мы еще не грешили и все было возможно.

Приходит весна, начинается новый жизненный цикл. И хочется все плохое оставить в прошлом, избавиться от груза ошибок, как бы отменить историю, начать все с начала. А началом всего, первой страницей космической истории был хаос. Соответственно, обновление жизни должно придти через погружение неудавшейся жизни, жизни, коррумпированной неудачами и грехами, в первобытный хаос.

Скоморошество, выворачивание всего наизнанку, смена социальных ролей, смешение мужского и женского, молодого и старого, было разрушением социального космоса, устоявшихся социальных ролей, стереотипов, разрушение порядка. А,значит, суматоха масляницы есть путь возвращения к докосмическому хаосу — возвращение на ту строительную площадку, на которой можно еще раз попробовать с нуля построить мир новый и, быть может, лучший. Собственно, «Интернационал» мог бы быть прекрасной святочной или масляничной колядкой: старый мир мы «разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим». Тут поистине «анархия — мать порядка». Поэтому переодевания мужчин в женщин и наоборот — это своего рода языческая форма покаяния, выражение желания жить по другому. Но пришло христианство и принесло иные формы покаянного поведения: изменение не одежд, а сердец. Языческая лучинка на фоне евангельского солнца стала восприниматься не как источник слабенького, но света, а как источник вполне заметного чада…

Церковь очень хорошо понимала этот религиозный подтекст святочных или масленичных праздников. Скоморошество было альтернативой крещения и исповеди, ибо норовило обновить жизнь без покаяния — просто хохмами и переодеваниями…

Память об этом некогда серьезном религиозном языческом подтексте переодеваний повлекла за собой негативное отношение к тому, что женщины надевают мужскую одежду.

И, кстати, нет тут никакой дискриминации именно женщины. Неодобрение «переодеваний» касается всех — независимо от пола. Все мы знаем, что порой приходится выслушивать женщине, если она зашла в храм в «мужских» брюках. Но вы попробуйте представить себе, а что пришлось бы выслушать мужчине, решившему зайти в храм в юбке![292]

Но духовенство сегодня ходит в «духовном платье»: в одежде, которую светские люди считают типично женской (даже ряса запахивается у нас на левую сторону, а не на правую, как у мужских рубашек). Как всегда при работе с Библией, тут неизбежен вопрос: отчего, на каком основании какие-то ветхозаветные установление мы воспринимаем буквально, а буквально соседние — считаем устаревшими. Напомню, что на той же стрпнице Библии, где говорится «На женщине не должно быть мужской одежды, и мужчина не должен одеваться в женское платье», заповедано и следующее: «сделай себе кисточки на четырех углах покрывала твоего, которым ты покрываешься» (Втор., 22, 12). Так что если кто-то будет изгонять из храма девушку в брюках, я бы советовал к этому вышибале подойти с вопросом — «А на Ваших покрывалах в доме есть ли кисточки по углам?».

— А косметика? Ведь всем известно, что женщина без косметики непредставима, а Церковь косметику, мягко говоря, недолюбливает!

— Ну причем тут отношение к косметике и отношение к женщине? С тем же успехом можно сказать, что Церковь унижает мужчин, потому что осуждает алкоголизм!

Но все же давайте разбираться.

Во-первых, в Православии настороженное отношение вообще ко всему, что искусственно (то есть сверхприродно, но не благодатно). Даже электрический свет вместо естественного солнечно-свечного, парафиновые свечи вместо восковых, вазилиновое масло в лампадах вместо оливкового, концертное пение неверующих наемников вместо пения верующих прихожан — все это своего рода «косметика», которая натирает нам душу… Церковным людям очень не нравятся даже усилители в храмах, усиливающие голос священника и звучание хора. Нетерпимы мертвые, искусственные цветы. Не должна звучать в храме магнитофонная запись церковного пения: пусть лучше звучит дряхлый голос старушки, чем лазерная копия какого-нибудь диска патриаршего хора. Все должно быть живым.

Поэтому и косметика церковными людьми воспринимается как некая искусственная маска, штукатурка, налагаемая на лицо.

Во-вторых, храм — не место для лицедейства и лицемерия. Если человек пришел в храм — то к чему пудра и помада? Перед Богом надо стоять «голеньким».

В-третьих, женская косметика во все века была боевым раскрасом женщин, выходщих на тропу охоты на самцов. Но открывать в храме охотничий сезон на мужчин — это как-то не хорошо. К храму лучше отнестись как к «заказнику». Это место, где человек может быть просто человеком, а не сексуально зависимым существом. Храм дает свободу от сексуального гнета, от необходимости постоянно с кем-то заигрывать.

Ну вот, вынес я приговор столь же суровый, сколь и справедливый… А теперь начну его смягчать.

Снова во-первых. Во-первых, косметика Евангелием… предписывается: «А ты, когда постишься, помажь голову твою и умой лице твое» (Мф 6,17). Считалось, что красивые волосы — это волосы блестящие, и для этого их смазывали маслом или жиром. Но в устах Христа это не косметический совет. Это совет духовный. Наша вера и так слишком шокирующе отлична от ожиданий мира сего. Поэтому не стоит по мелочам вступать с ним в конфликт. Не стоит слишком уж старательно подчеркивать нашу инаковость: ходить в черных одеждах, застегивать верхнюю пуговицу рубашки, с выражением постоянного благочестивого ужаса короткими межхрамовыми перебежками передвигаться по улицам городов…

Значит: если в твоем окружении принято умеренное пользование косметикой, если оно входит в правила приличия (нормы) в той среде, где живет и работает христианин, — то не стоит нарочито из нее выламываться. Кстати, св. страстотерпица императрица Александра Федоровна косметикой пользовалась…

Во-вторых — мотив «окосмечивания». Да, церковь отрицательно относится к таким изменениям внешности, которые призваны делать человека более сексуально привлекательным. Но представьте себе обычную школьную учительницу. В школе у нее чисто женский коллектив. Есть один мужик — да и тот одноногий военрук… Ясное дело, не за ним она идет ухаживать и не его идет поражать своим внешним видом. И если эта училка просыпается на полчаса раньше, чтобы помучиться при работе над своим образом — то она делает это отнюдь не ради своего удовольствия и не ради флирта. В ее среде так принято, и она просто не хочет выделяться.

Если мотив такой, то в этом нет греха. Она просто исполняет часть своего профессионального долга — ей нужно «быть в форме». Ничего греховного в этом случае в ее действиях нет.

Что же касается запахов… В древней житийной литературе есть выражение о подвижниках: «уста их дышали постом». От людей высокой духовной жизни, даже если они давно были лишены возможности менять одежду и посещать баню, не исходило неприятных запахов. Так что можно надеяться на то, что если мы станем подражать им, нам тоже не понадобятся ни шампуни, ни зубные пасты. Но если мы еще не в той мере духовного возрастания — то лучше не отпугивать от себя людей.

В итоге у меня три совета на тему об одежде и косметике.

Первый обращен к женщине, которая просто проходит мимо храма. В ее утренних замыслах посещения храма не было. Но вот проходила мимо и в сердце шевельнулось желание зайти. Одежда ее «нецерковная»… Что делать? — Зайти. Если женщина знает, что у нее такая одежда, что может вызвать нарекания прихожанок, и тем не менен заходит на минутку в храм ради молитвы о своих детях — то это своего рода исповедничество и юродство: готовность принять неприятности и оскорбления ради того, чтобы помолиться.

Второй совет к женщине, которая специально идет на службу. Ей я советую одеться «по церковному». Нет, дело не в том, что если на вас будет юбка не того фасона, то Бог вашу молитву не услышит. Просто наше спасение — от наших ближних, от того, какой мы оставляли след в их жизни. Ранили или исцеляли. Открою тайну: молиться трудно. Несколько часов держать свой ум в состоянии постоянной молитвенной сосредоточенности — очень трудно. «Мои мысли — мои скакуны» разбегаются при каждом удобном для них случае. Конечно, человек отвлекается. Конечно, осуждает себя за эти отвлечения. И, конечно, ищет возможности оправдать хотя бы некоторые из них. И так — на всех уровнях. Стоит бабушка, сама себя назначившая старшей дежурной по третьему подсвечнику справа, и всю службу играет в бесконечный пасьянс со свечками. Понимаете, она нашла дело, которым она сублимирует свою немолитвенность. А в алтаре можно вести какую-нибудь бесконечную чистку кадила или неотложный разговор со старостой или с регентом хора. «Отмазки» можно любые найти, но все это будут попытки подменить дело тем, что святой Феофан Затворник называл «приделком». Дело одно, а приделков много.

И тут вы даете нам такой прекрасно-законный повод заняться чем-то другим помимо молитвы. Мы, церковные люди, больны: молитва далеко не всегда идет «в охотку». А в этом случае — «и выхода другого нет: если в душе не лежит Евангелие, то в эту пустоту надо положить Типикон, тем более, что эта книга гораздо больше. И Типикон нужен Церкви. Дело не в нем, а в потере чувства духовной меры: относительности и вечности»[293].

А раз так — то зачем же задирать больных? Зачем давать повод ищущим повода? Зачем помогать входить во грех?

Третий мой совет — к самим прихожанам. Снова представим первую ситуацию: женщина случайно проходила мимо храма и у нее появилась мысль о том, чтобы в него зайти. Но тут уже другая мысль остерегла ее: «ты не так одета! Тебе туда нельзя!». Вопрос: какая из этих мыслей — от Бога, а какая — от лукавого? Кто позвал эту женщину в храм, а кто — отпугнул? Убежден, что мысль о посещении храма была от Господа, а другая, пугливая мыслишка — пришла «слева». Так зачем же нам-то становиться союзниками этого «левого»?

И еще нам очень важно помнить золотую формулу христианской этики: не я терплю — меня терпят. Все мы в церкви только еле терпимы. Никто из нас не хозяин в храме. Домовладыка тут — Господь. Он позвал нас к Себе. Вспомним притчу о званых на царский пир (Мф. 22). Почетные гости не пришли. Царь тогда приказал позвать бомжей. Вот мы и есть эти бомжи. Сижу я, значит, в Грановитой палате, озираюсь и думаю про себя «Скажи кому из наших, где я сегодня оказался — не поверят! Подумать только: вот я — а вот царь… вот царь — а вот он я!». И вдруг нить этих моих сладких рефлексий прерывается. Входит новый гость. Так имею ли я право сказать на при виде его воскликнуть: «Да хтой-то там приперся! Государь, да ты глянь! Это же Гришка с Павелецкого вокзала! Да он же такой козел вонючий! Он мне вчера бычок не оставил! И вообще он павелецкий, их в нашу приличную кампанию брать нельзя, тут все только с Курского!»?

Так что не надо в церкви хозяйничать и изгонять из нее тех, кого позвал сам Владыка.

— Можете ли Вы обосновать обязательное ношение длинных юбок и платков православными женщинами?

— В Посланиях апостола Павла сказано, что у жены должна быть покрыта голова как знак власти мужа над нею. Что за этим стоит? В каждой культуре есть свой язык жестов и символов. Даже жесты приветствия разные. Мы с вами кланяемся или целуемся, у светских людей больше принято руки пожимать, в Шумере было принято при приветствии потирать нос. Так вот в культуре Ближнего Востока во времена апостолов плат на голове женщины был знаком её замужнего статуса: не девица носила платок, а замужняя женщина (поэтому, кстати, неверно требовать ношения платка от девочек). Сегодня ни в церковном мире, ни в народной культуре платок уже никак не указывает на семейный и социальный статус. Это фарисейство, когда требуют исполнить обряд, не понимая его смысла, не понимая, говоря языком святых отцов, «в каком разуме» сказал это апостол. Так получается своего рода глоссолалия: слово или действие, не имеющее значения для тех, кто стоит рядом с нами. Апостол же Павел в своих наставлениях на тему женского платка сказал — «Рассудите сами».

Если же мы «рассудили» и уразумели смысл апостольского совета, то следующий вопрос — вопрос о том, в какой форме его лучше донести до современного человека. В сегодняшней культуре тот же самый смысл несёт другой обряд, другой внешний символ. Если бы апостол Павел сегодня писал свои Послания, то на языке современной культуры он написал бы: жёны, носите обручальные кольца, даже когда едете в Сочи.

Впрочем, у апостола Павла при обосновании платка есть очень странный аргумент: он говорит, что женщина должна носить платок ради ангелов. Может быть, это отголосок раввинистического предания, согласно которому ангелы, чье падение упоминается в шестой главе книги Бытия, прельстились именно видом длинных женских волос… Я, конечно, не специалист в ангельской психологии, мне трудно понять, почему ангела будет соблазнять вид женской макушки. С другой стороны, мне трудно понять, о ком мы беспокоимся. Если речь идет о безопасности добрых ангелов, так они точно не падут. А злые уже пали. Свобода ангелов в православном понимании как бы одноразового пользования: ангел только раз может сделать свой выбор, и этот выбор был сделан ими еще до грехопадения человека.

Впрочем, в третьем веке Климент Александрийский, а позднее блаж. Феофилакт Болгарский под ангелами понимали «праведников Церкви» — чтобы те, видя женскую непокрытость, не впадали в блудные помыслы… Но разве именно вид женских волос вызывает такую реакцию? Значит, речь идет о покрывале, которое прикрывает собой не только волосы на голове, но и все тело. Да, в апостольском тексте речь идет совсем не о платочке или шляпке. Речь идет о чадре. Там все время употребляется слово «покрывается» — katakaliptete — которое имеет оттенок закутываться. И в Византии женщины носили именно чадру[294]. У женщины, покинувшей стены своего дома, не должно быть открытых участков тела, которые могли бы провоцировать в мужчинах мысль о «доступности» этой женщины. Как это ни странно, женщина в чадре социально защищена — она всем своим видом показывает, что у нее есть защитник, что она не ищет «приключений». Так что чадра — это одна из мер защиты от сексуальной агрессии[295]. Так разговор о платках вполне естественно переходит в разговор о длинных юбках. Женщина в безрукавке, но в платке — все равно одета небезопасно.

А еще, когда блаж. Феофилакт объясняет, почему мужчина не должен покрывать свою голову или носить длинные волосы, он говорит удивительную вещь — «Тот, кто от Бога создан свободным и самовластным, но сам унижает себя как подчиненного, постыжает Христа, который есть глава его»[296]. Удивительные слова. Вот только находятся они, увы, в вопиющем противоречии с нашими церковно-государственными привычками: пресмыкательство перед властями, поставление себя в заведомо унизительную позу перед вышестоящим — это неотъемлемая и неизживаемая черта византинизма. Слова блаж. Феофилакта великолепно вписались бы в культуру западноевропейского рыцарства; но в восточном христианстве «честь», ее защита и хранение никогда не числились в перечне добродетелей. Во всяком случае никогда на исповеди не задавались людям вопросы: «Не лебезил ли перед начальством? Не льстил ли ему? Не становился ли на колени перед каким-нибудь властным лицом?». Это грехом не считалось и не считается. У нас совет на все времена: «Поцалуй у злодея ручку»[297]. В одной из украинских семинарий был составлен «Катехизис», в котором меня поразило изъяснение слова «лицемерие»: «Лицемер наружные дела благочестия употребляет для приобретения уважения народа». То, что гораздо чаще лицемерят «для приобретения уважения начальства» (буквальное значение греч. слова ipokrisis, переведенного как лицемер — под-судный) осталось за скобками…

И еще, конечно, нельзя не заметить, что из строго симметричного текста ап. Павла (в нем запреты даются как женщинам, так и — в зеркально перевернутом виде — мужчинам), православие давно уже сделало исключение для мужчин. Мужчинам разрешено уже носить женские длинные волосы и молиться с покрытой головой (монахи и священнослужители). Зная об этом и будучи сам обладателем довольно длинной косы, я как-то не решаюсь строго требовать от женщин буквального исполнения того совета ап. Павла, который сам нарушаю…

— А как же дискриминация женщины во время месячных?

Простой ответ звучит так: в храме неуместна никакая и ничья кровь. Слишком много крови лилось в храмах до-евангельских времен. Но Кровь Христа прекратила эти потоки ритуальных кровоизлияний. И как сегодня вегетарианцы гордятся тем, что «я никого не ем», так и христиане радуются тому, что наша жертва Богу — умная, словесная, безкровная.

Мясо животных нельзя вносить в храм. Священник с порезанным кровоточащим пальцем не должен входить в алтарь. Если у кого-то в храме пошла кровь из носа — лучше выйти из церкви… Только одна Кровь в храме уместна — Кровь жертвенная. И это Кровь Того, Кому мы молимся и Кто Себя принес в жертву за нас.

Другое дело, что «неуместно» не значит «вредно» или «губительно». Увы, нередко наши прихожане не умеют замечать таких различий и начинают стращать друг друга рассказками про «страшный грех нечистоты, причастность к которому лишает благодати и губит душу» (вспомним вышеупомянутый фольклорный акафист).

Понятно, почему страх перед менструальной кровью живет в фольклоре: он восходит к очень древним языческо-магическим представлениям. Каббала полагает, что менструальная кровь привлекает множество демонов[298]. Она использовалась как необходимый компонент во многих магических рецептах. Если уж и язычество со своей неразборчивостью что-то считает нечистым и демониченским — то христианство тем более не стало оспаривать общенародное убеждение в религиозной негативности менструальной крови, и потому тоже стало сторониться ее.

Библейская позиция в этом вопросе неоднозначна. С одной стороны — ветхозаветные констатации женской нечистоты в женские дни, с другой — евангельское повествование о том, что «кровоточивая жена» коснулась Христа и получила искомое ею исцеление. И в церковной практике: с одной стороны — церковные правила, запрещающие женщине во «дни нечистоты» прикасаться к церковной святыне с другой — если женщина тяжко болеет и умирает и при этом она находится в своем «женском» состоянии, священник совершенно спокойно должен ее причастить высшей Святыней. Также считается и допустимым и необходимым причастить роженицу, если та умирает (хотя обычно ее держали бы вдали от Чаши в течение 40 дней). Интересно, впрочем, что в конце пятнадцатого века испанские инквизиторы, перечисляя признаки, по которым можно найти маррана (еврея, принявшего христианство, но тайно продолжающего следовать религиозным традициям иудаизма) упомянули такой: «если женщины не посещают церквей в течение 40 дней после родов»[299].

Но опять церковная позиция очевидно меняется — без официальных постановлений и громких дискуссий, «само собой». В епархиальном управлении не составляют графика явки сотрудниц на работу в зависимости от их физиологических циклов. В регентских и иконописных отделениях семинарий приход «критических дней» также не воспринимается как уважительный повод для пропуска занятий, спевок или служб.

И это — просто потому, что произошла гигиеническая революция. В былые века не было ни душа, ни нижнего белья. Мне одна старушка рассказывала: бывало в ее девические года — поют они на клиросе, так у них ноги буквально к полу прилипают от стекавшей вниз крови… А вообще-то кровавым следам в храме никак не место. Плюс к этому, простите, запах (в четвертом веке преп. Макарий Египетский так перелагал слова пророка Исайи: «И вся праведность ваша — как тряпки женщины в ее месячных»[300]).

Итак, с одной стороны, традиционная церковная позиция вполне резонна. Но при этом она не является древнейшей.

«Апостольские постановления» — памятник, дошедший до нас чрез св. Климента Римского, т. е. от третьего столетия — гласит в разделе «Ереси»: «Если же кто наблюдает и исполняет обряды иудейские относительно извержения семени, течения семени во сне, соитий законных (Лев.15.1-30), те пусть скажут нам, перестают ли они в те часы и дни, когда подвергаются чему-либо такому, молиться или касаться Библии, или причащаться Евхаристии? Если скажут, что перестают, то явно, что они не имеют в себе Духа Святого, Который всегда пребывает с верующими; ибо Соломон говорит о праведных, чтобы каждый уготовил себя так, чтобы Он, когда спят они, хранил их, а когда восстают, глаголал с ними (Притч.6,22). В самом деле, если ты, жена, думаешь, что в продолжении семи дней, когда у тебя месячное, не имеешь в себе Духа Святого; то следует, если скончаешься внезапно, то отойдешь не имеющею в себе Духа Святого и дерзновения и надежды на Бога. Но Дух Святый, всеконечно, присущ тебе, потому что Он не ограничен местом, а ты имеешь нужду в молитве, в Евхаристии и в пришествии Святого Духа, как нимало не согрешившая в том. Ибо ни законное совокупление, ни роды, ни течение кровей, ни течение семени во сне не могут осквернить естество человека или отлучить от него Духа Святого, но одно нечестие и беззаконная деятельность. Итак, если ты, жена, во дни очищения месячного не имеешь в себе, как говоришь, Духа Святого, то ты должна быть исполнена духа нечистого. Ибо когда ты не молишься и не читаешь Библии, то невольно призываешь его к себе; потому что он любит неблагодарных, нерадивых, сонливых, так как сам, по неблагодарности заболев зломыслием, Лишен Богом достоинства, решившись вместо архангела быть Диаволом. Поэтому воздерживайся, жена, от суетных речей, и всегда помни о Сотворившем тебя, и молись Ему, ибо Он — Господь твой и всего, и поучайся в законах Его, ничего не наблюдая, — ни естественного очищения, ни законного совокупления, ни родов, ни выкидывания, ни порока телесного. Наблюдения эти суть пустые и не имеющие смысла изобретения людей глупых. Ибо ни погребение человека, ни гроб, ни та или другая снедь, ни течение семени во сне не могут осквернить душу человека, но одно нечестии на Бога и беззаконие и несправедливость к ближнему, или чтобы то ни было противное правде Его, прелюбодеяние или любодеяние. Брак почтен и честен, и рождение детей чисто; ибо в добром нет ничего худого. И естественное очищение не мерзко пред Богом, Который премудро устроил, чтобы оно бывало у женщин… Но и по Евангелию, когда кровоточивая прикоснулась к спасительному краю одежды Господа, чтобы выздороветь, Господь не укорил ее и отнюдь не обвинил, напротив, исцелив ее, сказал: вера твоя спасла тебя» (Постановления Святых Апостолов. 6, 27–30).

Новые же условия нашего быта позволяют не уделять слишком много внимания этому вопросу[301].

Сербский патриарх Павел из изучения церковных правил, касающихся этой тематики, сделал вывод, что «месячное очищение женщины не делает ее ритуально, молитвенно нечистой. Эта нечистота только физическая, телесная, равно как и выделения из других органов. Кроме того, поскольку современные гигиенические средства могут эффективно воспрепятствовать тому, чтобы случайным истечением крови сделать храм нечистым, равно как могут и нейтрализовать запах, происходящий от истечения крови, мы считаем, что и с этой стороны нет сомнения, что женщина во время месячного очищения, с необходимой осторожностью и предприняв гигиенические меры, может приходить в церковь, целовать иконы, принимать антидор и освященную воду, равно как и участвовать в пении. Причаститься в этом состоянии, или, некрещенная — креститься, она бы не могла. Но в смертельной болезни может и причаститься, и креститься»[302].

— Ну, хорошо. И все же где женщина — там любовь. Поговорим о ней. Почему Церковь смотрит на брак как на Таинство? В чем его смысл? Почему любовь — искренняя, горячая, чистая — все же будет считаться грехом, если она не освящена церковным ритуалом?

— Таинством является любая семья. Более того, в каком-то смысле половое общение как таковое является таинством (таинством не в церковном смысле благодатного благословения, а в смысле загадочности, непостижимости): здесь двое сливаются в одну плоть, здесь происходит преодоление самозамкнутости и чудо зачатия, рождения новой жизни.

Однако, у слова «таинство» есть и иное, собственно церковное значение: таинство как особое действие Бога через Церковь в мире. Это действие не ограничивается храмом и храмовым обрядом. Благодать Божия содействует укреплению семьи и в те годы, которые следуют за минутами церковного венчания. Поэтому таинством является не только то, что происходит во время венчания, но вся жизнь этой семьи есть таинство брака.

Что касается жизни невенчанных супругов, то, если они верны друг другу, Церковь будет укорять их только в том случае, если они осознают себя христианами, но все же так и не пришли к церковному амвону. Для христианина странно предпринимать дело, если он не испросил на него благословения и Божьей помощи. А тем более для такого важного, быть может самого важного дела, которое у него есть на земле — для любви и созидания новой жизни. Поэтому неблагословленное, немолитвенное сожительство христиан нам представляется просто странным.

Если же это люди неверующие (или нецерковным является один из супругов), но они каким-то образом декларировали свои брачные отношения перед людьми, перед государством, то Церковь не осуждает таких людей. Церковь признает реальность всех браков, которые заключаются за ее пределами: Церковь признает и браки светские, и браки, которые заключены были в других религиях (даже вне христианства). Когда в XVIII веке началась проповедь русских миссионеров среди калмыков (бывших тогда наполовину шаманистами, наполовину буддистами), крещение часто принимали целыми деревнями. Перед миссионерами встал вопрос: венчать или нет уже существующие семейные пары после их крещения? Они обратились за разъяснением в Синод. Ответ Синода был: не надо. Они уже муж и жена и перед Богом, и перед людьми[303].

К сожалению сегодня бывает, что некоторые не в меру ревностные и не очень образованные священники говорят прихожанкам: «Если ты с мужем не венчана, то значит ты живешь в полном блуде! Пока не приведешь мужа к венчанию, я тебя причащать не буду». Но подумайте сами — что выйдет, если жена, исполняя повеление такого священника, будет постоянно давить на своего неверующего супруга: «Идем в храм, давай-давай венчаться!»? Муж-то человек искренне неверующий. И получается, что Церковь, навязывая ему венчание, понуждает его лжесвидетельствовать. Неужели же это верный путь ко Христу? И неужели люди станут ближе ко Христу, если придут на вечание и притворятся верующими? Неверие супруга — не повод для разрушения брака.

Впрочем, процитирую «Основы социальной концепции Русской Православной Церкви»: Освящая супружеские союзы молитвой и благословением, Церковь тем не менее признавала действительность брака, заключенного в гражданском порядке, в тех случаях, когда церковный брак был невозможен, и не подвергала супругов каноническим прещениям. Такой же практики придерживается в настоящее время Русская Православная Церковь… Лишь с 893 года, согласно 89-й новелле императора Льва VI, свободным лицам было вменено в обязанность заключать брак по церковному обряду, а в 1095 году император Алексий Комнин распространил это правило и на рабов… Священный Синод Русской Православной Церкви 28 декабря 1998 года с сожалением отметил, что «некоторые духовники объявляют незаконным гражданский брак или требуют расторжения брака между супругами, прожившими много лет вместе, но в силу тех или иных обстоятельств не совершившими венчание в храме… Некоторые пастыри-духовники не допускают к причастию лиц, живущих в «невенчанном» браке, отождествляя таковой брак с блудом». В принятом Синодом определении указано: «Настаивая на необходимости церковного брака, напомнить пастырям о том, что Православная Церковь с уважением относится к гражданскому браку»… Упомянутое выше определение Священного Синода также говорит об уважении Церкви «к такому браку, в котором лишь одна из сторон принадлежит к православной вере, в соответствии со словами святого апостола Павла: «Неверующий муж освящается женою верующею, и жена неверующая освящается мужем верующим» (1 Кор. 7. 14)». На этот текст Священного Писания ссылались и отцы Трулльского собора, признавшие действительным союз между лицами, которые, «будучи еще в неверии и не быв причтены к стаду православных, сочетались между собою законным браком», если впоследствии один из супругов обратился к вере (правило 72). В соответствии с древними каноническими предписаниями, Церковь и сегодня не освящает венчанием браки, заключенные между православными и нехристианами, одновременно признавая таковые в качестве законных и не считая пребывающих в них находящимися в блудном сожительстве. Исходя из соображений пастырской икономии, Русская Православная Церковь как в прошлом, так и сегодня находит возможным совершение браков православных христиан с католиками, членами Древних Восточных Церквей и протестантами, исповедующими веру в Триединого Бога, при условии благословения брака в Православной Церкви и воспитания детей в православной вере. Указом Святейшего Синода от 23 июня 1721 года было разрешено на вышеуказанных условиях совершение браков находящихся в Сибири шведских пленников с православными невестами. 18 августа того же года данное решение Синода получило подробное библейское и богословское обоснование в особом Синодальном Послании. На это послание Святейший Синод ссылался и впоследствии при разрешении вопросов о смешанных браках в губерниях, присоединенных от Польши, а также в Финляндии (указы Святейшего Синода от 1803 и 1811 годов). В этих областях, впрочем, дозволялось более свободное определение конфессиональной принадлежности детей (временно такая практика иногда распространялась и на прибалтийские губернии). Наконец, правила о смешанных браках для всей Российской Империи были окончательно закреплены в Уставе духовных консисторий (1883). Примером смешанных браков являлись многие династические бракосочетания, при совершении которых переход неправославной стороны в Православие не был обязательным (за исключением брака наследника Российского престола). Так, преподобномученица великая княгиня Елисавета вступила в брак с великим князем Сергием Александровичем, оставаясь членом Евангелическо-Лютеранской Церкви, и лишь позднее, по собственному волеизъявлению, приняла Православие».

— Да, но с другой стороны, тот же апостол Павел, к примеру, призывает «не искать жены», лучше «оставаться так», т. е. не жениться и не выходить замуж.

— Для понимания этих слов надо отвлечься от бытового восприятия обстоятельств своей жизни. Здесь фундаментальный нравственный вопрос. По-настоящему нравственное сознание знает, что в мире ценностей есть иерархия. Мир этики не сводится к осознанию конфликта между добром и злом. В мире, который насквозь нравственно выверен, происходит постоянное сопоставление доброго и более доброго, высокого и еще более высокого.

Давайте немного отвлечемся от женской темы и вспомним слова Христа: «Если кто не возненавидит отца своего и матерь свою, тот не достоин Меня». Эти слова вызывают сегодня море возмущения: «Ваш Христос и ваше Евангелие проповедуют разрушение семьи и ненависть!..».

Но остановите на секунду эмоции. Никакой текст нельзя понимать вне контекста. Скажите: Библия в ее целостности — это книга, благословляющая семью и почитание родителей, или же книга, проповедующая разрушение семейных уз? Очевидно, что Библия — это очень семейная книга, в ней царит подлинный культ брака. Люди, у которых не было детей, считались несчастными и даже проклятыми… И вообще при чтении Библии поражает, что при всем многообразии греховных ситуаций, описанных в ней, при всей ее честности (а в ней описвыаются грехи и слабости даже святых пророков) — в ней нет ни одной «семейной сцены». Ни одна из страниц библейской истории не повествует о побиении жены мужем.

Значит, если мы не хотим один библейский стих противопоставлять всему Писанию, мы должны найти более серьезное его истолкование.

И теперь вспомните один всем знакомый эпизод. В фильме «Семнадцать мгновений весны» русская «пианистка» Кэт оказывается перед выбором — или она должна пожертвовать своим новорожденным сынишкой, которого нацистский мерзавец морозит на подоконнике, или же предать Штирлица. В сердце Кэт сталкиваются друг с другом два долга: долг материнский и долг офицерский (она ведь офицер Советской Армии). Она понимает, что очень-очень много жизней сейчас зависит от нее. Какую из своих обязанностей она предпочтет исполнить?..

До конца эта сцена в фильме не разворачивается, но в принципе дается понять, что Кэт все-таки предпочитает пожертвовать сыном (природным родством), но исполнить свой гражданский долг. Обратите внимание: фильм был снят в советскую эпоху, но с огромной симпатией и пониманием смотрится и до сих пор, в совершенно иных условиях. И ни тогда, ни сегодня я не встречал ни разговоров, ни публикаций, которые бы возмущались: «А вы понимаете, что проповедует этот фильм? — Ради победы сталинизма он призывает жертвовать детьми! Это же пережиток тоталитарного сознания, это отрицание всякого гуманизма!..». Но не было и нет таких возмущений. Что это означает? — Что по сути у нашего народа (и церковной, и нецерковной его части) есть согласие в восприятии этой сцены. Фильм сделан настолько корректно, тактично, по-человечески убедительно, что все согласились: «Да. Вот так, наверное, и надо было вести себя в этой ситуации».

Ну, а теперь у меня вопрос: Если в ситуации Кэт нравственно допустимо пожертвовать ребенком ради Штирлица, почему в случае выбора судьбы нельзя пожертвовать семейным покоем ради Христа?

Представим, что с некоторой семьей произошла какая-то религиозная неудача: инерция семейной традиции не допускает обращаться ко Христу.

Но юноша расслышал зов Христа, устремился к очень рискованному будущему, а родители пеленают его порыв, требуют быть «как все».

Что делать? Человек должен решить, кто он прежде всего: «Я — сын своих родителей, я — их отголосок, их плод, или я нечто самостоятельное?». Требование природного родства, природной идентичности вступает в противоречие с самопознанием человека, с попыткой отыскать свой путь. И вот, если отец начинает кричать: «Как ты посмел, мерзавец, пойти в семинарию, когда твой дедушка в армии Буденного воевал, а я член КПСС с 50-го года!» — вот в таких случаях надо сказать: «Пап, я тебя очень люблю. Но чтобы между нами все было хорошо, не убивай, пожалуйста, ту веру, ту любовь, которая родилась сейчас во мне. Любовь ко Христу. А после этого, когда ты отпустишь мое сердце, мы с тобой найдем общий язык».

Человек должен решить, что в нем важнее: его собственное имя, или его отчество и фамилия. Это выбор между прошлым и будущим, между происхождением и призванием[304].

Христианский мыслитель третьего века, свидетель еще традиционно-языческого уклада жизни, Климент Александрийский поясняет смысл слов Хрисат о ненависти к родителям: «Словом мать, которую приходится оставлять ради Христа, обозначено аллегорически отечество и родная страна. Под словом же отец Писание разумеет порядки частной жизни, над которыми праведник с благодарением и великодушием должен возвышаться, чтобы стать угодным Богу» (Строматы, IV,4). «Господь вовсе не повелевает проникнуться ненавистью к своему собственному семейству. Господь хочет сказать нам своими словами только это: Не увлекайтесь неразумными пожеланиями и избегайте следовать обычаям общественным, ибо семейство состоит из родных, а города из семейств» (Строматы III,15). Речь идет о том, чтобы быть готовым отказаться от следования общественным предрассудкам (естественно, даже в том случае, если эти предрассудки побуждают родителей воспитывать сына в духе противления Евангелию — а потому «Убежим от обычая: он душит человека» (Климент Александрийский. Увещание к язычникам. 118,1). «Вы состарились в суеверии, молодыми придете к истинному богопочитанию» (Там же, 108,3). «Есть также люди, которые говорят: мы соблюдаем все то, что оставили нам отцы наши. Разве те, кому отцы их оставили нищету, не стремятся разбогатеть? А те, кого родители не воспитывали, хотят получить воспитание и выучиться тому, чего не знали отцы их. И почему это дети слепых видят, а дети хромых ходят прямо? Ибо не хорошо человеку следовать за своими предками, жившими дурно Поэтому исследуй, хорошо ли жил твой отец, а если отец твой жил плохо, ты живи хорошо. И оплачь отца своего, что он жил плохо, если плач твой может помочь ему» (Слово Мелитона Философа пред Антонином Кесарем)[305].

Так что евангельские слова прежде всего психологически достоверны. Так в человеке воспитывается осознанная иерархия ценностей: «Все мне позволено, но не все полезно». Или: «Так — это хорошо, но вот так — лучше»…

И слова апостола Павла — о том же. Он благословляет брак, но как бы говорит: «Для тех горячих сердец, которые ищут чего-то большего, ищут всецелого служения духовному возрастанию, всецелого служения людям и Христу, для них я благословляю безбрачие. Но это не для всех: могущий вместити да вместит». Повторяю, здесь не выбор между «злом» — браком, и «добром» — безбрачием, а просто указание на горизонты роста. Слова апостола непонятны, если не вспомнить притчу Христа о талантах. Для тех, кому много дано — особые советы.

— Значит, все-таки монашество оценивается выше семьи? И ни к чему тогда все эти разговоры о культе семьи, о Таинстве?

— В «Настольной книге священнослужителя» — есть такой семитомник, пособие для пастырей — глава о монашестве начинается словами: «Тем, кто на пути веры, нравственного совершенства и любви почувствует себя немощным преодолевать препятствия похоти плоти, похоти очес и гордости житейской, Церковь предлагает особые средства к победе над страстями. Эти средства состоят в принятии и исполнении обетов, которые в Евангелии предлагаются не как заповеди, но как советы»[306]… Вот и судите сами о том, что считается с церковной точки зрения большим подвигом!

Я знаю монахов, которые пошли путем монашества, потому что они почувствовали такой религиозный порыв, что решили не размениваться больше ни на что другое; они взяли тот крест, который им представлялся как самый тяжелый (так Достоевский объясняет уход Алеши Карамазова в монастырь: «Сказано: «Раздай все и иди за Мной»… И Алеша подумал: «Не могу я вместо «всего» отдать лишь пять копеек, а вместо «иди за Мной» ходить лишь к обедне»).

В то же время я знаю монашествующих, которые избрали такой путь по основаниям, как будто противоположным. Например, один мой одноклассник в семинарии. Когда он подал прошение о постриге в монахи, я его спросил: «Почему ты так решил?». Он ответил: «Просто я знаю себя. Я слабый человек. Я не смогу одновременно служить и семье, и Церкви. А я действительно хочу служить Церкви. Поэтому для меня это более легкий путь. Я его выбираю, так как мне хотелось бы успеть сделать самое главное в жизни».

Есть люди, для которых путь брака был бы тяжелее, чем путь монашества. А есть люди иного устроения души. Мученическая символика есть и в чинопоследовании венчания, и в монашеской жизни…

И здесь очень важно помнить, что семейная жизнь — это не только медовый месяц. Было бы величайшим обманом думать, что чувство первой влюбленности сохранится на всю жизнь. На смену ему должны придти какие-то иные, намного более глубокие отношения, нежели романтические чувства первых дней.

Путь брака тяжел по самой своей сути, потому что создать семью — это значит пустить другого человека в самую сердцевину своей жизни, жить уже не только ради себя, потерять какую-то автономию. В этом смысле любая серьезная любовь, тем более брак, сродни самоубийству: человек перестает жить для себя и в себе и начинает жить для другого. Это очень тяжело и очень болезненно. И здесь Церковь честна — поэтому она и говорит о том, что семейный путь по-своему мученический. И при венчании на головы молодых возлагаются именно мученические венцы. И поэтому Церковь, восхищаясь теми людьми, которые вступают в брак, поет им: «Аллилуйя!».

— Отец Андрей, проблема взаимоотношения полов, пожалуй, одна из самых болезненных тем для Церкви. Христианство сегодня обвиняется в ханжестве, отсталости, нежелании идти в ногу со временем. Так чем же руководствуется Церковь в этих «сексуальных» вопросах?

— По правде говоря, это та тема, о которой я хотел бы в самую последнюю очередь говорить с молодежью. Я считаю подобный разговор с неверующими чем-то в принципе глубоко бесполезным и даже вредным. Все, что в Православии говорится на эту тему, сказано для тех, кто уже идет по пути Православия. Православие не просто набор положенных формул. Это именно путь.

Бывают такие архитектурные композиции, которые рассчитаны на восприятие движущимся человеком. Есть такие рекламные щиты, которые, когда стоишь рядом с ними, кажутся совершенно уродливыми, но если проезжаешь мимо них на машине, то эта конструкция (сигаретная пачка или пачка стирального порошка) как будто поворачивается следом за тобой. Возникает впечатление ее движения.

Что-то подобное и с Православием. Пока человек стоит на месте, ему не понятно, «зачем все это». И только когда человек начинает двигаться, рождается понимание. А пока человек стоит на месте, пока с его машины свинчены колеса — то что же ему рассказывать о том, как и что может затормозить едущих…

Представьте, что меня командировали вести уроки музыки в школу. Прихожу я к детишкам и говорю: «Дети, сначала мы с вами изучим историю музыки. И знаете ли, история музыки — она очень трагична. Потому что в музыке бывали удивительные достижения, и тогда создавались симфонии, благие созвучия. А бывали неудачи — и рождались какофонии. Так вот, знайте, дети, что когда-то давно, в глубокой древности возникла страшная какофония; она звучит «дзинь-блим-бум». Дети, запомните эти звуки и никогда их не издавайте! А на следующем уроке, через неделю, мы снова встретимся и изучим историю появления другой страшной и древней ереси. Речь пойдет о какофонии «дзям-блям-блям». Да, и вот так потихонечку мы с вами изучим историю всех ересей, а перед каникулами коснемся самой страшной ереси, недавно возникшей какофонии «дзим-блям-барамс». Ну а после каникул, уж так и быть, я дам вам Моцарта послушать».

Что вы тогда скажете о моем педагогическом таланте? Ниже пола, что называется. К сожалению, именно по этому принципу очень часто строится наше общение с молодежными аудиториями: мы приходим к нм только для того, чтобы сказать, чего им нельзя. Высыпать на них мешок запретов и вагон императивов… Вот и создается ощущение, что мы что-то у людей отбираем, не успев им нечто дать. В итоге, как одна актриса недавно заявила в интервью: «Вы знаете, мне так тяжело жить: в этой жизни все, что приятно, или греховно, или портит фигуру».

Если мы сами в нашей проповеди превратили православие в одно большое «низзя» — то что ж мы удивляемся тому, что оказались бесконечно далеки от молодежи, тому, что молодежь идет в секты.

Знаете, была такая замечательная буддистская притча. Некий царь подходит к человеку и говорит: «Я готов подарить тебе все, о чем ты только можешь мечтать: вечную молодость, вечную жизнь, царство, любовь, женщин, богатство — все я тебе дам. Чтобы получить эти бесценные дары, тебе нужно приложить лишь совсем небольшое усилие: я тебе дам вот эту чашу с водой, и эту чашу тебе нужно будет пронести из одного села в другое по этой дороге. Правда, есть несколько дополнительных условий. Первое — за твоей спиной будет идти воин с обнаженным мечом. Второе — если хоть капля воды упадет на землю, воин сразу сносит тебе голову с плеч. Третье — чаша будет полна до краев. И последнее условие — твой путь будет проходить через деревню, в которой в это время будут играть свадьбу». И вот через эту пьяную танцующую деревню, в которой все стараются вовлечь тебя в общий хоровод, надо суметь пронести чашу, не расплескав ее.

Что в этой притче буддистского, нехристианского — понятно: это образ палача, который сразу готов снести голову с плеч, как карма, не знающая снисхождения и милосердия[307]. А что здесь близко с христианством — это идея того, что в начале тебе нечто дается: чаша твоего сердца сначала наполняется даром, а потом уж ты постарайся ее не расплескать.

Если обычные языческие религии говорят: «Ты делай то-то и то-то, а потом в награду получишь вот это»; то в Евангелии это отношение труда и дара переворачивается: сначала достигает тебя Царство Божие, а затем уже трудись, чтобы не растерять Его. Святые Отцы называли это «обручение будущих благ», или «задаток», «залог будущих благ».

В этом и кроется главная трудность религиозной проповеди в отличие от обычного обучения. Здесь есть некоторая принципиальная нетехнологичность: я могу что-то говорить, доказывать, аргументировать, но свой опыт или опыт того святого отца, которого я цитирую, я не могу вложить в сердце своего собеседника. Это обычная непредсказуемость чуда: совершится оно или не совершится?

И в этом уже следующий парадокс Православия — то, что все наши формы религиозной жизни, начиная от богослужебной и кончая канонической, догматической — они создавались людьми, у которых этот опыт был. А мы пробуем эти формы и эти одежды перенести на людей, у которых этого опыта нет. Так как же эти формы могут стать понятными? Мы даем истину как бы навырост.

Но как часто мы беседуем с человеком, предполагая, что мы ему понятны, и, значит, раз мы что — то сказали — то он просто обязан с нами согласиться. И вот тут мы можем сесть в лужу.

Представьте себе, я вхожу в класс к девочкам. Девочки — подростки, им лет уже 12–13. Я к ним захожу и объявляю: «Дети, вы уже большие, давайте сеголня говорить про это. Так, мальчики выйдите из класса, сегодня я только с девочками про это беседую». Оставшись в ополовиненном классе, я начинаю: «Значит, девочки, вы уже знаете, что бывает такое общение мужчины и женщины, что в женщине появляется новая жизнь, она становится беременной». После этого я 20 минут рассказываю девочкам о том, что они будут испытывать во время беременности: тошноту, аллергию и так далее. Затем 20 минут рассказываю о том, что они будут испытывать во время родов. И последние 5 минут, на закуску, — про прелести кормления грудью: маститы, молочница и так далее.

45 минут прошло, звонок, мальчики возвращаются в класс. Чего я добился? Какими глазами девочки на мальчиков посмотрят? Скажут: «Ну, мужики, мы не знали, что вы — такие сволочи! Всё! Близко к нам не приближайтесь!». Понимаете, что произошло? Эти девочки еще не знают, что такое любовь, ни супружеская, ни тем паче — материнская. А я им уже рассказал о том, с какими шипами это может быть связано дальше.

Так очень часто бывает в наших проповедях о христианской жизни. Потому что все правила аскетики, все правила нашего церковного устава — правила жизни беременного человека, беременной души, в которой уже, по слову апостола Павла «не я живу, но живет во мне Христос». И существуют эти правила для того, чтобы выкидыш не произошел. Если в человеке есть это ощущение, что в его сердце зародилась новая искорка, появилась новая жизнь — тогда ему все понятно.

Ему понятно, почему, например, не надо хохотать… Рациональных аргументов, способных объяснить, почему переедание жванецкими дурно, ведь не найдется. Но можно обратить глаза зрачками внутрь и предложить прислушаться к самоощущению души: подожди, ты вот отхохотал, а душа-то тусклее стала, опустошеннее. Но ведь для этого надо, чтобы было с чем сравнивать!

У человека должно появиться ощущение своей собственной души. Без этого ощущения души Православие останется непонятным.

Иначе — нарушается основной закон педагогики: не отнимай прежде, чем дать. И вот мы слишком часто не успеваем людям «дать» Христа, чтобы человек понял радость жизни во Христе, а уже пробуем что-то из его жизни вырвать. И человек протестует: «Во имя чего вы меня живого приносите в жертву вашим мёртвым правилам?».

Представьте, что православный миссионер пересекает границы Китая. И Китайский пограничник его спрашивает — какова цель его путешествия. Миссионер честно говорит о себе как о миссионере, проповеднике Евангелия. «А в чем суть этой вашей веры, — настаивает пограничник, — что именно ты желаешь возвестить моему народу?».

А в ответ услышит: я хочу возвестить китайцам, что по Апостольским нашим правилам «Взявший в супружество вдову, или отверженную от супружества, или блудницу, или рабыню, или актрису, ни епископом, ни пресвитером, ни диакон, ни никем в списке священного чина… Имевший в супружестве двух сестер, или племянницу, не может быть в клире… Кто из клира даст себя порукою за кого-либо, да будет извержен».

Глупо с этого начинать пропоедь Христа язычникам? Ну столь же неумно и к современным светским детям идти, нагрузясь запретами.

Слишком часто мы предлагаем у людей что-то отнять, не пояснив, чо мы им принесли, не объяснив, чем живет христианство (а оно же ведь не запретами живет!). В итоге одна певичка так пояснила трагедию своей жизни: «мне так тяжело жить, потому что в этом мире всё то, что приятно, — или грешно, или портит фигуру». Вот это очень точное восприятие Православия со стороны. Т. е. Православие — это огромное «низ-з-зя», огромный забор, на котором аршинными буквами написано: «ничего нельзя, всё — грех».

То же самое могу пояснить другой притчей. Представьте, что я ношу не рясу, а какой-нибудь серенький китель с погонами. В общем, я — гаишник. Прихожу я к детям в школу и говорю: «Знаете, ребята, вы ни в коем случае не нарушайте правил дорожного движения. Обязательно их выучите: когда и как совершать обгон, как перестраиваться из ряда в ряд и прочее. Все это жизненно важно.»

Естественно, школьники не придадут никакого серьезного значения моим речам. Ведь пока у человека нет своей машины, пока он сам не умеет водить, то рассказывать ему, как вести себя в такой-то дорожной ситуации — занятие довольно-таки бесполезное, а изучение правил им воспринимается как чистейшая зубриловка, как сообщение принципиально бесполезной информации. Ведь не имеющий машины человек просто не знает, к чему эту информацию применить.

Вот я — человек безлошадный[308], и потому мне глубоко все равно, кто кому должен дорогу уступать: шестисотый мерседес «Икарусу», или наоборот. Зачем мне это все? Я одно правило знаю: если я дорогу перехожу, все должны подождать! Батюшка идет, подождите, куда торопитесь?!

Другое дело, если однажды у меня «жигуленок» свой появится. Вот тогда я пойму, что, оказывается, правила дорожного движения написаны не только для того, чтобы гаишники взятки брали. Тогда (но не раньше) я пойму, что на самом деле каждый пункт там кровью написан, кровью и болью человеческой.

Подобно правилам дорожного движения есть и правила религиозной безопасности. И эти правила тоже написаны кровью, написаны судьбами людей. Потому что слишком много было катастроф — много было и удач, но много и катастроф. Вот поэтому эти правила лучше соблюдать, если вы не хотите потерять что-то гораздо более важное, чем минутная эйфория «свободной любви».

Как-то в Италии гостил я в одном монастыре. Возглавлял его человек, который был католическим священником, потом перешел в Православие. Этот удивительный человек содержит монастырь на зарплату, которую сам получает в качестве преподавателя философии в местной городской школе. И вот однажды я спрашиваю его послушника: «Я не понимаю, почему в монастыре молодежи нет? Ведь батюшка преподает в школе философию. Сам он человек талантливый. Преподает хорошо. И ребята тоже замечательные. Я там несколько уроков провел, и видел, что у ребят была очень хорошая реакция. Почему же их не видно в монастыре? У меня такое ощущение, что, если бы я с этими ребятами хотя бы месяц поговорил, так они бы у меня строем сюда в монастырь на службы ходили». И слышу в ответ от этого русского послушника: «Понимаете, отец Андрей, дело в том, что у него все-таки католическое воспитание. То есть — с некоторыми целибатскими комплексами. И поэтому, проведя прекрасный урок с детьми, под конец он обязательно скажет: «Да, дети, и главное — запомните, чтобы на дискотеку — ни шагу!». Дети, конечно, реагируют на эту последнюю фразу, и у них остается в памяти, что Церковь — это те, кто у них все-время что-либо вырывает из рук».

Будем помнить, что мы беседуем о мире души, которая все-таки не технологична. И поэтому прежде, чем вторгаться туда с инструкцией, попробуем дать нашим собеседникам ощущение, для начала, хотя бы самих себя, познакомить их с ними самими: «я не есть одно это тело; во мне живет это странное существо по имени душа, — это то, что болит, когда все тело здорово». У этого незнакомца есть свои потребности и есть свои болячки. И вот для того, чтобы накормить вашу новооткрытую душу и чтобы защитить ее от ее болезней, вот для этого к вам и приходит Церковь. Знаете, Башлачев об этом писал так: «Отпусти мне грехи! Я не помню молитв. Если хочешь — стихами грехи замолю. Но объясни — я люблю оттого, что болит, Или это болит оттого, что люблю?».

— Давайте, в таком случае, поговорим о нетехнологических тайнах души…

— Давайте. И чтобы не говорить сразу о том, что ниже пояса, поговорим о том, что выше. Одна из самых загадочных фраз в Евангелии: «Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую». Конечно, требовать этого от человека сразу совершенно невозможно. На такое поведение человек способен, когда он уже живет во Христе. Нет, лучше сказать — если человек ощущает, что Христос уже живет в нем… Тогда он понимает, что если начнет мстить, то что-то важное при этом потеряет.

Но страх потерять возможен только в том случае, если у человека уже есть ощущение того, что он что-то приобрел.

Не ощутив вкус слов «Царствие Божие внутрь вас есть», никто никогда не стал бы монахом, никто не пошел бы в священнослужители, никто не остался бы на всю жизнь христианином. До аскетического труда, до личного подвига человеку, который чистым глазом смотрит на Церковь, дается пережить радость прикосновения ко Христу. Иисус перестает быть персонажем «Истории древнего мира», Он входит в мою жизнь.

И вот, когда человек ощущает, что ему что-то дано, а значит есть, что терять, тогда рождается естественная осторожность, как естественная осторожность рождается у беременной женщины.

Пока у человека нет реального чувства любви, все то, что любовь сопровождает, кажется ему ненужным и даже болезненным. А вот когда женщина чувствует, что в ней началась новая жизнь, она естественным образом, сама по себе начинает вырабатывать некие правила безопасности: изменяет режим питания, отказывается от алкоголя и т. д. Потому что она уже ощущает, ради чего нужно это делать. Не ради чисто дисциплинарного упражнения, не ради того, чтобы какие-то правила исполнить. Она понимает, что если сейчас она эти правила не будет соблюдать, потом ей и другому существу придется страдать всю жизнь. Когда беременная женщина ощущает ребёночка у себя под сердцем, она вся преображается, ежесекундно помнит о той новой жизни, которую она в себе носит.

Вот таким же беременным должен ощущать себя христианин: «Уже не я живу, но живёт во мне Христос». Когда человек чувствует, что у него в сердце зашевелилась какая-то другая жизнь, а не только его, вот тогда человек уже начинает понимать, что можно эту новую жизнь потерять и начинает думать над тем, как же избежать этой утраты.

Что может быть этим более важным? Каждый знает, что радость бывает разная: бывает радость внешняя, бывает внутренняя, бывает радость телесная, уходящая, а бывает радость гораздо более глубокая…

Сравните два ощущения: ощущение сексуального удовлетворения и ощущение того, что бывало в вашей душе, когда вы в своем сердце прощали человека, когда смогли примириться с тем, с кем долгое время были в ссоре. Все, я уверен, переживали это ощущение сердечной радости: от обретения человека, который, казалось, был уже потерян, радость от обретения друга, радость понимания. Или просто радость от того, что удалось сделать что-то по совести, хотя это и было трудно. По сути все религиозные традиции (а не только христианские) здесь напоминают о том, что человек всегда находится в некой ситуации выбора: либо ты копишь в своей жизни радости одного плана, либо радости другого плана. Но при этом все-таки помни, что ты — человек, и те радости, которые можно считать радостями жизни по совести, радости души — это радости, которые отличают человека от животных.

Если эта память есть, тогда естественно рождается всё остальное. Но это ощущение нельзя спровоцировать, его нельзя передать никакой педагогикой или методикой. Оно от Бога зависит. Конечно, нужно желание человека это ощущение приобрести. А мы умеем транслировать внешние формы благочестия и не умеем передавать самое главное. Как научить человека, чтобы ему хотелось молиться после того, как он сказал «аминь»?

Когда ко мне подходят мальчишки и говорят, что собираются в семинарию поступить, то один из моих контрольных вопросов звучит так: «Скажи, у тебя бывало такое, что ты выходишь из храма и жалеешь, что Всенощное бдение окончилось? Три часа стоял в храме, ноги устали, спина гудит, а ты выходишь из храма и тебе жалко, что служба кончилась. Вот если у тебя такого ощущения не было никогда, то ты священником не сможешь стать».

— Но ведь можно совмещать и ту и другую радость: и радость сексуальную, и радость прощения.

— Конечно, можно. Но о радости прощения я напомнил лишь потому, что мы говорим о людях, еще не имеющих религиозного опыта. И поэтому важно было в их, светском, опыте, указать нечто, что является подобием опыта духовного. Так что это не более, чем подобие. И если радость душевная совместима с радостью случайного секса, то радость духовная (а она — самая сильная и самая человечная) — нет.

— Так что же, несовместимо собирание радостей земных и небесных?

— Пожалуй, если говорить именно о собирании, сознательном и постоянном стремлении, то — да. Хотя мне самому, может быть, и хотелось бы, чтоб реальность в этом отношении была бы другой. Мне хотелось бы, чтобыможно было пребывать на горе Фавор, в окружении несказанно-радостного Божественного света и с полнотой радости в сердце — и при этом быть окруженным целым гаремом… Чтобы земное и небесное легко и без потерь совмещались друг с другом.

Но скудный опыт мой, огромнейший опыт Православия и весьма разноречивый и разнокачественный духовный опыт других религий согласны в одном: собирание духовных радостей немыслимо без аскезы. Если вы хотите достичь чего-то высшего, то вам придется в чем-то себя ограничивать.

Конечно, посещение горним светом возможно и в состоянии брачном, и в состоянии даже не вполне чистой внебрачной жизни. Зарницы блещут порой в самых неожиданных временах и пространствах. Но постояннное пребывание в этом свете — оно требует умения говорить «нет» даже самому себе, даже самым как будто бы законным стремлениям своего естества…

Поэтому для тех, кто хочет «быть совершен» — для тех путь ясен: раздай имение свое… иди за Мной… не смотри с вожделением… Путь святости — это путь аскезы. Хотя в православии человек имеет право не быть идеальным. Монашество — путь дивный (хотя и очень опасный). Но кроме монастырского, есть еще и домашнее православие. И даже у Марины Цветаевой (а кто может указать большего ненавистника мещанского быта, уюта и условностей!) однажды вырываются такие строчки: «Ибо нужно ведь хоть кому-нибудь крыши с аистовым гнездом. Счастья — в доме, любви — без вымыслов, без вытягивания жил…». Радость земная и радость небесная могут соседствовать. Или как это говорится в «Братстве Кольца» Толкиена — «Хорошо знать, что где-то кто-то уверенно стоит на собственной земле, даже если этот кто-то — не я».

Вопрос в том — что именно человек «собирает». Чем больше заставлена комната — тем пыльнее и мутнее окошко…

Церковь выступает против того, что сегодня называется свободной любовью, не потому, что мы хотим всем навязать нашу дисциплину, наши правила жизни, и не потому, что мы хотим уменьшить количество радости. Совсем наоборот — мы хотим, чтобы человек обрел подлинную радость — радость любви. Христос говорит: «Радость ваша да будет совершенна». Мы просто хотим, чтобы это была совершенная радость, человеческая радость, радость выше-чем-животная…

— Как вы считаете, почему молодые люди в наше время уходят в монастырь?

— Это совершенно естественно. Юность — это пора, когда нужно дерзать. Когда человек, если он настоящий человек, ищет смысл для своей жизни, оправдание своей жизни. А оправдать ее, придать ей смысл может только то, что может придать смысл даже смерти. То есть то, чему не страшно свою жизнь пожертвовать. И поэтому идея монашества — это вечная идея.

— А в чем эта идея состоит?

— Наверно, ответ на этот вопрос естественно начать с Неба, с Юьога…. Но явс еже поведу речь от земли. От сапог. Вот мы привыкли, что пресловутые смазные сапоги — это символ профессионального православного патриота. И монахи всегда в них ходят.

Кажется, что это тяжкая дань традиции: тяжело, неудобно! А оказывается (по свидетельству самих монахов), эта обувь с высоким жестким голенищем принимает на себя часть веса и тем самым спасает от варикозного расширения вен и от тьмы других болезней. Так что первую половину жизни ты носишь сапоги, вторую — они носят тебя. И так во всех иных монашеских ограничениях.

Монашество — это ведь… это как плотина. Как вода сначала сдерживается плотиной, копится за ней, но затем и перехлестывает через нее на более высоком уровне, так и человек поднимается над ограничениями, которые он себе ставит. Можно уйти вниз и начать эту плотину подмывать, а можно через нее перелиться — и тогда ты можешь все. Принцип церковной жизни прост: стань святым — и делай что хочешь. Ограничения же просто указывают направление для роста: вверх. Без ограничений… это, понимаете, как если бы вы стали опираться на мягкий костыль. Костыль должен быть твердым — и так же тверды должны быть границы, вами себе поставленные. Ведь это ваш добровольный выбор, в конце концов: выбор направления роста. Печальнейшая из альтернатив — это никуда-не-направленное разбухание.

— Отец Андрей, в школьных и студенческих сочинениях на тему «Нравственна ли свободная любовь?» сразу бросается в глаза, что нравственность воспринимается исключительно как система запретов, причем такая, которую каждый для себя определяет сам. Тогда как любовь настолько сильнее всяких табу, что просто сметает все рамки — и правильно делает…

— Православие воспринимает все совершенно иначе. Нравственность в христианском понимании во многом связана с идеей обновления совести — от сожженной совести к обновленной, преображенной совести, которая может подсказывать, в чем на самом деле смысл — смысл твоего поступка, смысл этого дня, смысл твоей жизни. Понимаете, это только для людей с больной совестью совесть есть нечто осуждающее. То, что совесть не столько подсказывает, что нужно делать, сколько говорит: «Знаешь, так делать все-таки нельзя». Но это как раз есть некий признак болезни, атрофии нравственного чувства.

А если у человека есть живая нравственная интуиция — это даже не совсем то, что принято называть смыслом жизни — скорее, смысл на всю жизнь. Иными словами — это такой смысл, к которому можно было бы обращаться каждый день, а не только раз в год. Поэтому такая нравственность носит положительный характер, а не отрицательный. Тогда человек потихонечку дорастает до того состояния, о котором в Евангелии Христос говорит: «Когда творишь милостыню, пусть левая рука твоя не знает, что делает правая». То есть добро и свет настолько естественно струятся из человека, что ему даже не надо как-то особо задумываться над тем, как поступить — так или иначе.

Если такое состояние души у человека есть, тогда следование нравственным предписаниям оказывается неустранением, но творчеством. Тогда этическая жизнь человека перестает быть слаломом между запретными столбами и становится тихим излучением сердечного света.

Вот здесь мне кажется главная разница между православным опытом нравственного богословия и светской этикой. Светская этика представляет собой набор именно запретов: «Того не делай, этого не делай», а почему — на светском уровне всегда очень тяжело объяснить. (Почему? — Ну, нельзя и все!) Православный же может пояснить, что человек может потерять, а что он может приобрести. Смысл этого различия кроется в том, что в православии есть установка на внутренний, личный опыт человека, а не на некую социальную санкцию. Ориентация не на то, что там общество скажет (учителя, родители, газеты), а на то, что где-то в твоем сердце появится свой внутренний свет, своя духовная радость.

— Отец Андрей, расскажите, пожалуйста, о самом страшном грехе — об убийстве любви.

— Православная Церковь не очень охотно употребляет слово «любовь», чтобы оно не затиралось. Бывает тошно читать западных проповедников, которые пользуются словом «любовь» слишком часто. Православная традиция более целомудренна. Скажем, в классической монашеской книге «Лестница» преподобного Иоанна Лествичника» перечислено тридцать степеней восхождения в Царство Божие. Последняя из них называется «любовь». Начинается она с фразы: «Тот, кто дерзает говорить о любви, дерзает говорить о Боге».

Убийство любви прежде всего происходит через гордыню и осуждение. Чтобы избежать превознесения, нужно поставить себя в перспективу вертикали по отношению к Богу. «Кто ты, судящий чужого раба, перед лицом Бога?» — вопрошал апостол. Вот еще старая история (из «Древнего Патерика»): приходит к старцу человек и спрашивает: «Что означает быть смиренным? — Старец говорит: Скажи, пожалуйста, у себя в деревне ты кем себя почитаешь? — Я — первый человек, самый богатый, знатный, уважаемый. — А если ты поедешь в уездный центр, ты кем там будешь? — Там я буду одним из самых уважаемых горожан. — А если ты поедешь в губернский центр, кем ты там будешь? — Тоже одним из уважаемых горожан. — А если поедешь в столицу? — Наверное, я буду себя ощущать плебеем. — А если зайдешь в царский дворец? — Там я буду ощущать себя ничтожнейшим из слуг. — Так как же ты должен ощущать себя перед лицом Бога, Царя царей? А перед Его лицом мы ходим всегда». Поэтому если ты помнишь о Боге, ты не будешь уже превозноситься. Перед Богом ты и тот, кого ты ставишь ниже под собой, равны. А в замысле Божьем, может быть, той душе еще больше предназначено, чем тебе.

— Почему такая, казалось бы, вполне нравственная и полезная программа, как программа полового воспитания школьников, со стороны Церкви вызывает довольно резкое неприятие?

— Во-первых, уже из американского опыта видно, что такие программы не делают общество даже физически более здоровым: статистика показывает, что со времени введения подобных программ в американских школах число венерических заболеваний там не уменьшилось, а возросло. Возросло также число изнасилований и подростковых абортов. Американцы это заметили и отреагрировали. И вот — именно в то время, когда в России пробуют ввести «половое воспитание», конгресс США голосует за выделение миллионов долларов на проведение в американских школах программы воспитания в духе целомудрия. Что же касается введения программы полового воспитания в наших, российских школах, то мне кажется, что это еще один шаг на пути к расчеловечиванию. Потому что человек не может быть человеком, если у него нет какой-то тайны. И конечно же, одна из главных тайн подростков, их маленький секрет, который они прячут от взрослых, это то, что они уже взрослые. Они уже не дети, они уже «всё знают». И для мира подростков как раз характерна стеснительность в этих вопросах.

В публичной бане без штанов будут ходить или маленькие дети, или взрослые мужики. Подросток же ни за что с себя плавки в бане не снимет. И вот эти сеансы массового раздевания — пусть даже на уровне слов, картинок — это разрушение естественной потребности человека в тайне. Ведь все-таки не случайно сексуальная сфера в самых разных традициях, совершенно далеких от пуританства, весьма далеких от христианства, всегда была окружена системой разнообразных табу. Именно эта область почему-то всегда воспринималась как имеющая прямое, непосредственное отношение к религии. А где религия — там мистика, там тайна.

Посвящение во взрослые всегда было таинством, а не просто раскрытием давно всем известных сексуальных секретов. В упомянутых же программах с самого начала предлагается заведомо профанный, бесчеловечный язык — язык чистейшей механики, физиологии… Вместо тайны любви речь идет о секретах секса.

И поэтому мне кажется, что это еще один шаг на пути к «макдональдизации». Сегодня в России более чем достаточно источников для желающих подростков узнать все, что их на эту тему интересует. Более чем достаточно всевозможных книг, журналов, видео продукции. Поэтому совсем не обязательно вводить все это в школе. Кроме того, у массовой школы есть такой талант — убивать все, чего она касается. Будь то Пушкин, будь то закон Божий. Если хотите, чтобы было воспитано поколение атеистов — введите обязательный Закон Божий. Хотите воспитать поколение импотентов — введите школьное половое воспитание.

И, знаете, при виде обилия РАПСовских агиток с рекламным слоганом «Твой друг — презерватив», приходит на ум народная мудрость: скажи мне, кто твой друг, и я скажу — кто ты…

— Но ведь смысл данной программы, как я понимаю, в том — что «раз все это естественно» — значит, все это необходимо знать…

— Я просил бы помнить, что слова естественный, естество имеют два совершенно разных смысла, взависимиости от того, употребляются ли они в богословском контексте или в светском. В богословской речи естественным называется то, что происходит по Богозданному естеству человеческому.

Одним словом, естественно то, что делает Христос (о том, каким был Адам до грехопадения мы знаем слишком мало). Только в Христе мы видим восстановленное человеческое естество. Это и есть христианская норма. А в светском языке естественно — это то, что массово и обыденно. Поэтому для Православия естественна святость, для массового лексикона сегодняшнего дня естественен, в общем-то, порок. На языке православия естественно то, что мы называем идеальным, то что редко. Ну, а поскольку светский язык всегда имеет ввиду естество «оживотившееся», естество человека падшего, то естественными объявляются падшие, массовые состояния, а массовость всегда склонна извинять себя.

— Что же в итоге получается, что в мире все так мрачно: и грех с пороком естественны, и о нравственности не имеем верного представления? В принципе не представляем, что имеется в виду под нравственностью в православии?

— Нет, я считаю, что представляем себе. Потому что нет на свете такого человека, даже очень юного человека, у которого не было бы опыта жизни в добре. Может быть, всего несколько минуток в его жизни — но они все же были… А ведь быть верующим — это означает быть верным самым светлым минутам своей жизни. Наша жизнь полосата независимо от того, год тигра на дворе или какой-нибудь другой год. Да, бывают у нас периоды какого-то оскотинения. Но даже в эти минуты, которые на языке православия называются окамененным нечувствием, в эти минуты все равно надо хранить верность лучшему, которое уже было и которое ты желаешь вернуть в свой обиход. Действовать так, как ты поступил бы в ту высшую минуту, в том состоянии, когда ты был духовно одержим добром и светом, когда ты был настигнут радостью — это и означает быть верующим.

— Почему православная церковь осуждает секс, как способ получения удовольствия? Ведь научно доказано, что подавление сексуальности делает человека злым и агрессивным.

— Честно говоря, я в этом сильно сомневаюсь. Я не могу сказать, что современные подростковые компании, в которых, как раз, секс не столько подавлен, сколько сам подавляет, менее агрессивны, чем приверженцы более сдержанной линии поведения.

Вопрос о сексе — это вопрос о свободе человека: или твои гормоны управляют тобою, ударяют тебе в голову и тогда ты думаешь уже не головой, а какими-то иными своими органами. Или ты — человек. И как человек, не просто повинуешься инстинктам, и твой поиск — не «с кем спариться». Человек должен любить не тело другого человека, а самого человека, целостного, тело и душу. И он должен нести ответственность за результаты своих действий. А самое главное — христианство дорожит любовью. Но когда сегодня юноша говорит девушке «я тебя люблю», то в 90 случаев из 100, в переводе на русский язык, этот Ромео просто хотел сказать своей Джульетте: «слышь, телка, я тащусь от тех ощущений, которые я испытываю в твоем присутствии». В современной молодежной культуре «я тебя люблю» означает «я тобой пользуюсь». То есть мне нравятся мои ощущения, я от них балдею, а ты для меня — просто стимулятор этих ощущений. И это не любовь, а всего лишь одна из форм эксплуатации человека человеком.

— Феофан Затворник говорил, что «Любовь, проповедуемая миром сим — болезнь. И опасна она тем, что больному хочется болеть до безумия». Наша повседневная жизнь подтверждает — диагноз прежний, и с каждым днем болезнь прогрессирует. Есть болезнь, должно быть и лечение. Какое оно, самое эффективное лекарство?

— Для того чтобы понять эти слова надо вспомнить церковное значение слова «страсть». Страсть в церковном смысле — это не сильное чувство, не влюбленность, не страдание. Страсть — это то, что в грамматике передатся с помощью страдательного залога. То есть то, что вторгается в мою жизнь, а не то, что я делаю. Действительно, любовь в этом смысле — это страсть, как то, что владеет мною. И человек влюбленный действует не замечая, что иногда чем-то странным управляем, а не сам собою руководит. Видимо, об этом измерении чувства влюбленности, о том, что там появляется элемент несвободы и неосознанности, подобное состоянию медиумичности, пассивности, и сказал св. Феофан как о болезни.

— Может ли гомосексуалист стать православным священником?

— Боже, ну, как отвечать на такой вопрос? Даже если бы вы спросили меня — «а может ли гетересексуалист стать священником» — и то ответить было бы трудно. Настолько эти лексиконы из разных миров…

Поэтому, кстати, и нельзя ответить простым «нет». Да, церковные каноны однозначно определяют гомосексуализм как деяние, несовместимое со священным саном. Но в том-то и неясность, что каноны (нормы права, законы) говорят именно о деяниях. На языке церковного права гомосексуалист — это человек, совершивший определенное деяние. На языке же современной психологии гомосексуалист — это человек с гомосексуальным влечением. Значит, сегодня это слово понимается более широко.

Отсюда и неясность: поскольку каноны говорят о действиях, а не о помыслах, то можно ли безусловно распространять определения церковных канонов на людей, еще не совершивших гомосексуальных поступков и отказавшихся от их совершения? Может ли канон, право наказывать за помысл, регулировать чувства?

Не во всех своих мыслях человек свободен. Что-то в него всевается «лукавым». Что-то определяется психическими травмами и впечатлениями детства (как раннего, так и подросткового). Если человек, заметив в себе гомосексуальное стремление, пугается его, оценивает его негативно, кается в нем и не допускает себя до соответствующих деяний — то с точки зрения христианства это прежде всего аскет. Он победил свой помысл, хотя до конца еще и не искоренил его (а какой вообще греховный помысл можно до конца искоренить?). За что же его наказывать?

А ведь такая борьба бывает и у святых. Даже искренний, даже святой христианин может быть стужаем этим искушением: «Вопрос: Помысл говорит мне, чтобы я беседовал с братом, к которому чувствую влечение, когда его вижу… Ответ: Брат! И я в юности моей многократно и сильно бывал искушаем бесом блуда и трудился, подвизаясь против таких помыслов, противореча им и не соглашаясь с ними… Брань сию упраздняет непрестанная молитва с плачем… Да не расслабят тебя бесы, чтобы обращать внимание на брата, которым завлекаешься, или беседовать с ним, но если тебе и случится нечаянно с ним сойтись против твоего желания, удержи взор твой со страхом и благопристойностью, и не слушай внимательно его голоса… Скажи помыслу твоему: вспомни страшный Суд Божий и стыд, который постигнет тогда» (Вопросы преп. Аввы Дорофея и ответы старца Варсонуфия Великого, 7).

Как видим, блудный помысл гомосексуального типа сам по себе, раскаянный и не воплощавшийся в блудных действиях, в этом случае не стал канонической преградой для поставления в игумены. Тем более, что человек не всегда всецело и единственно ответственен за свои мысли: худшие помыслы могут в него всеваться врагом рода человеческого.

Вот обычный мужчина. У него есть обычное мужское чувство влечения к женщине. Но это не значит, что он должен на всех набрасываться. А если он в добрачном состоянии (семинарист) или монах, то он обязан вести целомудренный образ жизни. Если у тебя, по каким-то причинам (физиологическим, психологическим или иным — не хочу вдаваться в дискуссию о причинах гомосексуализма) сформировалось влечение к особям собственного пола — это не означает, что ты должен перед ним капитулировать.

Борись. И если победишь, если сможешь контролировать это свое влечение, то сможешь стать священником. Только в том случае, если под «гомосексуализмом» понимать влечение к людям своего пола, а не только сексуальную практику, можно сказать, что человек, у которого это влечение есть, но он не доводит свой гомосексуализм до практики, может стать священником.

И еще один поворот судьбы возможен в связи с этой печальной тематикой. — А что, если человек уже стал монахом, священником, и лишь затем обратил внимание на реальную структуру своих сексуальных впечатлений и осознал себя в психологическом смысле гомосексуалистом? Узнав в себе этот «зов» и с ужасом признав его реальность, он приходит на исповедь к духовнику и говорит, что вот такая мысль вторглась в его душу. Должен ли духовник требовать от такого человека отказа от священного сана? Мне кажется, что нет».

Церковные же каноны со времен ап. Павла как раз не делают различия между блудными грехами «естественными» и «противоестественными». И о блудниках сказано то же, что о мужеложниках: «Или не знаете, что неправедные Царства Божия не наследуют? Не обманывайтесь: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники, ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, ни хищники — Царства Божия не наследуют». (1 Кор. 6, 9-10).

Каноны Отцов также приравнивают один грех к другому. «Любодеяния посвященных Богу… Мужеложники и скотоложники, и убийцы, и отравители, и прелюбодеи, и идолопоклонники — того же осуждения достойны. Поэтому правило, какое имеешь о прочих, соблюдай и о сих… Явившему неистовство в мужеложестве время для покаяния да расположится сообразно времени беззаконновавшего прелюбодеянием» (Правила Василия Великого 6, 7, 62; аналогично 4-е Правило св. Григория Нисского).

Св. Иоанн Постник снижает епитимьи (почему — он говорит в своем 3-м правиле) за блудные грехи с 15 до 3 трех лет — причем опять же не отличая прелюбодеяния от мужеложства (Пр. 20 и 29).

У того же канониста мы встречаем ограничение действий канонов: «Действие на сердце нечистых помыслов, если грех еще не содеян, не подвергается епитимии… Сочувствие сердца с помыслами очищается двенадцатью поклонами… Борьба со страстями бывает достойна или награды или наказания» (Правила 4,5 и 6).

Сама сексуальность человека таит в себе риск падения. Духовник знает это. Знают это и каноны. Поэтому помыслы не наказываются (хотя к борьбе с ними человек, конечно, призывается).

Вот послушник пришел на исповедь перед своим монашеским постригом. Завтра вечером он даст обет девства. Есть в нем помыслы, которые, если они воплотятся в реальные дела, окажутся несовместимыми ни с наследованием Царства Божия, ни с монашеством, ни со свяществом? — Конечно, есть. Но именно для того, чтобы не оказаться плененным ими, он и прибегает к помощи старца, и объявляет им войну.

Можно ли быть уверенным, что он всегда останется столь же чистым, как в минуту этой своей исповеди и в день пострига? — Нет: такой уверенности ни у игумена, ни у духовника, ни у епископа, давшего благословение на этот постриг, быть не может.

Так что любой постриг или хиротония — это риск. Но ведь есть и надежда, что «Богу содействующу» юноша пройдет начатый им путь без самых страшных падений. И в этой надежде его постригают и рукополагают.

И право на эту надежду имеет любой человек, желающий освободиться от тирании помыслов и стать господином своего сердца.

— Что делать девушке, если юноша признался ей в любви, видит её как будущую жену, а она относится к нему как к брату?

— Так, может быть, самая прочная семья и получится. Сегодня считается, что лишь обоюдная страстная влюблённость должна соединять семью. Не знаю: хорошо это или плохо. Но традиционная православная семья никакой влюбленности как условия своего создания и существования не подразумевала. Конечно, мне не верится, что наши благочестивые предки в период брачного поиска были озадачены идеей своего спасения: «а женюсь — ка я ради спасения души на Марфутке!». Но и сумасшедшая голливудская влюблённость вряд ли была нормой. В большинстве случаев основой брака был здравый расчёт (прежде всего родителей).

… Сейчас идут дискуссии о том, как относиться ко дню святого Валентина. Я как-то высказал идею о том, что если что-то плохо лежит, то это надо брать. Надо просто воцерковлять, приватизировать этот праздник, говорить: это наш праздник, наш святой, а потому давайте все в этот день молиться святому Валентину об умножении любви… В ответ же один батюшка мне так мудро отвечает: «Отец Андрей! Вы путаете понятия: любовь — это одно, а влюблённость — другое. Святой Валентин — покровитель влюблённых». Ну, полагаю, что если я эти состояния путаю, то скорее всего вместе со всей молодежью (а, значит уж с нею-то мы в таком случае говорим на одном языке). Во-вторых, проповедь священника в этот день к пришедшим в храм «влюбленным» могла бы говорить как раз о любви…

Но с точки зрения аскетики, древней церковной книжности, и в самом деле трудно было бы сказать хоть что-то доброе о влюбленности. У Отцов (вспомните среди них хоть одного семейного и многодетного священника и при этом не мученика!) вообще трудно найти советы о семейной жизни, а уж тем более о времени брачного ухаживания. Отцы Церкви о влюбленности молчали, а пары тем не менее составлялись. И получали благословение Церкви.

В церковной среде как только заговоришь о покровителе влюблённых, сразу слышишь: «А у нас есть Пётр и Феврония». Я сам когда-то имел неосторожность эту идею выдвинуть, пока не прочитал всерьёз их житие. Да какая же там влюблённость?! Они вместе спасаются, акафисты читают. Об их супружеской любви друг ко другу в Житии просто нет НИ СЛОВА! Они «любили чистоту и целомудрие», но не друг друга. Подчеркнутое житийное напоминание о том, что и в браке они жили целомудренно, отсутствие каких бы то ни было упоминаний об их детях склоняет к мысли, что брак их был «белым»… Есть еще фольклорная повесть о Петре и Февронии — там побольше влюблённости, но всё равно мало.

Конечно, влюблялись православные люди и во II веке, и в Х-м, и в XVI-ом. Но это оставалось где-то за гранью церковного учения и контроля. И поэтому я не могу предложить вам готовую цитату: «Св. Иоанн Златоуст о влюблённости сказал, что влюбленный юноша должен признаваться девушке в своих чувствах вот так, а девушка, согласно Типикону, должна ему отвечать следующее». Нет такого в Типиконе.

В контексте Вашего вопроса это означает прежде всего, что отношение девушки к любящему ее юноше как к брату не является каноническим препятствием к их браку.

Может ли храм быть без бабушек?

— Как объяснять неверующим одноклассникам, почему мы ходим в церковь?

— Когда меня начинают спрашивать, где твой Бог, кто вашего Бога видел и т. д., я говорю: так, ребятки, быстро внимательно посмотрели на меня. Что вы сейчас видите?

Они начинают шушукаться: «Вас видим».

Я говорю: ничего подобного, меня вы не видите. Сейчас вы видите только частички моего будущего трупа. Что удивляетесь? Вы можете видеть только мой эпителий — верхний слой моих кожных покровов. Откройте любой учебник анатомии, и вы там прочитаете, что этот слой кожи мёртв. Я со временем весь такой буду. Так что пока вы имеете сомнительное удовольствие созерцать частички моего будущего трупа, но при этом вы отчего-то фанатично верите, что за этим трупом еще что-то есть. Так вот вы меня не видите, но верите, что я существую. Точно также мы не видим самое главное в нашей жизни. Не видим друг друга, не видим себя, не видим Бога. И, однако, ради этих незримых реалий мы и живем и действуем. Вот ради незримого Бога мы и идем в видимый храм. Мы Его и там не увидим. Но, может быть, Он проявит Себя в шевелении того, что есть под нашей кожей — в душе. Душа хочет этого прикосновения и идет просить именно о нем[309].

— Что такое для Вас православная молодежь?

— Я не встречался с нею. Я знаю конкретно Таню, Васю, Диму. Они все разные. А вот с мисс Православная Молодежь я не знаком.

А если всерьез, то, наверное, это трудно — быть православным и молодым. Потому что это значит — идти против двойного течения.

Быть православным — значит идти против моды своей светской компании. А чтобы быть молодёжью на приходе, нужно идти против приходских суеверий. В одном случае господствующее течение антиправославное, в другом — антимолодежное.

У нас на приходах в основном господствует психология бабушек. А ведь у каждого возраста своё переживание веры. Своё переживание у младенцев, которые Боженьку целуют. Своё переживание у детей, своё у подростков, у взрослых и стариков. Но поскольку в наших храмах больше стариков, их переживание Православия оказывается единственным, нормативным, навязываемым, а потому — калечащим молодых людей.

Так что православной молодёжью быть сложно.

— На какие группы Вы условно делите молодых?

— Ни на какие. Свое общество я молодежи не навязываю. Они сами ко мне приходят. И та молодежь, с которой я общаюсь, довольно своеобразна. Я думаю, что это лучшие люди. У тех, кого я вижу, добрые лица. Мы живем в парадоксальной стране, где старики — безбожники, а молодежь — религиозна. Я, всюду хожу в облачении священнослужителя, и не было случая, чтобы даже спьяну какой-то подросток или юноша меня бы обругал. А вот старики — ветераны КПСС — бывает, и с палками набрасываются.

— Почему Вы работаете в основном с подростками?

— Ну, не с подростками, а со студентами. Просто потому, что это моя профессия: я университетский преподаватель.

И еще потому, что у них еще есть радость от встречи с новым. Когда на твоих глазах разбиваются твои былые стереотипы — можно реагировать по разному. Раздраженно-озабоченно (это «взрослая» реакция). А можно — радостно: потолок-то, оказывается, был фальшивый, навесной. А там, выше — не чердак, а купол! Студенты (не все, но все же многие, и именно студенты настоящих университетов, а не тех ПТУ, которые сами себя возвели в ранг Университета) еще способны испытывать радость открытия.

— В чем смысл миссионерства вообще и Вашего в частности?

— Первый смысл миссионерства — это нарушить покой человека. Бросить камень в трясину, чтобы ряска хоть чуть-чуть разошлась. Обеспокоить, чтобы душа зашевелилась. Знак вопроса чтоб нарисовался хотя бы.

Второе — разрушить карикатурные представления о Православии.

Эти карикатуры, эти мифы о Православии, могут быть и церковного происхождения… Пару лет назад архиепископ Херсонский Ионафан рассказывал мне одну историю. Сидим мы вечером, беседуем, чай пьем, и он говорит: «Я знаю, что молодые монахи порой мечтают о епискрпстве… Но если бы они знали, чем только не приходится заниматься епископу!» Достает папочку — смотри. На днях получил донос: прихожане жалуются на своего настоятеля, обвиняют батюшку в самом жутком грехе, какой только может быть… Пишут, что их батюшка душу в рай не пустил. Создали комиссию, послали разбираться. Выяснилось, что на этом приходе до той поры служил священник с Западной Украины и с довольно ремесленным отношением к своему делу. При нем там сформировалась такая традиция: после отпевания покойника выносят из храма, ставят в церковном дворе, запирают ворота, ведущие с территории храма на улицу, выносят стакан с водкой, и батюшка должен эту водку выпить, а затем бросить стакан в железные ворота со словами: «Эх, понеслась душа в рай!». После этого ворота распахиваются и гроб уносят на кладбище. А новый батюшка, молодой, после семинарии, шибко грамотный оказался — и не стал это делать. Прихожане обиделись и написали донос…

Работу миссионера я бы вот с чем сравнил. Стоит человек на дорожке. Дорога ведет к храму: он даже виден вдали. Но этот человек в храм не идет. Я к нему подхожу, говорю: «Слушай, ты почему не идешь?» Он говорит: «Как я пойду? Все равно не дойду». Я говорю: «Почему не дойдешь? Вот дорога, пошли». «Да нет, ты что, дороги уже давно нет. Здесь же буря пронеслась, здесь такие бревна, завалы, засеки…» Я говорю: «Не вижу я никаких засек». А он: «Да нет же, вот, смотри, видишь — бревно лежит, огромное — не переступишь. Написано на нем: «Дарвинизм». Дарвин доказал, что мы от обезьяны произошли…» Я говорю: «Пойдем, милый мой, что ты испугался? Подойдем к этому бревну поближе». Подходим. Я его только коснулся — бревно развалилось. «Идем дальше?» — «Нет, не пойду». — «Почему не пойдешь?» — «А вот там еще бревно… Там Глеб Якунин написал, что вы все гэбисты». «Давай подойдем ближе, посмотрим… Видишь, бревнышко стало короче». Спокойно обошли его, пошли дальше. Через пару шагов опять тпру!». «Нет, не пойду дальше!» «Почему?» «А вот «Московский комсомолец» пишет, что вы все гомосексуалисты». «Слушай, ну что про всех говорить? У нас, между прочим, 85 процентов духовенства — семейные, женатые люди»…

Вот так, бревнышко за бревнышком, разбирать и идти вперед — в этом задача миссионера. Его задача миссионера — оставить человека один на один с его совестью. Без подсказок из-за левого плеча. Сказать ему: «Пойми: не твой разум, не твои дипломы мешают тебе пойти в Церковь, а что-то совсем другое. Подумай сам: может быть, ты в Церковь не идешь просто потому, что боишься жить по совести? Может быть, ты не хочешь жить в чистоте? Может быть, ты заповедей наших боишься? Не догм — а заповедей?..». Помочь человеку познать правду о себе — тоже задача миссионера.

А вот дальше — я уже бессилен. Дальше — это уже тайна совести человека и тайна Божьего Промысла. Мое дело — дать человеку некоторое представление о Православии. А когда его душа откликнется — может, не сейчас, может, через 20 лет, может, когда он полезет в петлю, — то лишь тогда вспомнит: «подожди, ведь была же возможность жить иначе, открывалась дверка, туда, в мир Церкви, а я не вошел. А может быть, все-таки попробовать? Отложить эту петлю до завтра, а сейчас — в храм идти?». Дело миссионера — бросить семя. А когда оно взойдет — дело Господина Жатвы.

— Как Вы думаете, почему миссионеру иногда не удается достучаться до сердец? Есть ли, вообще, некая «техника миссионерской безопасности»?

— Во-первых, я бы очень не советовал какую-то технику использовать. Особенность православия как раз в том, что в православие человек приходит сам, у нас нет технологии обращения. Мы можем о чем-то говорить человеку, что-то пояснять, но где именно в нем произойдет смысловое замыкание, я не знаю. Приведу два примера.

Как-то в городе Ноябрьске (это в Ямало-Ненецком округе) после лекции подходит ко мне юноша и задает вопрос: «Скажите, а как мне стать православным?». Я сразу растерялся. Если бы он меня спросил, скажем, как нужно относиться к творчеству Даниила Андреева, я бы ответил. Но он, как евангельский юноша у Христа, спросил: «Что мне делать, чтоб наследовать жизнь вечную?» Это Христос мог сказать: «Иди за Мной». А мне что сказать? Да и времени, чтобы поговорить с ним по душам, не было. Я спросил, сможет ли он прийти на другие лекции. Он сказал, что у него есть время — он только что закончил университет и приехал искать работу. «Цепляйся за мою рясу, — говорю ему, — и ходи за мной на все лекции, которые будут в ближайшее время, потому что за все это время у нас не будет даже и получаса, чтобы поговорить. Ты просто ходи за мной, может, что-то и расслышишь». И вот он ходил за мной на все лекции в течение трех дней, но даже по дороге у меня не было возможности поговорить с ним лично. А затем, когда я уже уезжаю, машина уже у ворот стоит, он подходит ко мне прощаться и… плачет. Представляете: стоит такая здоровенная детина и плачет. Что-то, значит, сдвинулось в его душе, что-то свое он расслышал. А что — я и до сих пор не знаю.

Или другой пример. Когда я учился в семинарии, я познакомился с юношей, который собирался поступать в католическую семинарию и даже документы уже в нее подал. Мы полгода с ним общались, в итоге он из католической семинарии документы забрал, перешел в православие. Где-то через год после того, как он в православии утвердился, я его спросил: «Слушай, а теперь-то ты можешь сказать, в какой именно момент ты понял, что истина — в православии?». Задаю ему этот вопрос, а про себя тщеславно думаю, что он мне сейчас скажет: а помнишь, ты мне такой аргумент привел или какую-то книжку дал мне почитать… Ничего подобного. «Я как-то приехал к тебе в гости в семинарию, — говорит он мне, — мы гуляли по семинарскому садику и навстречу нам идут твои однокурсники. В тот день выпал свежий снег, и ты вдруг наклоняешься, лепишь снежок и запуляешь его в лицо своему однокурснику. Он отвечает тебе тем же самым. В этот момент все во мне перевернулось, и я подумал: вот она, настоящая свобода! вот она, настоящая любовь!»

Нужно уметь терпеть. Ты посеял семечко, и неизвестно, когда оно взойдет. Вот подходит ко мне женщина и говорит вдруг: «А знаете, отец Андрей, мы с дочкой неделю назад крестились». Я говорю: «Прекрасно, но я-то тут при чем?» «Да Вы, наверное, забыли, Вы десять лет назад водили нас на экскурсию по Лавре. Я еще с Вами так горячо спорила! Вот с тех пор я начала искать веру».

Во-вторых, достучаться до всех сердец не удастся, я думаю, никогда. Вспомним, что Самый Лучший Миссионер на нашей планете, Иисус из Галилеи, смог в миллионной Палестине найти всего 70 благодарных слушателей. Это результат, который, прямо скажем, разочаровал бы любого современного PR-щика. Неудачей окончилась миссия равноапостольных Кирилла и Мефодия у хазар: вскоре после их поездки туда Хазария приняла иудаизм в качестве государственной религии..

Так что за количеством гнаться не стоит, надо честно признать, что у Господа есть Свой Промысл о каждом человеке, и надо уметь терпеть свои миссионерские неудачи.

Слышит меньшинство, но зато — лучшее. Даже в самой сложной и шумной аудитории можно и нужно заметить десяток хороших глаз. И работать ради них. В этом мое отличие от школьного преподавания. Я помню однажды разговор с одной школьной учительницей. Я год работал в школе, то есть заходил иногда почитать лекции. Четверо ребят из того моего класса сейчас уже священникии… И вот помню я спросил ту учительницу — знаете, в чем различие между мною и вами? Если после того, как вы год поработали в одном классе, и у вас на второй год остался хоть один ученик, это провал. А если у меня после лекции хотя бы один человек пошел и покрестился, то я буду счастлив.

Очень важно научиться радоваться малым победам, потому что немало молодых миссионеров ломаются именно на этом: начинают свою работу, потом следует какой-то облом, неудача, после которой они говорят так: «Ах, последние времена настали; молодежь слушать ничего не хочет, поэтому надо от них уходить, сидеть у себя в храме; кого надо — Господь Сам приведет»… Или же в более мягком варианте: «Да, увы… Я старался, но у меня ничего не получается, это не мое дело, я ошибся в своих возможностях, миссионерство — не мое призвание и мне надо искать для себя другую колею в церковной жизни».

Так вот, надо уметь терпеть неудачи. Надо уметь поставить перед собой вопрос: «Подожди, а ты уверен, что этому человеку необходимо именно через тебя прийти в храм? Может быть, он, вообще, не сейчас должен туда прийти». То есть надо уметь терпеть Свободу Бога, разрешить Ему Самому определять судьбы других людей независимо от моих миссионерских капризов и планов.

Память о том, что не миссионер приводит к вере, а Господь, очень важна для самого миссионера — ибо она избавляет его от азарта идеолога. И еще это важно для того, чтобы научиться не ненавидеть тех людей, которые не послушались тебя. Вера в Промысл Божий нужна миссионеру для того, чтобы научиться спокойно воспринимать то, что кажется сегодняшним поражением, не злиться, не раздражаться. Поэтому здесь не должно быть такого утопического энтузиазма: «я, наконец, познал истину и сейчас всех вас припру аргументами к стенке, и вы все как миленькие строем в мой храм пойдете!».

Но не должно быть и такого, когда человек благочестиво оправдывает свою леность и бесталанность тем, что, кого надо, Господь, мол, Сам приведет в храм, а мы будем молчать. Это две крайности. Я стараюсь миновать их обе…

Надо уметь радоваться небольшим частным победам. Если ты пришел в класс, и двое ребятишек тебя послушали — это уже здорово.

Кроме того, победа — это не только полное обращение и воцерковление человека. Бывают тактические победы, небольшие радости, когда, например, у твоего собеседника просто ожили глаза; он перестал бояться Православия и сократил число своих антицерковных предрассудков.

Да, задача миссионера не только в том, чтобы обратить людей в Православие. Она может быть сформулирована более конкретно и достижимо: разрушить стереотипы о Православии, помочь людям понять, что Православие — это не обязательно бегство из современности, но мир, в котором можно жить сегодня; разъяснить людям логику Православной позиции по тем или иным вопросам, чтобы они поняли, что наша вера, это не просто нагромождение каких-то абсурдов. Пусть человек с вами пока не согласен, но он уже понимает: «В этом что-то есть. Вашу позицию я не принимаю, но я понял, как и почему из вот этого для вас следует то-то и то-то». Миссионер должен уметь ориентировать себя на такие частные, маленькие успехи, ане на блицкриг. Ведь, когда батюшка строит храм, он же не ставит перед собой такой задачи, чтобы уже через неделю на месте пустыря стоял собор с позолоченным иконостасом. Батюшка каждый месяц решает локальные задачи, каждый день он на стройплощадке следит за тем, чтобы цементик здесь вот залили… Чтобы рабочие на запили… Чтобы кирпичная кладочка тут вот ровно шла… Так же и в работе миссионера.

— Так все же — работать надо, проявлять свою активность или молиться, чтобы Господь привел людей к вере?

— Есть такая странная вещь — конфессиональная слепота. У каждой конфессии есть свои бельма на глазах — места в Библии, которые эта конфессия не замечает и не вдохновляется ими. Протестанты, например, абсолютно слепы к словам апостола Павла о преданиях, которым мы научены (2 Фесс. 2, 15). Или к тому, что Господь повелел Моисею сделать из золота двух херувимов (Исх. 25,18).

Католики не замечают, что слова апостола том, что на нем лежит «забота о всех церквах» (2 Кор. 11, 29) сказаны Павлом, а не Петром (и потому универсалистские претензии петровой, римской церкви необоснованы)[310].

А православные не помнят слов Христа «убеди придти» (Лк. 14,23). Это в притче о званых на царский пир государь говорит слуге: вот собери бомжей с улиц и понуди их внити сюда.

Ну как это совместить с этой модной ныне церковной присказкой — «Кого надо — Господь Сам приведет»? Выходит, Царь сам должен пойти на улицу. Мы же подождем во дворце, когда Царь подведет к нам тех, кого Он найдет снаружи. И в самом деле — не пачкать же нам свои рясы уличной грязью, а наши благоуветливые уста уличным языком!

И вот такого сорта апология собственной бездарности и лености считается благочестивым рассуждением. Как хорошо, что апостолы не были похожи на нынешних отцов благочинных! Если бы апостолы жили по этому благочинному принципу («кого надо — Господь Сам приведет») — то они ограничили бы свою проповедь узким кружком спонсоров, наладили ли бы добрые кумовские отношения с местной администрацией, построили бы два десятка храмов с золотыми куполами. И сидели бы, ждали, когда придет кто-нибудь, желающий совершить требу.

На этом история христианства и кончилась бы. Ибо христианство несовместимо с язычеством не на уровне треб, а на уровне проповеди, философии. Наши требы нравятся всем. Все колдуньи приходят за крещенской водичкой. Даже атеисты приходят венчаться. Язычникам не нравится наша философия. Язычников царапала апостольская проповедь. А если бы проповеди не было — не было бы и конфликта Церкви и империи. И всё вместе мирно стухло бы в общеязыческом болоте.

Ну, как можно сложить с себя миссионерскую заботу? Св. Иоанн Златоуст, рассуждая о православных и сектантах, говорил: «И не говори мне таких бессердечных слов: «Что мне заботиться? У меня нет с ним ничего общего». У нас нет ничего общего только с дьяволом, со всеми людьми мы имеем очень много общего. Они имеют одну с нами природу, населяют одну и ту же землю, питаются одной и той же пищей, имеют Одного и Того же Владыку, получили одни и те же законы, призываются к тому же самому добру, как и мы. Не будем поэтому говорить, что у нас нет с ними ничего общего, потому что это голос сатанинский, дьявольское бесчеловечие. Не станем же говорить этого и покажем подобающую братьям заботливость. А я обещаю со всей уверенностью и ручаюсь всем вам, что если все вы захотите разделить между собою заботу о спасении обитающих в городе, то последний скоро исправится весь… Разделим между собою заботу о спасении наших братьев. Достаточно одного человека, воспламененного ревностью, чтобы исправить весь народ. И когда на лицо не один, не два и не три, а такое множество могущих принять на себя заботу о нерадивых, то не по чему иному, как по нашей лишь беспечности, а отнюдь не по слабости, многие погибают и падают духом. Не безрассудно ли, на самом деле, что если мы увидим драку на площади, то бежим и мирим дерущихся, — да что я говорю — драку? Если увидим, что упал осел, то все спешим протянуть руку, чтобы поднять его на ноги; а о гибнущих братьях не заботимся? Хулящий святую веру — тот же упавший осел; подойди же, подними его и словом и делом и кротостью и силою; пусть разнообразно будет лекарство. И если мы устроим так свои дела, будем искать спасения и ближним, то вскоре станем желанными и любимыми и для самих тех, кто получает исправление»[311].

Или: «Если 12 человек «заквасили» всю вселенную, подумай, сколь велика наша никчемность, если мы, пребывая в таком количестве, не в состоянии исправить оставшихся — а ведь в нас должно было хватить закваски на тысячи миров… Но то, скажешь, были апостолы. Что же из этого? Разве они ангелы были? Но, скажешь, они имели дар чудотворения. Долго ли эти чудеса будут служить для нас прикрытием нашего нерадения?.. ” (Беседы на Евангелие от Матфея, 46,2–3).

— Отец Андрей, что сегодня подразумевается под словом «миссия»?

— Сегодня миссия — это способ выживания Церкви в нецерковном и антицерковном мире, т. е. чем более антицерковно настроено светское, тем больше сознательности требуется от христианина, тем больше он должен знать о своей вере, чтобы твердо в ней стоять и избегать всяких подделок под Православие, избегать сомнений. Для этого надо знать веру и своим знанием делиться с людьми. Поэтому миссия — это не только обращение нецерковных людей, это и способ удержания людей, которые уже пришли в Церковь.

— Как обратить человека в православную веру?

— Обратить-то нетрудно. Трудно его там удержать. Дело в том, что молодой человек должен что-то делать, он не может просто работать подсвечником в храме. Надо придумать для него работу, зону его ответственности, чтобы каждый молодой человек понимал — это мое и от меня что-то зависит в жизни церкви. А тако в большинстве наших храмов число молодых прихожан в точности равняется числу алтарников.

Посмотрите, как действуют сектанты: когда они завербовывают своего нового адепта, они сразу посылают его на какую-то работу, на проповедь. Зачем? Пусть этот неопытный проповедник ошибается, пусть набивает шишки, но зато каждая новая неудача будет заставлять его изучать глубже какую-то тему. А главное — он будет ощущать озвучиваемые им тезисы уже как свои, а не как что-то, что было ему навязано чужим дядей. И в результате у него происходит внутренняя солидаризация с той идеологией, которую он теперь проповедует.

Далеко не все методы сектантской пропаганды нам, естественно, следует заимствовать, но, тем не менее, сама по себе идея того, что молодым людям надо дать возможность для работы в Церкви, вполне здрава. Я могу предложить сегодня такую форму:

Мне кажется, было бы здорово, если бы в наших храмах были возрождены послушания «акалуфов» — людей, стоящих у дверей. Эти молодые люди могли бы попарно дежурить у входа в храм, особенно в такие дни, когда могут зайти захожане (не прихожане, а захожане: алюди, которые только еще прокладывают свою тропиночку в храм). И вот задача этих дежурных молодых людей была бы двоякая.

Первая — обращать внимание на этих зашедших и, не подходя к ним, на расстоянии, издалека, коситься в их сторону для того, чтобы при необходимости защитить их от наших приходских ведьм. Тут надо, конечно, корректно подойти и остановить ту самую костлявую руку, о которой митрополит Кирилл говорил в мае 2002 года на московским съезде молодежи, и сказать: «Простите, матушка! Благословение отца настоятеля, чтобы с новозашедшими в храм общались мы!».

Вторая же задача — задача-максимум — при случае подойти самим и спросить: «Не можем ли мы чем-то помочь, что-то рассказать?».

Я помню свои первые месяцы в Церкви: как я хотел, мечтал, чтобы кто-то ко мне подошел, обратился, что-то рассказал. Сам я не решался людям себя навязывать, тем более, что советские времена были наполнены тотальным страхом прихожан друг перед другом.

Такое общение было бы полезно не только для тех, кто зашел в храм; это было бы важно и для тех, кто уже в храме. Потому что эти молодые дежурные для ответов должны были бы изучить историю своего храма, историю, сюжет и символику каждой иконки, которая в храме есть, должны были бы хорошо знать богослужение, то есть опять же историю и символику каждого песнопения. Они должны были бы уметь отвечать на основные недоумения, какие есть у людей по поводу нашей жизни и веры. И, соответственно, это понуждало бы самих этих молодых дежурных лучше изучать Православие. И это давало бы им возможность чем-то еще прикипеть к церковной жизни.

Очевидно, что человек, который дежурит у ворот, будет отвлекаться от молитвы; и наверно для его духовного роста это малополезно. Поэтому мне кажется, что такие дежурные должны существовать в достаточно большом количестве. Не один человек должен постоянно стоять у дверей, а 5–6 таких сменных пар. Тогда каждый человек нес бы такое дежурство раз в месяц, а на остальных службах он мог бы спокойно молиться.

Еще я бы хотел, чтобы на каждом приходе была устная библиотека. Помните роман Брэдбери «451* по Фаренгейту»? «Матрица» того виртуального мира сожгла все книги. Пожарники не тушат пожары, а выискивают остатки библиотек и их поджигают. Но есть подпольное братство книголюбов, которые хранят книги в памяти.

И на своих собраниях они говорят новичкам: вот это идет Гомер, вон там сидит Данте, сейчас к нам подойдет Шекспир, т. е. люди, которые знали наизусть произведения этих авторов. Каждый человек хранит в памяти только одну книгу, но вместе они — библиотека.

В нашем миссионерском деле главное — это знать куда послать. Это великое умение. Вот подходит к тебе человек с вопросом, а ты его посылаешь. «Прости, дорогой, я ничего про веру тумбу-юмбу не знаю, но видишь, там Петя стоит, он на эту тему диссертацию написал. Он твою тумбу-юмбу знает лучше и тумбаитов и юмбаитов вместе взятых. Иди к нему. У тебя вопрос о переселении душ? Знаешь, у нас Маша просто классный специалист по реинкарнированию. Иди к ней, она тебе все расскажет. У тебя вопрос о боевых искусствах? Вот с этим — к Петрухе. Он умеет отличать айкидо от ушу. НЛО? — Нашего Ваньку они знаешь, как боятся? Пойди, он тебе расскажет — почему…». И так — о всех сектах, действующих в этом городе.

Знать все секты невозможно: крыша уедет слишком далеко. Но пусть на приходе будет двадцать специалистов, каждый из которых знает, как вести разговор с одной из двадцати сект.

Это совет для головастиков… А если есть на приходе ребятишки, у которых кулаки крепче головы, то и они тоже могут внести свой вклад в дело торжества православия. Я предлагаю разделить ваш город на сектора, и этим рукастым ребятишкам вручить ключи от каждого сектора: «это под твою ответственность, два раза в день ты патрулируешь свою территорию и следишь за чистотой фонарных столбов и заборов, чтобы никаких сектантски-целительских листовок там не было».

Впрочем, это задача минимум, а в идеале в карманы этих православных рэкетиров батюшка мог бы вложить замечательную печатку (ее можно заказать в любой мастерской) с надписью: «Осторожно, секта». Идешь по улице, никого не трогаешь, смотришь — забор. А на нем объявление: «потомственная целительница баба Шура починяет ауру, вправляет чакру». Ты подходишь, не срываешь, а достаешь из широких штанин дубликатом бесценного груза печатку, дышишь на нее, и от всей православной души припечатываешь. И теперь эта антиреклама работает против бабы Шуры.

Эту свою мечту я видел исполненной в Ханты-Мансийске. Там местные харизматы-пятидесятники арендовали фронтон пятиэтажного здания, которое выходило на центральную площадь, и повесили на нём свою рекламу. А местные батюшки заказали трафарет «Осторожно, секта» размером в два этажа и приклеили поперёк этой рекламы. Что делать сектантам? Они же кучу денег потратили на эту рекламу, а она работает против них…

Впрочем, весной 2003 года в Киеве харизматы решили мне немножко отомстить. В итоге на мою лекцию (проходила она в кинотеатре, где обычно собираются эти сектанты) пришел юноша и сказал мне: «Я сам москвич и давно мечтал попасть на Вашу лекцию. Но все не удавалось. А тут на улице заметил объявление. Я бы прошел мимо него, но оно явно было кем-то дорисовано и тем самым привлекло мое внимание. Там были дописаны несколько букв к Вашему имени. И в результате читалось броско и интригующе: Супердиаконище из Москвы…».

И еще я хотел бы обратить ваше внимание на то, что у словосочетания «тоталитарные секты» есть синоним: «югендрелигионен» — молодежные религии. Согласитесь, что бабушка-кришнаитка — это довольно редкое зрелище. Оказывается, именно тоталитарные секты, те секты, которые отнимают у человека свободу, — вот именно они симпатичны молодежи! Эти секты спекулируют на юношеском стремлении к служению. По слову Достоевского «человек ищет, кому поклониться». И значит, если мы хотим, чтобы юные сердца шли к нам, мы должны предложить им именно служение.

Расхожее мнение, будто «Церковь слишком требовательна, и потому молодежь туда не идет», не кажется мне убедительным. Молодежь если и идет в моныстыри, то в те, где более суровый устав жизни. Молодежь если и идет в религию, то в те религиозные группы, где больше требовательности. У одного католического богослова есть вполне верные слова: «Я исхожу из предположения, что церковь лишилась своей живительной силы не из-за того, что она слишком многого требует, но напротив, потому что ее требования слишком малы — слишком слабо увязаны с приоритетом Евангелия. Будь церковь по-евангельски «радикальней», ей не приходилось бы быть такой законнически-непримиримой. Чрезмерная строгость и неуступчивость происходят скорее от страха, радикализм же — дитя свободы. Той свободы, к которой зовет Христос»[312].

Те, кто в сектах, — это, наверное, лучшие люди России. Своим уходом в секту они доказали свое неравнодушие. Это не телепузики, им что-то в этой жизни надо, у них неспокойный ум, неспокойное сердце. Поэтому просто открещиваться от них, говорить: «Ой, ладно, там все сумасшедшие», — это неумно. Это далеко не худшие из тех людей, что могут встретиться нам на жизненных дорогах. И пусть их мнение не совпадает с нашим, пусть они ошиблись, но они ошиблись в поиске, а, значит поиск-то у них был. И если они прошли мимо нас, значит, это мы что-то им дать не смогли.

Я по своему опыту знаю: каждый раз, когда ведешь беседу с сектантом, если эта беседа идет нормально, если есть несколько часов для общения, то в конце концов все кончится признанием в роде: «Да, это все здорово, хорошо, что мне это все пояснили. Жаль, что я этого не знал. Но ведь, если честно, я пробовал быть православным, я пробовал войти в храм…». И дальше следует рассказ о том, как встретили, как посмотрели и куда послали… Слишком часто не от Христа люди прячутся в сектах, а от нас. Значит, нам нужно стать «христианнее» — тогда и люди через нас увидят Христа.

— Получается, молодой человек, чтобы остаться в Церкви, должен сам стать церковным миссионером. Но поддержит ли его Церковь в этом?

— Увы, пока миссионерскую работу предполагается строить на энтузиазме людей или на безысходности.

С энтузиазмом все понятно. Это хорошо. Но ведь у детей есть нехорошая привычка: вырастать. Они взрослеют, у них появляются свои семьи. И тут энтузиазма уже недостаточно. Семью надо кормить. Увы, сегодня приходским катехизаторам не дают достойную зарплату — такую, на которую можно существовать с семьей, зарплату, сопоставимую с зарплатой священнослужителей. И пока будет иметь место такой зазор, я думаю, что трудно ожидать серьезного перелома в общем течении церковной жизни. На энтузиазме одиночек можно добиваться отдельных ярких успехов, но это будут скорее звездочки на общем туманном фоне.

У нас нет пока понимания того, что миссионерство — это, всё-таки, затратная деятельность. Церковь ограбили, многое разрушили, и теперь, естественно, приходится просить: «помогите, дайте, подайте…“. В итоге вырабатывается конфигурация протянутой руки, когда брать легко, а отдавать тяжело. И потому все те направления, которые требуют вложения средств от самой Церкви, у нас еле живы. Это и благотворительность, и миссионерство, и программы социального служения, школы, образование…

А «миссионерство от безысходности» означает следующее: юноша окончил семинарию, но не успел вовремя жениться и принять сан. Тогда он пытается каким-то образом просуществовать при каком-то приходе или школе. Скорее всего — в качестве преподавателя воскресной школы, «катехизатора». Но он сам воспринимает это свое послушание как временное. И плодов от такой «миссии» будет мало…

Смотря на сегодняшнее положение миссии в России, я думаю, что миссионерам необходимо получать второе образование. Во-первых, события последних лет двадцати учат, что те люди, которые активно занимаются миссионерством и в этом смысле заметны в церковной жизни, имеют помимо богословского еще и светское образование. Во-вторых, наличие светского диплома, признаваемого властями, школами, университетами, позволяет беспрепятственно входить в различные государственные учебные заведения. И в-третьих, это возможность, очень необходимая, финансовой автономии, когда не нужно каждый раз упрашивать настоятеля хоть чем-то поддержать твое физиологическое существование.

Я думаю, что отсутствие финансовой политики, поддерживающей миссионерство — это проявление общей церковной атмосферы, являющейся не-миссионерской (если не сказать «антимиссионерской»).

— Об этом атмосфере можно судить только по «финансовой политике»?

— Это проявляется во многих вещах: например в том, что в нашей Церкви нет молитвы о миссионерах. Отец Сергий Булгаков совершенно справедливо сказал, что в религии живо только то, что есть в культе[313]. Те истины нашей веры, которые постоянно поются и проговариваются в храме — поддерживаются и остро переживаются людьми, а то, что отсутствует в богослужении, остается уделом досужего любопытства каких-нибудь книжников.

Ни один другой завет Христа не игнорируется нашей Церковью столь откровенно и постоянно, как этот: «Видя толпы народа, Он сжалился над ними, что они были изнурены и рассеяны, как овцы, не имеющие пастыря. Тогда говорит ученикам Своим: жатвы много, а делателей мало; итак молите Господина жатвы, чтобы выслал делателей на жатву Свою» (Мф. 9, 36–38). Христос просит нас, чтобы мы молились Ему о ниспослании миссионеров — а мы уже сколько веков эту просьбу Христа не исполняем. Это евангельское слово не расслышано нашей церковной историей. Мы привыкли, что человек молит о чем-то Бога. А тут Бог умоляет человека! Прямая мольба, прямая заповедь Христа, которую наше богослужение презирает! Где у нас молитва Господину жатвы, чтобы Он миссионеров послал, делателей? О шоп-туристах мы молимся каждый день — о «плавающих и путешествующих». Но привычки молиться о миссионерах у нас нет.

В нашем годичном богослужебном круге нет ни одной молитвы о миссионерах. Даже в день свв. Петра и Павла, в день апостольский, когда Церковь должна воспевать свое апостольское призвание и происхождение, нет никаких особых миссионерских молитв. Да, в этот день мы просим апостолов «мир вселенней даровати и душам нашим велию милость», но это настолько общая молитва, что с ней и к пустыннику-отшельнику можно было бы обратиться, а не только к апостолам. И это очень странно, потому что в нашем народном благочестии необычайно остро переживается «специализация» каждого из святых (кому в какой нужде молиться). В этой молитве нет ничего собственно апостольского. И, значит, даже в этот апостольский день нет ни одной молитвы, в которой бы Церковь просила у Господа послать нам апостольские дары.

Меня коробит, когда при начале Петрова поста православные теле- и радиопроповеди объясняют его происхождение: «Петров пост у нас существует потому, что мы подражаем апостолам. Они постились прежде чем пойти на проповедь Евангелия. И мы следуем их примеру». Услышав это в очередной раз, я говорю: прекрасно. Апостолы действительно постились, (хотя Петров пост к этому не имеет никакого отношения: апостольское предание св. Ипполита Римского в III веке этот пост считает компенсаторным: те, кто не смог поститься перед Пасхой, да постятся неделю спустя после Пятидесятницы). И пусть, в самом деле, мы постимся в Петров пост в подражание апостолам, которые постились перед тем, как пойти на проповедь. Только у меня вопрос: скажите, почему мы апостолам подражаем только в этом?

Нет, чтобы сказать: «Братья и сестры, пройдя Петров пост, и, подражая апостолам, подготовленные постом к апостольскому служению, пойдём в пионерские лагеря проповедовать!».

Представьте, если бы приходской священник сказал бы: «Братья! Через неделю — день памяти св. князя Александра Невского, защитившего нашу страну от нашествия латинян. Почтим же его память подражанием его делам! Нам известно, что всю неделю до битвы дружинники св. князя примеряли кольчужки — коротки они или нет. Вот и мы давайте всю неделю будем одевать и снимать кольчуги, чистить мечи… А в день св. Александра поедем… Нет, нет, не на битву — на загородный пикник». Смешно? Ну, вот точно так же же мы подражаем апостолам.

Я помню одну церковную передачу (ее вел слишком известный человек — чтобы называть ее имя), и это был канун Петрова дня. И он говорит: «Завтра, дорогие братья и сестры, день святых апостолов Петра и Павла. Что это означает? А это означает, что кончился Петров пост». Все. Неужели только это для него значит память об этих апостолах? (а ведь и в самом деле на большинстве приходов в Петров день означает, что у батюшек начинается период отпусков — потому что почти весь июль нет праздников, кроме Ильи-пророка).

Переключаю на другой канал, а там протестантская передача, где рассказывается о том, что какие-то американские баптисты зафрахтовали «боинг», устроили в нём госпиталь и летают в нём по разным странам и лечат людей, делают бесплатные операции. Мы ради Бога — постимся, они — помогают больным. Так где в данном случае настоящий подвиг, а где его имитация?[314]

Ну, почему святым мы подражаем только одним путём? Ведь пост — не единственный подвиг, которым отличились Святые былых времен. Но отчего же лишь этой стороне их подвига мы стараемся подражать — чуть-чуть в посте, чуть-чуть в молитве?

Мне странно, что к любому церковному празднику сегодня нас призывают готовиться гастрономическим путем. Но почему бы не призвать день святых Кирилла и Мефодия — день славянских педагогов — посвятить общению с детьми? Как бы сын запомнил этот день, о котором отец ему заранее объявил: «ты знаешь, этот день я в твоей власти. Не полчаса после работы, а весь мой день завтра будет твоим!».

А вот если бы сказать: завтра день Косьмы и Дамиана, святых целителей-бессребренников. Братия и сестры, в этот день мы не будем служить Всенощное бдение, не будем прославять этих святых словами. Давайте почтим их память делом. Давайте сегодня вечером пойдём всем приходом в больницу. станем просто беседовать с пленниками больничных коек…

Да. Да. Понимаю. Да, неприятностей не оберешься… Нет, это не влияние протестантизма. Это влияние Евангелия. Да, такое может предложить только безумный и юродивый. Да, знаю, с юродивыми соглашаются только после их смерти…

Печальный вывод напрашивается сам собой: видимо, церковным сознанием пока не ощущается нужда в миссионерах. Нет молитвы вроде: «Святии апостоли, молитеся ко Господу ниспослати пастырем нашим ревность проповедания Святаго Евангелия Своего, умолите Господина жатвы извести делателей на ниву Христову… Господи, яви и сохрани в Православии наших миссионеров, даруй силу словам их…». Раз нет такого ни на отдельных молебнах, ни во вседневных службах — значит, Церковь не молится о миссионерах, не просит их у Господа, а, значит, и Господь их не дает.

— Если такая молитва будет, наверно и в самом деле появятся миссионеры, причем такие, которые будут поддержаны благодатью Бога и молитвой Церкви.

— И эта поддержка очень важна. Ведь в сопротивлении человека Евангелию порой есть нечто иррациональное, а потому способное ниспровергнуть самые тонкие рассчеты миссионера.

— Вы присутствовали на Съезде православной молодежи. Что за молодежь собралась на этот съезд?

— По правде говоря, это был съезд не столько православной молодежи, сколько людей, которые работают с молодежью. Организован он был Синодальным отделом по борьбе… простите, по работе с молодежью. Мне в этом видится своя символика… Есть такое философское течение — структурализм, выявляющий структуры мышления и жизни, черты сходства в казалось бы совсем разных образованиях… Так вот, с точки зрения формального структурологического анализа мне кажутся интересными изменения в номенклатурных структурах Московской Патриархии за последние десять лет. А изменилось следующее: исчез пенсионный фонд Московской Патриархии, но появился Синодальный отдел по работе с молодежью. Пенсионный фонд исчез просто потому, что государство перестало дискриминировать священнослужителей, и у них сейчас общегражданское пенсионное обеспечение, а молодежный отдел понятно, почему создали.

Мне кажется, это знаковые перемены. Теперь слово православие уже не вызывает ассоциации только с морем белых платочков. Православие — это не только бабушки.

Больше всего на съезде меня порадовало единомыслие. Последние годы нашей церковной жизни столь полны дискуссиями — и по вопросу о канонизации Царственных мучеников, и по вопросу о налоговых номерах, и по вопросу об экуменизме и многому другому — что редко удается встретить церковный форум, на котором никого не обвиняют, не грызут друг друга. Такая роскошь единомыслия… Меня очень порадовали слова отца Димитрия Смирнова (он выступал уже после официальной части, от лица реальных приходских пастырей). Он сказал: «Вы знаете, каждый предыдущий оратор, будто сговорившись, отщипывал по кусочку от моего доклада!».

- Это возрастное деление — «молодежное» — мне кажется каким-то неуместным. Ведь не может быть «союза православных старушек». В Церкви-то ведь мы присутствуем как единый какой-то организм?..

— И тем не менее, апостол Павел различал среди своих прихожан эллинов от иудеев, рабов — от свободных, давал им разные советы. Понимаете, у молодых — свои проблемы, которых нет у людей старших возрастов, и наоборот. У них разная возрастная психология. Например, мне кажется, что юношеское переживание Православия — более светлое и радостное. Здесь еще мало грехов накоплено, и душа легче срывается в славословие: «Слава Тебе, Господи, за то, что Ты есть!». В более старшем поколении память о своих грехах, о своих немощах, болезнях, нуждах заставляет нас чаще просить Господа о чем-то: о прощении наших грехов, о помощи, об исцелении. А молодежь — она от этого свободна и в этом смысле ее молитва более бескорыстна. Хотя бы поэтому с ними надо особо говорить.

Митрополит Кирилл, выступая на этом съезде, очень верно сказал: священники должны понимать, что любой молодой человек, переступающий порог храма (девушка или парень) — это человек, отмеченный печатью Божией. Им говорить об этом мы не должны. Но сами должны понимать, что если этот человек выбрал тропку не на дискотеку, не на гулянку, а в храм — значит, какая-то частичка отрока Варфоломея (будущего Сергия Радонежского) в этом человеке есть. И поэтому мы должны радоваться его приходу, приметить его, выделить его из общей массы прихожан уделить ему особ