sci_politics Дмитрий Волкогонов Ленин. - Политический портрет. - В 2-х книгах. -Кн. 2.

В российской истории, кажется, нет человека, о котором было бы известно столько, сколько о Ленине. Но это чистейшая иллюзия, потому что в действительности о Ленине известно на удивление мало. Слишком многое искажалось, еще больше - утаивалось, слишком многие факты могли пролить на личность "вождя революции" неожиданный свет, а потому замалчивались. Книга Волкогонова представляет для современного читателя огромный интерес, так как в работе над нею автор, допущенный к суперсекретным партийным архивам, использовал уникальные документы, впервые предстающие перед читателем...

ru ru
FictionBook Editor Release 2.5 14 August 2011 21FE2C7F-84F6-4AA6-9AAD-2FDDDD5119A3 1.0 Ленин. - Политический портрет. - В 2-х книгах. -Кн. 2. ООО "Фирма "Издательство ACT", АО «Издательство "Новости"» Москва 1998 5-237-00906-9(ACT) 5-7020-0866-9 (Новости)

Глава 1 Окружение Ленина

Проблема власти была основной у Ленина и у всех следовавших за ним.

Николай Бердяев

Эта глава о соратниках (а может быть, точнее — со­участниках?) вождя русской революции. Вокруг Ленина все­гда было немало людей. В силу своих интеллектуальных качеств он заметно выделялся среди российских социал– демократов еще в начале века. К нему тянулись, с ним спо­рили, враждовали, но игнорировать его было невозможно: Ленин был цельной натурой, способной одним своим при­сутствием влиять на людей. Но близких друзей у него не было.

Своим интеллектуальным „ростом" он как бы держал людей на расстоянии. Правда, в отдельные ранние перио­ды своей жизни Ленин был дружески весьма близок то к Ю.О.Мартову, то к Н.Е.Федосееву (хотя виделся с ним толь­ко дважды!), то к А.А. Ванееву. Позже, накануне революции, его теснее, чем с кем-либо, связывали узы теплых товари­щеских отношений с Г.Е.Зиновьевым и Л.Б.Каменевым. Вре­менами Ленин проявлял заметное дружеское расположение к Свердлову, Дзержинскому, Подвойскому, Луначарскому или к кому-либо еще. Но, повторю, близких друзей, „на всю жизнь", у Ленина не было. И хотя он часто интересо­вался состоянием здоровья и самочувствием окружавших его товарищей, беспокоился, накормлены и отдохнули ли они, это было, по убеждению Ленина, просто партийной обязанностью. Вождь большевиков мог шутить, смеяться, даже быть фамильярным, но он никогда не преступал не­коей невидимой грани моральной близости к тому или ино­му человеку. Возможно, лишь за исключением И.Ф.Арманд. Ленин принадлежал Идее, был ее фанатиком и жрецом. А у таких людей могут быть единомышленники, соратники, соучастники, единоверцы, но они редко бывают личными друзьями. Этому мешала абсолютная ленинская привержен­ность тем идейным постулатам, которым он поклонялся.

Нас в книге интересуют прежде всего те люди из ле­нинского окружения, которые оказали заметное влияние на формирование и развитие системы, родившейся после октя­бря 1917 года. Фактически, это весь состав первого Полит­бюро ЦК РКП(б). Известно, что Политбюро было создано по предложению Ленина 10 (23) октября 1917 года на засе­дании ЦК, когда решался вопрос о вооруженном восстании. Но этот орган и при захвате власти, и сразу после этого не проявил себя.

Ленин чувствовал, что собираться всем составом ЦК для решения текущих задач трудно. Он хотел иметь в соста­ве Центрального Комитета несколько человек, которые мог­ли бы на регулярной основе решать все вопросы текущего момента. На VIII съезде партии Г.Е.Зиновьев, делавший доклад по организационному вопросу, заявил, что увеличе­ние состава ЦК грозит превратить его в „маленький ми­тинг". Нужно в коммунистическом ареопаге иметь Полит­бюро, оргбюро и секретариат. Никто не мог и предполо­жить, что Политбюро, созданное на VIII съезде в марте 1919 года, совсем скоро обретет огромную силу, а со време­нем в советском государстве превратится в единственный и абсолютный орган власти, сокрытый от глаз людей покро­вом зловещей таинственности и всесилия.

А тогда, 25 марта 1919 года, в первый состав постоян­но действующего органа, избранного пленумом ЦК, во­шли: В.И.Ленин, Л.Б.Каменев, Н.Н.Крестинский, И.В.Сталин, Л.Д.Троцкий; кандидатами — Н.И.Бухарин, Г.В.Зиновьев, М.И.Калинин. Все эти люди, за исключением Николая Ни­колаевича Крестинского, который смог „удержаться" в со­ставе Политбюро лишь до 1921 года, и Михаила Ивановича Калинина — откровенно декоративной фигуры, в первые годы советской власти, составляя ближайшее окружение Ленина, были основными помощниками главного „архитек­тора" системы.

Что касается Н.Н.Крестинского, то он, побывав и в ле­вых коммунистах", и в „троцкистах", занимая ряд заметных постов в ЦК, Совнаркоме, ВЦИК, окончил в конце концов свою жизнь на сталинской гильотине. В толстом томе осо­бого фонда Центрального архива Министерства государ­ственной безопасности СССР заключены документы „Су­дебного производства по делу Бухарина, Рыкова, Ягоды, Крестинского…". Там есть и небольшая справочка, всего в полстраницы:

„Приговор о расстреле Крестинского Николая Николае­вича приведен в исполнение в Москве 15 марта 1938 года. Акт о приведении приговора в исполнение хранится в Осо­бом архиве 1-го спецотдела НКВД СССР, том № 3, лист №97.

Начальник 12-го отделения 1-го спецотдела НКВД СССР.

Лейтенант госбезопасности Шевелев" .

Судьба М.И.Калинина оказалась более удачной. По предложению Ленина 30 марта 1919 года он был избран Председателем ВЦИК. С тех пор, до самой своей почетной кончины в 1946 году в собственной постели, а не в подвале „карательных органов", Калинин играл роль бутафорского „главы" советского государства. Как позже, так и в годы жизни Ленина, находясь почти под башмаком вождей, Кали­нин не оказывал какого-либо реального влияния на судьбы страны.

Уже первое заседание созданного Политбюро, состо­явшееся 16 апреля 1919 года, на котором присутствовало лишь четыре человека: Ленин, Каменев, Крестинский и Ка­линин, показало, что это будет не столько партийный, сколько государственный орган. Рассматривались вопросы экономического положения рабочих, о возможности препо­давания закона божия во внеурочное время, о пополнении коллегии Наркомзема, о поездке Калинина на агитпоезде „Октябрьская революция", о предании суду антисоветских групп и т.д.

Нас интересует не только отношение этих людей к большевистскому лидеру, их взаимоотношения, но и оценка Лениным своего ближайшего окружения. Она содержится в многочисленных записках Председателя Совнаркома, телег­раммах, выступлениях. Но, пожалуй, в концентрированном виде в его знаменитом „Письме к съезду", продиктован­ном им в несколько приемов в декабре 1922-го и январе 1923 года. В своих диктовках 24 и 25 декабря Ленин харак­теризует политические, моральные и интеллектуальные ка­чества Троцкого, Сталина, Зиновьева, Каменева, а также Бу­харина и Пятакова. В добавление к письму от 24 декабря, 4 января 1923 года, Ленин диктует впечатляющий фраг­мент, посвященный почти целиком Сталину . Эти записи не только обогащают наше представление о том, каковой ви­дел Ленин ситуацию в стране и партии в начале двадцатых годов, но и позволяют оценить личностное восприятие во­ждем большевиков своего ближайшего окружения.

Всем „выдающимся" и вообще „основным вождям" мы уделим в этой главе достаточно внимания. Несколько удив­ляет причисление Лениным к основной обойме большевист­ских вождей Г.Л.Пятакова, которого он называет челове­ком „несомненно выдающейся воли и выдающихся способ­ностей". Действительно, Пятаков занимал ряд постов, ко­торые можно назвать министерскими, но он никогда не оказывал заметного влияния в партии, что касается ее стратегических задач. Участь его также печальна. После ис­ключения из партии, арестов, высылок он был, наконец, привлечен к нашумевшему сталинскому процессу 1937 года. Несмотря на „выдающуюся волю", Пятаков после долгих пыток написал на тридцати пяти страницах письмо наркому внутренних дел Н.И.Ежову, в котором проявил свои неверо­ятные фантастические способности. То, что говорится в письме, можно объяснить лишь больным от побоев и издева­тельств воображением. Там приводится, например, прямая речь Троцкого вроде: „Поймите, без целой цепи террористи­ческих актов, которые надо провести как можно скорее, нельзя свалить сталинское правительство. Ведь речь идет о государственном перевороте… В этой борьбе должно приме­нять все, самые острые методы подготовки государственно­го переворота и, в первую очередь, террор, диверсии и вре­дительство…"

Думаю, бредни о тайной встрече Пятакова и Троцкого в декабре 1935 года в Осло были сочинены ленинско-сталинскими чекистами, а измученный пытками Пятаков (как и его подельцы) писал и говорил, что хотели палачи. Хотя Ленин и причисляет этого человека к лику перспективных, моло­дых вождей, думаю, что едва ли он был таковым. Во всяком случае, в биографии поступков и свершений Пятакова нет ничего, что поставило бы его рядом, допустим, с Бухариным или другими признанными лидерами партии. Здесь сказыва­ется просто личная симпатия вождя к человеку, интуитив­ное ощущение его незаурядности.

В своем рассмотрении ленинского окружения мы огра­ничимся рамками Политбюро, хотя Ленин часто встречался, общался, обсуждал различные вопросы с Ф.Э.Дзержинским, Г.К.Орджоникидэе, Н.И.Подвойским, М.С.Урицким, В.Воло­дарским, Е.Д.Стасовой, А.В.Луначарским, А.М.Коллонтай, Э.А.Рахья, М.В.Фрунзе, Н.В.Крыленко, Д.И.Курским, А.Д. Цюрупой, В.Д.Бонч-Бруевичем и другими революционера­ми. Они составляли как бы второй слой непосредственного окружения. Все эти люди интересны прежде всего как ис­полнители воли вождя, ее интерпретаторы и представители. Именно окружение Ленина явилось тем человеческим зве­ном, которое обеспечило реализацию курса вождя на воору­женное восстание, „военный коммунизм" и красный террор, использование всех мыслимых ресурсов ведения граждан­ской войны, переход к нэпу, инициирование мировой рево­люции… Окружение Ленина — и ближайшее, политбюровское, и люди „второго слоя", — сохраняя свою индивиду­альность и особенности, было носителем ленинской воли, озарений и горьких заблуждений, проводником большевист­ского курса.

Окружение не было монолитным, многие враждовали друг с другом. Особенно непримиримой была борьба между Троцким и Сталиным, имевшая далеко идущие трагические последствия для страны и партии. Бухарин старался ладить со всеми, но порой ценой беспринципных уступок. Троцкий (правда, уже в 1928 году) называл Бухарина „Колечкой Балаболкиным". Зиновьев, с трудом поддерживая внешне ло­яльные отношения, считал Троцкого, не без оснований, фра­зером, человеком, который в теории лишь повторяет „зады" Парвуса. В 1925 году Зиновьев в своей книге „Ленинизм" без обиняков заявил, что Троцкий „не знал (и не знает) пути к победе ни русской, ни международной революции". И лишь Зиновьев и Каменев представляли собой политический тандем, не доставлявший (за исключением одного эпизода в октябре 1917 года) Ленину никаких хлопот.

Окружение Ленина без колебаний шло за ним (случаи шатаний и самоволия были редки), поддерживало вождя, боролось за степень своего влияния на вершине пирамиды власти. Обращение к ликам тех, кто был рядом с вождем русской революции, позволяет увидеть в них и некоторые ленинские черты, которые трудно рассмотреть, глядя толь­ко на него.

Люди из окружения — это не только фигуры историче­ского масштаба, это и человеческие рефлекторы ленинского портрета.

„Самый способный человек… в ЦК"

…Именно так: „самый способный человек в настоящем ЦК" охарактеризовал Троцкого Ленин 24 декабря 1922 года. Назвав Tpoцкого (как и Сталина) „выдающимся вождем современного ЦК", Ленин как бы увенчал своей оценкой длинную, противоречивую, сложную, неоднознач­ную историю своих отношений с Троцким. Незадолго до своего угасания Ленин счел возможным отметить в своем письме высоту интеллекта второго человека в русской рево­люции, не удержавшись, однако, и от упоминаний слабо­стей этого революционера: самоуверенности и увлечения „административной стороной дела". Этой „комплексной" оценке Троцкого Лениным предшествовали долгие годы со­трудничества, ожесточенного, часто неприличного противо­борства, внимательного изучения друг друга и вновь сотруд­ничества.

Отношения Троцкого с Лениным прошли несколько стадий. Можно даже сказать, что на пороге века Ленин был именно тем, кто оказал в трудную минуту поддержку моло­дому революционеру.

В октябре 1902 года Троцкий ранним утром постучит в квартиру Владимира Ульянова в Лондоне. Адрес ему дал Павел Аксельрод в Цюрихе, куда Троцкий попал после побега из сибирской ссылки. Здесь Троцкий впервые увидел Ленина и Крупскую. Застав в постели будущего вождя бу­дущей русской революции, Троцкий первым делом попро­сил денег: внизу стоял кеб, с ним нужно было расплатить­ся…

Ленин ввел Троцкого в круг известных в России и Евро­пе социал-демократов: Плеханова, Потресова, Дана, Засу­лич, Мартова, приблизил к газете „Искра". Ленин, присматриваясь к двадцатитрехлетнему Бронштейну, взял на пер­вых порах опекунство над ним. Троцкий непрерывно и мно­го говорил, чувствовал себя героем (революционер, вырвав­шийся из царской ссылки!), жадно впитывая в себя ре­волюционные ферменты, которыми была богата жизнь рос­сийских эмигрантов. Ленин хотел сделать Tpoцкого одним из своих молодых помощников, оставаясь по отношению к нему патроном. Но очень скоро почувствовал строптивость, своенравность и сильно развитое самолюбие молодого рево­люционера. На съезде, расколовшем РСДРП на большеви­ков и меньшевиков, пути Ленина и Tpoцкого надолго ра­зошлись. Tpoцкому Мартов, Аксельрод, Дан, Засулич ка­зались неизмеримо более привлекательными людьми, чем Ленин, смахивавший на молодого старика.

А после первой русской революции это были уже два непримиримых политических и идейных противника. Ленин бичевал Троцкого за попытки занять центристское положе­ние, в душе, возможно, завидуя его блестящему афористич­ному перу, несопоставимому с тяжелыми каменоломнями слога Ульянова… Ленин не скупился на брань в адрес Троц­кого, приклеив тому обидный ярлык „иудушки". В одном из своих писем к Инессе Арманд Ленин напишет: „Вот так Троцкий! Всегда равен себе виляет, жульничает, позирует как левый,помогает правым, пока можно…"

Троцкий не оставался в долгу. После революции 1905 года и до октябрьского переворота Троцкий нередко своими статьями то сдергивал с Ленина мантию теоретика, то превращал жезл вождя в обычную дубину. Казалось, они враги навсегда. В марте 1913 года в своем письме Николаю Семеновичу Чхеидзе Троцкий писал: „…Дрянная склока, ко­торую систематически разжигает сих дел мастер Ленин, этот профессиональный эксплуататор всякой отсталости в русском рабочем движении… Все здание ленинизма в насто­ящее время построено на лжи и фальсификации и несет в себе ядовитое начало собственного разложения…"

Ленин, вплоть до февраля 1917 года, продолжал счи­тать Троцкого прозападным социал-демократом, а это в глазах лидера большевиков было страшным грехом. Еще в июле 1916 года Ленин „величает" Троцкого лицемером, „ка­утскианцем", „эклектиком". Эпитеты Ленину понравились, и он еще в ряде своих статей именует Троцкого „каутскиан­цем", ведь для вождя большевиков Карл Каутский — само олицетворение оппортунизма, предательства, выражающего­ся в приверженности центризму. А это, по мысли Ленина, и есть предательство интересов рабочего класса. В открытом письме Борису Суварину Ленин касается позиции Троцко­го, заявляя, что „в чем я его упрекал — это в том, что он слишком часто представлял в России политику „центра". Чем ближе революция, тем Ленин „мягче" к Троцкому, хотя при случае корит его в приверженности „софизмам" и дру­гим антимарксистским „штучкам".

Приехав в Россию, Ленин прекращает критику Троцко­го, называя его уже „заведомым интернационалистом, про­тивником войны". Ленин чувствовал, что революция сбли­жает его с Троцким помимо их воли. Правда, не с руганью, но с укоризной Ленин выговорил революционеру, который еще не добрался в Россию: „Чхеидзе есть худшее прикрытие оборончества. Троцкий, издавая газету в Париже, недогово­рил, за он или против Чхеидзе. Мы всегда говорили против Чхеидзе, так как он является тонким прикрытием шовиниз­ма. Троцкий до конца недоговорил…" Но в целом позиция Троцкого после февраля 1917 года для Ленина уже столь ясна, что он явно сменил гнев на милость. Выступая на митинге солдат броневого дивизиона в Михайловском мане­же в апреле 1917 года, вождь с большим сочувствием го­ворил, что англичане держат в тюрьме „нашего товарища Троцкого, бывшего председателя Совета рабочих депутатов в 1905 году…".

Окончательно Ленин нашел в своем сердце достойное место для Троцкого, когда центристская организация так называемых „межрайонцев" была принята на VI съезде РСДРП в ряды большевиков. Ленин получил сразу заметное подкрепление не только четырех тысяч социалистов, при­держивавшихся центристских взглядов, но и мощное лич­ностное: В.Володарский, А.А.Иоффе, А.В.Луначарский, Д.З.Мануильский, М.С.Урицкий, К.К.Юренев. В числе „межрайонцев" был и Л.Д.Троцкий.

Однако сближение Ленина и Троцкого произошло не на личностной основе. Оба революционера сошлись на не­обходимости радикальных решений для России. Хотя в этом сближении у Троцкого нет-нет и проявлялись колеба­ния. Но это были частности. Оба вождя русской революции являлись якобинцами, превозносившими превыше всего вос­стание, диктатуру, если нужно — террор.

Троцкий, еще недавно именуемый Лениным „каутскиан­цем", так отвечал Карлу Каутскому летом 1920 года: „…Ре­волюция требует от революционного класса, чтобы он до­бился своей цели всеми средствами, какие имеются в его распоряжении: если нужно — вооруженным восстанием, если требуется — терроризмом… Террор может быть очень действенен против реакционного класса, который не хочет сойти со сцены. Устрашение есть могущественное средство политики и международной и внутренней. Война, как и ре­волюция, основана на устрашении. Победоносная война ис­требляет, по общему правилу, лишь незначительную часть побежденной армии, устрашая остальных, сламывая их волю".

Троцкий все это писал в 1920 году. Революционер знал, что Ленин сразу же после революции, особенно в 1918 году, преподал большевикам уроки, как нужно органи­зовывать террор с устрашениями. В приведенном фрагменте из сочинений Троцкого „Терроризм и коммунизм" явствен­но слышны ленинские ноты, сделавшие возможным их бы­строе и тесное сближение после революции 1917 года.

Ленин и Троцкий были людьми, быстро сблизившимися на основе принятия ими общей революционной методоло­гии, якобинства, допустимости крайних радикальных мер в деле социального переустройства. Ленину импонировало, что в лице Троцкого он нашел выдающегося организатора, способного в любой области, сфере деятельности, куда бы он ни направлялся, добиваться перелома. При склонности Ленина быть только и исключительно в партийном „штабе", в центре, он нашел человека, который компенсировал его собственные слабости: неумение и нежелание личным при­сутствием на фронте, в другом критическом месте добивать­ся решительного перелома. Троцкий дополнял Ленина с ор­ганизационно-практической стороны.

Ленина устраивало, что Троцкий фактически сразу же согласился на вторые роли, не претендуя на первенство, хотя какое-то время по популярности он совсем не уступал признанному лидеру большевиков. Позже, в 1935 году, уже будучи в изгнании, Троцкий, как всегда, не обремененный скромностью, запишет в своем дневнике: „Не будь меня в 1917 г. в Петербурге, Октябрьская революция произошла бы —при условии наличности и руководства Ленина. Если б в Петербурге не было ни Ленина, ни меня» не было бы и Октябрьской революции: руководство большевистской пар­тии помешало бы ей свершиться (в этом для меня нет ни малейшего сомнения!)… То же можно сказать в общем и целом о гражданской войне, хотя в первый период, особен­но в момент утраты Симбирска и Казани, Ленин дрогнул, но это было, несомненно, преходящее настроение, в кото­ром он едва ли даже кому признался, кроме меня".

Таким необычным образом Троцкий оценил роль Лени­на (и свою собственную) в Октябрьской революции и граж­данской войне. Так оно и было. Два ярко выраженных лиде­ра октябрьского переворота в глазах общественного мне­ния олицетворяли большевистскую диктатуру. Как писал в „Новой жизни" Николай Суханов в ноябре 1917 года: „Кому же не ясно, что перед нами нет никакой „советской" власти, а есть диктатура почтенных граждан Ленина и Троцкого, и что диктатура эта опирается на штыки обманутых ими со­лдат и вооруженных рабочих, которым выданы зарвавшими­ся неоплатные векселя на сказочные, но не существующие в природе богатства?"

Троцкий был, как справедливо пишет историк и поли­толог Дора Штурман, „по личным психологическим ка­чествам — деятель номер 2, верховный исполнитель, а не инициатор, не генератор ведущих идей, маневров и настрое­ний".

Ленин неожиданно нашел в Троцком самого нужного, самого полезного ему человека для самого критического периода. Троцкий был весьма незаурядной личностью, обла­давшей не только выдающимися ораторскими и литератур­ными способностями, но и качествами психолога-наблюда­теля. Возможно, именно поэтому заметки-воспоминания о Ленине, часть которых вошла в его книгу о вожде, представ­ляют наибольший интерес среди Монблана книг, сочинен­ных о лидере большевиков после его смерти.

Троцкий вспоминает, что „во время заседаний, обмена речами Ленин прибегал к записочкам, чтобы навести справ­ку, узнать чье-либо мнение и таким образом сэкономить время. Иногда такая записочка звучала как пистолетный вы­стрел около уха… Искусство таких записочек состояло в обнажении сути вопроса". Однако, размышлял Троцкий, „метод Ленина общаться лично со многими требовал чрез­вычайного расхода личной энергии. Нередко Председатель Совнаркома сам писал письма, сам надписывал конверты и сам заклеивал их!". Троцкий расценивает как некое огром­ное позитивное качество „подписывать и заклеивать конверты" самому главе правительства, не задумываясь над тем, что этот факт прямо свидетельствует об отсутствии управ­ленческого профессионализма. Да и откуда ему было взять­ся! Вся его деятельность как Председателя Совнаркома, со­гласно „Биографической хронике", укладывается в схему: „читает", „заседает", „председательствует", „принимает", „подписывает", „беседует", „знакомится"… Люди, пришед­шие к управлению огромным государством, обладали весьма поверхностными знаниями в этой области.

Троцкий в своих подготовительных материалах к книге о Ленине подмечает много малозаметных деталей, которые ложатся дополнительными штрихами на портрет вождя. „Помню, — писал Троцкий, — ленинский глаз из-под руки, прощупывающий и взвешивающий каждого всякого, кто вы­ступал и говорил; особенный — взгляд с пристрастием…"

Троцкий, не ограничиваясь нанесением отдельных маз­ков на ленинский портрет, иногда поднимается до крупных обобщений. В статье „Национальное в Ленине", опублико­ванной в „Правде" в апреле 1920 года (к пятидесятилетию вождя), пишет: „…Самый стиль Маркса, богатый и прекрас­ный, сочетание силы и гибкости, гнева и иронии, суровости и изысканности, несет в себе литературные и эстетические направления всей предшествующей социально-политиче­ской немецкой литературы, начиная с Реформации и ранее.

Литературный и ораторский стиль Ленина страшно прост, утилитарен, аскетичен, как и весь его уклад. Но в этом могучем аскетизме нет и тени моралистики. Это не принцип, не надуманная система и уж, конечно, не рисов­ка, — это просто внешнее выражение внутреннего сосредо­точения сил для действия. Это хозяйская, мужицкая делови­тость — только в грандиозном масштабе".

Сравнение Троцкого недостаточно корректно, ибо Маркс никогда не был главой правительства, а у Ленина не было ничего написано, равного „Капиталу". Но автор статьи прав, подчеркивая внешнюю простоту Ленина, за которой стоит мощный ум, хитрость и очень часто коварство. Троц­кий прав в одном: Ленин — человек действия. Здесь Троц­кий в некотором смысле сильно уступал первому вождю. Дело в том, что Троцкий, это подмечал и Сталин, был круп­ным руководителем в критические моменты переворота, гер­манского нашествия, гражданской войны. В это время его энергия неиссякаема, речи его бесчисленны; фронтовой зна­менитый поезд колесит Россию по всем азимутам. Но, как только стал затухать пожар российской Вандеи, Троцкий стал быстро превращаться — кем, в сущности, он и был всегда — в талантливого политического публициста, ориги­нального литератора.

Троцкий не любил будничной черновой работы. Уже к концу 20-го года он быстро как вождь „полинял"; его тяну­ло не к партийной трибуне, а к письменному столу, не на бесконечные заседания Политбюро, а на охоту, не в созда­ваемые коммуны, а в партийные санатории… Пока он упи­вался славой создателя Красной Армии, писал „Уроки Ок­тября" и готовил многотомное собрание своих сочинений, Сталин прибирал аппарат, а значит, и власть к своим рукам. Беззаботность и тщеславие подставили Троцкому подножку в самый решающий момент: когда Ленин отошел от актив­ных дел, а затем и скончался. Человека номер „один" не стало, отпала необходимость и во „втором" лидере. Троц­кий был нужен русской революции, пока был жив Ленин.

Отношения Ленина и Троцкого в значительной мере высвечиваются в их переписке. Мне удалось установить бо­лее 120 писем, телеграмм, записок, которые Ленин адресо­вал Троцкому. Можно предположить, что их было гораз­до больше. Вероятно, немало документов, в которых Ленин явно благожелательно выражал свое отношение к Троц­кому, просто уничтожены. Не случайно в так называемом „Полном собрании сочинений" Ленина, „Ленинских сборни­ках" содержатся без изъятия все материалы, где есть хоть какой-либо элемент критики Троцкого, и, естественно, от­сутствуют документы, где даются положительные оценки личности Председателя Реввоенсовета и его действий.

Когда Ленин умер, Сталин в борьбе с Троцким выта­щил на свет всю старую полемику, благо ленинское „крас­норечие" давало много уничижительных эпитетов опально­му вождю. Работая над книгой о Сталине, я смог уста­новить, что этот „выдающийся вождь" просмотрел все ле­нинские тома в поисках критики Троцкого. Ленинские вы­ражения в адрес Троцкого (впрочем, в отношении других он высказывался еще хлеще) вроде: „подлейший карьерист", „проходимец", „шельмец", „свинья" — брались Сталиным на вооружение.

Но наследники Ленина начисто „забыли" его оценки Троцкого, когда они были иными. Например, связанную с выборамив Учредительное собрание. „Само собой понят­но, — писал Ленин, — что из числа межрайонцев, совсем мало испытанных на пролетарской работе в направлении нашей партии, никто не оспорил бы такой, например, канди­датуры, как Троцкого, ибо, во-первых, Троцкий сразу по Приезде занял позицию интернационалиста; во-вторых, бо­ролся среди межрайонцев за слияние; в-третьих, в тяжелые июльские дни оказался на высоте задачи…" Когда в ноябре 1917 года Зиновьев высказался на заседании ЦК партии о включении в состав советского правительства правых эсе­ров и меньшевиков, Троцкий запротестовал. Ленин оценил эту позицию очень высоко: „Троцкий давно сказал, что объ­единение невозможно. Троцкий это понял, и с тех пор не было лучшего большевика".

Можно привести еще пример, свидетельствующий о вы­сокой степени доверия Ленина к вчерашнему непримиримо­му противнику. Когда однажды на заседании Политбюро зашел разговор о том, что Троцкий (дело было в 1919 году) не колеблясь принимает решения о расстреле командиров и комиссаров на фронте, если они выпустили нити управле­ния частью или соединением, Ленин встал на сторону Троц­кого. Разговор на Политбюро носил оттенок осуждающий. Троцкий, вспоминая случаи расстрелов в 1918 году, зло бро­сил:

—  Если бы не мои драконовские меры тогда под Свияжском, мы не заседали бы здесь в Политбюро!

—  Абсолютно верно! — отозвался Ленин и стал что-то быстро писать на бланке Председателя Совнаркома. Затем он этот бланк протянул Троцкому. Там было сказано:

„Товарищи!

Зная строгий характер распоряжений тов. Троцкого, я настолько убежден, в абсолютной степени убежден, в пра­вильности, целесообразности и необходимости для пользы дела даваемого Троцким распоряжения, что поддерживаю это распоряжение всецело.

В.Ульянов-Ленин".

— Я вам выдам сколько угодно таких бланков, — доба­вил Ленин.

Заметьте, высшее доверие Троцкому Ленин оказывал в реализации функций диктатуры. Ленин видел в Троцком „железного комиссара" революции и одобрял его беспощад­ность. Жестко, грубо, норой беспощадно полемизируя на европейской скатерти социал-демократизма до 1917 года, после переворота два вождя почувствовали себя тесно при­кованными к галере русской революции. Более того, при­верженность к бескомпромиссности, крайнему радикализму фактически бросила Ленина и Троцкого в тесные политиче­ские объятия. Они были нужны друг другу, нужны больше­вистской революции.

Однако Троцкий, более впитавший традиции европей­ской социал-демократии, глубже, нежели Ленин, и раньше, чем он, почувствовал смертельную опасность быстро расту­щего бюрократизма. То был зловещий сигнал рождения то­талитарности. Ленин заметил эту страшную угрозу, когда у него не осталось ни сил, ни времени для борьбы с нею. Много позже, уже в изгнании, Троцкий напишет о специфи­ческом явлении вырождения советского общества — „ста­линской бюрократии". В писаниях сталинских теоретиков, констатировал критик, этот социальный слой вообще не су­ществует. „Нам говорят лишь о .ленинизме", о бесплотном руководстве, об идейной традиции, о духе большевизма, о невесомой „генеральной линии", но о том, что чиновник, живой, из мяса и костей, поворачивает эту генеральную линию, как пожарный — свою кишку, нет, об этом вы не услышите ни слова… Таких чиновников несколько миллио­нов! — больше, чем было промышленных рабочих в пери­од Октябрьской революции… Возник могущественный бю­рократический аппарат, поднимающийся над массой, коман­дующий ею…"

Не все заметили, что именно в бюрократизации почита­ния вождей рассмотрел Троцкий зарождающийся культ Ле­нина и ленинизма. „Опасность начинается там, — писал Троцкий в 1927 году, — где есть бюрократизация почита­ния и автоматизация отношения к Ленину и его учению". Провидение Троцкого в этом вопросе оправдалось. Жаль только, что он не сказал, что ему самому в немалой степени принадлежит заслуга в создании атмосферы идолопоклон­ства Ленину еще при жизни лидера большевиков. Выступая на заседании ВЦИК 2 сентября 1918 года, Троцкий заявил: „…в лице тов. Ленина мы имеем фигуру, которая создана для нашей эпохи крови и железа… Это — фигура Ленина, величайшего человека нашей революционной эпохи". При­дет скоро время, и эпитеты „величайший" заменят на „гени­альный", „непревзойденный" и другие столь же превосход­ные слова и выражения. Но Троцкий не только искренне восхищался Лениным, здесь была и моральная корысть: быть „вторым" подле „величайшего" что-то значит в исто­рии!

Ленин понимал, что роль Троцкого шире поста наркомвоенмора и Председателя Реввоенсовета. Вождь революции убедился, что вулканическая энергия Троцкого, незауряд­ные организаторские качества делают его некоей „палоч­кой-выручалочкой" новой власти. В критический момент, касается ли это фронтовых дел, положения на транспорте или с продовольствием, Ленин обращался к Троцкому в уверенности, что его участие или вмешательство в ситуа­цию обеспечат перелом. Правда, нередко Троцкий, пере­груженный всевозможными обязательствами и поручения­ми, отказывался. Так, в июле 1921 года Политбюро решило назначить Троцкого наркомом продовольствия по совмести­тельству. Троцкий отказался и убедил-таки Ленина в пра­вильности своей позиции. Политбюро было вынуждено че­рез несколько дней, 28 июля, отменить свое решение о на­значении Троцкого.

Ленин хорошо знал о неприязненных и даже враждеб­ных отношениях Троцкого и Сталина. Из документов вид­но, что лидер революции неоднократно пытался помочь нормализовать эти отношения. Ленин, хотя в ряде случаев и занимал сторону одного из соперников, чаще всего стремил­ся быть выше этой междоусобицы. Но в случаях, когда Ле­нин считал вопрос принципиальным, он возражал и Стали­ну и Троцкому публично.

Выступая на X съезде РКП(б), Ленин, например, выра­зил несогласие с позицией Троцкого: „Товарищи, сегод­ня т.Троцкий особенно вежливо полемизировал со мной и упрекал или называл архиосторожным. Я должен его побла­годарить за этот комплимент и выразить сожаление, что лишен возможности вернуть его обратно. Напротив, мне придется говорить о моем неосторожном друге, чтобы выра­зить подход к той ошибке, из-за которой я так много лиш­него времени потерял и из-за которой приходится теперь продолжать прения по вопросу о профсоюзах, не переходя к вопросам более актуальным".

В целом после октябрьского переворота отношения Ле­нина и Троцкого были ровными, даже дружескими. Ленин, безусловно, видел интеллектуальное превосходство Троцко­го над другими членами партийного руководства. Это на­шло, в частности, свое выражение в характеристике Троцко­го как человека с „выдающимися способностями" в ряде других публичных высказываний. Но после заболевания Ле­нина личные связи его с Троцким ослабли более, чем с другими „вождями". Троцкий реже навещал больного Лени­на, нежели, допустим, Сталин или Бухарин. Думаю, что Троцкий раньше, чем другие, понял, встречаясь с врачами, лечившими Ленина, что вернуться к активной политической деятельности Председатель Совнаркома уже не сможет. Троцкий был убежден в душе, что революционный жезл Ленина поднять некому, кроме как ему. Он внутренне был готов сменить признанного лидера. Здесь Троцкий сильно ошибался. Не скрывая своего интеллектуального превосход­ства над другими членами Политбюро, Троцкий породил к себе устойчивую, глухую личную неприязнь своих сотова­рищей по партийной коллегии. Давно замечено, что люди трудно и болезненно переносят подчеркивание интеллекту­ального преимущества кого-либо над собой.

Троцкий где-то в глубине души уже поставил, если так можно упрощенно сказать, „крест" на Ленине. Он не верил в его возвращение в активную политику. Не случайно Троц­кий весьма скептически относился к попыткам тяжелоболь­ного Ленина адресоваться к партии через печать.

Поддерживая ровные, добрые отношения с Лениным, Троцкий порой чувствовал, что его прошлое совсем не за­быто и в любую минуту может быть использовано против него как разящий аргумент. Не случайно, что и Ленин в своем „Завещании" счел нужным упомянуть о былом „не– большевизме" Троцкого, хотя и в контексте необвинитель­ном. Была политическая близость, но дружбы не было… Седова не встречалась с Крупской, не было привычки бы­вать друг у друга дома. А Каменев, Зиновьев, Бухарин, Ста­лин у Ленина в его квартире бывали. Троцкого не тянуло к постели немого и угасающего вождя. Он бывал там реже других. Да и то до последнего удара. Председатель Ревво­енсовета проявлял подчеркнутую независимость. Он хуже других знал дорогу в Горки. Сохранилась записка Ленина Троцкому с советами, как к нему приехать в загородный особняк. „По Серпуховскому шоссе около 20—23 верст. Проехав железнодорожный мост, затем второе, — взять первый поворот налево (тоже по шоссе, но небольшому, узкому) и доехав до деревни Горки (бывшее имение Рейнбота). Всего от Москвы верст около 40". Троцкий синим каран­дашом заметил на записке: „Проверить". Похоже, Троцко­му судьба Ленина была ясна раньше, чем другим.

Можно сказать, что где-то на втором плане (может быть, и подсознательно) у Ленина к Tpoцкому сохранялся элемент недоверия. Об этом свидетельствуют и некоторые факты, неизвестные доселе.

В ряде личных записок Ленина Каменеву, Зиновьеву, Сталину указывается на необходимость совместного „давле­ния" на Троцкого в целях изменения его позиции, взглядов, подходов.

В записке от 14 марта 1921 года к Каменеву Ленин предлагает ему выступить в прениях на съезде и указать Троцкому на его ошибку: „Скажите Вы (я забыл), что под­ход Троцкого весь неверен, а вот практический опыт (вы за это-де, и это пройдет-де, по иному пункту) покажет Троц­кому его ошибку. Ленин уклоняется лично сказать об „ошибке" Троцкому, а предлагает сделать это Каменеву пу­блично… При обсуждении вопроса на Политбюро (не ясно какого) Ленин вновь пишет Каменеву: „Игнорируйте Кали­нина, оставьте его мне. Возьмите целиком Tpoцкого". При внешней загадочности записки видна та же линия „влияния" на Троцкого, и вновь "дело" поручается Каменеву…

Троцкий, загруженный до предела множеством поруче­ний и должностей, узнает, что Политбюро хочет поручить ему проверить и Гохран. Троцкий отказывается, приводит аргументы, ссылается на исключительную загруженность, пишет объяснение в Политбюро. Ленин реагирует таким образом: „Письмо Троцкого неясно. Если он отказывается, нужно решение Политбюро. Я за непринятие отставки (от этого дела Троцкого)". И вновь Ленин не объясняется с Троцким лично, предпочитая привлекать для „образумлива­ют" непослушного Троцкого других членов партийной кол­легии.

В июле 1922 года Ленин, выздоравливая в Горках, пи­шет записку Сталину с просьбой высказать свое и Каменева мнение в отношении Троцкого. Не ясно, о чем идет речь, но видно, что вырабатывается линия по какому-то вопросу по крайней мере троих: Ленина, Сталина, Каменева в проти­вовес Троцкому или о нем. И вновь о Троцком, за спиной у Троцкого… Возможно, инициатором обсуждений позиции или поведения Троцкого являлся Сталин, а остальные чле­ны Политбюро, опасаясь чрезмерного усиления веса Пред­седателя Реввоенсовета, „подыгрывали" ему. Вероятно, дело доходило до радикальных предложений, возможно, вплоть до освобождения Троцкого от должности или должностей. Об этом, в частности, свидетельствует ленинская записка Каменеву.

„…Я думаю, преувеличений удастся избегнуть., Закидывает (ЦК) или готов выкинуть здоровую пушку за борт", — Вы пишете. Разве это не безмерное преувеличение? Выкиды­вать за борт Троцкого — ведь на это Вы намекаете, иначе нельзя толковать — верх нелепости. Если Вы не считаете меня оглупевшим до безнадежности, то как Вы можете это думать???? Мальчики кровавые в глазах…"

Ленин, вероятно, почувствовал, что оппозиция Троцко­му перешла допустимые пределы и фактически здесь он защищает одного из „выдающихся вождей". Имеется ряд и других свидетельств, позволяющих сделать вывод о дале­ко не безоблачных отношениях внутри высшего партийно­го ареопага. Ленин своим весом и авторитетом регулировал эти отношения, не допуская расколов, открытых конфлик­тов и прямых схваток между членами Политбюро. Но факт остается фактом: Ленин не всегда был открыт и искренен перед Троцким. Былой „небольшевизм" не забывался Лени­ным, хотя он понимал, что в нынешнем составе высшего партийного органа это для него самый полезный человек.

Ленин не раз выражал искреннее изумление и восхище­ние военной решительностью Троцкого. Большинство своих оперативных распоряжений на фронте Троцкий в копиях посылал Ленину и Свердлову. На многих этих документах пометки Председателя Совнаркома, свидетельствующие об одобрении жесткого курса в баталиях гражданской войны.

Из телеграммы 26 ноября 1918 года в Балашов, в ревво­енсовет армии:

„…Надо железной рукой заставить начальников дивизий и командиров полков перейти в наступление какой угодно ценою точка Если положение не изменится в течение бли­жайшей недели вынужден буду применить к командному составу девятой армии суровые репрессии точка От ревво­енсовета девятой потребую первого декабря точного списка всех частей не выполнивших боевых приказов точка

Троцкий".

Иногда его телеграммы Ленину звучат как категориче­ские требования, которые Ленин, понимая кризисность об­становки, стремился максимально быстро и полно испол­нять. В телеграмме Ленину 28 декабря 1918 года говорит­ся, в частности: „Обращаем внимание Совета Обороны на слишком широкое освобождение так называемых незаме­нимых сотрудников… Тяжелое положение железных дорог объясняется главным образом отсутствием хороших работ­ников, которых заменяют испуганные и растерянные люди, ни с чем не способные справиться. Обращаю внимание Совета Обороны на критическое положение с топливом на дорогах…" Телеграмма похожа на указание высокого на­чальника нижестоящему органу: „Обращаю внимание Сове­та Обороны…" Но Ленин не обижался. Он знал, что ключ от победы или поражений на фронтах гражданской войны находился тогда у Троцкого.

Транспорт, в частности, всю гражданскую войну был узким местом. Ленин вполне разделял жесткие предложе­ния Троцкого. Например, в феврале 1920 года Председатель Совнаркома дал членам Совета Обороны следующие ин­струкции:

„1. Наличный хлебный паекуменьшить для неработаю­щих по транспорту:увеличить для работающих. Пусть по­гибнут еще тысячи, но страна будет спасена…"

Переписка Ленина и Троцкого весьма характерна своей беспощадной решимостью, которая была присуща этим во­ждям революции.

По прямому проводу:

„Москва, Кремль, Предсовнаркома Ленину.

…Согласен на поездку Сталина с полномочиями партии и Реввоенсовета Республики для восстановления порядка, очищения комиссарского состава, строгой кары виновных…

Предреввоенсовета Троцкий".

„Москва Наркомздрав, копия Председателю Совета Обороны Ленину.

На фронте нет белья, мыла, бань. Вшивость принимает огромные размеры, что придает брюшному тифу эпидемиче­ский характер. Необходимо двинуть на фронт белье, мыло, бани.

Предреввоенсовета Троцкий".

Порой в своих посланиях с фронта Троцкий возражал Ленину.

„Предсовобороны Ленину.

На № 341 отвечаю. Дело сейчас не в настроениях укра­инских коммунистов, а в снабжении украинской армии, о чем я в свое время телеграфировал из Украины. Ни агита­ции, ни репрессии не могут сделать боеспособной босую, раздетую, голодную, вшивую армию…"

Как видит читатель, Троцкий вел себя в своих отноше­ниях с Лениным с достоинством, которое обычно присуще людям, знающим себе цену. Революция, ее катаклизмы в форме гражданской войны были родной стихией Троцкого. Здесь он был просто незаменимым для Ленина. Троцкого как соратника Ленина отличала еще одна черта — он не боялся брать на себя историческую ответственность за шаги и действия, которые могли иметь далеко идущие пос­ледствия. Достаточно вспомнить, как он поступил в послед­ний день переговоров в Брест-Литовске. Он вышел за рамки ленинских инструкций и, как ему казалось, принял един­ственно верное решение, поставив на первых порах в тупик и Берлин и Петроград. Стоит привести текст той телеграммы:

„Петроград. Председателю Совнаркома Ленину.

Переговоры закончились. Сегодня после окончательно­го выяснения неприемлемости австро-германских условий наша делегация заявила, что выходит из империалистиче­ской войны, демобилизует свою армию и отказывается под­писать аннексионистский договор.

Согласно сделанному заявлению издайте немедленно приказ о прекращении войны с Германией, Австро-Венг­рией, Турцией и Болгарией и о демобилизации на всех фронтах.

Нарком Троцкий".

Ленину импонировала безоглядная убежденность Троц­кого в неизбежном пришествии мировой пролетарской рево­люции. Вождь большевиков разделял эту убежденность, но после двух лет гражданской войны стал более сдержан в оценках ее перспектив. Но и Ленин и Троцкий были едины в том, что поскольку „с ходу" зажечь мировой костер не удалось, нужно делать это постепенно, основательно, навер­няка. Эта „постепенность" выразилась в создании по всему миру родственных РКП коммунистических партий, налажи­вании нелегальной агентурной работы в капиталистических странах, инициировании рабочего движения, национально– освободительных восстаний. От штурма мировой твердыни нужно было перейти к осаде. Длилась эта осада семь деся­тилетий, временами заставляя осажденных переживать весь­ма неприятные минуты. И Ленин и Троцкий — историче­ские носители зла, ибо их дело, если бы оно (представим на минуту) победило в мировом масштабе, означало бы образо­вание некоей глобальной казарменной коммуны, что было равносильно космическому поражению землян.

Немного было на Земле людей, которые обладали пла­нетарными масштабами своего влияния (лишь некоторые за­воеватели, великие идейные проповедники, высокие отцы церкви). Среди них, безусловно, были Ленин и Троцкий.

Это были люди фанатичной веры. За полгода до своей тра­гической смерти Троцкий напишет в .Завещании": „Каковы бы, однако, ни были обстоятельства моей смерти, я умру с непоколебимой верой в коммунистическое будущее". Троцкий до последних своих дней верил в Великую Уто­пию — мировую коммунистическую революцию.

Как бы чувствуя приближение собственной гибели, Троцкий в последний год своей жизни ведет яростную про­пагандистскую войну со Сталиным. В своем манифесте–письме советским рабочим „Вас обманывают!" изгнанник пи­шет: „Цель Четвертого Интернационала — распространить Октябрьскую революцию на весь мир и в то же время воз­родить СССР, очистив его от паразитической бюрократии. Достигнуть этого можно только путем восстания рабочих, крестьян, красноармейцев и краснофлотцев против новой касты угнетателей и паразитов…"

Троцкий был фанатиком планетарного пожара, кото­рый, однако, большевикам разжечь не удалось.

Ленин и Троцкий. Это были два лидера, очень разных, неординарных, но нашедших общее поле приложения своих усилий: ристалище революции. Оба верили, что только сила и решительность могут ее, революцию, спасти. Оба знали и сильные и слабые стороны друг друга. Они смогли на время сотрудничества в годы революции и гражданской войны вы­нести за „скобки" своей жизни былые разногласия. Оба за­блуждались в главном: они верили, что та диктатура, кото­рую они создали, может принести счастье людям. Ленин видел опасность для власти в ослаблении пролетарского начала; Троцкий — в Сталине и в том, что он олицетворяет. Но оба не поняли, что опасность и власти, и им самим, и будущему представляла сама Система, архитекторами кото­рой они были.

Приведу один пространный фрагмент из дневников Троцкого, который говорит, по-моему, много о том духов­ном цементе, который их соединял.

„…Когда я в первый раз собирался на фронт между па­дением Симбирска и Казани, Ленин был мрачно настроен „Русский человек добер", „русский человек рохля, тютя", „у нас каша, а не диктатура…". Я говорил ему: B основу частей положить крепкие революционные ядра, которые поддер­жат железную дисциплину изнутри, создать надежные за­градительные отряды, которые будут действовать извне за­одно с внутренним революционным ядром частей, не оста­навливаясь перед расстрелом бегущих; обеспечить компе­тентное командование, поставить над спецом комиссара с револьвером, учредить военно-революционные трибуналы и орден за личное мужество в бою".

Ленин отвечал примерно: „Все верно, абсолютно вер­но, — но времени слишком мало; если повести дело круто (что абсолютно необходимо), — собственная партия поме­шает: будут хныкать, звонить по всем телефонам, уцепятся за факты, помешают. Конечно, революция закаливает, но временами слишком мало…" Когда Ленин убедился из бесед, что я верю в успех, он всецело поддержал мою поездку, хлопотал, заботился, спрашивал десять раз на день по теле­фону, как идет подготовка, не взять ли в поезд самолет и пр.".

…Когда Троцкий после успехов под Казанью вернулся и рассказал в Горках о первых победах на фронтах, Ленин „с жадностью слушал про фронт и вздыхал с удовлетворе­нием, почти блаженно:

— Партия, игра выиграна, раз сумели навести порядок в армии, значит, и везде наведем. А революция с порядком будет непобедима".

Ленин и Троцкий не были „рохлями" и „тютями". Они были единомышленниками в отношении того, что лишь тер­рор, неограниченное насилие могут спасти власть большеви­ков. Выступая 12 января 1920 года на заседании коммуни­стической фракции ВЦСПС с речью (в ней много говорится о терроре, и, естественно, она не вошла в „Полное" собра­ние сочинений), Ленин заявил: „…Троцкий вводил смертную казнь (что) мы будем одобрять…"

Это были единомышленники в главном большевистском принципе: революция плюс не ограниченное никакими зако­нами насилие — единственная методология торжества ком­мунистических идеалов. Беспредельная вера в революцион­ное насилие превратила этих очень разных людей в прагматических союзников. Человек с „выдающимися спо­собностями" был вторым в большевистской иерархии. Одна­ко позиции его не были прочны. Он был одинок.

Человек с „необъятной властью"

Так Ленин охарактеризовал Сталина в своем „Письме к съезду" 24 декабря 1922 года. В триумвирате вождей Ле­нин — Троцкий — Сталин последний был в то время самым заурядным и незаметным. Не случайно Троцкий называл его „выдающейся посредственностью". Истории было угодно, чтобы этот невзрачный, рябой, невысокого роста человек сыграл, после Ленина, самую зловещую роль в истории XX века. Я уже однажды писал, что в большевистском экспери­менте, циклопическом по масштабам, каждый из трех на­званных вождей исполнил свою историческую роль: Ле­нин — вдохновителя, Троцкий — возмутителя, Сталин — исполнителя. Именно Сталин довел до логического реаль­ного завершения схемы Ленина о диктатуре пролетариата в стране, „строящей социализм". Троцкий был отторгнутым певцом этой схемы, которую он мечтал, откорректировав, распространить на весь мир.

Прежде чем подробнее коснуться Сталина — „продол­жателя дела великого Ленина", как на протяжении десяти­летий были вынуждены говорить миллионы людей в Совет­ской России, сделаю одно пространное отступление.

Эти вожди оставили для исследователей фантастически огромный документальный материал, который до недавнего времени строго, жестко регламентировался для использова­ния (за исключением некоторой части тех документов, кото­рые Троцкий смог вывезти с собой при изгнании). Благода­ря сложившимся культовым традициям, тщеславию Сталина и Троцкого, использованию документов сугубо в идеологи­ческих целях, выработался догматический взгляд на эти ма­териалы. Удивительная вещь: самими вождями и о них напи­саны тысячи томов книг: монографий, воспоминаний, иссле­дований, всевозможных сборников. Но читало их в СССР поразительно мало людей. Основная масса, допустим, ле­нинских документов интересовала только специалистов пропаганды. Но поскольку иная духовная, идейная пища была запрещена, Система на протяжении десятилетий с помощью ленинского наследия формировала элементарно мыслящих в политике людей.

Ленин сам не издавал своих сочинений. Это делали его последователи и почитатели. Мы никогда не задумывались сколько случайного мусора они туда поместили! Пустяко­вые записки, заметки на полях, подчеркивания, наброски планов… Все собрано под синюю обложку сочинений или „Ленинских сборников". Например, инструкция „Санитар­ные правила для жителей Кремля", подписанная Лениным, в числе его трудов… „Всем приезжающим (по железным доро­гам) до занятия помещения — вымыться в бане и сдать свои носильные вещи дезинфектору (при бане)… Уклоняющиеся от выполнения санитарных правил будут немедленно высе­ляться из Кремля и предаваться суду за нанесение обще­ственного вреда". Для историка, возможно, подобный мате­риал представляет интерес, но это комендантское „твор­чество". Подобных примеров сотни. Со временем все эти бесчисленные тома будут причислены к священным сокро­вищам. Ибо все ленинское наследие при большевистских навыках, при умелой интерпретации „работало" на Систему. А что не работало — пряталось в сверхсекретные архивы. В письме к Сталину один из собирателей и хранителей ленин­ского наследия Тихомирнов докладывал, что „секретность хранения их (ленинских документов) — вполне обеспече­на"»

Ленинские документы искали, собирали целые десяти­летия, выплачивая за рубежом крупные суммы золотом, ше­деврами живописи за отдельные письма, книги с ленински­ми пометками, его бытовые и личные записки. За границу командировались целые „экспедиции" по поиску ленинских документов. Как об успехе большой значимости директор Института Маркса—Энгельса—Ленина В.Адоратский док­ладывал Сталину: „Тов. Ганецкому удалось после ряда уси­лий получить около 40 книг с пометками Ленина и 85 книг из его Краковской библиотеки (со штампом Ленина, но без пометок)".

Сталин так реагировал на записки Адоратского, Тихомирнова, Аросева, искавших ленинские документы: „т. Адоратскому

Ассигновать можно. Но надо знать, что именно получа­ем под видом архивов. Нельзя покупать кота в мешке. Пусть дадут нам список документов в архиве с кратким содержа­нием документов, а потом можно ассигновать 50 тыс. ру­блей.

И.Сталин".

"Десант" в составе Н.Бухарина, В.Адоратского, Л.Аросева, Тихомирнова сообщал Сталину и Молотову о результа­тах поездки в Париж, где некий Ролан предлагал за круп­ную сумму ряд ленинских рукописей. „Сам Р-н претендует на 3 000 000 французских франков (т.е. около 240 000 ру­блей золотом). Мы считали бы целесообразным, в случае если сделка состоится, определить сумму вознаграждения Р-ну около 100 000 золотых рублей, т.е. около 1 250 000 фр. франков. Ролан оказывал услуги помимо по­купки архива и может быть полезен впоследствии.

11.IV.1936 г. В. Адоратский

Тихомирнов Н.Бухарин Л.Аросев".

Тихомирнов, находясь по поручению властей в Пари­же, вел прямые переговоры о ленинских документах с не­безызвестным Г.А.Алексинским, бывшим большевиком, не­мало сделавшим для национального скандала в 1917 году в связи с „немецкими деньгами" Ленина. „При первой встре­че, — пишет Тихомирнов в записке с грифом „сов. секрет­но", — он (Алексинский. —Д.В.) показал мне очень осто­рожно письма, судя по всему, написанные Лениным. По­черк, насколько я мог убедиться (вчитываться в них Алек­синский не давал), абсолютно схож с ленинским.

Эти письма, как говорит Алексинский, писались Лени­ным одной писательнице, которая была в близких отноше­ниях с ним, но не была членом партии. Лицо это не хочет передавать эти письма нам, пока жива Надежда Константи­новна. Эта женщина вполне обеспечена, т.к. получала сред­ства от нас из Москвы и они проходили или через Менжин­ского, или через Дзержинского, а сейчас получает регуляр­но соответствующую сумму из вклада в банке".

Я сильно отвлекся, но этим отступлением хотел не только показать маленькие тайны Ленина, но и то, что боль­шевистские лидеры не жалели денег для овладения всем ленинским наследством. Все, что вписывалось в сложившую­ся схему ленинско-сталинской идеологии, публиковалось с соответствующими комментариями. Что не вписывалось — отправлялось в бессрочное заточение тайных архивов пар­тии.

Таким же огромным является и архив И.В.Сталина, со­держащий документы от рукописей его первых статей до докладов Берии об исполнении страшных указаний „не­погрешимого вождя". Так, хранится, например, протокол № 13 Политбюро от 5 марта 1940 года о создании нового саркофага для мумии Ленина. Это указание Сталина закре­плено решением высшей партийной коллегии. На этом же заседании было принято, может быть, одно из самых страш­ных решений большевистского руководства: постановление об уничтожении более двадцати тысяч польских офицеров, солдат, ксендзов, гражданских лиц, которые были интерни­рованы во время раздела Польши в сентябре 1939 года. Читать этот документ страшно. В числе других подписей под постановлением первым, разумеется, стоит автограф од­ного из самых близких соратников (соучастников) Лени­на — подпись Иосифа Виссарионовича Сталина.

Знакомство с наследием вождей показывает, что их от­ношения не были безоблачными, солидарными. Особенно это стало заметно, когда заболел Ленин. Складывается впе­чатление, что соратники быстро поняли обреченность Лени­на, особенно в 1923 году. Многие пожелания Ленина про­сто игнорировались, а некоторые из них удостаивались не­лицеприятных оценок. Ленин диктует записку Каменеву о принципах устройства федеративного государства с про­сьбой ознакомить с нею членов Политбюро.

Сталин читает записку и отвечает на нее достаточно неуважительно:

„…т. Ленин, по-моему, „поторопился", потребовав слия­ния наркоматов в федеральные наркоматы… Торопливость даст пищу „независимцам"… По параграфу 5-му поправка Ленина, по-моему, излишняя…". И так почти по всем пунк­там Сталин отклоняет ленинские предложения. При том, что до самой кончины вождя Сталин проявляет к нему вне­шний пиетет, в душе он, видимо, поставил на нем, как и Троцкий, крест значительно раньше. Однако все это время наибольшей близости Сталина к больному вождю генсек использовал максимально полно для упрочения собствен­ных позиций. Приезжая из Горок (Сталин бывал там чаще других), на заседаниях Политбюро, которые, правда, вел обычно Каменев, Сталин передавал „приветы от Ильича", говорил о его указаниях и поручениях, исподволь, незамет­но формируя образ особо доверенного лица Ленина. Неко­торые записки, которые Ленин писал (или диктовал) с пору­чениями ему, Сталину, он доводил до членов Политбюро. Так, в мае 1922 года генсек ознакомил членов высшей пар­тийной коллегии со следующей запиской вождя: „Т. Ста­лин!.. Кстати. Не пора ли основать 1-2 образцовых санато­рия не ближе 600 верст от Москвы? Потратить на это золото; тратим же и будем долго тратить на неизбежные поездки в Германию, нo образцовыми признать лишь те, где доказана возможность иметь врачей и администрацию пунк­туально строгих, а не обычных советских растяп и разгиль­дяев.

19.V Ленин".

Проявив особую заботу о партверхушке, которая ста­нет традиционной в советском государстве, попутно обру­гав своих собственных соотечественников, Ленин не закан­чивает на этом письмо Сталину. Ему приходит еще одна мысль, на этот раз „секретная". А конспиративные мысли он очень любил…

„P.S. Секретно. В Зубалово, где устроили дачи Вам, Ка­меневу и Дзержинскому, а рядом устроят мне к осени, надо добиться починки желветки к осени и полной регулярно­сти движения автодрезин. Тогда возможно быстрое и кон­спиративное и дешевое сношение круглый год. Напишите и проверьте. Также рядом совхоз поставить на ноги".

Вообще тема отдыха его соратников была весьма близка Ленину. Тому же адресату в том же году шлет записку:

„т. Сталин. Вид Ваш мне не нравится. Предлагаю Полит­бюро постановить: обязать Сталина проводить в Зубалове с четверга вечера до вторника утром…"

Как удалось установить, Сталин в разговорах с членами Политбюро, верхушкой партийного аппарата, не раз упоми­нал свою интенсивную переписку с Лениным, его послания к нему. Постепенно это создавало впечатление каких-то особых отношений Сталина с Лениным, необычного дове­рия к „чудесному грузину" (как выразился однажды Пред­седатель Совнаркома), некоей предопределенности в воз­можном наследовании.

Сталин часто и сам, не прибегая к личному разговору после заседания или по телефону, слал записки вождю по различным поводам:

„т. Ленин!

Когда можно будет поговорить с Вами о моей работе в центре (мне нужно минут 20)?

Сталин".

По столь пустяковому поводу завязывается целая пере­писка. Ленин отвечает:

„1) Либо сегодня (едва ли: уже устал)

2) Завтра, если будет заседание, или приезжайте?

3)  в субботу?"

Сталин демонстрирует полную лояльность и сговорчи­вость: „Мне все равно когда; считайтесь со своими удобства­ми и только со своими (я могу приехать, если скажете и когда скажете)".

Ленин ценит подобное рвение Сталина и полагается на него все больше. В марте 1922 года Сталин доложил Лени­ну запиской о том, что после ревизии финансов НКИД (про­водила ее Розмирович) обнаружены крупные упущения и возможно привлечение к суду Карахана и Горбунова.„Ваше мнение?" — вопрошает Сталин. Ответ последовал быстро:

„Тов. Сталин! Раз Вы убеждены и есть формальное по­становление следователя, надо привлечь. Нельзя спускать.

10.111 Ленин".

Вообще, порой складывается впечатление, что управле­ние государственными делами с помощью записок — лю­бимый метод Ленина. Он эти записки пишет множеству людей по любым поводам: глубоким и пустяковым, сроч­ным и далеко не срочным.

Многие из этих записок характеризуют Ленина как ро­доначальника будущих всесильных партократов, отождеств­лявших себя с абсолютной властью, считавших собственные потребности государственными. Например, он считает удоб­ным писать секретарю ВЦИК А.С.Енукидзе о том, чтобы тот распорядился „насчет ускорения дров А.И.Елизаровой" (старшей сестре Ленина. —Д.В. „С ней живет мой брат (Д.И.Ульянов), у которого теперь приращение семейства…"

Ленин полагал, что не только секретарь ВЦИК может заниматься дровами для его сестры, но и что Сталин может распорядиться поиском теплого местечка кому-либо из его старых знакомых.

Так, например, в апреле 1922 года Ленин получает из Германии письмо от Г.Л.Шкловского, старого большевика, исполнявшего в годы войны за границей роль своеобразного доверенного лица Ленина по многим вопросам: он занимал­ся пересылкой ленинских документов, публикациями во­ждя, не раз предоставлял свою квартиру лидеру больше­виков для деловых встреч, а главное, занимался денежны­ми делами Ленина и партии. На протяжении длительного времени, пока шла тяжба с так называемыми „держательными деньгами" (средства, завещанные фабрикантом Н.П.Шмитом партии), Шкловский исполнял ленинские поручения по „руководству" адвокатами на суде, занимался подготовкой аргументации, беседами, встречами с нужными людьми и т.д. Имеется много писем и записок Ленина Шкловскому по этому поводу. Даже когда Ленин собрался в Россию, он несколько раз напоминал письмами Шкловскому о том, что­бы тот озаботился переводом из бернской полиции в Цю­рих 100 франков, которые Лениным вносились как залог при получении вида на жительство.

Шкловский по заданию Ленина возглавляет комиссию по пропагандистской работе с русскими военнопленными: „Вернуться в Россию они должны сторонниками большеви­ков!", устраивает по поручению Ленина на лечение в санато­рии депутата IV Думы большевика Ф.И.Самойлова, возлага­ет венок на могилу А.Бебеля, выполняет многие другие ленинские поручения. Это был нужный Ленину человек. Шкловский просит хорошего „места". Ленин поручает Ста­лину разобраться: „Шкловский старый партиец… нервнича­ет; является у него опасение, что его „удаляют" и т.п. (У него семья, дети; нелегко приспособиться в холодной и го­лодной России…)". Ленин поручает Сталину выяснить, „чего бы он хотел…", заканчивает письмо назидательно: „нельзя „швыряться" людьми, надо повнимательнее отнестись.

С к. пр. Ленин".

Сталин пишет Шкловскому:„Ваше письмо на имя т. Ле­нина передано мне с просьбой запросить Вас письменно, где и на какую работу хотели бы вы устроиться. Можете не сомневаться, что партия не откажет в удовлетворении Ва­ших желаний…"

„Желания" у Шкловского оказались весьма прагматич­ными и конкретными. Он хотел бы, чтобы семья осталась за границей и получала его нынешнее жалованье, а сам он готов в Россию на „чисто партийную работу" или в „главпрофобр", „наркомзем, Коминтерн или наркоминдел". Но наиболее „счастливым исходом для себя", писал о своих „желаниях" Шкловский, он бы видел „поездку полпредом в Швейцарию".

Сталин информирует Ленина, что Шкловский „просит устроить его в Швейцарии… У нас нет в Швейцарии торго­вого представительства, есть только Красный Крест, но я не знаю, захочет ли Шкловский (или удобно ли ему, как неме­дику) служить в Кресте. Это нужно выяснить…"

Я столь много внимания уделил Шкловскому затем, что­бы показать, что большевистская протекция ничем не хуже и не лучше любой другой. Со временем это станет нормой в высшем партийном аппарате. Ленин частенько писал „запи­сочки" с просьбами оказать „содействие", „помощь", „под­держку" людям, которые когда-либо делали ему одолже­ние. В последующем практика назначения людей на ответ­ственные посты (впрочем, таково положение и сейчас) в государстве и партии решающим образом зависела от жела­ния и воли партийного руководителя. Сталин, подыскивая в голодное время по указанию Ленина теплое местечко в Швейцарии человеку, бывшему нужным в свое время Лени ну, видел в этом „иерархическую справедливость". Воля во­ждя — превыше всего. Когда он унаследует после Ленина место „первого люда" в государстве и партии, то свою волю превратит в символ большевистской „законности" и „спра­ведливости".

Ленин всей своей деятельностью научил Сталина беспо­щадности, непримиримости, хитрости, целеустремленности, умению „работать с кадрами". Сталин оказался очень спо­собным учеником. Он раньше других понял, что Ленин об­речен, раньше других осознал, что мертвый, но канонизиро­ванный вождь будет ему более нужен, чем живой, но беспо­мощный. Еще в 1920 году, в годовщину пятидесятилетия Ленина, Сталин писал, что с наступлением революционной эпохи, когда от вождей требуются революционно-практи­ческие лозунги, теоретики сходят со сцены, уступая ме­сто новым людям"66 . Сталин далее привел примеры „со­шедших" — Плеханова, Каутского, еще не зная, что совсем скоро в числе „новых людей", новых вождей окажется имен но он, неприметный большевик Джугашвили. Ибо Сталин еще при Ленине писал, что „удержаться на посту вождя пролетарской революции и пролетарской партии" могут лишь люди, сочетающие „в себе теоретическую мощь с практически-организа1рюнным опытом…".

Общение с Лениным наполняло „чудесного грузина" ленинской уверенностью, безапелляционностью, решитель­ностью, грубой непримиримостью. Разве Сталин мог забыть, как однажды в феврале 1922 года Ленин прислал ему и Каменеву записку по поводу бюджета партии, полную гряз­ных выражений. Предлагая тщательнее подбирать финансо­вых специалистов, Ленин пишет, что „всегда успеем взять говно в эксперты: сначала попытаем выделить нечто пут­ное". Вождь требует „подтягивать шваль и сволочь, не жела­ющих представлять отчеты… Приучите этих говняков се­рьезно отвечать и давать полные точные цифры…" и даль­ше в этом же духе.

Хотя Сталин лично познакомился с Лениным на Там­мерфорсской конференции РСДРП в декабре 1905 года, близких связей до революции между этими людьми не было. Еще в 1915 году Ленин толком не знал даже фамилии грядущего „выдающегося" вождя. В ноябре того же года он пишет Карпинскому: „Большая просьба: узнайте (от Степко или Михи* и т.п.) фамилию „Кобы" (Иосиф Дж…?? мы забы­ли). Очень важно!!" Но с того дня, когда Сталин вместе с другими большевиками встретил Ленина 3 апреля 1917 года на станции Белоостров, до самой смерти вождя это был человек весьма ему близкий, особенно после октябрьского переворота. Хотя Каменев и Зиновьев в личном плане Лени­ну всегда были ближе.

В самом октябрьском перевороте Сталин как-то зате­рялся. Документы, хроника, воспоминания (не путать с многочисленными фальсификациями сталинского периода) не могут „сказать" ничего вразумительного о роли Кобы в те драматические дни. Однако, войдя по предложению Ленина 26 октября в состав первого советского правительства в ка­честве наркома по делам национальностей, Сталин оконча­тельно всплыл на поверхность. Правда, во время Брест-литовских переговоров Сталин чувствовал себя неуверенно и, как часто с ним бывало и впредь, пытался занимать цен­тристскую позицию. Так, 23 февраля 1918 года, когда уль­тиматум Германии обсуждался на заседании ЦК РСДРП, Сталин попытался занять „промежуточное" положение, предлагая продолжать переговоры, но „мира можно не под­писывать". Известна ленинская реплика по этому поводу:

— Сталин не прав, когда он говорит, что можно не подписывать… Если вы их не подпишете, то вы подпишете смертный приговор Советской власти через три недели…

Почувствовав, что дал маху, Сталин в дальнейшем лишь следил, чтобы вовремя солидаризироваться с позицией Председателя Совнаркома.

Зарекомендовав себя как ревностный исполнитель ле­нинских поручений в годы гражданской войны, Сталин по предложению Ленина был избран после VIII съезда партии в состав Политбюро и оргбюро Центрального Комитета.

Ленин явно благоволит Сталину. Это проявляется во многих отношениях: лидер большевиков лично следит за предоставлением Сталину квартиры в Кремле, проверяет, получает ли нарком кремлевский паек, и одному из первых (после Троцкого) выдает 15 октября 1920 года следующее удостоверение:

„Сим удостоверяю, что тов. Сталин, член ЦК РКП, член Совета Труда и Обороны, член Революционного Военного Совета Республики, имеет право пользоваться специальным поездом.

Председатель Совета Труда и Обороны

В.Ульянов (Ленин)". Не отдельным специальным вагоном, а поездом… К должности наркома по делам национальностей он добавил еще одну: нарком Государственного контроля. От­ныне„чудесный грузин" входил во все мыслимые высшие органы, став к тому же 3 апреля 1922 года первым Генераль­ным секретарем ЦК. Хотя предложил его на пленарном заседании ЦК Каменев, нет сомнений в том, что вначале эта кандидатура была „обговорена" с Лениным. Правда, "двой­ным" наркомом Сталин был номинально. Его перегружен­ность фронтовыми делами и поручениями Ленина не дала возможности Сталину проявить себя на этих постах. В сво­ем письме к А.А.Иоффе Ленин отмечает, что „судьба не дала ему (т.е. Сталину. —Д.В.) ни разу за три с половиной года быть ни наркомом РКИ, ни наркомом национальностей. Это факт".

Сталин, став Генеральным секретарем, благодаря новой должности был обязан установить с Лениным еще более тесные контакты. Генсек часто бывает у Ленина, информи­рует его о положении в руководстве, испрашивает советы, регулирует доступ к Ленину наркомов и партийных деяте­лей. Иногда этот порядок определяет сам Ленин:

„т. Сталин!.. Прошу позвать ко мне на свиданье на пол­часа (либо в 12 часов, либо в 5) Красина Рыкова

Каменева Порядок пусть определят сами

Владимирова

Смилга

О каждом свидании надо извещать (утром в день свида­нья) через Енукидзе, докторов. Черкните ответ.

16.V111.1922. С к. пр. Ленин".

Анализируя переписку Ленина и Сталина, их взаимоот­ношения до конца 1922 года, следует сказать, что будущий „наследник" был весьма близок к лидеру партии. Только с конца мая по начало октября (эти четыре месяца Ленин безвыездно находился в Горках) Сталин посетил вождя 12 раз! Более чем кто-либо другой. Поэтому выглядят впол­не правдоподобными утверждения М.И.Ульяновой, напи­савшей в президиум Объединенного Пленума ЦК и ЦК К РКП(б) 26 июля 1926 года о том, что ,В.И.Ленин очень ценил Сталина… В.И. вызывал к себе Сталина и обращался к нему с самыми интимными поручениями, поручениями та­кого рода, что с ними можно обратиться лишь к человеку, которому особенно доверяешь, которого знаешь как истин­ного революционера, как близкого товарища… Вообще за весь период его болезни, пока он имел возможность общать­ся с товарищами, он чаще всего вызывал к себе т. Сталина, а в самые тяжелые моменты болезни вообще не вызывал нико­го из членов ЦК, кроме Сталина".

Конечно, эти строки писались в поддержку Сталина в период жестокой междоусобной борьбы в партии, но они не лишены правдоподобности. Пока не произошла стычка из-за Крупской, Ленин вполне полагался на Сталина.

Ленин часто поручал Сталину проверку или исполне­ние „карательных" распоряжений по линии ЧК. Даже буду­чи тяжелобольным, Ленин не оставлял своей навязчивой идеи: „Очистить Россию надолго". Сохранилась собствен­норучная записка Ленина, набросанная химическим каран­дашом и адресованная Сталину, в которой вождь задает вопросы генсеку, дает советы, как поступить с остающими­ся на воле меньшевиками, кадетами, эсерами, другими „злейшими врагами большевизма".

Сталин в тридцатые годы воспользуется советами Лени­на, но весьма своеобразно. Он будет высылать не сотни людей, а миллионы, и не за границу, а на окраины гигант­ской страны в бесчисленные лагеря. Генсек очень многому научится у Ленина. С тех пор как в мае 1918 года Ле­нин подписал назначение Сталина руководителем продо­вольственного дела на юге России с облечением наркома „чрезвычайными правами", он привык всю свою дальнейшую жизнь ничем не ограничивать своих решений: ни пра­вом, ни моралью, ни элементарными человеческими чувства­ми сострадания, жалости, сочувствия.

Можно даже сказать, что Сталин олицетворял полночь жуткой эпохи.

Именно Сталину принадлежит пионерство в создании подразделения по политическим убийствам за рубежом. „Помог" в этом Троцкий. За ним долго охотились, но никак не могли поставить смертельную точку. Изгнанник „обнаг­лел". Мало кто знает, что в июне 1937 года Троцкий при­шлет из Мексики телеграмму в Москву, где будет всего три предложения:

„Политика Сталина ведет к окончательному, как вну­треннему, так и внешнему, поражению. Единственным спа­сением является радикальный поворот в сторону советской демократии, начиная с открытия последних судебных про­цессов.

На этом пути я предлагаю полную поддержку.

Троцкий".

Троцкий еще в 1937 году надеялся на возможность при­мирения со Сталиным! Однако Сталин был непреклонен, и резолюция на телеграмме не оставляет сомнений в его наме­рениях: „Шпионская рожа! Наглый шпион Гитлера! И.Ста­лин". Тут же, ниже, угодливо поставили свои подписи Мо­лотов, Ворошилов, Микоян, Жданов.

В этот же день Сталин отдал распоряжение форсиро­вать операцию по "ликвидации Троцкого", которая завер­шится лишь в августе 1940 года.

Когда Троцкого все же убьют, Сталину на другой день принесут из „Правды" статью „Смерть международного шпиона", посвященную смерти изгнанника. Сталин согла­сится с ее содержанием, но собственноручно сделает не­сколько кратких, но в высшей степени многозначительных вставок. Вот они, характеризующие Троцкого: „организатор убийц", „он учил убийству из-за угла", „Троцкий организо­вал злодейское убийство Кирова, Куйбышева, Горького", „с печатью международного шпиона и убийцы на челе".

Человек, лично организовавший это очередное (среди миллионов других) убийство, обвиняет в убийствах других! Навязчивая идея убийства становится стереотипом мышле­ния диктатора. Это качество было не врожденным, а при­обретенным в процессе кровавой большевистской практики.

Соратник Ленина еще в ленинские годы „выковал" в себе черты абсолютного диктатора. Ленин по образованию был юрист-адвокат, но действовал больше как прокурор. Эта черта — „прокурорское", обвинительное мышление — сформировалась и у Сталина, явно под влиянием Ленина.

Спустя десятилетие после смерти Ленина, когда Сталин стал абсолютным диктатором в стране, каждый его шаг (не рассчитанный на пропагандистское восприятие) несет следы ленинского стиля. Давайте откроем „Журнал регистрации отправлений документов с резолюциями Сталина". Их мно­жество, но все они — ленинские по духу. Правда, отлича­ются простоватостью.

От кого документ Резолюции т. Сталина

„От Фриновского о пред­седателе Калмыцкого

ЦИКа Хомутинникове".

„т. Фриновскому. Если Хомутинников является кандидатом в Верховный Совет, его не сто­ит сейчас арестовывать (с ним можно расправиться после вы­боров). Если же кандидат — арестовать через две недели". 6.12.37.

"Записка Ежова. Прото­кол допроса Ланда".

„тов. Смирнову (ПУР), Игоденко. Обратите внимание на пока­зания Ланда. Видимо, все лица отмеченные (за исключением Мерецкова) являются мерзавца­ми". 17.12.37.

„От Ежова и Берии об из­менении порядка репрес­сирования жен врагов на­рода".

„Аношин из Энгельса — Берии. О неблагополу­чии с руководством НКВД в республике Не­мцев Поволжья (нарком Рессин)".

„тт. Ежову, Берия. Правильно". 11.10.38.

„Тов. Берия. Указание Сталина арестовать Рессина. Поскребы­шев". 15.11.38.

„От Пономаренко Молотову, Берии. О недостат­ках и извращениях в ра­боте органов НКВД Бело­руссии".

"Записка Берии о шпион­ской группе Рохлина".

„Молотову, Берии, лично. Нуж­но очистить от грязи белорус­ские органы НКВД; такой грязи немало во всех других респу­бликах и областях". 18.12.38.

„Т-щу Берия. Рохлин — давно известная мне сволочь. Я еще год назад говорил Багирову о необходимости изъятия Рохли­на. Странно, что Рохлин аре­стовывается с таким запоздани­ем".

У Ленина в канцелярии не вели подобного журнала. Но его скупые резолюции, заметки и телеграфные указания по стилю очень, очень схожи с творчеством своего „ученика". Достаточно вспомнить ленинские лаконичные указания Цю­рупе: „Я предлагаю заложников не взять, а назначить пои­менно…", нужен „беспощадный военный поход на деревен­скую буржуазию"; в Выксу, Ведерникову: „Превосходный план массового движения с пулеметами за хлебом…"; Г.Е.Зиновьеву: „Надо поощрять энергию и массовидность терро­ра…"; С.П.Середе: „Очистить полностью все излишки хле­ба…"; Харлову: „Составьте поволостные списки богатейших крестьян, отвечающих жизнью за правильный ход работы по снабжению хлебом…"; Ливенскому исполкому:"…повесить зачинщиков из кулаков…"; Пайкесу: „Расстреливать заговорщиков и колеблющихся, никого не спрашивая…"; Е.Б.Бош: „Сомнительных запереть в концентрационный ла­герь…". Или в записке Сталину и Уншлихту предлагает ужесточить борьбу с расхитителями: „Поимка нескольких случаев и расстрел…"

Социальная методология Ленина и его последователя основана на неограниченном насилии. В политическом по­черке Сталина видно много ленинского: уверенность в себе, убежденность в безгрешности, абсолютная вера в универ­сальность диктатуры пролетариата, пренебрежение к лю­дям, готовность оперировать „массами", осторожность и ко­варство, беспощадность. Духовным отцом Сталина был Ле­нин, хотя во внешних привычках это были очень разные люди. Например, Ленин не любил своих портретов. Для Сталина это было необходимостью. Ленин питал слабость к языковым словарям и обычно листал их перед сном. Ста­лин, ложась в постель, клал на прикроватную тумбочку стопку учебников, монографий, сценариев, которые он дол­жен был просмотреть и определить их судьбу. Так, в ста­линском фонде на многих книгах и сценариях, ждавших своего опубликования или постановки, видны безапелляционные резолюции вождя. Они есть, например, на сценариях фильмов „Суворов", „Великое зарево", „Выборгская сторона", „Александр Невский", „Минин и Пожарский", „Покушение на Ленина", „Щорс", „Первая Конная" и многих других. Как может убедиться читатель, не всем сценариям было сужде­но материализоваться в фильмах.

Ленин был воздержан в отношении к спиртному (лю­бил только хорошее пиво). Сталин употреблял и водку, и коньяк, и грузинское вино, к концу жизни отдав предпочте­ние только вину.

Оба вождя не имели близких друзей в дни своего апо­гея. Возможно, это закономерность. Кто может быть рав­ным в дружбе с вождем или диктатором? Моральные скрепы дружбы не выносят иерархических отношений, в них не бывает ни благодетелей, ни должников. Кто мог вести себя так с Лениным и особенно со Сталиным?

Н.И.Бухарин пытался спасти себя, направляя бесконеч­ные письма Сталину, именуя его „дорогой Коба" и подписы­ваясь: „твой Бухарин". Переписка была односторонней: Бу­харин просил, унижался, топтал себя, превозносил Кобу, но это его не спасло. Бухарин был прав, подписываясь: „твой". Сталин смахнул его со стола жизни, как хлебную крошку.

Ленин в личных отношениях с близкими людьми не был жестоким человеком. Он был жестоким идеологически, политически, философски. В отношении того же Сталина он проявлял заботу о его здоровье, питании, квартире, отды­хе. И, думаю, делал это искренне, как и в отношении дру­гих. Так, сохранилось несколько записок по поводу улучше­ния жилищных условий Сталину. Вот одна из них, адресо­ванная Енукидзе:

„Нельзя ли ускорить освобождение квартиры, намечен­ной Сталину? Очень прошу Вас сделать это и позвонить мне…" Когда Сталину собирались сделать небольшую операцию, Ленин шлет письмо лечащему врачу Сталина В.А.Обуху:

„Тов. Обух!

Очень прошу послать Сталину 4 бутылки лучшего портвейна. Сталина надо подкрепить перед операцией.

2.1.1921г. Ваш Ленин".

Оба вождя любили секреты и тайны. Ленин почти везде приписывал: „архиконспиративно", „секретно", „тайно"; Ста­лин вообще всю деятельность не только НКВД, но и Полит­бюро сделал сплошной тайной.

Оба любили отдыхать. Правда, Ленин преимуществен­но по болезни. Но и не только.

Сталин, когда взобрался на самую вершину пирамиды власти, отпуск проводил в конце лета—начале осени на южных курортах. Но мало кто знает, например, что после войны, убедившись, что „история подтвердила его правоту", Сталин стал уделять отпускам, отдыху весьма повышенное внимание. Думаю, что немногие знают, что уже в тридцатые годы Сталин уезжал в Сочи, Гагры, Мухалатку, другие юж­ные места, в специальные санатории на 2—3 месяца, осу­ществляя руководство страной в перерывах между созерца­нием бирюзы ласкового моря, прогулками по аллеям вели­колепных парков, философскими одинокими размышления­ми на белоснежных террасах старинных дворцов. В 1949—1952 годах Сталин отдыхал без перерыва на юге по 4—4,5 месяца, находясь в благодатных местах с августа до дня своего рождения — 21 декабря. Это уже был не про­сто сановный вельможа, а земной бог…

В 1922 году „Правда" попросила Сталина написать ста­тью о том, каково самочувствие Ленина, как дела с его здоровьем. В сентябре появилась его статья: „Тов. Ленин на отдыхе. Заметки". К слову сказать, была в 1922 году написа­на с точно таким же названием и статья Г.В.Зиновьева (не опубликованная). Это еще один соратник и ученик Ленина на нескольких страницах живописует, как Ленин любил и умел отдыхать в Париже, Берне, Цюрихе, Кракове, Куоккола и других зарубежных местах. Коньки, велосипед, пешие прогулки, купания, охота… Но главным образом его „отдых почти всегда сводится к тому, чтобы побольше остаться один на один с природой…". В Татрах ему „ничего не стоило подбить нас съездить из галицейской деревушки верст за сто в Венгрию за тем, чтобы оттуда в качестве трофея при­везти… одну бутылку венгерского вина".

Сталин же об отдыхе Ленина писал по-другому: „Мне приходилось встречать на фронте старых бойцов, которые, проведя напролет несколько суток в непрерывных боях, без сна и отдыха, возвращались потом с поля боя как тени, падали как скошенные и, проспав все восемнадцать часов подряд, вставали после отдыха, свежие для новых боев… Тов. Ленин произвел на меня именно такое впечатление…" Сталин пишет, что Ленина интересует все: внутреннее по­ложение, урожай, курс рубля, бюджет, Антанта, роль Аме­рики, эсеры и меньшевики… Об этом Сталин пишет, ибо на Западе, в эмиграции ходят „невероятные легенды о смерти Ленина с описанием подробностей…"

Товарищ Ленин, пишет Сталин, улыбается и замечает: — Пусть их лгут и утешаются, не нужно отнимать у умирающих последнее утешение

Сталин, независимо от того, говорил ли Ленин подоб­ную фразу, явно перебирает.

В декабре 1922 года в состоянии здоровья Ленина вновь наступает резкое ухудшение. Пленум ЦК принимает специ­альное постановление, согласно которому на Сталина воз­лагается обязанность следить за режимом больного Ленина, способствовать врачам в „создании самых благоприятных условий для больного". И хотя в начале двадцатых чисел декабря удары следуют один за другим, Ленин просит раз­решения диктовать письма и распоряжения. Он чувствует, что может в любой момент переступить ту линию, которая отделяет бытие от небытия. Именно в эти дни были продик­тованы „Письмо к съезду", „О придании законодательных функций Госплану", "K вопросу о национальностях или об „автономизации" и другие последние работы.

4 января 1923 года Ленин диктует свое знаменитое „Добавление к письму от 24 декабря 1922 г.", посвященное глав­ным образом Генеральному секретарю. „Сталин груб, — диктует Фотиевой Ленин, — и этот недостаток вполне тер­пимый в среде и в общениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Стали на с этого места и назначить на это место другого человека, который во всех других отношениях отличается от тов. Ста­лина только одним перевесом, именно, более терпим, бо­лее лоялен, более вежлив и более внимателен к товари­щам, меньше капризности и т.д.".

В эти дни Сталин, узнав, что Ленин по разрешению и согласию врачей продолжает понемногу диктовать, обру­шился по телефону на жену Ленина с бранью. Надежда Константиновна, со слезами выслушав гневную тираду ген­сека, написала тут же письмо Каменеву: „Лев Борисович, по поводу коротенького письма, написанного мною под дик­товку Влад. Ильича с разрешения врачей, Сталин позволил вчера по отношению ко мне грубейшую выходку…" Круп­ская сдержалась и не рассказала об инциденте мужу. Лишь в начале марта, когда дела у Ленина как будто пошли на поправку, она поведала о выходке Сталина.

Известно, что вскоре после смерти Ленина по инициа­тиве Сталина Институт Маркса и Энгельса преобразуется в Институт Маркса—Энгельса—Ленина. Генсек был дально­виднее других. Специальным решением ЦК все документы, материалы, письма даже личного характера должны были быть сданы в новый центр „изучения ленинского наследия". Вначале был создан архив Ленина, где первоначально было, как докладывал Тихомирнов Сталину в начале 1933 года, всего 4500 документов. В начале тридцатых годов там на­считывалось уже 26 000. По указанию генсека туда были переданы ленинские документы, находившиеся у Бухарина, Зиновьева, Каменева, других видных большевиков. В архи­вах Политбюро немало таких, например, документов:

„…О поездке т. Ганецкого в Польшу. Разрешить т. Ганецкому поездку в Польшу сроком на 2 недели по делам архива Ленина" .

„Секретно"

„Секретарю ЦК ВКП(б) товарищу И.В.Сталину.

Мне стало известно, что в архиве недавно умершей Ор­тодокс (Любовь Исаковна Аксельрод) имеются два письма Ленина и очень много писем Плеханова. Мне кажется, что следовало бы поручить Институту Маркса—Энгельса—Ле­нина получить эти письма у наследников за какую-либо компенсацию: закрепить за ними квартиру Ортодокс или выдать денежное вознаграждение.

Заместитель народного комиссара иностранных дел А.Лозовский".

8 марта 1946 г.

Мало кто улавливал скрытый, потайной смысл много­летних поисков ленинских документов, тем более что после обнаружения многие из них тут же исчезали в чреве тайных хранилищ. Сталин взял под контроль все эпистолярное наследие Ленина. Таким образом он обезопасил в опреде­ленной мере себя, получил инструмент шантажа и запугива­ния неугодных лиц, имел возможность исключать из науч­ного оборота тысячи ленинских документов. Я уже говорил, что к 1991 году в спецхранах находилось 3724 неопублико­ванных ленинских документа и около 3000 с его подписями официальных материалов Совнаркома! Ведь самая большая тайна неуязвимости Сталина, его дьявольской силы и могу­щества заключалась в монополии на Ленина, монополии на истолкование и „защиту" ленинского наследия. Именно здесь кроется один из корней живучести и слабой способно­сти к реформированию тоталитарной системы, основанной Лениным. Сталин забальзамировал не только тело Ленина, но и его идеи…

Большевистский тандем

В зале было душно. Август тридцдать шестого года как будто уплотнил воздух. Все окна были закрыты. Председа­тель Военной коллегии Верховного суда Союза ССР армвоенюрист В.В.Ульрих, изредка поднимая голову и рыбьими глазами обводя зал, громким голосом читал текст приго­вора:

„…устанавливается виновность

1. Зиновьева Г.Е.

2. Каменева Л.Б…"

дальше шли еще четырнадцать фамилий.

Подсудимые словно застыли на скамье обреченных. Каждая произносимая фамилия звучала как выстрел в под­вале. Заместители Ульриха корвоенюрист И.О.Матулевич и диввоенюрист И.Т.Никитченко сидели за столом нахохлив­шись, словно стервятники, переваривающие добычу.

Ульрих, вытирая платком лоб, продолжал вколачивать слова-пули в липкую, звонкую тишину:

„…в том, что они:

а) организовали объединенный троцкистско-зиновьевский террористический центр для совершения убийств ру­ководителей советского правительства и ВКП(б);

б) подготовили и осуществили 1 декабря 1934 года че­рез Ленинградскую подпольную террористическую груп­пу… злодейское убийство тов. С.М.Кирова;

в) организовали ряд террористических групп, подготов­лявших убийство тт. Сталина, Ворошилова. Жданова, Kaгaновича, Орджоникидзе, Косиора и Постьппева, т.е. престу­плениях, предусмотренных ст.ст. 58-8 и 58-И Уголовного кодекса РСФСР…

На основании изложенного… Военная коллегия Верхов­ного Суда Союза ССР приговорила:

1. Зиновьева Григория Евсеевича

2. Каменева Льва Борисовича…"

Дальше пули-слова пробили еще четырнадцать раз. Зловещая тишина была такой, словно давала прислушаться к тому, как лихорадочно бьются сердца обреченных…

„…всех к высшей мере наказания — расстрелу, с кон­фискацией всего лично им принадлежащего имущества…".

Подсудимых повели из зала. Каменев поддерживал Зи­новьева, который бессвязно шептал: „Обещал, обещал… Ста­лин обещал… Надо сообщить Сталину… обещал…" Евдоки­мов, Бакаев, Тер-Ваганян, Смирнов, Рейнгольд и другие подельцы, опустив головы, с осунувшимися лицами вышли с конвоирами из зала. Официальные представители расходи­лись, разговаривая шепотом.

…В камере Зиновьев сразу же сломал карандаш, никак не мог что-нибудь связно написать.

Наконец на лист бумаги легли кривые строчки:

„О совершенных мною преступлениях против партии и Советской власти я сказал до конца пролетарскому суду. Президиуму ЦИК они известны.

Прошу мне поверить, что врагом я больше не являюсь и остаток своих сил горячо желаю отдать социалистической родине.

Настоящим прошу ЦИК СССР о помиловании меня.

24 августа 1936 г. Г.Зиновьев".

Каменев, зная, что осталось жить несколько часов, ни во что уже не веря, быстро писал казенной ручкой, лежащей на тюремной тумбочке. Прошение было кратким, всего одно предложение:

"В Президиум ЦИК Союза

Глубоко раскаиваюсь в тягчайших моих преступлениях перед пролетарской революцией, прошу, если президиум не найдет это противоречащим будущему дела социализма, дела Ленина и Сталина, сохранить мне жизнь.

24.V111.36 г. Л.Каменев"

Каменев писал на имя органа, председателем которого он когда-то был… У Зиновьева и Каменева теплилась надеж­да: Сталин действительно обещал сохранить им жизнь при условии полного „признания" и раскаяния. Они не знали, что все было предопределено заранее. Шестнадцать осуж­денных, которым остался лишь миг жизни, писали проше­ния о помиловании. Впрочем, не все: Гольцман Эдуард Со­ломонович, одиннадцатый в списке осужденных на казнь, отказался просить власти о снисхождении. Написал об этом отказе записку. Возможно, он понимал более трезво, чем остальные, что в сыгранном уже чудовищном спектакле ничего изменить нельзя.

Остальные надеялись. Зиновьев и Каменев — особенно. Ведь Сталин им лично (их вызвали к нему из тюрьмы) по­обещал в обмен на полные „признания" сохранить жизнь. Надеялся и Натан Лазаревич Лурье, написавший в проше­нии, что он „неоднократно подготовлял террористические акты над Ворошиловым, Орджоникидзе, Ждановым, будучи для выполнения этого плана вооружен…". Почему надеялся этот „террорист", вновь под диктовку повторяя чудовищные небылицы? Видимо, потому, что ему было лишь 34 года…

Они не знали, что в этой же папке, где лежал приговор „по делу объединенного Tpoцкистско-зиновьевского терро­ристического центра", уже находилось (!) и „Постановление Президиума ЦИК СССР" за подписью И.Уншлихта, в кото­ром говорилось, что этот орган „ходатайство о помилова­нии" постановляет „отклонить". Оставалось Ульриху про­ставить только число: 24 августа 1936 года. Здесь же в ком­нате, в здании, где проходил суд, Председатель Военной коллегии подписал еще один документ:

„Коменданту Военной коллегии Верхсуда Союза ССР

капитану Игнатьеву И.Г.

Предлагаю немедленно привести в исполнение приго­вор Военной коллегии Верхсуда Союза ССР над осужденны­ми к высшей мере наказания— расстрелу:

1. Зиновьевым Григорием Евсеевичем

2. Каменевым Львом Борисовичем…

Об исполнении донести.

Председатель Военной коллегии

Верхсуда СССР армвоенюрист В.Ульрих".

Последняя фраза непонятна: зачем доносить? Ибо 25 ав­густа в 2 часа (всего через несколько часов после оглашения приговора, глубокой ночью) осужденные были расстреляны в присутствии В.В.Ульриха и других должностных лиц… Там же, в подвале, составлен

„Акт

Мы, нижеподписавшиеся, составили настоящий акт в том, что сего 25 августа 1936 года приговор в отношении Зиновьева, Каменева… приведен в исполнение в нашем при­сутствии.

Зам. наркома внутренних дел Я.Агранов Председатель Военной коллегии Верховного Суда СССР В.Ульрих

Прокурор Союза ССР А.Вышинский Комендант Военной коллегии И.Игнатьев 25.V111. 2 часа".

Так закончили свой земной путь два неразлучных това­рища-большевика, которые в личном плане были ближе к Ленину, чем кто-либо. Правда, Ленин никогда не забывал их „подлости": отказ поддержать его план вооруженного восстания в октябре 1917 года. В своем письме "К членам партии большевиков", написанном 18 октября 1917 года, Ле­нин метал громы и молнии: „Да ведь это в тысячу раз под­лее и в миллион раз вреднее всех тех выступлений, хотя бы Плеханова в непартийной печати в 1906—1907 гг. …Я бы считал позором для себя, если бы из-за прежней близости к этим товарищам я стал колебаться в осуждении их. Я гово­рю прямо, что товарищами их обоих больше не считаю…" Именно этот эпизод был упомянут Лениным и в его „Пись­ме к съезду". Давая характеристики виднейшим вождям большевистской партии, вождь продиктовал:

„…Напомню лишь, что октябрьский эпизод Зиновьева и Каменева, конечно, не является случайностью, но что он также мало может быть ставим им в вину лично, как и небольшевизм Троцкого".

Жизнь двух „сиамских близнецов ленинской гвардии", как назвала их Дора Штурман в своей статье, была безжа­лостно оборвана „продолжателем Ленина", которого между собой Зиновьев и Каменев называли „азиатом". Они попали под жернова той самой мельницы, которую так ревностно строили. Правда, до роковой кончины Сталин поиграл с бывшими соратниками, как кошка с мышью. Он дал им как бы надежду, посадив вначале „на срок", но затем решил покончить с „близнецами" одним махом.

Что это были за люди, которые от самого порога века и до ленинской кончины были почти все время рядом с во­ждем? Влияли ли эти большевистские вожди на Ленина, как их личные качества отражают черты портрета лидера рус­ской революции?

Судьба этих людей, находившихся на самой вершине большевистской власти при Ленине, печальна. После смер­ти вождя они понадобились Сталину лишь на какое-то вре­мя, чтобы справиться с Троцким, а затем целое десятилетие, пока в присутствии верхушки сталинского „правосудия" у них не отобрали жизнь, они отчаянно боролись, чтобы вернуться в руководящую обойму вождей. В самом дурном сне им не могло и присниться, что „азиат" будет с ними играть, как сытый кот с полузадавленной мышью, то сжимая шею, то приотпуская смертельную хватку.

Зиновьев и Каменев — одногодки, оба родились в 1883 году. Зиновьев (Радомысльский) — в семье владельца молочной фермы подле Елисаветграда на Украине, а Каме­нев (Розенфельд) — москвич, из семьи квалифицированного рабочего. Оба рано приобщились к марксизму, оба практи­чески никогда не работали, посвятив себя, как и Ленин, „профессиональному" революционаризму. Оба (но особен­но Зиновьев) считались „теоретиками" марксизма. В своей статье „О большевизме" Ленин указывает: „Главные писатели-большевики: Г.Зиновьев, В.Ильин, Ю.Каменев, П.Орловский и др.".

Зиновьев превосходил Каменева по литературной „ско­рострельности", особенно после революции. Опала Зиновье­ва помешала ему почти не отстать от Троцкого в выпу­ске своего многотомного собрания сочинений. Но если Л.Д.Троцкий обладал несомненным писательским талантом, то Г.Е.Зиновьев был литературным чиновником от марксиз­ма. Тем не менее он приступил было к выпуску более чем двадцатитомного собрания своих сочинений! Работы Зино­вьева почти не сохранились (сталинская охранка уничтожи­ла практически все), но отдельные оставшиеся экземпляры его книг, брошюр, статей свидетельствуют о дилетантском, но напористом пере. Определенную историческую цен­ность представляют его „Воспоминания", в которых Зиновьев описывает Пражскую конференцию 1912 года, коллизии, связанные с попыткой изобличения провокатора Р.В.Малиновского, размышления автора о встречах с Лени­ным.

Зиновьев в 1918—1925 годах выступал множество раз в Совете, на предприятиях, в Коминтерне, в ЦК, на различ­ных конференциях. Все тщательно собиралось и готовилось его помощниками к изданию. Например, в спецфонде сохра­нились его записки на Политбюро в двух томах! Зиновьев (с помощью своих оруженосцев с перьями) написал бесцвет­ные апологетические книги (точнее, материалы к ним) ,3-Ульянов (Ленин)" (в двух томах), „Из истории большевиз­ма" (в двух томах), „Год революции. Февраль 1917—1918 гг." и ряд других работ. В партийном „творче­стве" Зиновьева видно быстрое обюрокрачивание партии как ядра Системы. Безликие помощники, инструкторы, ре­ференты десятилетиями готовили партийным бонзам речи, доклады, книги, которые после опубликования никто не чи­тал! Но разница лишь в том, что в „ленинское время" такие, как Зиновьев, много работали над текстом и сами правили, редактировали, вставляли (или убирали) абзацы в речи и доклады.

В последующем во времена Хрущева, Брежнева, Чернен­ко и Горбачева партийные лидеры лишь привычно „озвучи­вали" текст или подписывали сборники своих речей. Интел­лектуальная проституция стала нормой.

Каменев, на мой взгляд, фигура более привлекательная. Если внимательно вчитаться в строки его биографии, он предстанет перед нами как человек весьма мужественный. Ему приходилось выступать и против Ленина (заметка в „Новой жизни" о несогласии с курсом на вооруженное вос– тание), он пытался бунтовать и против Сталина. На XIV съезде партии в декабре 1925 года (как раз был день рожде­ния генсека) Каменев, взойдя на трибуну, произнес в своей речи вещие слова: „Мы против того, чтобы создавать тео­рию „вождя", мы против того, чтобы делать „вождя". Мы против того, чтобы секретариат, фактически объединяя и политику и организацию, стоял над политическим органом. Мы за то, чтобы внутри наша верхушка была организована таким образом, чтобы было действительно полновластие Политбюро, объединяющее всех политиков нашей партии, и вместе с тем чтобы был подчиненный ему и технически выполняющий его постановления секретариат… Лично я по­лагаю, что наш Генеральный секретарь не является той фи­гурой, которая может объединить вокруг себя старый боль­шевистский штаб… Именно потому, что я неоднократно говорил это т. Сталину лично, именно потому, что я неод­нократно говорил группе товарищей-ленинцев, я повторяю это на съезде: я пришел к убеждению, что тов. Сталин не может выполнить роли объединителя большевистского шта­ба… Эту часть своей речи я начал словами: мы против тео­рии единоличия, мы против того, чтобы создавать вождя!"

Спустя многие десятилетия можно сказать, что попытка Каменева (его поддерживал и Зиновьев) избежать насиль­ственного, военного прихода к власти большевиков в 1917 году была той „осторожностью", которая оказалась пророческой. Выступление на XIV съезде было публичным мудрым предостережением, которое, однако, никто не услы­шал.

Каменев писал труднее, особенно статьи, связанные с внутрипартийной борьбой. В начале своей большевистской карьеры у него это просто плохо получалось. В одном из своих писем Зиновьеву в августе 1909 года Ленин поведал, как он мучился, редактируя Каменева: „Последние две тре­ти статьи Каменева совсем плохи и едва ли поддаются пере­делке. Я выправил первую треть (стр. 1 — стр. 5 до конца), но дальше не в состоянии выправить, ибо вижу, что дело тут идет не о правке, а о переделке заново…" Может быть, и плохо писал Каменев, но то немногое, что сохранилось после этого большевика, не подтверждает слов „редактора". Может быть, дело объясняется и тем, что сам Ленин писал очень „темно" и часто сумбурно. А может быть, это была статья, которая просто не удалась Каменеву. Во всяком слу­чае, когда берете в руки томик „Н.Г.Чернышевский", напи­санный Каменевым в серии „Жизнь замечательных людей", складывается впечатление, что это зрелый литератор в окружении Ленина, уступающий по мастерству только Троцкому.

Так уж получилось, что эти два человека — Зиновьев и Каменев — чувствовали глубокое личностное внутреннее влечение друг к другу. По своим моральным, политическим, литературным и некоторым иным качествам Каменев был выше, основательнее, чище, мужественнее Зиновьева. Зино­вьев запятнал себя, будучи активным проводником больше­вистского террора; Каменев лично, непосредственно в этом не испачкался. Однако в связке, тандеме этих двух вождей бесспорно лидировал Зиновьев. Каменев всегда как-то по­корно, безропотно, послушно следовал за Зиновьевым. Пси­хологическое лидерство Зиновьева труднообъяснимо. Ле­нин это видел и знал, но не обращал на такие „пустяки" внимания.

За рубежом Зиновьев был особенно близок к Ленину. Дружили одно время между собой и жена Зиновьева Злата Ионовна Лилина с Надеждой Константиновной. В своих воспоминаниях Крупская не раз упоминает Зиновьевых: „Приехали из России Зиновьев и Лилина. У них родился сынишка, занялись они семейным устройством". Григорий Евсеевич Зиновьев отличался тем, что весьма активно вы­полнял ленинские поручения, конфиденциально делился своими наблюдениями с лидером большевиков о положении в тех или иных группах революционеров, в частности, обо­сновавшихся за рубежом. Как обычно всегда бывает, эмигра­ция не была однородной. Людей сплачивало или разъединя­ло не только политическое или идеологическое пристра­стие, но и личные симпатии и антипатии. Пожалуй, Ленин любил Зиновьева больше всего за преданность ему самому. Правда, после октября 1917 года, хотя отношения между ними уже в ноябре нормализовались, у Ленина остались какие-то сомнения, которые он и выразил в „Письме к съез­ду". Случайно или нет, проницательно отмечает Г.М.Дейч, но „все дореволюционные письма Ленина Зиновьеву начина­лись, как правило, обращением .Дорогой друг!", .Дорогой Григорий!"… Послереволюционные письма и телеграммы но­сили более официальный характер: „т. Зиновьев!", „тов. Зи­новьеву" и т.д.

О послеоктябрьском охлаждении Ленина к Зиновьеву можно только предполагать, ибо духовный мир человека, особенно унесенного навсегда в вечность, — загадочный и холодный космос; исследователям остается лишь до боли в глазах вглядываться в далекие звезды, многие из которых давно погасли, но светятся отраженным светом…

Зиновьев, при всей его известности, достаточно загадоч­ная фигура. Об этом тучноватом, рыхлом, с одышкой чело­веке говорили много лишь в "ленинское время". После смер­ти вождя Зиновьев как-то быстро сник, недаром меньше­вики называли его оруженосцем Ленина. Этот внешне флег­матичный вождь преображался, лишь когда выходил на три­буну. Зиновьев говорил всегда с огромным подъемом. Его сильный голос красивого, звонкого тембра доминировал над залом, над толпой, и, казалось, он создан для митинговых площадей. Как писал А.В.Луначарский, "Зиновьев не может в своих речах быть таким богатым, часто совершенно новы­ми точками зрения, как истинный вождь всей революции — Ленин; он, разумеется, уступает в партийной мощи, которая отличает Троцкого. Но за исключением этих двух ораторов Зиновьев не уступает никому" Заметим, что Зиновьев не терял этих качеств оратора, когда, допустим, выступал на немецком языке на конгрессе Коминтерна или на партейтаге в Германии. Но Зиновьев, хотя написал (и „наговорил") очень много, не может быть представлен как глубокий писа­тель и публицист.

Однако при всей бесцветности его книг, точнее, матери­алов к ним в работах Зиновьева содержатся порой довольно интересные наблюдения о вожде. В своих „Воспоминаниях" о жизни и деятельности В.И.Ленина Зиновьев пишет, что уже 25-летним будущий лидер русской революции „чув­ствует себя ответственным за все человечество, явно чув­ствует себя вождем (в лучшем смысле слова) рабочего клас­са и партии"… Автор воспоминаний воспроизводит очень интересное наблюдение: было ли ощущение у него, что Ле­нин призван к этой роли? Зиновьев отвечает на этот вопрос утвердительно: „Да, это было! Без этого он не стал бы Лени­ным…"

Воспоминания писались, когда Зиновьев давно прошел зенит своей политической карьеры, когда Сталин быстро набирал силу. В этом смысле интересны записи автора о смерти Ленина. Маркс умер окончательно тогда, заметил Зиновьев, когда умер его наследник — Энгельс „А вот с Лениным вышло иначе. После него не осталось Энгельса, но он и не умер вовсе… А в то же время во многом вышло хуже, нежели с Марксом". Немного позже Зиновьев просто проговаривается: „ошибка" завещания — неточно предста­вил себе, как будет все выглядеть без него…

Здесь Зиновьев смело и прямо пишет (на него не похо­же), что Сталин не Энгельс и что „во многом вышло хуже". Думаю, оставляя на бумаге эти строки, Зиновьев (как Каме­нев, Троцкий, вероятно, Бухарин и некоторые другие) не мог себе простить, что они позволили захватить штурвал гигантского судна форменному пирату, который, монополи­зировав право на Ленина, быстро превратился в абсолютно­го диктатора. Зиновьев не мог забыть, что в 1917-м и позже он относился к Сталину снисходительно, просто как к пред­ставителю „нацменов". На менторские, покровительствен­ные замечания Зиновьева Сталин редко реагировал, пред­почитая отмалчиваться. Когда в „партверхушке" шли раз­говоры, обсуждения, кого из большевиков рекомендовать председателем создаваемого Интернационала, Зиновьев между делом заметил (а Сталина это больно укололо):

—   Нужен человек с европейской культурой, знанием языков…

Как мы знаем, первым председателем Коминтерна и стал сам Г.Е.Зиновьев… Он был страстным сторонником экс­порта российской революции в другие страны, особенно в Германию. Ленин соглашался с этой авантюрной страте­гией. В январе 1920 года вождь большевиков требовал:

—  Нужно ускорить освобождение Крыма, чтобы иметь вполне свободные руки, ибо гражданская война может за­ставить нас двинуться на запад на помощь коммунистам.

Когда проходил второй Конгресс Коммунистического Интернационала, начался знаменитый поход на Варшаву, предпринятый по инициативе Ленина. Зиновьев распорядил­ся разместить на сцене Большого театра, где заседала „миро­вая партия социалистической революции", огромную поли­тическую карту мира. Каждое утро делегаты с замиранием сердца следили за передвижением красных флажков по маршруту похода „красных" на Варшаву. Зиновьев не удер­живался от взволнованных комментариев, утверждая, что следующий, третий Конгресс Коминтерна „будем проводить в Берлине, а затем в Париже, Лондоне…".

Его слова тонули в шквале аплодисментов…

В воспоминаниях Зиновьева верно отмечено, что не Ле­нин „открыл" теорию диктатуры пролетариата, он „открыл ее конкретную советскую форму… очистив ее от реформа­торских извращений и развив ее дальше". Что правда, то правда: едва ли кто может претендовать на это „открытие". Здесь „вклад" Ленина настолько очевиден, что это весьма сомнительное первенство не рискует быть кем-нибудь оспо­рено.

Иногда весьма интересны и мелкие детали, приводимые Зиновьевым, которые делают портрет Ленина более рельеф­ным и выразительным. Зиновьев пишет, например, что „дош­ла остроумная шутка Плеханова: Ленин-де первоклассный философ в том смысле, что по философии он только-де в первом классе". Или наблюдение: .Ленин любил пугать: если будем делать ошибки — „полетим".

Любопытны штрихи вроде того, что однажды в Париже „мы с Лениным "пропивали" выход его книги и сидели до утра в кафе" (не знаю, право, кого могла интересовать его книга, кроме горстки социал-демократов. —Д.В.). Не сло­жись редчайшая, уникальная комбинация социальных, поли­тических, военных факторов в России 1917 года, о Ленине люди сегодня знали бы неизмеримо меньше, чем, допустим, о Плеханове, действительно великолепном революционном теоретике и писателе…

Но все достаточно редкие оригинальные находки тонут в многословной россыпи зиновьевского пустословия. Его ча­стые утверждения, что „Ленин родился гением", восприни­маются как желание утвердить себя „правоверным", настоя­щим большевиком. Ведь писал все это о Ленине Зиновьев в 1933—1934 годах*. Правда, иногда Зиновьев (что было очень редко) уже после революции допускал в своих высту­плениях критику Ленина. Выступая 27 ноября 1923 года на Всероссийском съезде работников просвещения, когда вождь большевиков был беспомощен, Зиновьев затронул тему, как ошибались Маркс и Энгельс в определении сроков прихода социалистической революции. „Я должен ска­зать, — заявил докладчик, — что такой же грех случался и с В.И.Лениным". Но это было эпизодом. Славить Ленина стало не только обязанностью, но и признаком хорошего партийного тона.

Тем более что Зиновьев и Каменев вскоре были вынуж­дены это делать и по прагматическим соображениям — нужно было выжить.

Ни Зиновьев, ни Каменев, ни кто другой не могли уже претендовать на умершего Ленина, он стал „собственнос­тью" Сталина. И эта необычная монополия нового вождя сделала его неуязвимым.

После 1926 года, когда Зиновьев был выведен из состава Политбюро, его время делилось между попытками борьбы со Сталиным, покаяниями и занятием второстепенных по­стов, куда его посылал новый вождь. В 1930 году Зиновьев, не имевший высшего образования, был назначен ректором Казанского университета, в декабре 1931 года — заместите­лем председателя Государственного ученого совета…

Но Зиновьев помнил свою близость к Ленину и пола­гал, что это рано или поздно поможет ему вернуться на вершину власти…

При всем том, что Каменев считался „сиамским близне­цом" Зиновьева, их роли в ленинском окружении были раз­ными. Каменев не жил так долго вместе с Лениным, как Зиновьев, не прятался с ним, как тот, в шалаше, не ехал в „пломбированном вагоне" в Россию, но есть основания счи­тать, что чувства Ленина к Льву Борисовичу были глубже. Дело не только в том, что Каменев был заместителем Пред­седателя Совнаркома и заместителем Председателя Совета Труда и Обороны и мог в „деле" глубже узнать Ленина. У Каменева было больше внутренней порядочности, что не мог не заметить циник по натуре Ленин. Обычно, как заме­чено мною, люди больше видят в своих партнерах, собесед­никах, товарищах то, чего нет в них самих. Каменев был, конечно, российским большевиком, но в нем, как и в Пята­кове, Луначарском, Рыкове, не было непременной жестко­сти, доходящей до жестокости, что обычно отмечал певец диктатуры Ленин. Каменев мог поднять голос против произ­вола, прислушаться к зову такого чужого для большевиков чувства, как человеческое сострадание. Вдове крупнейшего теоретика анархизма П.А.Кропоткина, умершего в России в 1921 году, чинили препятствия на выезд из страны. Ленин поддерживает ее просьбу не без влияния Каменева.

В 1921—1922 годах встречи Ленина с Каменевым весьма часты и продолжительны. Я думаю, что Каменев мог вли­ять на Ленина исподволь, незаметно. Это влияние я объяс­няю умеренностью, высокой выдержкой и спокойствием Ка­менева, чего так не хватало Ленину. Луначарский в своем очерке о Каменеве отмечал, что „он считался сравнительно мягким человеком, поскольку дело идет о его замечатель­ной душевной доброте. Упрек этот превращается скорее в похвалу, но, быть может, верно и то, что сравнительно с такими людьми, как Ленин или Троцкий, Свердлов и им подобными, Каменев казался слишком интеллигентным, ис­пытывал на себе различные влияния, колебался".

Ленин наиболее близко познакомился с Каменевым, ког­да тот выполнял задание контролировать вопрос о "держательских деньгах". Хотя с Зиновьевым за рубежом Ленин и Крупская общались неизмеримо больше, с Каменевым, же­натым на сестре Троцкого, в одно время установились тоже весьма близкие связи. В апреле 1913 года Каменев получает письмо от Ленина: „Итак, летом свидимся. Милости просим. Мы сняли дачу около Закопане (4—6 часов от Кракова, станция Поронин) с первого мая до первого октября; есть комната для Вас. Зиновьевы недалеко…" Ленину импони­ровало мягкое спокойствие Каменева и его высокая готов­ность исполнять поручения. Пожалуй, что Ленин даже лю­бил Каменева.

Ленину не помешало после резкого октябрьского кон­фликта в 1917 году, вскоре после захвата власти, поддержать предложение о назначении Каменева Председателем ВЦИК. Каменев неоднократно выполнял специальные, ча­сто щекотливые поручения Ленина по улаживанию различ­ных дел в качестве личного его представителя. Например, известно, что в 1918 году, в январе месяце, Каменев ездил в Англию и Францию в связи с готовящимся подписанием Брестского мира. Однако посланец был выдворен из Англии через Финляндию, не выполнив задания.

Ленин привык давать Каменеву не только государствен­ные партийные поручения, но и бытовые, хозяйственные: „12 или 13 приезжает Горький. Можете ли распорядиться дать ему дров?" Или: „Тов. Каменев! Очевидно, Ваше рас­поряжение о дровах для т. Горького не выполняется. Кор­мят обещаниями. Тов. Гильбо жалуется. На квартире у него 0°. Нужно отдать под суд виновного в неисполнении Вашего распоряжения…" Ленин просит помочь детям И.Ф.Арманд в уходе за ее могилой, дает десятки других мелких пору­чений Каменеву.

Но думаю, Каменев в судьбе Ленина сыграл наиболь­шую роль как публикатор, издатель ленинских работ. Еще в 1907 году Каменев по договоренности с Лениным пытался издать трехтомник его работ под названием "3а 12 лет". Ленин без ложной скромности считал, что написанное им после 1885 года достойно общественного внимания. Каме­нев заключил договор с издательством социал-демократов "Зерно", но по ряду причин замысел не удался. Главная причина: после выхода первого тома он не был раскуплен.

После вывода Каменева из состава Политбюро в 1926 году судьба, а точнее, Сталин бросали его на разные участки „социалистического строительства". Был он нарко­мом торговли, полпредом в Японии, полпредом в Италии, членом дирекции Института Ленина. В 1934 году назначает­ся директором Литературного института. Казалось, здесь он сможет наконец остановиться и что-то сделать. По ряду косвенных признаков я могу судить, что Каменев хотел на­писать воспоминания о Ленине, поскольку он больше, чем кто-либо другой, был знаком с литературным наследием вождя.

Каменев первый, кто ознакомился с личным архивом Ленина, на базе которого впоследствии и возник институт соответствующего наименования. Видимо, было справедли­во, что Каменев стал и его первым директором. Уже Каме­нев „отсеял" при публикации многие письма, записки, распо­ряжения Ленина, ибо они не „работали" на ленинизм. В последующем это стало большевистской традицией: пока­зывать, освещать Ленина народу только с одной, „выгодной" стороны.

Сам Каменев не оставил „сочинений", хотя томов на пять-шесть и набралось бы. Заслуживают внимания, на наш взгляд, выступления Каменева, посвященные памяти Лени­на, предисловия к ленинским работам, размышления о Мар­тове, материалы, являющиеся фактической хроникой вну­трипартийных разногласий, переписка Сталина и Каменева. Достаточно информативны материалы Швальбе — личного секретаря Каменева.

Как мы уже писали, Каменев неважно писал политиче­ские статьи, но гораздо лучше — литературные очерки. Я уже упоминал книгу о Чернышевском, назову статью о Гёте, предисловия к тургеневским романам, статьи-рецен­зии на книги „Репин", „Андрей Желябов", „Ломоносов" и другие.

Судьба Зиновьева и Каменева печальна. В разгоревшей­ся после смерти Ленина междоусобице они делали слабые политические ходы. Сначала „близнецы" помогали генсеку устранить Троцкого, а затем и сами попали под жернова страшного сталинского аппарата. Крушение ленинских ору­женосцев нельзя объяснить только различием курсов, борь­бой „уклонов" и платформ. Ленин создал Систему, где на вершине власти было место только одному вождю. Только одному! Но претендентов, особенно вначале, было гораздо больше.

Когда же Сталин одержал над ними политический верх, эти люди стали ему мешать как напоминание о Ленине. Сталин не мог смириться и забыть, что Зиновьев, Каменев, как и другие „октябрьские вожди", были во многих отноше­ниях ближе к Ленину, нежели он. В этих людях Сталин видел потенциальных соперников. Это роковым образом предопределило их судьбу. Глупые, часто смехотворные вы­думки о заговорах и тайных „центрах" — лишь антураж того процесса, который окончательно утвердил монополию Сталина на Ленина и его наследство.

Первое время „близнецы", особенно Зиновьев, еще вери­ли в возвращение наверх. Когда 6 ноября 1929 года Зиновье­ва „проверяли" на коммунистической ячейке Центросоюза, отвергнутый Сталиным Григорий Евсеевич заявил: „Я ду­маю, что со временем (и это время, надеюсь, не так далеко) Центральный Комитет даст мне возможность приложить силы на более широкой арене…" Наивные надежды… Он плохо изучил „верного ленинца" — Сталина.

Сталин не мог забыть, что при Ленине того же Зиновье­ва славили куда больше, нежели совсем неприметного Ста­лина. Когда Троцкий в сентябре 1918 года закончил свою речь перед Петроградским Советом словами: „Мы ученики Ленина, мы стремимся к тому, чтобы хоть капельку похо­дить на этого пламенного трибуна международного комму­низма, на величайшего пророка и апостола социалистической революции…" — раздались, как записано в стенограм­ме бурные аплодисменты". Когда же председательствую­щий на собрании Зорин прокричал в зал: „Да здравствует лучший ученик товарища Ленина — товарищ Зиновьев!" — собрание, как утверждает та же стенограмма, разразилось „бурной овацией".

Пожалуй, никто, как Зиновьев, не был способен так славить Ленина. По случаю смерти Ленина Зиновьев заявил в своей речи: „Ленин — это Ленин. Могуч, как океан, суров и неприступен, как Монблан, ласков, как южное солнце, велик, как мир, человечен, как дитя…" Сталин, с его ковар­ством, не мог допустить, чтобы мертвого Ленина с его "ле­нинизмом" перехватили другие. Не смогли. Не перехватили.

В десятую годовщину смерти Ленина, в январе 1934 года, Зиновьев написал по этому поводу статью, кото­рую никто не хотел публиковать. Там есть такое место, где Зиновьев приводит цитату из Ленина и пишет: „Эту цитату т. Сталин — продолжатель дела Ленина — смог в начале 1933 года подкрепить данными победоносно завершенной первой пятилетки…" Затем перед словом „продолжатель" вставляет слово „великий"… А ведь Зиновьев знал, кем на самом деле был этот „великий"… Какие чувства испытывал он, уже вынужденно славя удачливого вождя?

Зиновьев чувствует, что хватка Сталина все крепче. Со­ратник Ленина уже совсем не думает, как в первые годы после смерти вождя, о возвращении на холм власти, а пыта­ется просто выжить. Бывший .лучший ученик" Ленина ищет способы продемонстрировать свою лояльность к Сталину. На письменные просьбы принять их с Каменевым генсек не отвечает. Остается одно — все активнее включиться в хор славословия Сталина. Ведь он — обладатель такого сильно­го и звонкого голоса…

Выходит очередная книга генсека „Марксизм и нацио­нально-колониальный вопрос". Зиновьев тут же пишет ста­тью (которую вновь никто не хочет брать) „Из золотого фонда марксизма-ленинизма". Нужно сделать запевку сразу же; Зиновьев начинает статью на высокой ноте:

„Есть в сокровищнице марксизма-ленинизма некоторое количество таких книг, без которых не может обходиться ни один марксист и которые составляют золотой фонд ми­рового коммунизма. Таких книг у нас по количеству немно­го. Да тут количество и не важно. Этих книг немного, но именно они составляют самое драгоценное состояние миро­вого рабочего движения. В этой „могучей кучке" книг одна из работ товарища Сталина уже давно — и вполне заслу­женно — заняла выдающееся место. Мы говорим, конечно, о его „Основах ленинизма". Теперь новая книга столь же заслуженно займет место среди самых выдающихся произ­ведений марксизма-ленинизма…"

Но спасения нет. Может быть, и потому, что Зиновьев и Каменев были столь близки к Ленину. Это не забывается и… не прощается. „Продолжатель" вождя должен быть один…

После убийства Кирова — арест. Почти сразу, уже 17 декабря, Каменев, отец троих сыновей (двое — Юрий и Владимир — от второй жены Т.И.Глебовой), чтобы спасти себя, решил отмежеваться от Зиновьева. Этим дистанцированием он надеялся облегчить свою участь. На вопрос сле­дователя Рутковского о его теперешних отношениях с Зи­новьевым заявил: „…в моих отношениях к Зиновьеву прои­зошло сильное охлаждение. Однако ряд бытовых условий (совместная дача) не дал мне возможности окончательно порвать связь с ним. Считаю необходимым отметить, что, живя на одной даче летом 1934 года, мы жили совершенно разной жизнью и редко встречались. Нас посещали разные люди, и мы проводили время отдельно. Бывавшие у него на даче Евдокимов и, кажется, Куклин были гостями его, а не моими. Находя это положение все же для себя неприемле­мым, я при первой же возможности стал строить себе дачу по другой железной дороге. Еще в период совместной борь­бы с партией я никогда не считал Зиновьева способным руководить партией, последние же годы подтвердили мое убеждение, что никакими качествами руководителя он не обладает".

Зиновьев же слезно просил о снисхождении в своих письмах на имя Сталина, Ягоды и Агранова. В письме к Сталину есть такие строки: „Я не делаю себе иллюзий. Еще в начале января 1935 года в Ленинграде, в доме предвари­тельного заключения, секретарь ЦК Ежов, присутствовав­ший при одном из моих допросов, сказал мне: „Политически вы уже расстреляны".

Здесь же Зиновьев просил Сталина: „Умоляю Вас пове­рить мне в следующем. Я не знал, абсолютно ничего не знал и не слышал и не мог слышать о существовании за последние годы какой-либо антипартийной группы или ор­ганизации в Ленинграде". Но о Каменеве он уклонился что-либо сказать.

Может быть, это повлияло и на окончательный приго­вор соратникам Ленина, вынесенный тем же В.В.Ульрихом при членах Военной коллегии Верховного суда Союза ССР И.О.Матулевиче, А.Д.Горячеве 16 января 1935 года. Один из главных инквизиторов сталинского режима зачитал на суде:

"В результате контрреволюционной деятельности „Мо­сковского центра" в отдельных звеньях зиновьевского контрреволюционного подполья вырастали чисто фашист­ские методы борьбы, появились и крепли террористические настроения, направленные против руководителей партии и правительства, что и имело своим последствием убийство товарища С.М.Кирова…"

Военная коллегия приговорила:

„1. Зиновьева Григория Евсеевича, как главного органи­затора и наиболее активного руководителя „Московского центра", руководившего деятельностью подпольных контр­революционных московских и ленинградских групп, к тю­ремному заключению на десять лет.

11. Каменева Льва Борисовича, являвшегося одним из руководящих членов „Московского центр»", но в последнее время не принимавшего в его деятельности активного уча­стия, к тюремному заключению на пять лет…"

Через десять дней Зиновьев был отправлен в Верхне­уральский лагерь, а Каменев вначале в Челябинский. Но печальная одиссея „близнецов" на этом не закончилась. Ста­лин решил, что даже потенциальных свидетелей и участни­ков реальной расстановки людей в ленинском окружении не должно быть. Толкователем Ленина может быть только он. Следуют телеграфные распоряжения (легенды о враже­ской деятельности, конечно, уже сочинены).

„Верхнеуральск. Тюрьма НКВД. Бирюкову.

Отдельным купе арестантском вагоне, усиленным конвоем во главе вашего помощника отправьте в Москву в мое распоряжение Зиновьева.

Через два дня, тем же порядком, личном, при вашем сопровождении направьте Каменева. Под вашу личную от­ветственность обеспечьте полную секретность отправки Зи­новьева и Каменева как от заключенных, так и работников тюрьмы и тщательное наблюдение пути.

О времени отправки, номерах поездов и вагонов донеси­те телеграфно. Молчанов".

На втором процессе Зиновьев и Каменев были уже сго­ворчивей. В ответ на обещание Сталина сохранить им жизнь они соглашались со всеми фантастическими обвинениями. Факт вызова Зиновьева и Каменева в Кремль в начале след­ствия мною установлен. Но о содержании разговора между ними и Сталиным можно только догадываться. На Западе думали, что арестованные еще при первом процессе мог­ли бы припугнуть диктатора, как писала парижская газе­та „7 дней", что, если их осудят, „за границей их друзья опубликуют компрометирующие Сталина документы". Но то ли Сталин не боялся шантажа, то ли документов этих не было, но события стали развиваться по сценарию Кремля.

Вот фрагмент допроса во время следствия 28 июля 1936 года.

„Вопрос: Следствием по Вашему делу установлено, что центр организации тщательно разработал план заговора. Дайте показания по этому вопросу.

Зиновьев: Политической целью заговора было сверже­ние ЦК ВКП(б) и советского правительства и создание сво­его ЦК и своего правительства, которое состояло бы из троцкистов, зиновьевцев и правых…

Конкретно план переворота сводился к следующему:

Мы считали, что убийство Сталина (а также и дру­гих руководителей партии и правительства) вызовет замеша­тельство в рядах руководства ВКП(б).

Мы предполагали, что Каменев, Зиновьев, И.Н.Смирнов,

Рыхов, Сокольников, Томский, Евдокимов, Смилга, Мрачков– ский и другие вернутся при таком обороте событий на ру­ководящие партийные и правительственные посты…

Троцкий, я и Каменев должны были по этому плану сосредоточить в своих руках все руководство партией и государством…"

Дальше все в том же духе…

Иногда Зиновьев в своих письмах из тюрьмы Сталину опускается до глубочайшего унижения: „…я дохожу до того, что подолгу пристально гляжу на Ваш и других чле­нов Политбюро портреты в газетах с мыслью: родные, за­гляните же в мою душу, неужели же Вы не видите, что я не враг Ваш больше, что я Ваш душой и телом…". Зиновьев подписывает уже свои письма Сталину: „Всей душой теперь Ваш — Г.Зиновьев".

Перед лицом смерти последний экзамен в жизни на до­стоинство…

„Ленинцы" пожирали „ленинцев"…

Об остальном, читатель, вы прочли на первых страни­цах этого раздела. Вечная мгла поглотила неразлучный тан­дем ленинских соратников. Система безжалостно уничтожа­ла своих творцов.

…Кому сообщить об „отмене судебного дела за отсут­ствием в их действиях состава преступления", последовав­шей в июне 1988 года? Прозревающее правосудие в затруд­нении.

У Каменева обнаружены внук — Кравченко Виталий Александрович и жена сына Александра — Кравченко Гали­на Сергеевна. У Зиновьева „сведений о родственниках не обнаружено", как гласит постановление Верховного суда СССР133 . Все были беспощадно сметены в небытие больше­вистским серпом террора.

Зиновьев и Каменев — одни из архитекторов преступ­ной Системы и ее мученики.

…Время своим саваном укрывает ушедшее и ушедших.

„Любимец всей партии"

Ленин, в предвидении своего ухода в мир иной, дал очень странную характеристику Бухарину, которого он, судя по всему, весьма ценил.

Зимним днем 24 декабря 1922 года, когда сумерки уже готовятся натянуть свой серый полог над землей, Ленин диктовал М.А.Володичевой характеристики, которые, пожа­луй, не столько проясняют ситуацию, сколько запутывают ее. Напомню эти слова.

„Из молодых членов ЦК хочу сказать несколько слов о Бухарине и Пятакове. Это, по-моему, самые выдающиеся силы (из самых молодых сил), и относительно них надо бы иметь в виду следующее: Бухарин не только ценнейший и крупнейший теоретик партии, он также законно считает­ся любимцем всей партии, но его теоретические воззрения очень с большим сомнением могут быть отнесены вполне к марксистским, ибо в нем есть нечто схоластическое (он ни­когда не учился и, думаю, никогда не понимал вполне диа­лектики)".

Представляется, что это одно из самых парадоксальных умозаключений Ленина: „ценнейший и крупнейший теоре­тик партии" и здесь же — „никогда не учился и, думаю, никогда не понимал вполне диалектики". Такая высокая оценка одного из „выдающихся сил" партии одновремен­но — „его теоретические воззрения очень с большим сомне­нием могут быть отнесены к вполне марксистским…" „Схо­ластическое" в Бухарине —и вдруг: „законно считается лю­бимцем всей партии…".

Думаю, что приведенный фрагмент свидетельствует не столько о „воззрениях" Бухарина, сколько о взглядах самого Ленина. Например, что касается политической "диалекти­ки", то, если суммировать все сказанное Лениным, она смог­ла выглядеть как превращение диктатуры одного класса в диктатуру одной партии, а затем — в диктатуру вождя. Ленин не говорил прямо о такой .диалектике", но она выте­кала из его анализа, а главное — практических действий. Бухарин был более мягок, чем все остальные вожди, а это такой недостаток, который не мог позволить Бухари­ну вполне „понимать диалектику". Это не укладывалось в жестокую философию Ленина. В этом все дело.

Живость мысли, энергия публициста, преданность идеа­лам коммунизма и самому Ленину показались вождю доста­точными, чтобы объявить Бухарина "любимцем партии". Ду­маю, что рядовые члены РКП не только не подозревали Об этом, но многие и не знали о существовании самого Буха­рина.

Вокруг Ленина было много недоучившихся вождей: Троцкий, Сталин, Каменев, Зиновьев и Бухарин тоже. Про­фессиональный революционаризм Ленин ценил выше, чем университетские курсы.

„Ценнейший и крупнейший теоретик партии" вначале был откровенным адептом левого коммунизма с его ставкой на мировую революцию и безграничную эффективность диктатуры пролетариата. Через несколько лет Бухарин — уже лидер правого коммунизма, с его упором на постепен­ность, компромиссы, умеренность. Между этими полюсами большевистского спектра лежит десятилетие. Что же испо­ведовал Бухарин „посредине" этих лет? Ведь не мог быть переход из одного „уклона" в другой мгновенным? Каков же Бухарин, несомненно личность неординарная, талантливая, эмоциональная, был в „теории" на самом деле?

Ответить на этот вопрос очень помогает малоизвестная книжка Н.И.Бухарина „О мировой революции, нашей стра­не, культуре и прочем". Труд написан в форме ответов академику И.Павлову как раз „посредине" десятилетия меж­ду левыми и правыми большевистскими воззрениями Буха­рина, в 1924 году. Шестьдесят страниц бухаринской работы достаточно полно дают ответ о содержании его теоретиче­ских взглядов.

Академик Павлов, обладая духовной смелостью, как почти каждый подлинный ученый, заявил в своей вводной лекции, что „марксизм и коммунизм не абсолютная истина, в которой, может быть, есть часть правды, а может быть, и нет правды". Павлов поставил под сомнение шансы мировой революции, вообще не увидел позитивного содержания в революции, которая ведет к деградации культуры. Павлов выступил против гражданских войн как средства достиже­ния политических целей. Бухарин взялся все это решитель­но опровергнуть, назвав взгляды академика „тупиками", предварительно пронумеровав их как „первый", „второй", „третий" и „четвертый". Что же утверждал Бухарин?

Обругав по ходу дела писателя Мережковского, фило­софа Бердяева, отца Флоренского, Бухарин раскладывает „по полочкам" свои теоретические воззрения.

Нет шансов мировой революции? Но это „павловский тупик номер первый". Бухарин возражает, и читатель имеет возможность оценить глубину размышлений „выдающегося теоретика" марксизма: „Совершенно очевидно, что мировая революция есть факт. Но что она находится в определен­ной фазе своего развития, когда пролетариат захватил толь­ко одну шестую суши, а не шесть шестых, — это тоже факт…"

Революция русская не имеет позитивного содержания? Но это „второй тупик мысли академика Павлова". Для Буха­рина все ясно: „Большевистская революция спасла страну от разгрома и превращения в колонию… Один выход из войны и неплатеж долгов являются двумя факторами, кото­рые определили жизнь страны". Теоретик считает, что пози­тивное содержание революции столь очевидно, что этого нет нужды доказывать. „Неплатеж долгов" своим кредито­рам — чего уж тут яснее… Как может думать академик, узнав об этом аргументе, что от „революции нет пользы"? Разбойничья логика не смущает Бухарина.

Разве гражданская война не ужасна, вопрошает Павлов. „Но это третий тупик академика". Для Бухарина и здесь все ясно: „Без уничтожения власти капитала мы идем к гибе­ли — вот что должно быть выжжено в каждом мыслящем мозгу. И ради спасения человечества мы должны идти на жертвы, которые требует революция…" Автор книжки еще не знает, что Советская Россия принесет эти жертвы, чудо­вищные жертвы; только с 1929 по 1953 год будет репресси­ровано 21,5 млн. человек. И среди них сам Николай Ива­нович Бухарин… И это все „ради спасения человечества"? Здесь Бухарин обильно приводит ленинскую аргументацию о пользе революционного насилия.

Революция заводит культуру в никуда? Но это „тупик академика Павлова номер четвертый и последний", считает Бухарин. Он особенно негодует, что Павлов приводит вся­кие там примерчики. „Сейчас на что-нибудь дают огромные деньги, например на Японию, в расчете на мировую револю­цию, а рядом с этим наша академическая лаборатория полу­чает три рубля золотом в месяц…"

— Откуда это академик Павлов узнал об „огромных деньгах на Японию"? — вопрошает Бухарин.

Конечно, в контексте рассматриваемого спора этот во­прос частный, но мы-то сегодня знаем, что сотни миллио­нов, миллиарды рублей передала страна, ведомая бухариными и другими последователями Ленина, на „мировую рево­люцию" во все концы света.

Бухарин поучает академика: „Если положительный ис­ход борьбы есть необходимая предпосылка для всего осталь­ного, то выбора нет: нужно жертвовать всем". Вы чувствуете ленинское: жертвовать всем ради сохранения власти. Непо­нятно только, как в этом „тупике" оказалась культура? Речь идет о жертвах, которые, по мысли теоретика, вполне оправданны. Академика удручает, например, факт классово­го приема в высшие учебные заведения. Но Бухарин и здесь ловко объясняет: в противном случае мы сползем к „целям либеральной буржуазии", а это есть не что иное, как „вы­рождение".

Все эти вопросики и сомнения академиков и профес­соров Бухарин именует „идеологией, достойной каменного века". Комментировать здесь нечего, только впору спро­сить: так чьи же здесь тупики — Павлова или Бухарина?

Одно можно сказать: ответы академику Павлову — квинтэссенция взглядов Бухарина-теоретика, которые он отстаивал в 1918 году, от которых не отказался и в году 1929-м. Все дело в том, что трагическая личная судьба чело­века, душевность и совестливость этой личности стали как бы фирменным знаком и его теоретических взглядов, что не одно и то же. В своих более ранних работах, касающихся Бухарина, я грешил этими же ошибками. Персональная при­тягательность Бухарина не есть тождественность его теоре­тическим взглядам. Они так же„Туликовы", как и у самого Ленинаи всех его соратников-вождей.

Когда заместитель наркома внутренних дел Я.Агранов на докладе с замысловатой подписью: „Помощник начальни­ка 7 отделения 4 отдела ГУГБ капитан государственной безопасности Коган" наложил резолюцию: „Арестовать", Бухарин три месяца отказывался давать „нужные" показа­ния. Наконец из Бухарина в июне 1937 года выколотили следующее:

„Наркомвнудел Н.И.Ежову

Заявление

После длительных колебаний я пришел к выводу о том, что необходимо полностью признать свою вину перед пар­тией, рабочим классом и страной и покончить раз и навсег­да со своим контрреволюционным прошлым.

Я признаю, что являлся участником организации пра­вых до последнего времени, что входил, наряду с Рыковым и Томским, в центр организации, что эта организация стави­ла своей задачей насильственное свержение Советской вла­сти (восстание, госуд. переворот, террор), что она вошла в блок с троцкистско-зиновьевской организацией.

О чем и дам подробные показания.

Арестов. Н.Бухарин".

Когда ему дали бумагу, чернила для показаний, Буха­рин начал с теоретических признаний. Думаю, сам этот факт должен был убедить уважаемого Николая Ивановича Бухарина, что его судьба, судьба тысяч и миллионов подоб­ных несчастных — не случайность, а глубокая закономер­ность. Их судьба была спровоцирована марксизмом-лени­низмом, который на русской почве оказался кровавой дик­татурой на практике, обоснованием этих преступлений в теории.

„Личные показания Н.Бухарина" — потрясающий чело­веческий документ. „Ценнейший и крупнейший теоретик партии" под давлением капитана госбезопасности Когана готов был признать что угодно. Поскольку чекисты не мог­ли вникнуть в суть теоретических „заблуждений" Бухарина, они приказали ему написать о них самому: в чем его пре­ступные „ошибки".

Многостраничные показания Бухарина оформлены им как философский трактат с подзаголовками: 1. Общие тео­ретические антиленинские мои взгляды. 2. Теория государ­ства и теория диктатуры. 3. Теория классовой борьбы в условиях пролетарской диктатуры. 4. Теория организован­ного капитализма и т.д. Лишь в конце „трактата", написан­ного в тюрьме НКВД, Бухарин говорит о политических ве­щах: своей борьбе против партии, зарождении его „школы" с контрреволюционными целями и др.

Приведу лишь несколько фрагментов „теоретических показаний", написанных собственноручно Бухариным. Воз­можно, это уникальный, единственный случай в следствен­ной практике, когда подсудимый собственноручно пишет материал для протокола, выискивая грехи в собственных теоретических взглядах.

„…Известно, что в „завещании" Ленина указано, что я не понимал диалектики и серьезно ее не изучал. Это было совершенно правильное указание… Абстрактный схематизм гонится за „последними обобщениями", отрывая их от мно­гообразия быстротекущей жизни, и в этом мертвом подходе к процессам истории и исторической жизни лежит корень огромных моих политических ошибок, при определенной обстановке переросших в политические преступления…"

Бухарин каялся во всем, выступая уже не просто как „схоласт", но и как антиленинец. „…Известно, что В.И.Ленин обвинял меня в том, что концентрирую все внимание на разрушении буржуазного государства — с одной стороны и на бесклассовом обществе — с другой… Именно здесь ле­жал один из корней позднейшей идеологии правых… Была недооценка мощи государственного аппарата возросшей и укрепившейся диктатуры пролетариата".

Что правда, то правда. Бухарин явно недооценил чудо­вищной мощи террористической диктатуры. Система уже действовала по присущим ей законам тоталитарного обще­ства. Его умная голова, лишь оказавшись под ножом сталин­ской гильотины, смогла оценить сатанинскую силу „госу­дарственного аппарата".

„…В теории классовой борьбы в условиях пролетарской диктатуры я совершил коренную ошибку. Я делал вывод, что после сокрушения помещиков и капиталистов насту­пает этап „равновесия" между пролетариатом и крестьян­ством… в котором классовая борьба затухает. Отсюда — вместо сокрушения кулачества — перспектива его мирного врастания в лозунг „Обогащайтесь!".

Но, пожалуй, довольно. Перо Бухарина выводило в тю­ремной камере совсем не то, что он думал. Этой Системе не нужна теория, ей необходима светская религия и инквизито­ры, которые следят за ее чистотой. Если бы Ленин мог увидеть и услышать, как капитаны государственной безопас­ности указу ют „увязывать свою теорию со своими полити­ческими преступлениями"? Надо признать, что Н.И.Бухарин делал „признания" весьма профессионально. Возможно, эти несколько десятков листков .личных показаний Н.И.Бухари­на" важнее многих ленинских томов, ибо в них крах и траге­дия всего исторического замысла большевиков, их тоталь­ное поражение.

Может быть, для читателя эти страницы покажутся скучными, но в них, поверьте, мне хотелось выразить весь глубокий трагизм умного человека, посвятившего себя слу­жению утопической идее. Таких были миллионы. Я сам от­дал утопии лучшие годы своей жизни, был жрецом ленин­ской схоластики, замешанной на реальных проблемах самой жизни, спекулирующей на вечной христианской идее соци­альной справедливости.

Думаю, что самые честные страницы жизни были про­житы Бухариным во время эпопеи с Брестским миром. Веро­ятно, Бухарин и его сторонники „левые коммунисты" вздра­гивали, когда Ленин, картавя, не раз повторял, что сию ми­нуту Гофман не может взять Питер, взять Москву. „Но он может это сделать завтра, это вполне возможно… Перед нами вырисовывается эпоха тягчайших поражений, она на­лицо, с ней надо уметь считаться, нужно быть готовыми для упорной работы в условиях нелегальных, в условиях заведо­мого рабства у немцев…" Неужели могли думать те боль­шевики, для которых отечество еще что-то значило, что революция свершилась только для того, чтобы жить в „ус­ловиях заведомого рабства у немцев"? А где же обещанный мир? Или ценою рабства?

Бухарин мог вспоминать, лежа на тюремных нарах большевистской тюрьмы, как он в запальчивости выкрики­вал на VII съезде партии слова, теснившие его ум и сердце:

— Такой ценой нельзя покупать двухдневную передыш­ку, которая ничего не даст. Вот почему, товарищи, мы гово­рим, что та перспектива, которую предлагает т. Ленин, для нас неприемлема.

Как все это было давно… Но тогда он был честным перед собой, о чем и писал Сталину из тюрьмы 15 апреля 1937 года: искренне думал, что Брест — величайший вред. Я искренне думал, что твоя политика 2&/29 годов — до крайности опасна. Из линии я шел к лицам, а не наобо­рот. Но что у меня было плохого, что меня подводило? Антидиалектическое мышление, схематизм, литературщина, абстрактность, книжность".

Ленин внушил ему, что он не в ладах с диалектикой, и Бухарин многократно кается перед тюремщиками, перед не­доучившимся священником Джугашвили, перед Ежовым на допросе в своей „антидиалектичности". Это не просто при­знак излома личности обстоятельствами, а наивная вера в то, что раскаяниями в несуществующих грехах можно ис­просить себе прощение.

А ведь Ленин любил Бухарина (но не партия, которая никого не любила, как и подобает ордену). Вождь значи­тельно меньше писал Бухарину, чем другим своим соратни­кам из окружения. Ленин любил беседовать с Бухариным, нередко проявляя просто отеческую заботу о молодом со­ратнике.

Большевики, едва-едва почувствовав, что усидят в Мо­скве, что власть останется у них, стали пристально присма­тривать за своим драгоценным здоровьем. Уже в двадцатом году вожди стали регулярно ездить на лечение в Германию, вызывали к себе оттуда врачей для консультаций, заказыва­ли дорогие лекарства. При этом отпуска брали на 2—3 ме­сяца. Особенно любили подолгу отдыхать Троцкий, Буха­рин, Зиновьев, Иоффе и некоторые другие большевистские руководители.

Так вот, в марте 1922 года Бухарин с женой выехал на отдых в Германию. Ленин поручал послам следить за лече­нием, отдыхом партийных руководителей и сообщать об этом в Москву. В этом смысле весьма любопытно письмо Ленина в Берлин, датированное 26 апреля 1922 года.

„Строго секретно.

Копия Сталину.

Тов. Крестинсхий.

Очень благодарю за присланное лекарство. Хотел бы поговорить насчет Бухарчика. Смилга рассказывает мне, что ведет он себя безобразно. Не лечится толком. Слухи о по­кушении на него (готовящемся) выводят его из себя и т.д.

Покушение вполне возможно, и противник имеет много шансов на успех. Я предлагаю поэтому следующее:

Бухарина вызвать сюда. Через месяц (или полтора) мы его пошлем назад, к жене.

За это время подготовить:

1. Перевод его жены в другую санаторию, где меньше белых, где в окрестностях больше рабочих немцев-комму­нистов. Вероятно, можно найти такое место в Саксонии.

2.  За это же время подготовить 2-3-х немецких рабо­чих-коммунистов, не болтунов, и их поселить без ведома Бухарина около его санатории, для охраны. Это трудно сде­лать, ибо все и вся — болтуны, пустомели, хвастуны. Но это надо сделать.

3. Жене Бухарина назваться ее девичьей фамилией. Это ее право по нашим законам.

Очень прошу обделать все это толком, серьезно.

Привет. Ваш Ленин".

Целую операцию с „продолжением" предлагает Ленин, чтобы Бухарин хорошо отдохнул в немецком санатории с женой. А на дворе страны, где пепел и разруха, едва– едва гражданская война стихла… Но власть быстро портит людей. Ибо любая власть, в принципе, сколь необходима, столь и порочна.

Бухарин был в своем роде партийным аристократом. Он много работал над собой, обладал весьма обширными знани­ями. Николай Иванович не мог не чувствовать, что в интел­лектуальном развитии он выше ворошиловых, молотовых, кагановичей.

„Ранний Бухарин" был ортодоксален. Как Ленин. В своей „Теории пролетарской диктатуры", написанной в 1919 году, Бухарин также размашисто непримирим: люди из II Интернационала — это „пустопорожние болтуны из жи­вых трупов". Один из них — Каутский, это человек, кото­рый занимался "лизанием генеральского сапога". Для Буха­рина Лига Наций — "дребедень". Здесь он полностью по­хож на Ленина. Так же как Ленин, Бухарин утверждает, что суть власти пролетариата — только „диктатура". Он пишет, что „пролетариат не только не дает никаких „сво­бод" буржуазии — он применяет против нее меры самой крутой репрессии: закрывает ее прессу, ее союзы, силой ломает ее саботаж и т.д.".

Бухарин, как и Ленин, превозносит принцип классовой борьбы, монополии одной партии, призрачности буржуаз­ной демократии. Он за строгое централизованное, плановое хозяйство. Он ни в чем не расходится с Лениным.

Позже, в конце двадцатых годов, зрелый Бухарин вно­сит нечто новое, окололиберальное, в свои социально-экономические взгляды, которые усугубили его политическое положение и привели к утрате престижного положения в партийной иерархии. В своем докладе „Политическое завещание Ленина", сделанном 21 января 1929 года, Бухарин, защищая и развивая ленинизм, говорил и нечто нетрадиционное. Taк, индустриализацию страны, по Бухарину, нельзя осуществлять путем „переобложения крестьянства", нужно „зацеплять крестьянина за его интересы", нужно учитывать его „собственные выгоды". Не случайно до самой смерти Бухарин не смог отмыться от обвинений в „защите кулака", разжигании „частнособственнического интереса", курсе на "Личное обогащение".

Бухарин не был еретиком и оппортунистом. Он про­сто видел несуразности марксизма, отвергающего глубин­ный двигатель экономического прогресса — интересы. Он попытался „слегка уточнить, скорректировать" традицион­ные взгляды.И не просто уточнить, но и увязать их с кон­кретным политическим курсом партии. Бухарин быстро по­пал в уклонисты и по закону большевистской логики должен был от „теоретической борьбы перейти к полити­ческой, а затем и террористической". Бухарин пытался лю­быми способами выбраться из „осады", не брезгуя никакими приемами. Он стал защищать не столько свои „чуть-чуть" еретические взгляды, сколько самого себя. Защита была тоже большевистски традиционной: Бухарин обрушился на Троцкого. Взяв на прицел, например, заявление Троцкого о „правой опасности" в июле 1928 года, Бухарин называет этот документ „неслыханно клеветническим и кликуше­ским". Бухарин пытается удержаться „на плаву", безжа­лостно добивая уже поверженного Троцкого накануне его депортации.

Троцкий же был более снисходительным к Бухарину, хотя высмеивал его весьма обидно и едко. „Бухаринская борьба с оппозицией, — писал он осенью 1927 года, — ужасно напоминает стрельбу перепуганного насмерть со­лдата: глаза зажмурит, винтовку ворочает над головой, па­троны расстреливает в бешеном количестве, а процент попа­дания равен нулю. Такая бешеная трескотня сперва оглушает и может даже испугать необстрелянного человека, не знающего, что стреляет, зажмурив глаза, до смерти перепу­ганный Бухарин".

Уже позднее, будучи в изгнании, Троцкий дал довольно оригинальную характеристику Бухарина через призму ле­нинского отношения к нему.

"В характере Бухарина, — вспоминал Троцкий, — было нечто детское, и это делало его, по выражению Ленина, любимцем партии. Он нередко и весьма задорно полемизи­ровал против Ленина, который отвечал строго, но благоже­лательно. Острота полемики никогда не нарушала их дру­жеских отношений…

Вспоминается такой эпизод на заседании Политбюро. Когда Англия круто переменила свою политику по отноше­нию к Советам, перейдя от интервенции к предложению заключения торгового договора… все, помню, были охваче­ны одной мыслью: это серьезный поворот… Неожиданно раздался голос Бухарина:

—  Вот так штука! События на голову встанут! — Буха­рин посмотрел на меня.

—  Становитесь, пожалуйста, — ответил я.

Бухарин побежал с места, подбежал к кожаному дива­ну, уперся руками и поднял вверх ноги. Постояв так мину– ту-две, он с торжеством вернулся в нормальное положение. Мы посмеялись, и Ленин возобновил заседание Политбюро. Таков был Бухарин и в теории и в политике. Он при всех своих исключительных способностях нередко становился ногами вверх…"

Судьба Бухарина, как и многих других соратников Ле­нина, трагична. Может быть, поэтому в процессе реабилита­ции долго считалось, что его курс и методы в экономике и особенно сельском хозяйстве прогрессивны. Я тоже считал так когда-то, работая над книгой „Сталин". Но позднее бо­лее внимательное знакомство с творчеством Бухарина и уже более спокойное отношение к „открытиям" трагического прошлого позволяют с огорчением сказать: идеи Бухарина мало чем отличались от официальной ,линии". Может быть, некоторая разница была лишь в тактике и сроках реализа­ции партийных директив. Бухарин мог критиковать не курс, а его „троцкистские" извращения, бездарное планирование, кулацкое „торможение". Редактор Известий" Бухарин инту­итивно чувствовал гибельность курса, но мог сказать об этом лишь несколько раз очень туманными намеками.

Сталин еще несколько лет после разгрома „правых" поз­волял Бухарину чувствовать себя если не "любимцем пар­тии", то хотя бы нужным ей человеком. У Бухарина был очень мягкий и слабый характер. Фактически все тридцатые годы до самого ареста и, естественно, после него Бухарин стремился вернуть расположение Сталина, иногда доходя до глубокого унижения своего достоинства, сочиняя даже поэму, посвященную удачливому вождю.

Временами Коба (Бухарин почти до конца так обращал­ся к Сталину, рассчитывая восстановить былые добрые от­ношения) давал Бухарину надежду. Боже, сколько "люби­мец партии" написал в тридцатые годы Сталину писем! Возможно, их хватило бы на целый том… или больше Вре­менами Сталин ослаблял хватку. Затем вновь появлялись зловещие симптомы преследований и ареста. Бухарин вновь писал длинное письмо с объяснениями и выражениями сво­их искренних и добрых чувств к вождю.

"Дорогой Коба!

Я был в большом смятении, когда ты меня разносил за Эренбурга. Ты между прочим сказал, что я-де мало бываю в редакции. Между тем я бываю ежедневно. В последнее вре­мя уходил, просидевши всю ночь… Два последних дня я действительно не был в Москве Мне было поручено в 3 дня написать брошюру о Калинине..

Посылаю тебе только что сделанную брошюру как ве­щественное доказательство. Ибо тебя, очевидно, информи­руют мои друзья, которые в чем-то особливо заинтересо­ваны.

Я тебе пишу открыто и прямо, ты не сердись. Если ты считаешь, что я „фамильярничаю" и что я не так себя веду по отношению к тебе, скажи мне об этом.

Твой Бухарин".

Бухарин хочет вернуть ленинские дни, когда соратники называли друг друга на „ты", подсиживали друг друга лишь политически и еще не прибегали к будущим сталинским методам козней.

Возможно, эта переписка (впрочем, это письма-моноло­ги) уникальна как по объему, так и по той страсти вымо­лить прощение, которые демонстрировал Бухарин. Писал узник не только Сталину, но и ближайшему его окруже­нию. Вот письмо Ворошилову после расстрела Зиновьева и Каменева. На процессе они не пощадили Бухарина…

"Дорогой Климент Ефремович.

Ты, вероятно, уже получил мое письмо членам Полит­бюро и Вышинскому: я писал его ночью сегодня в секрета­риате тов. Сталина с просьбой разослать: там написано все существенное в связи с чудовищно-подлыми обвинениями Каменева… Что расстреляли собак — страшно рад… Если к моменту войны буду жив — буду проситься на драку (не­красно словцо), и ты тогда мне окажи последнюю эту услу­гу и устрой в армию хоть рядовым…

Извини за сумбурное письмо: у меня тысячи мыслей, скачут как бешеные лошади, а поводьев крепких нет.

Обнимаю, ибо чист.

1.1Х.36 г. Ник. Бухарин".

Как далеко было от ленинской атмосферы, когда вожди ругались, интриговали, схолачивали противостоящие груп­пы, но вождь стоял над всеми. Уничтожали других, но не себя. Партверхушха еще не знала, что скоро будут физиче­ски расправляться друг с другом.

"Дорогой Коба.

Пишу тебе по совершенно исключительному случаю… Я очень прошу… заставить прекратить допросы обо мне че­рез моих подчиненных; если райкому или МК что-либо интересно знать обо мне, то пусть допрашивают меня, хотя доколе будет это недоверие? Поэтому нельзя ли им сказать, что этакие допросы уже стали неприличными!

Прошу простить за взволнованный тон и сбивчивость письма.

Твой Н.Бухарин".

„Взволнованный тон" бывал у Бухарина и во взаимоот­ношениях с Лениным. Особенно часто споры разгорались в 1919 году, когда он был привлечен к работе, возглавляемой Лениным, по программе Коминтерна. Бухарин был, как и во времена противоборства по Брестскому миру, запальчив, эмоционально несдержан. Тогда он еще не отошел от сво­их леворадикальных воззрений. Ленин критиковал Бухари­на порой весьма больно, однако, питая явную слабость к революционеру, давал ему новые и новые политические по­ручения.

Так, в апреле 1919 года в ЦК была получена деклара­ция екатеринославских эсеров, в которой они выпячивали на первый план в революционной деятельности националь­ный аспект, ставили под сомнение диктатуру пролетариата (а как же крестьянство?), возражали против тесного союза Украины и России. Ленин придал документу большое значе­ние, но не стал заниматься проблемой сам, а поручил ее Бухарину. Вождь верил, что в основных вопросах политики Бухарин не „качнется" больше.

„т. Бухарин!

Напечатайте сие с обстоятельным и спокойным раз­бором, доказывая детально, что такие колебания социали­стов-революционеров в сторону кулака и отделения от России, т.е.дробление сил, перед Колчаком и Деникиным объективно ведут к помощи буржуазии и Колчаку".

Долгими ночами Бухарин лежал на нарах с открытыми глазами; Ленин доверял, а Сталин не доверяет… Вся его борьба, как на черно-белой киноленте, медленно проплыва­ет в смятенном, воспаленном мозгу. Он помнит, что написал очередное (какое по счету?!) письмо.

„Тов. Сталину И.В.

Членам ПБ ЦК ВКП(б) Дорогие товарищи!

Сегодня в „Правде" появилась отрицательная статья, в которой бывшие лидеры правой оппозиции (а следователь­но, очевидно, и я, Бухарин) обвиняются в том, что они шли рука об руку с троцкистами и диверсантами гестапо и т.д.

Сим я еще и еще раз заявляю:

1. Ни словом, ни делом, ни помышлением я не имел и не имею ничего общего ни с какими террористами каких бы то ни было мастей. Я считаю чудовищным даже намек на та­кое обвинение…

2. При всех и всяких обстоятельствах, всюду и везде, я буду настаивать на своей полной и абсолютной невиновно­сти, сколько бы клеветников ни выступало против меня со своими клеветническими показаниями…

С комм. прив. Н.Бухарин" .

После письма Бухарина Сталину волна разносной кри­тики как бы затихла. Загнанный „оппозиционер" боялся спугнуть надежду: видимо, Коба прислушался, вспомнил годы совместной борьбы против Троцкого, убедился еще раз в его безусловной лояльности. Бухарин никогда не узна­ет, что Сталин действительно на этом его письме набросает размашистую резолюцию главному редактору „Правды":

„Тов. Мехлису. Вопрос о бывших правых (Рыков, Буха­рин) отложен до следующего пленума ЦК. Следовательно, надо прекратить ругань по адресу Бухарина (и Рыкова) до решения вопроса. Не требуется большого ума, чтобы понять эту элементарную истину.

И.Сталин".

Он не знал, что Сталин решил расправиться с "любим­цем партии" по полной программе. Когда в феврале, накану­не пленума ЦК, вновь взметнулась волна клеветы, Бухарин был сломлен или, точнее, сильно надломлен. Он еще не мог понять, что именно он вместе с Лениным, Троцким, Стали­ным, со всеми теми, кто собирался его судить, создали та­кую Систему, жернова которой безжалостны. Это было ри­туальное заклание: враги обязательно должны быть! Шпио­ны и террористы — тоже. Желательно из высшего эшелона власти. Система, чтобы существовать как осажденная кре­пость, должна была постоянно бороться, выискивать непри­ятеля, уничтожать всех, кто хотел подорвать ее стены и башни. Но Бухарин сам активно строил эту крепость.

Он помнит, что накануне пленума, собравшись с сила­ми, пишет 20 февраля 1937 года еще одно очередное письмо в Политбюро. Бухарин пытался бороться.

"Дорогие товарищи!

Пленуму ЦК я послал „заявление" почти на 100 стра­ниц, с ответом на тучу клевет, содержащихся в показани­ях…

Я в результате всего разбит нервно окончательно. Смерть Серго, которого я горячо любил, как родного чело­века, подкосила последние силы… Я вам еще раз клянусь последним вздохом Ильича, который умер на моих руках…"

Часть последней фразы Сталин подчеркнул жирным си­ним карандашом, а на полях — размашистый крест и слово, как выстрел: „Вранье".

Как было в действительности?

"…К Ленину приехали 21 января 1924 года после полу­дня профессора О.Ферстер и В.П.Осипов. Они вниматель­но осмотрели больного. Никаких тревожных симптомов не было обнаружено" .

В последние месяц у угасающего вождя мало кто бы­вал из его соратников. Ленин был почти недоступен для диалога в своей немоте, да и сам не хотел этих встреч. Надежда Константиновна в своих „совершенно секретных" воспоминаниях, пролежавших десятилетияв партийном за­точении, вспоминала: „На вопрос, не хочет ли он повидать Бухарина, который раньше чаще других бывал у нас, или еще кого-нибудь из товарищей, близко связанных по рабо­те, он отрицательно качал головой, знал, что это будет не­померно тяжело".

Но в тот роковой день Бухарин у Ленина в Горках был. После посещения безнадежно больного вождя врачами Ле­нину оставалось жить менее двух часов. Когда начались конвульсии больного, разрешили войти в комнату и Бухари­ну. В его письме в Политбюро не было „вранья".

Бухарин в письме обращается к этому эпизоду с Лени­ным, надеясь, что хотя бы память о вожде, которого давно превратили в святого идола, защитит и спасет его в эту критическую минуту. Дальше он пишет:

„…Мне остается только: или быть реабилитированным, или сойти со сцены.

В необычайнейшей обстановке я с завтрашнего дня буду голодать полной голодовкой, пока с меня не будут сняты обвинения в измене, вредительстве, терроризме… дайте мне, если мне суждено идти до конде по скорбному пути, заме­реть и умереть здесь, никуда меня не перетаскивайте и за­претите меня тормошить.

Прощайте. Побеждайте.

Ваш Н.Бухарин".

Да, „скорбный путь" Бухарин пройдет до конца. Может быть, он вспомнил, как в сентябре 1919 года Политбюро обсуждало вопрос об арестах кадетов из буржуазной интел­лигенции. Посыпались жалобы. Ареопаг поручил Бухари­ну, Дзержинскому, Каменеву вернуться к этим делам. Хотя ясно, что Политбюро „пересмотра" никакого делать не со­бирал ось. Об этом, в частности, свидетельствует письмо Ле­нина, написанное 15 сентября Горькому.

„Дорогой Алексей Максимович!

…Мы решили в Цека назначить Каменева и Бухарина для проверки арестов буржуазных интеллигентов околока­детского типа и для освобождения кого можно. Ибо для нас ясно, что и тут ошибки были. Ясно и то, что в общем мера ареста кадетской (и околокадетской) публики была необходима и правильна".

Вот так: место профессуры — в тюрьме. Их вина — думают по-другому, чем Ленин, Бухарин и остальные во­жди. „Мера ареста… необходима и правильна". Вспоминал ли Бухарин эти страншры своей биографии? Как могли себя чувствовать русские интеллигенты в чекистских застенках, имевшие, как правило, лишь одну вину: неприятие больше­визма?

Я, может быть, утомил читателей письменными моноло­гами Бухарина, но думаю, что они помогают увидеть нечто более широкое, чем трагическая судьба этого ученика Ле­нина. Коллизии „любима партии" — отраженная волна страшного ленинского эксперимента. „Великий террор" кон­ца тридцатых годов имел свои корни в ленинских идеях и действиях. В его распоряжениях, наподобие указаний Бош и Минкину: "Повесить, непременно повесить…"

Через полтора месяца после того как Бухарина аресто­вали, он вновь (в который раз!) пишет большое, на двадцати двух страницах письмо Сталину. Его мы не имеем возмож­ности процитировать полностью, но несколько фрагментов, связанных с Лениным и ленинским „воплощением" в жизнь его идеалов, мы все же приведем.

„Ночь на 15 апреля 1937 года.

Иосифу Виссарионовичу Сталину. Лично.

Это письмо носит такой характер, что я прошу, чтобы оно было переслано И.В.Сталину без предварительного чтения кем бы то ни было.

…На пленуме я чувствовал себя как человек, невинно прикованный к позорному столбу… Я в отчаяньи клялся смертным часом Ильича. Ты-то ведь хорошо знаешь, как я его безгранично, всем сердцем и душой любил. Я воззвал к его памяти. А мне заявили, что я спекулирую его именем, что я даже налгал, будто я присутствовал при его смер­ти, даже приводили "документ" (статья Зиновьева), а суть в том, что я после смерти Ильича уехал из Горок в Москву, а потом вернулся со всеми, что и описано в статье.

…Я мечтал о большой близости к руководству и к тебе, не скрою. Я тосковал по крупным людям, я тосковал по более широкой работе. Что это, грех? Преступление? Тебя лично я снова научился не только уважать, но и горячо любить (опять, пусть сколько угодно хихикают люди, которые мне не верят, но это так)… Я бредил о доверии с твоей стороны… Все это было — и все полетело прахом, и я чер­вем извиваюсь на тюремной койке…

Хочу сказать тебе прямо и открыто о своей личной жизни, о чем говорить не принято…"

Бухарин откровенно рассказывает о всех своих женах: Н.М.Эсфири, А.В.Травиной, Нюсе Лариной. Пока не пришла к нему Ларина, бытие его „пожиралось невероятными стра­даниями, съедавшими радость жизни…". Сейчас бы сказали: „Бухарин запутался в женщинах". Он был очень любвеобильным человеком, но без достаточно прочных мораль­ных тормозов. То было время, когда он метался между долгом и любовью. Его нравственные слабости находят про­должение в слабостях политических,– в его полной капиту­ляции перед Сталиным. Арестант все еще не теряет надеж­ды убедить Сталина в своей лояльности к нему.

„…Было время, когда я с тобой лежал на диване у тебя — это я тогда готовился к борьбе? Вздор.

А вот что было к подходам 1928 года. Я искренне ду­мал, что ты поступаешь не по-ленински; я опирался на мно­жество цитат и т.д. из Ильича. А что было? Да то, что я понимал завещание Ильича (не персональное, а о линии) буквально и формально… К 28-му году создалась особая ситуация, не входившая в поле зрения Ильича… А я, как школьник, хватался за букву, упуская дух… В 192&/ 29 году я в тебе видел воплощение антиленинской тактики. Это глупо, но это было именно так…"

Бухарин готов признать, что Ленин не мог давать рекомендации на будущее, ибо это уже не входило „в поле зрения Ильича". Этим Бухарин признает правоту Сталина, „развивающего" Ленина. Идет капитуляция по всем линиям, ленинской в том числе. Говоря о Ленине, о своих ошибках, Бухарин с неизбежностью возвращается к Сталину:

„…Мне было часто необыкновенно хорошо, когда удава­лось быть с тобой (не тогда, когда вызывался для какого– нибудь разноса), даже тронуть тебя было хорошо. Я дей­ствительно стал к тебе чувствовать почти такое же чувство, как к Ильичу, — чувство родственной близости, громадной любви, доверия безграничного, как к человеку, которому можно все сказать, все написать, всем поделиться, на все пожаловаться".

Дальше Бухарин пишет о книге, которую он заканчива­ет и хотел бы посвятить Сталину, ибо теперь он чувствует себя „твоим учеником". И вновь утверждает: „…никакими средствами нельзя заставить меня совершить позорное клеветничество против самого себя…". Кончает Бухарин на крайне мучительной ноте: „…камеры темные, и круглые сут­ки горит электрический свет. Натираю полы, убираю, чищу парашу и т.д. — все это знакомо. Но сердце разрывается, что это — в советской тюрьме, и горе мое, и тоска моя безграничны….

Будь здоров и счастлив Н.Бухарин".

Это личное письмо Бухарина Сталин адресовал всем членам Политбюро: "в круговую". Ознакомившись с ним, члены высшей партийной коллегии оставили для истории свои автографы: „Читал. По-моему, писал жулик. В.Молотов". „Все та же жульническая песенка: я не я, а лошадь не моя. Л.Каганович". „М.Калинин". „Безусловно жульническое письмо. В.Чубарь". „Читал. К.Ворошилов". „Бухарин продол­жает свое провинциальное актерство и фарисейское жуль­ничество. А.Микоян". „Типичная бухаринская ложь. А.Андреев".

Так соратники Сталина, которые все считали себя уче­никами Ленина, решили судьбу своего сотоварища.

Сломленный, он напишет еще не одно письмо. О Лени­не уже не упоминает, он ушел куда-то далеко-далеко… Но так хочется жить. Бухарин, уже сдавшийся, еще на что-то надеется. Несколько фрагментов еще из одного письма че­ловека, которого любил Ленин.

„Здравствуйте Иосиф Виссарионович.'* …В галлюцинаторном состоянии (у меня были такие пе­риоды) я говорил с Вами часами — ты сидел на койке, рукой подать. К сожалению, это был только бред…

Я хотел сказать Вам, что хотел бы объясниться с Вами хоть последний раз в жизни, но только с Вами. Я знаю, это неслыханно. Я не питаю ни малейшей надежды, что это будет. Но пусть Вы знаете, что я этого ждал, как израильтя­нин манны небесной. Я ничего не хочу брать назад, ни на кого не хочу жаловаться-

Пишу это вовсе не потому, что сижу в тюрьме и хочу себе что-то выторговать. Я смотрю на себя, как на человека, политически погибшего…

…Я написал уже (кроме научной книги) большой том (страниц 250—300) стихов… Первые мои вещи кажутся мне теперь детскими (но я их переделаю), за исключением ,Думы мы о Сталине", которую я Вам переслал еще до ареста. Но по содержанию я могу сказать, что в нашей литературе такой попытки не было…"

Далее Бухарин излагает план написанной им книги „Преображение мира", где особое место занимают главы „Эпоха великих работ" и „Грядущее" (Коммунизм). Все это, выводит Бухарин, „я писал главным образом ночами и бук­вально кровью сердца…

Иосиф Виссарионович, Вы такой знаток стиля и так любите литературу. Не дайте погибнуть этой работе…

Вам покажутся чудовищными мои слова, может быть, факт, что я Вас люблю всей душой!.."

Я больше не буду цитировать бухаринских писем. Все они — выражение эволюции моральной гибели челове­ка, которая олицетворяет обреченность не столько узника, сколько Системы, которую он сам же создавал. Ленин не мог представить такого трагического финала для "любим­ца партии". Но он совсем не был случайным. Эта партия, эта идеология, выпестованные Лениным, не могли обходиться без инквизиции. Просто Бухарин — наиболее яркое вы­ражение процесса гибели личности, ее распада под давлени­ем чудовищной машины, в создании которой он принимал самое активное участие. Судьба Бухарина — личностный приговор ленинской Системе. Впрочем, я приведу еще от­рывки из двух документов. Финал трагедии Бухарина дол­жен быть полным.

В Президиум Верховного Совета СССР

приговоренного к расстрелу Н.Бухарина

Прошение

Прошу Президиум Верховного Совета СССР о помило­вании. Я считаю приговор суда справедливым возмездием за совершенные мною тягчайшие преступления против социа­листической родины, ее народа, партии, правительства. У меня в душе нет ни единого слова протеста. За мои престу­пления меня нужно было бы расстрелять десять раз…

Я твердо уверен: пройдут годы, будут перейдены вели­кие исторические рубежи под водительством Сталина, и вы не будете сетовать на акт милосердия и пощады, о котором я вас прошу: я постараюсь всеми своими силами доказать вам, что этот жест пролетарского великодушия был оправ­дан.

Москва, 13 марта

Внутренняя тюрьма НКВД Николай Бухарин"'.

Естественно, прошение было отклонено. Это было дав­но предрешено. Бухарин будет расстрелян не „десять раз", всего один…

„Секретно".

Справка.

Приговор о расстреле Бухарина Николая Ивановича приведен в исполнение 15 марта 1938 г. Акт о приведении приговора в исполнение хранится в Особом архиве 1-го спецотдела МВД СССР, том № 3, лист № 97.

Нач. 12 отд. 1-го спецотдела НКВД СССР

лейтенант госбезопасности Шевелев".

Бухарин задумывался задолго до трагического конца, куда может завести ставка на неограниченное насилие. Со­хранилось его письмо „железному Феликсу" — Дзержинско­му по этому поводу.

Дорогой Феликс Эдмундович, я не был на предыдущем собрании руководящей группы.

Слышал, что Вы там, между прочим, сказали, будто я и Сок.(ольников) „против ГПУ и т.д.". О драчке третьеводнишней осведомлен. Так вот, чтобы у Вас не было сомнений, милый Феликс Эдмундович, прошу Вас понять, что я ду­маю.

Я считаю, что мы должны скорее переходить к более "Либеральной" форме соввласти: меньше репрессий, больше законности, больше обсуждений, самоуправления (под руко­водством партии, разумеется) и проч. В своей статье в „Боль­шевике", которую Вы одобрили, теоретически обоснован этот курс. Поэтому я иногда выступаю против предложе­ний, расширяющих права ГПУ, и т.д. Поймите, дорогой Фе­ликс Эдм. (Вы знаете, как я Вас люблю), что Вы не имеете никаких оснований подозревать меня в каких-либо плохих чувствах к Вам лично и к ГПУ как учреждению. Вопрос принципиальный — вот в чем дело…

Ваш Н.Бухарин".

Нельзя не отдать должное проницательности и в дан­ном случае мужеству — выступать против ставшей обычной чрезвычайщины, против возведения насилия в ранг государ­ственной политики. К слову сказать, Дзержинский отнесся к письму без тех чувств "любви", о которых писал Бухарин. Председатель ОГПУ тоже придал письму „принципиальное" значение. Дзержинский обращается к своему заместителю Вячеславу Рудольфовичу Менжинскому, довольно мрачной и даже зловещей фигуре, олицетворявшей до 1934 года су­меречные действия карательных органов.

„т. Менжинскому. Только лично (без копий)

При сем — письмо ко мне Бухарина, которое после прочтения прощу ко мне вернуть. Такие настроения в руко­водящих кругах ЦК нам необходимо учесть и призадумать­ся. Было бы величайшей ошибкой политической, чтобы пар­тия по принципиальному вопросу о ГПУ сдала и дала бы „весну" обывателям — как линию, как политику, как декла­рацию. Это означало бы уступать нэпманству, обыватель­ству, клонящемуся к отрицанию большевизма. Это была бы победа троцкизма и сдача позиций…

24.Х11.24 г. Ф.Дзержинский".

Дзержинский, к которому с изъявлениями чувств любви и мягкого несогласия с .линией ЦК" по вопросу о роли „карательных органов" обратился Бухарин, не разделил его взглядов. Ведь Дзержинский, по сложившимся представле­ниям, был „железный". Как смею утверждать, эти взгляды Бухарина были чужды и другим членам ЦК. Но Бухарин имел несчастье иметь собственные взгляды по многим во­просам.

Можно вспомнить и такой эпизод из жизни Бухарина. В начале 1921 года в Тамбовской губернии вспыхнуло мощ­ное крестьянское восстание. Ленин поручил Бухарину про­анализировать обстановку и доложить на заседании Полит­бюро перечень мер, которые необходимо принять для лик­видации крестьянского выступления. Заседание состоялось 2 февраля 1921 года. Доклад сделал Бухарин. Он активно добивался и добился-таки, хотя лишь как намерение, осу­ществить в губернии продовольственную „чистку", облег­чить положение крестьян. Ленин, Сталин, Крестинский, Преображенский, Рудзутак, Каменев согласились с этой мерой, но Ленин предложил вызвать в Тамбов Антонова– Овсеенко, чтобы вместе с экономическими мерами приме­нить и меры военные.

Однако восстание разгоралось. „Мягких" мер, предло­женных Бухариным, оказалось недостаточно. Вообще, как посчитал Ленин и другие члены Политбюро, нужны совсем не экономические меры, а карательные. Следующее заседа­ние Политбюро прошло уже без Бухарина. Оно состоялось 27 апреля. Решили „назначить единоличным командующим войсками в Тамбовском округе Тухачевского, сделав его от­ветственным за ликвидацию банд Антонова. Дать для ликви­дации месячный срок. Не допускать никакого вмешатель­ства в его дела…". Восстание было утоплено в крови и жестоко подавлено. Бухарин совсем не подходил для ре­прессивных действий, он пытался решать проблему эконо­мически и политически.

В чем-то Бухарин был не таким, как другие ленинцы…

Так закончил свой земной путь один из соратников и учеников Ленина. По сути, он был, как выразился Н.В.Валентинов, идеологом „доктрины правого коммуниз­ма". Порвав с „военным коммунизмом", в 1924—1925 го­дах доктрина Бухарина имела большое хождение и влияние в большевистской среде. На XIV съезде и XIV партконфе­ренции были еще раз обнародованы взгляды Бухарина, сво­дящиеся к тому, что „мы будем строить социализм даже на нашей нищенской базе, мы будем плестись черепашьим ша­гом, а все-таки социализм построим". Бухарин полагал, что нэп в деревне — это расширение базы зажиточного крестьянства, это переход от гражданской войны к граждан­скому миру, это постепенность и последовательность.

Наиболее откровенно свои взгляды Бухарин выразил на московской губернской конференции 17 апреля 1925 года. „Наша политика по отношению к деревне, — заявил он, — должна развиваться в таком направлении, чтобы раздви­гались и отчасти уничтожались ограничения, тормозящие рост зажиточного и кулацкого хозяйства. Крестьянам, всем крестьянам, надо сказать: обогащайтесь, развивайте свое хо­зяйство и не беспокойтесь, что вас прижмут".

Сколько раз ему припомнят эти „еретические" слова! Как много придется ему оправдываться за свое „буржуазное перерождение"! А тогда, в 1925 году, эти взгляды разделя­лись многими, в том числе и Сталиным. Генсек, выступая 9 мая 1925 года на собрании партийного актива Москвы, однозначно заявил: „Некоторые товарищи, исходя из факта дифференциации деревни, приходят к выводу, что основная задача партии — это разжечь классовую борьбу в деревне. Это, товарищи, неверно. Это — пустая болтовня".

Кратковременно бухаринская трактовка нэпа взяла верх. Но совсем ненадолго. Вскоре Политбюро вновь пере­шло к курсу жесткой классовой борьбы в деревне, вытесне­ния кулака, а затем и сплошной коллективизации. Сталин стыдился своей слабости, что какое-то время он буквально следовал советам Бухарина. Сталин, разгромив Троцкого, по сути, заимствовал у побежденного радикальную концеп­цию строительства социализма в городе и деревне. Бухарин теперь мог только мешать, хотя сопротивление его было весьма „интеллигентным". Он был готов уже поддержать гибельный в исторической перспективе сталинский курс, но генсек упредил: в 1929 году Бухарин был выведен из соста­ва Политбюро.

Он очень переживал случившееся, хотел „реставриро­вать" былые отношения со Сталиным путем отказа от сво­их экономических взглядов, попытками личных встреч, но было уже поздно. В этом смысле ленинская характеристика Бухарина в немалой степени верна: „ Ник. Ив., занимающий­ся экономист, ив атом мы его всегда поддерживали. Но он… в политике дьявольски неустойчив".

Бухарин был типичным слабым человеком, который даже не хотел казаться сильным. Его незаурядный ум страдал от ущербности воли.

О том, что Бухарин неустойчив, мы убедились, просле­див эволюцию его многословного эпистолярного монолога, обращенного к Сталину.

В Системе, основанной Лениным, около Сталина могли находиться лишь люди, которые были способны только под­дакивать, соглашаться, одобрять „мудрые решения" первого лица. Такие, например, как Николай Иванович Ежов. Пока он выполнял самую грязную работу палача. А когда испол­нил — сгинул и сам, потащив за собой обвинения в „переги­бах".

Выступая в Горьком в 1937 году, этот физический и умственный кретин озвучил строки, написанные для него в ЦК ВКП(б).

„Когда умер Владимир Ильич Ленин, когда умер созда­тель нашей партии, вождь и учитель трудящихся всего чело­вечества Владимир Ильич Ленин, один из поэтов писал сле­дующее:

Портретов Ленина не видно:

Похожих не было и нет.

Века уж дорисуют, видно,

Недорисованный портрет…

Поэт ошибся и просчитался здорово. Видимо, он недо­статочно хорошо знал нашу партию. Нашелся такой худож­ник революции, зодчий нашей социалистической стройки, который не в века, не в сотни лет и даже не в десятки сумел поднять на невиданную высоту нашу советскую страну и тем самым нарисовать портрет Владимира Ильича, о кото­ром писал в своем стихотворении поэт. Этим величайшим, гениальным художником ленинской эпохи, этим зодчим со­циалистической стройки, который нарисовал на деле пор­трет Ленина, каким он должен быть, является наш вождь и учитель товарищ Сталин!"

Конечно, при этих словах было положено вскакивать и исступленно хлопать в ладоши до тех пор, пока в президиу­ме не перестанут…

Так славили „первого ленинца" все члены коммунисти­ческой высшей партийной коллегии. Но членам Политбюро требовалось славить особо. Ведь они осчастливлены быть в „ленинском штабе".

Член „ленинского Политбюро" — это особый тип чело­века, входившего в священную большевистскую „ложу". Таковым этот загадочный, таинственный ареопаг всегда и оставался, вплоть до августа 1991 года…

„Ленинское Политбюро"

Долгие десятилетия для советских людей Политбюро олицетворялось с каким-то загадочным, таинственным, мо­гущественным, часто зловещим органом. „Политбюро реши­ло",„вызвали на Политбюро", „Н. — дальний родственник члена Политбюро X", „говорят, на Политбюро будут рас­сматривать вопрос..", „дача члена Политбюро"… все эти и им подобные фразы были для советских людей преисполне­ны глубокого, почти мистического смысла. Когда созывался очередной пленум ЦК, все почему-то ждали обнародования его решений и главных среди них — кого из „кандидатов" сподобили поднять до „членов", кого сразу ввели полным… Как будто это могло изменить жизнь простых людей!

Когда по улицам проходила длинная черная машина члена Политбюро, прозванная в народе „членовозом" и по­хожая на какой-то фантастический броневик, милиция на всем пути задолго останавливала движение, подобострастно вытянувшись, провожала священный лимузин. Загородные дачи членов самой высокой коллегии за высокими зелеными заборами больше походили на княжеские усадьбы с много­численной охраной, прислугой, бассейнами, тенистыми ал­леями… О снабжении членов Политбюро у вечно полунище­го народа ходили легенды. А все начиналось прозаически.

Родилось Политбюро 10(23) октября 1917 года для по­литического руководства готовящегося переворота. Вначале на заседании ЦК Свердлов проинформировал „О положе­нии дел во всей России". С основным докладом — о теку­щем моменте — выступил Ленин. На голосование была по­ставлена ленинская резолюция о вооруженном восстании. В протоколе записано: „Принимается резолюция в следую­щем виде: высказываются за — 10, против — 2" (мы знаем, что эти двое были Л.Б.Каменев и Г.Е.Зиновьев).

Затем ставится вопрос о создании „политич. бюро ЦК. Решено образовать бюро из 7 чл.: Лен., Зин., Кам., Тр., Сок., Ст., Бубн.". Именно так, в сокращенном виде, записыва­лись в том протоколе первые члены Политбюро.

Заседание проходило вечером в Петрограде — Набе­режная реки Карповка, дом 32/1, кв. 31. Конечно, на^месте рождения Политбюро и принятия решения о подготовке к перевороту давно уже музей, мемориальная доска. Ленин на этом заседании появился после трехмесячного вынужденно­го отсутствия: его искало Временное правительство.

Но ни в восстании, ни позже Политбюро как орган ничем запоминающимся себя не проявило. Возможно, о нем бы и не вспоминали больше, но Ленин почувствовал, что пленумы ЦК — достаточно громоздкий орган для руковод­ства. После обсуждений в узком кругу Ленин пришел к выводу, что должно быть „ядро" Центрального Комитета, которое могло бы работать на постоянной основе. На VIII съезде партии с докладом по организационному вопросу выступал Г.Е.Зиновьев. Он предложил расширить состав ЦК до 19 членов. Эта цифра, по его мнению, позволит выделить из состава Центрального Комитета политическое бюро, организационное бюро, секретариат, разъездную кол­легию. На том и порешили. Никто особенно возражать не стал. Пленум 25 марта 1919 года постановил:

„…Политическое бюро составляется из тт. Ленина, Троцкого, Сталина, Крестинского, Каменева. Кандидатами к ним намечаются тт. Зиновьев, Бухарин и Калинин.

Организационное бюро составляется из тт. Крестинско­го, Сталина, Белобородова, Серебрякова и Стасовой. Канди­дат к ним т. Муранов, который вместе с тт. Невским и Максимовским составляет агитационно-разъездное бюро. Секретарем ЦК избирается т. Стасова".

Так были созданы партийные органы большевиков, из которых особую роль в истории советского государства предстоит сыграть Политбюро. Именно оно станет олицет­ворением мрачного и таинственного могущества, „мудрости и воли" партии. Первое заседание Политбюро, на котором присутствовали Ленин, Каменев, Крестинский, Калинин, со­стоялось 16 апреля 1919 года. Рассмотрели десяток вопро­сов: от улучшения экономического положения московских рабочих до „снятия засады" на эсера Святицкого…

Никто тогда не мог и предположить, что возникла хун­та революционных радикалов, которая не будет вести счет своим преступлениям. Она была слепа в своей вере движе­ния в лучезарное будущее.

Имеется ряд постановлений о конституировании Полит­бюро, определении регламента его работы, но никогда не обсуждались полномочия. Всегда считалось само собой разумеющимся, что они неограниченные. По предложению Крестинского заседания Политбюро стали регулярными. Было решено: „День заседаний зафиксировать в Политбюро в четверг". Хотя были попытки проводить заседания и по средам в 11 часов, но затем вернулись к „четвергам", и это стало долгой „ленинской традицией".

Вскоре после образования Политбюро стало ясно, что на него обрушивается огромный объем вопросов: социальных, экономических, политических, коминтерновских, че­кистских, военных, дипломатических, финансовых, про­довольственных, „культурных" и т.д. Полдюжины людей, никогда ранее в жизни не занимавшихся государственными вопросами, стали решать судьбы многомиллионной страны. Троцкий, правда, попытался как-то упорядочить объем во­просов, еженедельно (а затем и чаще) решаемых всесильным органом. Дело в том, что „второй человек" в России очень не любил канцелярской, рутинной работы. Он чаще других „отлынивал" от заседаний, предпочитая им публичные вы­ступления, отпуска и литературную работу.

Политбюро на своем заседании 20 января 1922 года по­становило, что в „Политбюро могут вноситься вопросы вы­сшей советской инстанцией, в случае невозможности для нее самой решить этот вопрос…". По сути, Политбюро становилось верховным вершителем любых вопросов госу­дарства. Но, конечно, основное содержание работы Полит­бюро определялось текущим положением в стране, в меж­дународных делах, в партии. С самого начала своего функ­ционирования Политбюро приобрело фактически статус высшего государственного органа, ибо внутрипартийные во­просы всегда занимали весьма незначительное место в его работе.

С момента введения должности Генерального секретаря Центрального Комитета регламентация работы высшего ор­гана усилилась. На заседании пленума ЦК 3 апреля 1922 года постановили: „…Установить должность Генераль­ного секретаря и двух секретарей. Генеральным секретарем назначить т. Сталина, секретарями — тт. Молотова и Куй­бышева.

Принять следующее предложение т. Ленина. ЦК пору­чает Секретариату строго определить и соблюдать распре­деление часов официальных приемов… Тов. Сталину пору­чается немедленно приискать себе заместителей и по­мощников, избавляющих его от работы (за исключением принципиального руководства) в советских учреждени­ях…"

Было увеличено число членов Политбюро до семи чело­век (Ленин, Троцкий, Сталин, Каменев, Зиновьев, Томский, Рыков). Кандидатами были определены Молотов, Калинин, Бухарин.

Не все еще понимали, что новое пролетарское государ­ство свою основную мрачную силу будет черпать в железо­бетоне бюрократии, монополии на власть Политического бюро, ортодоксии членов коммунистической партии. Власть государства фактически передавалась так называемому „партийному органу", который был основным инструментом большевистской диктатуры. Генеральный секретарь быстро провел через Политбюро новый регламент работы: „Назна­чить по понедельникам и четвергам (в 11 ч. утра) обязатель­ные заседания Политбюро и по средам (в 12 ч. дня) заседа­ния тройки Политбюро (тт. Каменев, Сталин, Молотов)". В конце 1922 года по предложению Ленина в регламент были внесены новые изменения, определяющие лишь одно обязательное заседание Политбюро по четвергам „с 11 и никак не позже 2-х часов". Ленин предлагал повестку дня рассылать в среду, не позже 12 часов, а дополнительные вопросы могут вноситься в день заседания лишь в случае абсолютной неотложности, особенно вопросы дипломатиче­ские („если нет протеста со стороны хотя бы одного из членов ПБ"). Был подтвержден „единогласно установив­шийся обычай, заключающийся в том, что ЦК не имеет председателя. Единственными должностными лицами ЦК являются секретари, председатель же избирается на каждом данном заседании". Часто в ленинское время председательствовал Л.Б.Каменев. Особенно когда отсутствовал Ле­нин.

Зиновьев в феврале 1923 года внес предложения (уже с обязательным грифом „совершенно секретно") о разделении труда среди членов Политбюро. Ленин болел и не мог ру­ководить работой, и, как писал Г.Е.Зиновьев, „крупные от­расли работы", такие, ках Президиум ВЦИК, Реввоенсовет Республики, Коминтерн, ВЦСПС, Наркоминдел, Наркомвнешторг, кооперация, ВСНХ и другие, требуют руководя­щего участия членов Политбюро. Партийный орган свои щупальца, которые давно стали государственными, протяги­вал по всем основным сферам жизнедеятельности страны. Зиновьев предлагал придать плановость работе Политбюро. Например, он считал, что в течение ближайших трех меся­цев нужно рассмотреть на заседании Политбюро вопросы:

1. Наркомат финансов и Наркомат продовольствия

2. Экспорт хлеба

3. Внешторг в целом

4. Красная Армия

5. ВСНХ в целом и в частности

6. Наркомат пути

7. Наркомат просвещения.

Зиновьев опять предлагает .добиться того, чтобы неко­торые отрасли работы в данное время, специально не обслу­живаемые ни одним из членов Политбюро, были поручены специальным заботам того или иного члена Политбюро". Куйбышев и Зиновьев по поручению ареопага внесли кон­кретные предложения, и Политбюро 14 июня 1923 года принимает специальный „план работы на три месяца". В плане впервые значилось: „Разделение труда" среди членов Политбюро. Каким же оно было? Приведем этот простран­ный фрагмент из решения партийной коллегии, ибо подоб­ные документы помогают детальнее присмотреться к меха­низму функционирования Политбюро, его внутренней анатомии. Итак, распределение обязанностей .ленинского Политбюро" в 1923 году.

„1. Подготовку материалов по вопросам НКИД возло­жить на тов. Зиновьева.

2. Подготовку материалов по вопросам НКВТ и Главконцесскома, а также по вопросам, связанным с борьбой с меньшевиками и эсерами, возложить на т. Троцкого.

3. Подготовку материалов по всем общехозяйственным вопросам возложить на тт. Каменева и Рыкова.

4. Подготовку материалов в области национального во­проса, а также в области Наркомата просвещения возло­жить на тов. Сталина.

5. То же по молодежи, прессе и Госиздату — на тов. Бухарина.

6. То же по кооперации — на тов. Рудзутака.

7.  То же по вопросам внутрипартийной жизни — на тов. Молотова.

8.  Общее наблюдение за положением дел в деревне, настроением крестьянства возложить на тов. Калинина.

9.  Общее наблюдение за положением рабочих, за их нуждами, настроениями, течениями… на тов. Томского.

14 июня 1923 года. Секретарь ЦЕКА — Сталин".

Бросается сразу в глаза, что одним членам Политбюро вменяется „подготовка материалов", а остальным лишь „об­щее наблюдение". Отныне члены партийного ареопага ста­ли не „вообще" руководить, а приступили к „курированию" целых отраслей жизни гигантского государства. Их слово часто имело решающее значение в определении судеб того или иного экономического, хозяйственного, культурного во­проса.

С „октябрьских" времен Политбюро часто называлось неофициально .ленинским". Особенно любили вожди так именовать ареопаг с триддатых годов и позже. Давайте по­смотрим, чем занималось Политбюро при Ленине, после его смерти (особенно в сталинский период), в последние десяти­летия, и в частности накануне крушения СССР. Анализ об­суждавшихся вопросов и решений Политбюро дает возмож­ность заглянуть за исторические кулисы былых событий, почувствовать, как ленинские идеи материализовались на практике.

Политбюро заседало с завидной постоянностью, даже когда присутствовало на нем всего три человека. Например, 28 мая 1919 года на заседании были лишь Ленин, Каменев, Крестинский. Тем не менее вопрос о„поголовной мобилиза­ции на Украине", с помощью Пятакова и Бубнова, решили.

Ках отказали и Дзержинскому в освобождении из-под аре­ста левого эсера Штейнберга. Так же быстро приняли по­становления и еще по десятку вопросов. Политбюро рабо­тало как „железная пролетарская" машина, решая судьбы людей, республик, фронтов, писателей, меньшевиков, боль­шевиков… Поражает не столько всеядность органа, а сколь­ко его властная безапелляционность.

Конечно, среди приоритетных тем, рассматриваемых на Политбюро, были вопросы работы ВЧК, красного террора, репрессии против „врагов революции". Можно подумать, что это не постановления политической партии, а пригово­ры „революционного трибунала". Впрочем, это было тогда одно и то же. Политбюро в те годы и было политическим трибуналом.

В протоколах Политбюро фигурирует много подобных решений. Например, 14 мая 1921 года Ленин, Зиновьев, Ста­лин, Каменев, Молотов, Калинин постановили „подготовить законопроект СНК о расширении прав ВЧК в отношении применения высшей меры наказания за хищения с государ­ственных складов и фабрик…". Иногда Политбюро реша­ло этот вопрос „регионально". Так, Каменев, Молотов и Сталин своим решением от 2 февраля 1922 года предостави­ли „Самарской Губчека права вынесения высшей меры без утверждения ВЧК". Конечно, все это „упрощает" дело, и „революционная репрессия" становится непосредственной. Через месяц следует еще постановление Политбюро о „до­пустимости внесудебных приговоров ГПУ". Ему предостав­ляется право „изоляции иностранцев в лагеря". Одновремен­но ГПУ получает официальное благословение Политбюро на непосредственные „расправы" с лицами, задержанными с оружием.

О, сколько таких решений! Ленинская воля непреклон­на. Выступая с докладом на XI съезде РКП(б) 27 марта 1922 года, Ленин говорил о плановом, временном отступле­нии партии в условиях нэпа. Но тут страшна, говорил док­ладчик, паника. „Когда происходит такое отступление с на­стоящей армией, ставят пулеметы, и тогда, когда правиль­ное отступление переходит в беспорядочное, командуют: „Стреляй!" И правильно". Троцкий с одобрения Ленина широко практиковал заградительные отряды на фронтах гражданской войны. Председатель Совнаркома полагал, что Политбюро должно задавать тон в жестоком подавлении всех, кто „не согласен" с революцией.

Политбюро заседает, имея в повестке дня нередко по двадцать—тридцать вопросов. Классовое единообразное, од­номерное мышление редко вызывает споры и разногласия. Чаще всего все „за", „поддержать", „принять", „согласиться". Нередко заседания походят на некую кадровую коллегию, где назначают высших чиновников. Впоследствии так и бу­дет: назначение вплоть до инструктора обкома, заместителя министра, командующего округом, директора крупного за­вода решает только Политбюро. Большевики быстро поня­ли, что кадровое чистилище, сито ЦК — дело самой перво­степенной важности.

Вот, например, какие кадровые вопросы решало Полит­бюро 19 апреля 1921 года. Присутствовали Ленин, Сталин, Каменев, Молотов,Калинин, Томский…

—  О составе правления Московского высшего техниче­ского училища;

—  О составе Совета по общим финансовым вопросам;

—  О введении О.Ю.Шмидта в коллегию Наркомфина;

—  О включении в коллегию Наркомюста т. Смирнова;

—  О введении в коллегию Наркоминдела т. Лутовинова;

—  О введении в Наркомсобес Крючкова, Скворцова, Фреймана;

—  О введении в коллегию Наркомтруда Завадовского, Догадова, Соловьева;

—  О введении в коллегию Наркомпроса Михова и Тито­ва…

Я утомил читателя перечислением кадровых вопросов, рассмотренных только на одном заседании Политбюро. Но я перечислил далеко не все…

Постепенно профессионалы, специалисты, чиновники в стране поймут, что политический, партийный, идеологиче­ский принцип подбора руководящих кадров является реша­ющим. Неважно, что порой человек плохо знал дело, важ­нее было, что он предан „делу партии". Своей деятельностью Политбюро постепенно (с помощью низо­вых комитетов партии) делало это советской нормой жизни.

Уже после смерти Ленина было принято специальное постановление Политбюро (в 1925 году), которое вводило „Номенклатуру № 1" и „Номенклатуру № 2". Должности, включенные в первую номенклатуру, утверждались, были прерогативой ЦК, и назначения проходили преимуществен­но через Политбюро. Первые секретари ЦК республик, об­комов, крайкомов, наркомы, командующие округами войск, послы в крупнейшие страны проходили чистилище Цен­трального Комитета. Этих лиц принимали первые лица государства и партии. В частности, Сталин считал важным лично посмотреть в глаза будущему секретарю крайкома — полновластному хозяину региона, командарму, наркому, за­давая один-два вопроса. Как я установил по документам, нередко они были такого свойства:

—  Как вы лично боретесь с троцкизмом?

—  Есть возможность в вашем наркомате пятилетку вы­полнить в четыре года?

—  Как ведут себя в вашей армии командиры — бывшие военспецы?

„Номенклатура № 2" отдавалась на откуп отделам ЦК (они решали вопросы с.кадрами меньшего ранга).

Номенклатурная табель должностей не допускала (за редчайшим исключением) назначения на руководящие по­сты выходцев из других партий.

Политбюро, укрепляя диктатуру партии, с особой не­примиримостью относилось к своим бывшим единоверцам– меньшевикам. Вернусь к вышецитированной речи на XI съезде партии. Ленин, до того спокойно говоривший об ус­пехах и просчетах новой экономической политики, „смыч­ке" с крестьянством, соревновании способов производства, как только упомянул меньшевиков, сразу перешел на иной тон.

„Когда меньшевик говорит:

—  Вы теперь отступаете, а я всегда был за отступление, я с вами согласен, я ваш человек, давайте отступать вме­сте, — то мы ему на это говорим:

—  За публичное доказательство меньшевизма наши рево­люционные суды должны расстреливать, а иначе это не наши суды, а бог знает что такое".

Ленин любил расстреливать своих политических про­тивников.

Поразительна неприязнь Ленина к меньшевикам. Во многих решениях, даже не имеющих к ним отношения, он обязательно старался уничижительно упомянуть о них. Так, в ноябре 1921 года ЧК получила информацию о готовящих­ся мятежах. Политбюро тут же отреагировало специальным постановлением, где Ленин предложил дополнить его тези­сом: „Меньшевиков не освобождать; поручить ЧК усилить аресты среди меньшевиков…" Позже эти меры по отноше­нию к меньшевикам были еще более ужесточены. Уже когда Ленин вновь тяжело заболел, в марте 1923 года его соратни­ки и ученики на Политбюро разработали целую „програм­му" борьбы с меньшевизмом в СССР. Российская социал– демократия планомерно уничтожалась. В специальном про­токоле о мерах борьбы с меньшевиками, одобренном вы­сшей партийной коллегией, предусматривалось: осуще­ствить операцию против меньшевиков в масштабе государ­ства; определить основные места ссылки для меньшевиков: для взрослых — Нарымский край, для молодежи — Печерский край. Изгнать всех меньшевиков из государственных учреждений и предприятий. Не принимать в расчет выход меньшевиков из партии, если он осуществлен не до октября 1917 года. „Изъять" из высших учебных заведений студен­тов-меньшевиков и т.д.

Можно было подумать, что борьба идет с террориста­ми-заговорщиками или государственными преступниками, а не бывшими сопартийцами… Если бы Ленину сказали еще несколько лет назад, когда он сочинял за рубежом програм­мы социал-демократического переустройства России, что именно он будет сажать в тюрьмы, ссылать в ссылку, отда­вать во власть „непосредственной расправы" ЧК этих интел­лигентных людей, с многими из которых вождь был знаком лично, он бы, безусловно, назвал все это „бреднями", „фан­тазией", „злонамеренной клеветой". Но так было.

И он сам, и его .ленинское Политбюро", получив власть, быстро перешагнули через многие принципы соци­ал-демократизма, которым они еще вчера клялись в верно­сти. Непримиримость к меньшевикам стала одним из показа­телей революционности. Большевики видели в склонности меньшевиков придать социализму демократический харак­тер такой же страшный грех, как оказаться буржуа, капита­листом, помещиком, членом династической семьи.

Ленин на заседаниях Политбюро доклады делал редко. Даже, пожалуй, Совнаркому он уделял большее внимание, чем этому партийному органу. Но он никогда не ставил под сомнение „первичность", верховенство Политического бюро над всеми остальными элементами большевистской власти. Ленин обычно сидел на заседаниях бюро, внешне не очень слушая очередного докладчика. Часто во время заседания писал свои „записочки" Троцкому, Сталину, Бухарину, Зи­новьеву, Чичерину, другим участникам обсуждения вопроса, но тут же „вскидывался", как только кто-то давал в своей „партии" классового „петуха". Так, он не раз отчитывал Лу­начарского за „демократические вольности". Например, он резко осадил наркома за его ходатайство о „выпуске за границу Шаляпина", других интеллигентов, расценив его как "Легкомысленное".

Иногда Ленин, работая в Совнаркоме или болея, обра­щался в Политбюро с записками, навеянными какими-то сиюминутными впечатлениями или возмутившими его фак­тами. Так, по одной из жалоб, поступивших к Ленину, о злоупотреблениях в жилищном отделе Моссовета (вот ка­кие глубокие корни нынешней коррупции!) была направле­на комиссия из управления делами СНК во главе с А.А.Дивильковским. Ревизия подтвердила обоснованность жалоб. Однако бюро Московского комитета партии взяло винов­ных фактически под свою защиту. Дивильковский сообщил об этом Ленину. Председатель Совнаркома написал тут же гневную записку:

„Письмо в Политбюро ЦК РКП(б) т. Молотову для членов Политбюро.

Московский комитет (и т. Зеленский в том числе) уже не первый раз фактически послабляет преступникам-комму­нистам, коих надо вешать.

Делается это по „ошибке". Но опасность этой „ошибки" гигантская. Предлагаю:

1. Предложения т. Дивильковского принять.

2.  Объявить строгий выговор Московскому комитету за послабление коммунистам…"

Дальше следуют еще несколько пунктов в этом же духе. Ленин всю свою недолгую руководящую жизнь во главе советского государства посвятил борьбе с бюрокра­тией. Но он, к сожалению, так, видимо, никогда и не понял, что все его грозные записки, статьи, речи и репрессии — бессмысленны. Ибо суть новой Системы, которую он созда­вал, как раз и заключается в бюрократическом тоталитариз­ме Ленин боролся с некоторыми внешними проявлениями бюрюкратизма, в то время как все шло от глубинной при­роды создаваемого общества. Его записки и распоряжения только способствовали более утонченному воспроизведению социального порока.

Политбюро, естественно, много занималось междуна­родными и коминтерновскими делами. Здесь буквально все члены Политбюро были „специалистами". Обычно при об­суждении этих вопросов была высокая активность. Приведу лишь несколько решений Политбюрю, которые достаточно красноречиво говорят как о реальной политике большеви­ков, так и о ее исторических последствиях.

На заседании ареопага 1 сентября 1920 года было рас­смотрено письмо Коппа из Берлина о том, что интере­сам Советской России благоприятствовало бы принесение в осторожной форме извинений за убийство в 1918 году немецкого посла Мирбаха. Ленин предложил отклонить из­винения, заявив т. Коппу, что „это предложение должно быть им осмеяно".

К слову, на этом, как и на других заседаниях Политбю­рю, рассматривалось в ср>еднем 15—20 вопросов. На упомя­нутом выше заседании, например, обсуждали состав новой мирной делегации для переговоров с Польшей, рассматрива­ли предложение историка Покровского об учреждении ко­миссии по изучению Октябрьской революции, заслушали Ленина о необходимости „усложнения шифров секретных сообщений", удовлетворили просьбу Лежавы о продаже за рубежом 200 пудов золота…

Политбюрю не хотело рвать все связи с Германией, даже непролетарской, помня о ее роли в событиях в России. Поэтому, когда Берлин обратился в Москву с предложени­ем о создании немецких командных курков (чтобы обойти версальские соглашения) в Советской России, Ленин, Трюцкий, Каменев, Крестинский, Радек, Калинин единодушно ре­шили: „Немецкие командные курсы открыть вне Москвы. О месте поручить сговориться тт. Троцкому и Дзержинско­му".

Политбюро, как правило, переоценивало степень революционного накала во многих странах. Например, обсуж­дая 27 июля 1922 года вопрос о переговорах с Японией, партийная коллегия пришла к выводу, что эта страна „пере­живает предреволюционный период", а посему нужно „ста­раться использовать переговоры в агитационных целях". Вообще большевики рассматривали коминтерновские и со­путствующие им дела как свои внутренние, часто даже не соблюдая внешних приличий. При обсуждении вопроса международного профсоюзного движения Политбюро без всякой маскировки постановляет: „Назначить генеральным секретарем Профинтерна т. Рудзутака".

Тома с протоколами .ленинского Политбюро" — ярчай­шее свидетельство и доказательство того, как партия заме­нила собой государственную власть, как монополизировала право, административным путем подчинив себе абсолютно все. Даже день заседаний ВЦСПС (по средам в 11 часов) установлен Политбюро.

Политбюро не гнушалось решением и внешне мелких, второстепенных вопросов, что еще раз свидетельствовало не о перерождении общества и Системы, а об их изначаль­ной политической порочности. Какова власть — высшая власть! — если в присутствии ее первого человека — Лени­на и его соратников (соучастников) Политбюро обсуждает, можно ли разрешить чтение лекций по философии марксиз­ма Деборину, Аксельроду, Базарову (кстати, одним разреша­ет, а другим нет). С таким же серьезным государственным видом Политбюро изучает предложение Красина об „изда­нии за рубежом писем и дневника бывшей императрицы Александры Федоровны"… Или вопрос о „выработке со­ветского дипломатического этикета, полностью исключаю­щего обеды, завтраки, ужины, чаи и т.д.".

По сути, с момента своих регулярных заседаний "ленин­ское Политбюро" быстро превратилось в „высшее" прави­тельство, сверхправительство. Партийные дела для этого ор­гана имели второстепенное значение. Многие особенности ленинского стиля работы, методов деятельности перешли в традицию, которой скрупулезно придерживались все буду­щие генеральные (и первые) секретари. Это, прежде всего, уверенность в том, что решение Политбюро — самое вы­сшее в государстве, даже выше закона и Конституции, кото­рые для этого органа были лишь подсобным инструментом. Само по себе Политбюро было законом для всех граждан гигантского государства. Политбюро унаследовало от Ле­нина установку на полную закрытость его функционирова­ния и многих решений. Кто знал, как принимались, напри­мер, решения этого органа но Катыни, созданию органов внутреннего и зарубежного террора, Берлинскому кризису, Карибской авантюре, вторжению в Венгрию, Чехословакию, Афганистан? Да знает ли кто и сегодня, что реально готови­лось вторжение и в Польшу? Многое сегодня благодаря дра­матическим переменам, происшедшим в бывшем СССР, ста­новится известно широкой общественности. Но еще далеко не все.

Как мы выяснили, в .ленинское время" Политбюро как высшая партийная коллегия превратилось в суперправитель­ство. В дальнейшем эта тенденция проявилась еще рельеф­нее. Так, специальным постановлением Политбюро от 8 февраля 1947 года записано: „Вопросы Министерства ино­странных дел, Министерства внешней торговли, Министер­ства госбезопасности, денежного обращения, валютные во­просы, а также важнейшие вопросы Министерства воору­женных сил — сосредоточить в Политбюро ЦК ВКП(б)".

В последующем по предложению генеральных секрета­рей Л.И.Брежнева (постановление ПБ от 27 апреля 1976 г. П5/Х1), Ю.В.Андропова (постановление ПБ от 18 ноября 1982 г. П85/11), как в последние годы перед перестройкой К.У.Черненко и в ходе нее — М.С. Горбачева, уточнялись сферы деятельности членов Политбюро „для предваритель­ного рассмотрения, подготовки и наблюдения за определен­ной группой вопросов". Политбюро превратилось в сверхка­бинет. Но на разных этапах существования советского госу­дарства Политбюро функционировало по-разному.

Когда на вершине власти утвердился на долгие годы Сталин, резко возросла роль первого лица, а Политбюро стало послушным „совещательным", поддакивающим, освя­щающим действия вождя органом. Для всех этот орган оставался священным революционным штабом, но для Сталина единодержца лишь удобным антуражем, придающим законную силу его воле. Сталин после долгой „селекции" уничтожил тех, кто работал рядом с Лениным. Он дей­ствовал по неписаному закону диктаторов: уничтожал сво­их старых соратников, которые знали ему истинную цену, его слабости и недостатки. Вместо них он выдвинул в свое окружение новых „соратников". Все эти кагановичи, андреевы, ждановы, микояны, куйбышевы, берии были послушны­ми, ревностными исполнителями.

Диктатура пролетариата при Ленине была трансформи­рована в диктатуру партии. Сталин осуществил эволюцию дальше: диктатура партии вылилась в диктатуру одного во­ждя. А Политбюро осталось главным инструментом поддер­жания в общественном сознании некоей видимости колле­гиальности руководства. Это был абсолютно послушный „штаб": никаких возражений, никаких споров, никаких кол­лизий. Все соревновались, от Кирова до Ворошилова, какой новый эпитет найти для прославления Сталина: „гениаль­ный вождь", „великий учитель", „непревзойденный мысли­тель", ,.величайший продолжатель дела Ленина", „первый маршал коммунизма" и т.д. Все это было естественным результатом концентрации еще Лениным власти в руках одной партии. Сталин достроил ленинскую пирамиду тота­литаризма доверху. В этом все дело. По сути, Политбюро в сталинские времена было подобно курии большевистской инквизиции. Давайте приведем лишь несколько примеров.

Решением Политбюро от 3 декабря 1934 года было при­нято постановление:

„Утвердить следующий проект постановления Президи­ума ЦИК СССР:

1.  Предложить следственным властям вести дела обви­няемых в подготовке или совершении террористических ак­тов ускоренным порядком.

2.   Предложить судебным органам не задерживать ис­полнения приговоров о высшей мере наказания из-за хода­тайств преступников данной категории о помиловании, так как Президиум ЦИК Союза ССР не считает возможным принимать подобные ходатайства к рассмотрению…"

Политбюро пишет, готовит и принимает решение, кото­рое лишь проштампует Президиум Центрального Исполни­тельного Комитета страны… Это уже стало правилом. По­литбюро указывает, кому какое решение принимать.

В этом постановлении Политбюро виден ленинский по­черк, помните — „расстрелять заговорщиков и колеблющих­ся, никого не спрашивая и не допуская идиотской волоки­ты…". Только Ленин решался на такие скорые меры, без „идиотской волокиты" в военное время, а Сталин распро­странил этот совет и на мирное время.

Политбюро шло дальше. На своем заседании 5 июля 1937 года .ленинцы" решили: „Установить впредь порядок, по которому все жены изобличенных изменников родины — правотроцкистских шпионов подлежат заключению в лаге­ря не менее как на 5—8 лет…"

Жестоко бесподобно. Но Сталин просто пошел дальше в опыте, полученном большевиками в гражданской войне. Ведь Троцкий требовал ставить „на командные должности только тех бывших офицеров, семьи которых находятся в пределах Советской России, и объявляя им под личную рас­писку, что они сами несут ответственность за судьбу своей семьи…". Ленин знал об этих приказах Троцкого и никог­да не возражал, ведь именно он предложил ввести институт заложничества. Помните указание Цюрупе: „Я предлагаю „заложников" не взять, а назначить поименно по воло­стям". Да, эта чудовищная мера применялась в военное время, а Сталин прибег к более страшному в мирное время. „Ученик" пошел дальше учителя. Сталин был действительно не вчерашним Лениным, а сегодняшним: „Сталин — это Ле­нин сегодня".

О том, что сталинское Политбюро достойно прюдолжало традиции ленинского, можно говорить до бесконечности.

В книге „Сталин" я упоминал, что в начале Великой Отечественной войны "ленинское Политбюро" было готово заключить с Германией „второй Брестский мир". Люди Рос­сии еще и сегодня не все знают, что во время Брестского мира 1918 года была уступлена не только половина евро­пейской России, но и передано Берлину 93,5 тонны российского золота. Большевики все это скрыли от народа.

Готовя книгу „Ленин",я документально установил, что пример лидера большевиков для Сталина оказался зарази­тельным и с началом катастрофических неудач на фронте (по его вине) он поручил Берии связаться с агентом НКВД болгарским послом Стаменовым. Было решено установить контакт с Берлином и предложить „уступить гитлеровской Германии Украину, Белоруссию, Прибалтику, Карельский перешеек, Бессарабию, Буковину за прекращение военных действий". Ценой этих уступок и порабощения десятков миллионов людей Сталин хотел выпросить у Гитлера мир. Переговоры с болгарским послом Берия поручил вести раз­ведчику П.А.Судоплатову".

Как Брестский мир 1918 года был преступлением боль­шевиков, так и потенциальная возможность еще одного такого „соглашения" лежит на совести „ленинского По­литбюро".

Сотни тысяч, миллионы архивных дел ЦК КПСС, КГБ свидетельствуют: "ленинское Политбюро" и после смерти его основателя во имя достижения цели не гнушалось никакими, даже самыми грязными, средствами. Достаточно вспомнить, что партийная верхушка, поставленная в кри­тическое положение фашизмом, обратилась за содействи­ем к церкви (которую буквально до этого уничтожила), к ученым, конструкторам (которые были в числе мно­гомиллионного „населения" ГУЛАГа), к еврейской обще­ственности (которая испытала весь ужас советского анти­семитизма). Когда нацистский враг был повержен, верный ленинец счел, что еврейской общине было сделано слиш­ком много уступок. На своем заседании 8 февраля 1949 года Политбюро решило:

„…принять предложение правления Союза советских писателей (т. Фадеева):

а) о роспуске объединений еврейских писателей в Москве, Киеве и Минске;

б) о закрытии альманахов на еврейском языке „Геймланд" и „Дер Штерн" (Киев)". А дальше террористиче­ская машина уже пошла по накатанной колее.

Правда, сила Сталина была уже столь беспредельна, что часто он даже не прибегал к камуфляжу решения Политбюрю. Оно всегда было „за", если вождь хотел чего–либо. Сталин счел нужным, чтобы Молотов вместе с Риббентропом 23 и 28 августа, 28 сентября 1939 года, 10 января 1941 года подписали целый пакет „секретных дополнительных", „доверительных" „разъяснений к секрет­ному дополнительному протоколу", по которому произо­шел циничный преступный дележ целой группы стран. Из всего Политбюро кроме Сталина лишь Молотов был посвящен во все эти тайны. В данном случае персона вождя выступала олицетворением того же „ленинского Политбюро"… Нередко во время многочасового ночного хмельного застолья у Сталина рождались мысли, идеи, планы, которые он высказывал своим сановным собутыль­никам. Те дружно соглашались, поддакивали. Маленкову лишь оставалось назавтра „мудрое решение" оформить как „постановление Политбюро".

На счету „ленинского Политбюро" под руководством Сталина множество преступлений. Но есть одно, которое особо выделяется своим изуверством, цинизмом и жесто­костью. Речь идет о решении Политбюро от 5 марта 1940 года. Приведу в сокращении этот документ. У меня с ним связаны особые воспоминания, ибо именно мне и еще трем членам президентской комиссии удалось оты­скать в залежах цековских сверхсекретных архивов этот потрясающий до ужаса документ. Приведу лишь часть его.

„1. Предложить НКВД СССР

1)  дела о находящихся в лагерях для военнопленных 14 700 человек — бывших польских офицеров, чиновни­ков, помещиков, полицейских, разведчиков, жандармов, охранников и тюремщиков;

2)   а также дела об арестованных и находящихся в тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии в количестве 11 000 человек — членов различных контрре­волюционных шпионских и диверсионных организаций, бывших помещиков, фабрикантов, чиновников и перебеж­чиков — рассмотреть в особом порядке, с применением к ним высшей меры наказания — расстрела.

II. Рассмотрение дел провести без вызова арестован­ных и без предъявления обвинения, постановления об окончании следствия и обвинительного заключения…"

Прочитав десятки страниц этого дела, хранившегося в „Особой папке"* архива Политбюро, я действительно испытал потрясение. Это были даже не „военнопленные". Ведь Польша не вела с нами войну в 1939 году… Мысль спотыкалась на словах: к „высшей мере наказания"… На­казание — за что? „Ответы" Политбюро чудовищны по своей бессмыслице и жестокости.

Я не мистик, но почему-то бросились в глаза детали: протокол № 13 от 5 марта 1940 года. Ровно через 13 лет, именно 5 марта, не станет самого кровавого ленинца.

Стенограммы обсуждения вопроса о расстреле поля­ков не существует. Вопрос решался устно, вербально. Но выдержку из постановления Политбюро я в книге привел.

Стоит добавить, что, хотя советская сторона до конца пыталась скрыть злодеяния Сталина, Берия и других боль­шевистских руководителей, с документами о расстреле поляков были знакомы все основные лидеры СССР. На­пример, Хрущев ознакомился с делом в марте 1959 года, Андропов — в апреле 1981 года. Были эти документы и у помощников Горбачева (в частности, у В.И.Болдина) в апреле 1989 года, видимо, для ознакомления генсека. И тем не менее все утверждали, что документов этих не существует.

Имеется около десятка различных постановлений По­литбюро, начиная с 1971 года, направленных на то, как скрыть, закамуфлировать дикое преступление. К этому сокрытию причастны Брежнев, Андропов, Черненко, Гро­мыко и другие партийные бонзы, в том числе и некоторые здравствующие поныне.

Добавлю, что личным решением Сталина осуществле­ние чудовищной „миссии" по реализации решения Полит­бюро было возложено на Меркулова, Кобулова, Баштакова (начальника 1-го спецотдела НКВД СССР). Возможно, это одно из самых страшных решений высшей партийной коллегии.

В архивах Политбюро есть множество документов, издание которых способно создать объемную фотографию этого большевистского органа. Многие заседания Полит­бюро или Центрального Комитета — это потрясающие спектакли ортодоксальности, невежества, полицейщины, мракобесия, фарисейства. Особенно в 20—50-е гады.

Как известно, уже после разоблачения Сталина на XX съезде в высшем эшелоне партии шла глухая борь­ба сторонников классического сталинизма и людей, пы­тавшихся его сохранить, так сказать,в „либеральном" виде. В конечном счете все это вылилосьв осуждение так называемой антипартийной группы в составе Маленкова, Молотова, Кагановича, Булганина, Первухина, Шепилова и некоторых других деятелей.

Пленум, где судили Молотова сотоварищи, состояв­шийся в июне 1957 гада, шел несколько дней. Стенограмма заседания, конечно, абсолютно засекреченная и состоящая из 344 страниц, — уникальный документ, анатомирующий как мораль коммунистов, так и нравы членов Централь­ного Комитета, раскрывающий фанатичный догматизм чле­нов партийного ареопага и полицейское мышление по­давляющего числа его членов. Чтобы лучше представить, что такое „ленинское Политбюро", его секретари и члены ЦК, я просто приведу несколько крошечных фрагментов из огромного тома стенограммы пленума.

Г.К.Жуков, обвиняя Кагановича и Молотова в репрес­сиях 1937—1938 годов, зачитал документ, согласно кото­рому эти лица (разумеется, вместе со Сталиным) дали санкцию на расстрел 38 679 руководящих работников, деятелей культуры, военачальников.Эти люди на списках заранее определяли своими резолюциями меру наказания (расстрел), а Военная коллегия лишь формально исполняла свои обязанности. Жуков привел пример, когда лишь в один день — 12 ноября 1938 года — Сталин и Молотов дали указание на расстрел 3167 руководителей!

Таковы были члены „ленинского Политбюро"… Член ЦК Дуров рассказал, как многих партийных секретарей вызывали в Центральный Комитет партии к Маленкову, а при выходе из его кабинета их тут же арестовывали. Так были схвачены секретарь ЦК Кузнецов, Председатель Совета Министров РСФСР Родионов, секретарь Ленинг­радского обкома КПСС Попков, секретарь Саратовского обкома Криницкий, нарком связи Берман и другие руко­водители. После встреч с Маленковым были арестованы секретарь ЦК Белоруссии Гикало, секретарь Тульского обкома Сойфер, секретарь Ярославского обкома Зимин, секретарь Татарского обкома Лена и другие люди. „Штаб" партии не только организовывал террор против собственного народа, но и сам был органом политической полиции.

Хрущев, полемизируя с Маленковым, напомнил, что квартиры (находящиеся в одном доме), в которых жили он сам, Маленков, Булганин, Тимошенко, Буденный и другие военачальники, были снабжены подслушивающими устройствами, которые установили спецслужбы. За все­ми следили.

Но на пленуме никто не возмутился, что практически все первые лица государства находились под полицейским надзором! Центральный Комитет партии, демагогически рассуждавший о „самой высокой демократии в мире", счи­тал обычной нормой шпионские порядки, которые суще­ствовали в стране, „идущей по пути Ильича"…

Но даже в обстановке, когда кровь могла застыть в жилах при упоминании подробностей диких беззаконий сталинского режима, такие члены высшего партийного анклава, как Каганович, заявляли на пленуме 1957 года:

— Я любил Сталина, и было за что любить — это великий марксист… Мы должны им гордиться, каждый коммунист должен гордиться… Мы развенчали Сталина и незаметно для себя развенчиваем 30 лет нашей работы…

Ленинизм в сталинской форме стал частью советской натуры, глубоким фанатичным мировоззрением, обычной методологией мышления и действия. В этом, в частности, проявилось в огромной степени процветание догматизма в партии и стране. А по тропе догматизма самый короткий путь к диктатуре.

После драматического XX съезда, когда Н.С.Хрущев мужественно сдернул покровы тайн с преступлений спец­служб, наступила новая пора в жизни „ленинского По­литбюро". Его тактика изменилась: в „нарушении революционной законности" виновны только Сталин, Берия, НКВД, но совсем не партия и тем более не Политбюро. Любые попытки выяснить генезис террористического ре­жима сурово пресекались. Это почувствовал на себе и сам Хрущев.

Когда в результате дворцового заговора его лишили власти, он, возможно, еще не осознавая, вкусил плоды своего мужественного поведения на XX съезде КПСС. После отстранения от власти Хрущева не арестовали, не расстреляли, не отправили в ссылку, как бывало раньше, а позволили доживать свою жизнь, как человек донаши­вает старое пальто. Хрущев, бывший Первый секретарь ЦК партии, глотнувший живительный воздух свободы, не хотел просто постепенно угаснуть как свеча, тихо и пе­чально. Он вознамерился, что свойственно старикам, про­жившим большую бурную жизнь, оставить воспоминания. Человек с низкими грамотностью и культурой, но с са­мобытным умом и немалой гражданской смелостью при­ступил к диктовке своих воспоминаний. Со временем об этом, конечно, узнали в Политбюро: ведь Хрущев остался под колпаком Комитета госбезопасности, ибо и та орга­низация, которую он возглавлял до снятия с поста, как метко выразился один журналист, была именно „партией госбезопасности".

Председатель Комитета госбезопасности Ю.В.Андро­пов доложил 25 марта 1970 года в ЦК специальной запиской под грифом „особой важности" следующее: "В последнее время Н.С.Хрущев активизировал работу по подготовке воспоминаний о том периоде своей жизни, когда он занимал ответственные партийные и государ­ственные посты. В продиктованных воспоминаниях под­робно излагаются сведения, составляющие исключительно партийную и государственную тайну, по таким определя­ющим вопросам, как обороноспособность Советского го­сударства, развитие промышленности, сельского хозяйства, экономики в целом, научно-технические достижения, ра­бота органов госбезопасности, внешняя политика, взаимо­отношения между КПСС и братскими партиями социали­стических и капиталистических стран и другие. Раскрывается практика обсуждения вопросов на закрытых засе­даниях Политбюро ЦК КПСС…"

Действительно, сама практика „закрытых заседаний" была особым секретом. Далее Андропов предлагает: „При таком положении крайне необходимо принять срочные меры оперативного порядка, которые позволяли бы кон­тролировать работу Н.С.Хрущева над воспоминаниями и предупредить вполне вероятную утечку партийных и го­сударственных секретов за границу. В связи с этим пола­гали бы целесообразным установить оперативный неглас­ный контроль над Н.С.Хрущевым и его сыном Сергеем Хрущевым… Вместе с тем было бы желательно, по нашему мнению, еще раз вызвать Н.С.Хрущева в ЦК КПСС и предупредить об ответственности за разглашение и утечку партийных и государственных секретов и потребовать от него сделать в связи с этим необходимые выводы…"

В Политбюро всполошились. Неслыханно! Хрущеву позволили спокойно ковыряться на клумбах с цветами, не отправили на Колыму, а он взялся за „воспоминания"! Пресечь, остановить. Немедленно! На заседании „ленин­ской" коллегии 27 марта 1970 года поручили И.В.Капито­нову и Ю.В.Андропову переговорить с Хрущевым „в со­ответствии с обменом мнениями на заседании Политбюро ЦК".

Переговоры с Хрущевым „в соответствии с обменом мнениями на заседании Политбюро" мало что дали. От­ставной Первый секретарь стал только осторожнее, как и его сын. Но тем не менее более двух тысяч надикто­ванных Хрущевым страниц КГБ смог заполучить. Но это была лишь копия. С помощью сына и еще одного род­ственника рукопись оказалась на Западе. Сам Хрущев об этом не знал. Стало ясно — публикации не избежать. Тогда решили еще „надавить" на одного из верных ле­нинцев, чтобы он сам признал материал, оказавшийся за границей, „фальшивкой".

Как будто бы добились своего. Но Хрущев продолжал копаться в бумажках своих воспоминаний.

Политбюро решило еще раз побеседовать с Хруще­вым. Поручили это сделать председателю Комитета пар­тийного контроля А.Я.Пельше и членам комитета С.О.Постовалову и Р.Е.Мельникову. Часовая беседа, хорошо за­писанная стенографистками Соломоновой и Марковой, — готовый сценарий исторического фильма. Я не имею воз­можности воспроизвести его в книге из-за объема, но приведу лишь несколько фрагментов беседы, которые, как мне думается, характеризуют партийные нравы коммуни­стов, атмосферу политического сыска, культивируемую Политбюро, и независимое, смелое поведение Хрущева. Целью „беседы" было намерение заставить отказаться Хру­щева от авторства мемуаров и признать их фальшивкой. Итак, некоторые фрагменты из беседы в Комитете пар­тийного контроля с бывшим Первым секретарем.

„Пельше: По сообщению нашего посла т. Добрынина, 6 ноября в Нью-Йорке представители американского журнально-издатсльского концерна „Тайм" официально объ­явили о том, что они располагают „воспоминаниями Н.С.Хрущева"… Может быть, вы прямо скажете нам, кому передавали эти материалы для публикования за рубежом.

Хрущев: Я протестую, т. Пельше У меня есть свои человеческие достоинства, и я протестую. Я никому не передавал материал. Я коммунист не меньше, чем вы.

Пельше: Надо вам сказать, как они туда попали.

Хрущев: Скажите вы мне, как они туда попали. Я думаю, что они не попали туда, а это провокация.

Пельше: Вы в партийном доме находитесь…

Хрущев: Никогда, никому никаких воспоминаний не передавал и никогда бы этого не позволил. А то, что я диктовал, я считаю, это право каждого гражданина и члена партии.

Пельше: У нас с вами был разговор, что тот метод, когда широкий круг людей привлечен к написанию ваших мемуаров, не подходит…

Хрущев: Пожалуйста, арестуйте, расстреляйте. Мне жизнь надоела. Когда меня спрашивают, я говорю, что я недоволен, что я живу. Сегодня радио сообщило о смерти де Голля. Я завидую ему…

Пельше: Вы скажите, как выйти из создавшегося по­ложения?

Хрущев: Не знаю. Вы виноваты; не персонально вы, а все руководство… Я понял, что, прежде чем вызвать меня, ко мне подослали агентов…

Пельше: То, что вы диктуете, знают уже многие в Москве.

Хрущев: Мне 77-й год. Я в здравом уме и отвечаю за все слова и действия…

Пельше: Как выйти из этого положения?

Хрущев: Не знаю. Я совершенно изолирован и факти­чески нахожусь под домашним арестом. Двое ворот, и вход и выход контролируются. Это очень позорно. Мне надоело. Помогите моим страданиям.

Пельше Никто вас не обижает.

Хрущев: Моральные истязания самые тяжелые.

Пельше: Вы сказали: когда я кончу, передам в ЦК.

Хрущев: Я этого не говорил. Тов. Кириленко предло­жил мне прекратить писать. Я сказал — не могу, это мое право…

Пельше: Мы не хотим, чтобы вы умирали.

Хрущев: Я хочу смерти.

Мельников: Может быть, вас подвел кто-то?

Хрущев: Дорогой товарищ, я отвечаю за свои слова, и я не сумасшедший. Я никому материалы не передавал и передать не мог.

Мельников: Вашими материалами пользовался не толь­ко сын, но и машинистка, которую вы не знаете, писатель беспартийный, которого вы также не знаете, и другие.

Хрущев: Это советские люди, доверенные люди.

Мельников: Вы не стучите и не кричите. Вы находитесь в КПК и ведите себя как положено…

Хрущев: Это нервы, я не кричу. Разное положение и разный возраст.

Пельше: Какие бы ни были возраст и нервы, но каждый член партии должен отвечать за свои поступки.

Хрущев: Вы, т. Пельше, абсолютно правы, и я отвечаю. Готов нести любое наказание, вплоть до смертной казни.

Пельше: КПК к смертной казни не приговаривает.

Хрущев: Практика была. Сколько тысяч людей поги­бло. Сколько расстреляно. А теперь памятники „врагам народа" ставят…

Пельше: 23 ноября, то есть через 13 дней, они („Вос­поминания". —Д.В.) будут в печати. Сейчас они находятся в типографии…

Хрущев: Я готов заявить, что никаких мемуаров ни советским издательствам, ни заграничнымя не передавал и передавать не намерен. Пожалуйста, напишите.

Постовалов: Надо думать, и прежде всего вам, какие в связи с этим нужно сделать заявления, а их придется делать…

Хрущев: Я только одно скажу, что все, что я диктовал, является истиной. Никаких выдумок, никаких усилений нет, наоборот, есть смягчения. Я рассчитывал, что мне предложат написать. Опубликовали же воспоминания Жу­кова. Мне жена Жукова позвонила и говорит: Георгий Константинович лежит больной и лично не может гово­рить с вами, но он просит сказать ваше мнение о его книге… Я, говорю, не читал, но мне рассказывали люди. Я сказал: отвратительно и читать не могу то, что написано Жуковым о Сталине. Жуков — честный человек, военный, но сумасброд…

Постовалов: Вы же сказали, что не читали книгу.

Хрущев: Но мне рассказали.

Постовалов: Речь идет не о Жукове.

Хрущев: Тов. Пельше не дал закончить мысль. Обры­вать — это сталинский стиль.

Пельше: Это ваши привычки.

Хрущев: Я тоже заразился от Сталина и от Сталина освободился, а вы нет…

Мельников: Вы, т. Хрущев, можете выступить с про­тестом, что вы возмущены.

Хрущев: Я вам говорю, не толкайте меня на старости лет на вранье…

Пельше: Нам сегодня стало известно, что американ­ский журнально-издательский концерн „Тайм" распола­гает воспоминаниями Хрущева, которые начнут публи­коваться там. Это факт… Хотелось бы, чтобы вы опре­делили свое отношение к этому делу, не говоря о суще­стве мемуаров, что вы возмущены этим и что вы никому ничего не передавали…

Хрущев: Пусть запишет стенографистка мое заявление.

Из сообщений заграничной печати, главным образом Соединенных Штатов Америки и других буржуазных ев­ропейских стран, стало известно,что печатаются мемуары или воспоминания Хрущева. Я возмущен этой фабрика­цией, потому что никаких мемуаров никому я не переда­вал — ни издательству „Тайм", ни другим кому-либо, ни даже советским издательствам. Поэтому считаю, что это ложь, фальсификация, на что способна буржуазная пе­чать…"

Нужно отдать должное бывшему Первому секретарю: несмотря на выкручивание рук, он признал только, что не передавал лично своих воспоминаний, что было правдой. Но он не отказался от того, что содержали воспоминания.

Этот пространный диалог одного из опальных „ленин­цев" с номенклатурной инквизицией, помимо чисто чело­веческого колорита, рельефно показывает партийные нра­вы, столь усиленно культивируемые Политбюро. С ленин­ских времен тайны, секреты партии стали выражением ее универсального политического средства: лжи. Слова пре­старелого Хрущева: „Не толкайте меня на старости лет на вранье" — лишь на единичном уровне отражают то господство неправды, фальсификаций, лжи, которые ис­пользовала коммунистическая партия. Объективности ради надо сказать, что мы все (точнее, может быть, огромное большинство) верили этой лжи, способствовали ее распро­странению, были ее пленниками.

Таким образом, после XX съезда партии Политбюро не стало менее могущественным, оно лишь видоизменило формы и методы своего влияния. Вместо открытого, ци­ничного физического террора была сделана ставка на террор духовный, манипуляцию общественным сознани­ем, „совершенствование" тотальной бюрократизации об­щества. А в остальном Политбюро осталось все тем же „суперправительством", сверхорганом, решающим все.

Политбюро опиралось на гигантский аппарат Цен­трального Комитета. Многие тысячи партийных чинов­ников стояли над правительством, министерствами, ве­домствами, вузами, промышленностью, культурой, спор­том, дипломатией, армией, тайной полицией, разведкой. (И так в каждой области и районе.) В аппарате ЦК было двадцать с лишним отделов (и равных им подразделений), разбитых на 180—190 секторов. Каких только секторов в ЦК не было! Сектор Украины и Молдавии, сектор газет, сектор единого партбилета, сектор философских наук, сектор по работе среди иностранных учащихся, сектор кинематографа, сектор общего машиностроения (оборон­ный), сектор среднего машиностроения (оборонный), сек­тор электронной промышленности (оборонный), сектор городского хозяйства, сектор колхозов, сектор органов государственной безопасности, сектор кадров советских учреждений в капиталистических странах, сектор приема и обслуживания партийных и государственных деятелей социалистических стран и еще многие десятки секторов.

Над государством протянул щупальца гигантский пар­тийный спрут, который всем командовал, распоряжался, назначал, снимал, преобразовывал, наказывал, планировал, контролировал, анализировал, прогнозировал… Ленинское изобретение однопартийной системы фактически вело к ликвидации партии в обычном понимании этого слова. Это некий номенклатурный орден, где иерархия соблю­далась строже, чем в армии. На вершине этой бюрокра­тической пирамиды восседало Политбюро — клан непри­касаемых и неподвластных законам людей. Только первое лицо могло спустить члена Политбюро (все в ареопаге дружно поддерживали) вниз по ступенькам лестницы на самое дно… Иногда — с грохотом…

Вот характерная деталь. На заседании Политбюро 17 июня 1971 года один из его членов, Воронов, предло­жил:

—   Мне кажется, что надо бы секретарей обкомов и председателей исполкомов утверждать также Советом Ми­нистров РСФСР, хотя бы с ними согласовывать…

Ему тут же ответил другой член Политбюро, Кири­ленко:

—   Я хочу помочь Воронову и сообщить, что в России есть ЦК КПСС и эти все вопросы, в том числе кадровые, он решает. Никогда не было иначе, и почему надо устра­ивать, чтобы этот вопрос проходил через Совет Мини­стров?

Добавил еще один член Политбюро, Подгорный: — Зачем еще надо пропускать через какие-то допол­нительные органы?

Как было заведено с ленинских времен, так все и осталось: на все основные должности в государстве на­значает людей партия.

Политбюро осталось так же нетерпимым к инакомыс­лию, как это было при Ленине и Сталине. На заседании Политбюро 7 января 1974 года, обсуждавшем более двух часов один вопрос „О Солженицыне", Брежнев заявил: "Bo Франции и США, по сообщению наших представи­тельств за рубежом и иностранной печати, выходит новое сочинение Солженицына — „Архипелаг ГУЛАГ"… Пока что этой книги еще никто не читал, но содержание ее уже известно. Это грубый антисоветский пасквиль. Нам нужно в связи с этим сегодня посоветоваться, как нам поступить дальше. По нашим законам мы имеем все ос­нования посадить Солженицына в тюрьму, ибо он посяг­нул на самое святое — на Ленина, на наш советский строй, на Советскую власть…" Выступившие Косыгин, Анд­ропов, Кириленко, Суслов рассматривали „дилемму": осу­дить его или выдворить из страны?

Политбюро, похоже, духовную опасность считало не менее грозной, чем ядерную. Колоссальные средства от­пускались на то, чтобы продолжать держать общественное сознание огромного общества в обруче большевистского догматизма и единомыслия.

Политбюро почти не менялось. Менялась жизнь, люди, обстоятельства, менялся весь мир, но Политбюрю как бы законсервировалось в марксистской ортодоксии и классо­вой зашоренности. Даже в вопросах общечеловеческих, гуманистических оно не могло подняться выше больше­вистских предубеждений. Вот пример. 31 августа 1983 года советские средства ПВО сбили южнокорейский пасса­жирский самолет, нарушивший государственную границу. 2 сентября Политбюро долго заседает. Говорят обо всем: „это грубая антисоветская провокация", „наши летчики действовали в строгом соответствии с велением воинского долга", „надо проявить твердость и хладнокровие", „надо придерживаться версии, объявленной в печати" и т.д. Все помыслы направлены лишь на то, чтобы скрыть истинные обстоятельства дела. Лишь Соломенцев и Громыко между прочим сказали, что, „возможно, мы могли бы сказать о том, что сочувствуем семьям погибших". Горбачев исходил из того, что „отмалчиваться сейчас нельзя, надо занимать наступательную позицию…".

Поражает одно: весь мир потрясен гибелью 269 пас­сажиров самолета, бессмысленностью и жестокостью ак­ции, какими бы мотивами ни руководствовался экипаж лайнера. А жрецы высшего партийного органа озабочены не судьбой людей, а тем, как вывернуться из щекотливой ситуации, как оправдаться, каким образом занять неуяз­вимую „наступательную позицию"… Никогда этот ареопаг не волновали общечеловеческие ценности, высокие гуман­ные соображения. Случай с корейским КАЛ-007 тому яркий пример.

Даже в годы перестройки Политбюро было озабочено главным: как косметически обновить Систему, изменить фасад, но сохранить ее сущность. Никто не задумывался над тем, что тоталитарная система, созданная Лени­ным, не поддается реформированию. В этом свете совсем по-иному выглядит историческая роль Горбачева — пос­леднего Генерального секретаря ЦК КПСС. Она заклю­чается не в том, что он разрушил тоталитарную систему (это не так), а в том, что он не мешал ее саморазрушению.

На заседании Политбюро 15 октября 1987 года рас­сматривался один вопрос: „О проекте доклада на торже­ственном заседании, посвященном 70-летию Великой Ок­тябрьской социалистической революции". Мы не имеем возможности привести всю эту огромную стенограмму обсуждения. Я приведу лишь фрагменты некоторых вы­ступлений на пленуме.

„Рыжков: Я думаю, в докладе дается правильная от­поведь определенной группе людей, которые пытаются использовать демократию в ущерб нашим партийным, об­щегосударственным интересам.

Горбачев: Нам не нужен какой-то буржуазный плю­рализм. У нас есть социалистический плюрализм, ибо мы учитываем разнообразие интересов людей и различных точек зрения.

Рыжков: Вот так и надо написать в докладе… А то ведь каждое слово потом на вооружение возьмется: ага, плюрализм! — давайте вторую партию, третью партию и т.д.

Лигачев:Я хотел бы еще раз подчеркнуть: очень важно, что именно сейчас дана принципиально правильная марксистско-ленинская оценка идейной борьбе партии с троцкизмом.

Громыко: Совсем не бесспорным является вопрос: а что было бы, если бы не было коллективного, социали­стического сельского хозяйства? Как бы наша страна вы­глядела в годы войны и какой бы она вышла из войны?.. Надо сказать, уже без Ленина на долю партии выпала очень тяжелая задача — обеспечить победу над теми темными силами, которые хотели разрушить партию-

Горбачев: …здесь проявилась гениальность Ленина и то, что все его соратники стоят на порядок ниже его. В этом кругу можно сказать: ведь до приезда Ленина в Петроград — и Сталин, и все те другие, кто был в России, уже подготовились к тому, что как хорошо теперь — будет легальная оппозиция. И они будут в оппозиции. Они уже подготовились быть в легальной оппозиционной партии. Это был взгляд крупных довольно деятелей пар­тии. А Ленин появился и с ходу сказал: „Да здравствует социалистическая революция!"

Шеварднадзе: Одна фраза вызывает у меня сомнение, хотя она в принципе правильная. В докладе говорится: „Курс на ликвидацию кулачества как класса был правиль­ный…" Может быть, не говорить о "ликвидации", а найти какое-то другое слово…

Чебриков: Появилась группа лиц — она не отражает, конечно, настроения народа, — они распространяет ли­стовки о необходимости новой Конституции. Вот одна из листовок. В ней говорится, что наша Конституция не соответствует перестройке, что это Конституция тотали­тарного режима, похожа на армейский устав, а наша страна — не казарма. На шестую статью нападают — о руководящей роли партии".

В этом же духе говорили и остальные члены Полит­бюро. Все это было уже на третьем году перестройки. Большевизм, уравнительный социализм, непримиримость к инакомыслию стали нашей сутью, и мы очень медленно освобождались от этого исторического хлама. Большин­ство членов Политбюро значительно медленнее, чем весь народ.

Ленинская традиция в этих вопросах была, конечно, сохранена. Как сохранена и в заботе о себе, о „партверхушке". Имеется множество совершенно закрытых поста­новлений о все новых и новых льготах, которые члены Политбюро дополнительно вводили для самих себя. Ре­шения эти — „Строго секретно" и „Особая папка". Загля­нем хотя бы в некоторые

„На специальном заседании 28 июля 1966 года решили: „Установить, чтобы члены, кандидаты в члены Политбюро ЦК КПСС, секретари ЦК КПСС и заместители Предсе­дателя Совета Министров СССР начинали работу в 9 ча­сов утра и оканчивали в 17 часов с обязательным соблю­дением перерыва на обед…" Далее предписывалось отды­хать в летнее время полтора месяца и в зимнее — один месяц…

На заседании Политбюро 24 марта 1983 года были предприняты новые послабления в труде членам и канди­датам в члены Политбюро ЦК КПСС старше 65 лет (а тогда в нем были почти все „старше"), начинать работу в 10 часов утра… Не забыли принять и постановление о пенсионном обеспечении: размер пенсии членов Полит­бюро в 1976 году достигал 800 рублей в месяц с сохра­нением дачи (пять человек обслуживающего персонала), автомобилей „Чайка", ,Волга" и т.д. Все это хранилось в „Особой папке", которую можно было вскрывать, как гласит подпись А.И.Лукьянова, только с „разрешения Ге­нерального секретаря ЦК КПСС".

Но, пожалуй, хватит о "ленинском Политбюро". Эти люди фактически избирали сами себя. Их выдвигала в обойму правящей элиты узкая группа высших партийных функционеров, а они на протяжении десятилетий правили народом, совершая между трудами дела катыньские, аф­ганские, карибские, корейские, берлинские, новочеркас­ские, чернобыльские… Любая власть порочна. Но больше­вистская особо. И в этом лишний раз убеждаешься, глядя на „свершения" „ленинского Политбюро".

То был апокалипсис власти в сумерках революции.

Глава 2 Одномерное общество

Ленин отрицал свободу внутри партии, и это отрицание свободы было перенесено на всю Россию. 

Николай Бердяев

Ленин для России — это страшная революционная стрела, выпущенная из туго натянутого лука истории. Боль­шевистское явление, наиболее полным олицетворением ко­торого стал сам Ленин, сокрушило в России все Вначале было поражено в Петрограде слабое и бездарное демокра­тическое правительство; затем были повержены частная собственность, разрушена крестьянская община, разграбле­на церковь, оскоплена национальная духовность. Все, что было связано с Лениным, было рельефно антикапитали­стическим, антидемократическим, антилиберальным, антире­формистским, антигуманным, антихристианским. Если свя­той князь Владимир Киевский, крестив Русь, сделал ее хри­стианской, то Владимир Ульянов выпустил на ее просторы Антихриста. Еще ни одному человеку в истории не удава­лось в таких масштабах и качестве изменять огромное обще­ство.

Ленин превратил Россию в экспериментальное поле Ис­тории, создавая новое общество.

Пожалуй, главное, что характеризует это новое обще­ство, — одномерность. Все бесконечное многообразие соци­альной и духовной жизни, многострунность культуры, исто­рических традиций, творческих потенций миллионов людей было сведено к жесткой, однозначной, бескомпромиссной идеологической парадигме ленинизма. Именно она предпи­сывала Системе как новое откровение монополию на власть, мысль, новые „ценности". В обществе на десятилетия прочно обосновались догматическое однодумство, тоталь­ная бюрократия, авторитаризм одной политической силы, иррадоональный страх. Началась долгая война против со­бственного народа. Господство антисвободы и предопреде­лило одномерность общества. Оно стало послушным, мол­чащим, управляемым. Главный Архитектор этого общества знал, чего он хочет.

Если открыть страницы советской истории после 1924 года, на которых отражена драма социального разви­тия, везде мы встретим неизменные призывы, суть которых фактически означала: „Назад, к Ленину!" Общество оказа­лось во власти идей этого человека, и все его наследники в кульминационные моменты политической драмы вздымали взоры к иконе советского божества. Они неизменно звали на помощь тень мертвого Ленина.

В октябре 1927 года Сталин, добивая троцкистскую оп­позицию, в своем полуторачасовом докладе то и дело при­зывал Ленина в качестве главного союзника: „Вы знаете, — говорил Сталин, — что в 1921 году Ленин предлагал исклю­чить из ЦК и из партии Шляпникова… за одно лишь то, что Шляпников осмелился выступить в партийной ячейке с кри­тикой решений ВСНХ…" Сталин, считая этот аргумент до­статочным, продолжал: „Говорят об арестах исключенных из партии дезорганизаторов, ведущих антисоветскую рабо­ту. Да, мы их арестовываем и будем арестовывать, если они не перестанут подкапываться под партию и Советскую власть" (Голоса: „Правильно! Правильно!)1 . Сталин призывал быть беспощадным к врагам, как Ленин.

Ленин стал универсальным оружием, которое каждый из его преемников использовал по-своему. Часто дело за­ключалось лишь в том, чтобы найти подходящую цитату из огромного литературного и эпистолярного наследия вождя. Возвращение к Ленину, его агрессивная "защита", превраще­ние усопшего в идеальный эталон сделалось коммунистиче­ской нормой и правилом партийной жизни. Одномерность социального, политического и идеологического бытия очер­чивалась ленинскими параметрами: .Ленин завещал…", „У Ленина сказано…", „По-ленински поступать надо так…".

Когда Н.С.Хрущев выступал в Кремле 25 февраля 1956 года со своим знаменитым докладом „О культе лично­сти и его последствиях", тень Ленина стояла в кремлевском зале. То и дело Первый секретарь ЦК КПСС, вскидывая голову и вглядываясь в притихший зал, произносил: „Ленин учил…", „Ленин всегда подчеркивал роль народа…", „При жизни Ленина Центральный Комитет партии был подлин­ным выражением коллективного руководства…", „Ленин… требовал самого внимательного партийного подхода к лю­дям..Л Получалось, что соль культа личности (а в это мы все до недавнего времени верили, автор книги — в полной мере) заключалась лишь в забвении Сталиным „заветов" Ле­нина. Даже жестокость у Ленина, по словам Хурщева, была совсем другой, чем у Сталина, „благородной", что ли…

„…А разве можно сказать, — энергично декларировал текст доклада лидер КПСС, — что Ленин не решался при­менять к врагам революции, когда это действительно требо­валось, самые жестокие меры? Нет, этого никто сказать не может. Владимир Ильич требовал жестокой расправы с вра­гами революции и рабочего класса и, когда возникала необ­ходимость, пользовался этими мерами со всей беспощад­ностью. Вспомните хотя бы борьбу В.И.Ленина против эсе­ровских организаторов антисоветских восстаний, против контрреволюционного кулачества в 1918 году и других… Но Ленин пользовался такими мерами против действитель­но классовых врагов…"2 Вот так: если это .действительно" классовый враг, то разрешается все.

На заседании Политбюро под председательством Лени­на 27 апреля 1921 года Тухачевский был назначен „едино­личным командующим войсхами" в Тамбовской губернии. Дали месячный срок для ликвидации крестьянского восста­ния, обязав еженедельно докладывать в ЦК о ходе подавле­ния мятежа „в письменной форме"3 . В указанные сроки Ту­хачевский не уложился, но старался изо всех сил. Судите сами.

„Приказ

Командующего Войсками Тамбовской губернии

гор. Тамбов № 0116 от 12 июня 1921 года

Остатки разбитых банд и отдельные бандиты, сбежав­шие из деревень, где восстановлена советская власть, соби­раются в лесах и оттуда производят набеги на мирных жи­телей.

Для немедленной очистки лесов приказываю:

1. Леса, где прячутся бандиты, очистить ядовитыми газа­ми; точно рассчитывать, чтобы облако удушливых газов рас­пространялось по всему лесу, уничтожая все, что в нем пряталось.

2.   Инспектору артиллерии немедленно подать на места потребное количество баллонов с ядовитыми газами и нуж­ных специал истов…

Командующий войсхами Тухачевский Начштавойск Какурин".

Трудно представить крестьян, обобранных советской властью, "действительными классовыми врагами", но подоб­ные меры („уничтожая все, что в нем пряталось") "ленинско­му Политбюро" были известны и безусловно одобрялись.

Вернемся еще к докладу Хрущева в февральскую ночь 1956 года. „…Сталин проявлял неуважение к памяти Лени­на. Не случайно Дворец Советов, как памятник Владимиру Ильичу, решение о строительстве которого было принято свыше 30 лет тому назад, не был построен и вопрос о его сооружении постоянно откладывался и предавался забве­нию. Надо исправить это положение и памятник Владимиру Ильичу соорудить…" Зал прерывал Хрущева, как явствует стенограмма, „бурными продолжительными аплодисмента­ми"4 .

И это тогда, когда в стране уже существовали многие тысячи, десятки, сотни тысяч ленинских памятников, бю­стов, барельефов, памятных досок. Трудно было найти даже глухую деревню, где бы в правлении колхоза, в клубе, а то и на площади не возвышался гипсовый, бетонный или ме­таллический Ленин. Страна была покрыта за семь десятиле­тий густой сетью ленинских музеев, .ленинских комнат", мемориалов, ленинских памятных мест, ленинских маршру­тов, библиотек, тысячами улиц имени Ленина, одноимен­ных колхозов, совхозов, поселков, городов, областей… Идо­лы монументов стояли повсюду; это было словно наше­ствие инопланетян… К чему только ни притрагивалась рука этого человека, где только ни ступала его нога — все обре­тало особый, мистический, священный смысл. Гигантский Центральный музей В.И.Ленина обзавелся своими филиала­ми в Ленинграде, Тбилиси, Киеве, Ульяновске, Львове, Баку, Ташкенте, Фрунзе, Уфе, Красноярске, Казани, Куйбышеве, Алма-Ате, Чебоксарах… Возникли государственные исто­рические заповедники „Родина В.И.Ленина", „Горки Ленин­ские", „Сибирская ссылка В.И.Ленина"; великое множество мемориальных домов и квартир-музеев Ленина, членов его семьи… Есть и „пароход-музей" Ленина на Енисее, „музей– сарай" в Разливе, „музей-шалаш" там же, „траурный поезд–музей"… В одном только Ленинграде открылось около де­сятка ленинских музеев. Где хотя бы недолго был Ленин или его домочадцы — музей: Горки Переяславские, Псков, Уфа, Костино, Кашино и т.д. и т.п. Осчастливили музеи ленинские и зарубежье: Париж, Прага, Лейпциг, Хельсинки, Тампере, Выборг, Парайнене, Котка, Краков, Белый Дунаец, Новый Тарг, Засниц… Но даже там, где не был Ленин, му­зеи с нашей помощью появлялись: в Братиславе, Улан-Бато­ре, Адене, Гаване… Тысячи памятных мест мечены мемори­альными досками. Ни один святой, самодержец, полководец никогда не удостаивались такого внимания, подобного все­общему затмению. Человеческая история не знает ничего подобного.

Очень многие верили в ослепительную святость вождя большевиков. Все были загипнотизированы греховным вели­чием Ленина.

Юные ленинцы и ленинский комсомол, как, естествен­но, и ленинская партия, все оказались в плену великого жреца. По себе знаю, что повседневная „лениниана" стала частью нашего регламентированного образа жизни. Мы ве­рили, что это преисполнено некоего особого, почти мисти­ческого значения.

…Уже давно шла „перестройка", когда в стране отмеча­лось 70-летие Октябрьской революции. На заседании По­литбюро ЦК КПСС, где более трех часов обсуждался ва­риант доклада на торжественном заседании, М.С.Горбачев, подчеркивая гениальность Ленина, в частности, говорил: мы хотели „перекинуть мост от Ленина, связать ленинские идеи, ленинские подходы к событиям тех лет с делами се­годняшних наших дней. Ведь та диалектика, с которой ре­шал вопросы Ленин, — это ключ и к решению нынешних задач"5 . Вот так все мы, но особенно наши руководители, видели в Ленине „ключ к решению нынешних задач". Ключ–то этот был всегда в руках, но никак не могли им открыть ларец к свободе, изобилию, уважению прав человека и все больше и больше отставали от каравана цивилизации.

Нетрудно представить, что для жителей XXI века мы все будем выглядеть в своем идолопоклонстве немногим бо­лее цивилизованными, чем друзья Миклухи-Маклая с дале­ких островов. Медленно вырываясь из духовного плена дог­матического учения, называемого ленинизмом, мы начинаем постепенно осознавать, что даже сознание — главная кре­пость свободы — было прочно оккупировано „бессмертны­ми идеями".

В начале века Ленин заявлял: ,Дайте нам организацию профессиональных революционеров, и мы перевернем всю Россию". Организация была им создана, Россия „переверну­та". Не только она, но и все в ней было перевернуто вверх дном. Безнравственное стало нравственным. Низмен­ное превратили в высокое. Катастрофу стали выдавать за великое свершение. Поражение собственной страны — как огромное революционное достижение. В результате этой „перевернутости" возникло одномерное общество с одно­мерной личностью. Ключом достижения одномерности ста­ло уничтожение частной собственности. Ленин не учел, провозгласив: „Грабь награбленное", что сама по себе част­ная собственность является сложнейшим и универсальным механизмом саморегуляции экономики. Переход к коммуни­стическому ведению хозяйства с неизбежностью потребо­вал замены экономических рычагов управления на админи­стративные. Возник колоссальный источник тотальной бю­рократизации общества. Но бюрократия не – может обхо­диться без догматизма. Так возникли важнейшие опоры од­номерного общества.

Трагедия „опрокидывания" России коснулась всех слоев общества: рабочих (которых марксизм провозгласил высшей „социальной расой"), крестьянства (превращенного в строи­тельный материал исторического эксперимента), интелли­генции (занявшей нишу второсортной „прослойки"), сферы духа, хранившей надежду на избавление. Не будем при этом забывать, что все то, что произошло в России, изна­чально планировалось для всего мира. В частности, насту­пление на Варшаву было попыткой, как сказал Ленин, „про­щупать штыком готовность Польши к социальной рево­люции"6 , за которой должны были последовать взрывы в Германии и потом во всем мире…

Обманутый „гегемон"

Вначале приведу один очень лаконичный документ (я его уже цитировал в одной из своих книг):

„Товарищу Берия Л.П.

Для развертывания строительства прошу организовать еще лагерь на 5 тысяч человек, выделить 30 000 метров брезента для пошива палаток и 50 тонн колючей проволоки. 22 марта 1947 года. АЗадемидко" .

Сталинский министр (как и другие) привычно подписы­вал заявку на очередную партию рабов в стране, построив­шей „социалистическое общество". В стране, идущей по "ле­нинскому пути", миллионы людей за колючей проволокой строили дороги и мосты, шахты и гидростанции, сидели в научных лабораториях и конструкторских бюро. Министр внутренних дел был едва ли не главным „производственни­ком" страны, у него была самая многочисленная, полностью бесправная армия рабочих-заключенных. Рапорты главного тюремщика на самый верх следовали один за другим: „Товарищу Сталину И.В.

Докладываю, что Магнитстрой НКВД СССР 13 апреля с г. в 17 часов ввел в промышленную эксплуатацию на Ни– жне-Тагильсхом коксохимическом заводе коксовую бата­рею № 4, состоящую из 65 печей.

Вступившая в строй батарея будет давать дополнитель­но для промышленности Союза 450 тысяч тонн металлурги­ческого кокса в год.

Вслед за коксовой батареей Тагилстрой заканчивает строительство доменной печи № 3 объемом 1050 кубоме­тров и производительностью 450 тысяч тонн чугуна в год и вводит ее в действие в третьей декаде апреля 1944 года.

Народный комиссар внутренних дел Союза ССР

Л.Берия".

Таких донесений — огромное количество, множество томов. Складывалось даже впечатление, что рабочий класс — „передовой революционный отряд трудящихся" — переселился на острова печального архипелага ГУЛАГ. Ценой собственной жизни эти подневольные люди, а их были миллионы, нередко добивались потрясающих резуль­татов. Например, в год смерти Сталина рабочие золотодо­бывающей промышленности (читай: сотни тысяч заключен­ных) довели золотой запас СССР до 2049,8 тонны. Это было золотой вершиной диктатора-ленинца, после которой его преемники, ослабив смертельную хватку, уже никогда не смогли даже приблизиться к этому показателю, а лишь про­едали добытое трудом подневольных.

В своей речи при открытии XII съезда РКП(б) 17 апре­ля 1923 года Л.Б.Каменев заявил: „Вместе с рабочим клас­сом, под руководством Владимира Ильича, мы прошли длин­ный, неслыханный, единственный в истории путь… Мы един­ственная Коммунистическая партия, которая не борется уже за власть, а организует власть рабочих и крестьян, единственная партия, которая имеет возможность вековые орудия угнетения поставить на службу рабочему классу и всем трудящимся. Наше государство есть первая попытка все те орудия, народное богатство, земли, школы, просвеще­ние — все, что создано человеческим трудом и что до сих пор находилось в руках господствующего класса и служи­ло орудием подавления, превратить в орудие всемирного освобождения трудящихся, передав их в руки рабочего класса" (Рукоплескания).

Превратился ли рабочий класс в „орудие всемирного освобождения трудящихся"? Все ли перешло в его „руки"? И действительно ли он стал „гегемоном революции"?

Ленин, естественно, давал на все эти вопросы утверди­тельные ответы. В своей утопической работе „Государство и революция", более похожей на философский бред, чем на теоретическое изыскание, Ленин величает пролетариат „особым классом". Исходя из высокой степени организован­ности рабочего класса, которая отмечалась задолго до Ле­нина, автор книги пишет, что только пролетариат „способен быть вождем всех трудящихся и эксплуатируемых масс, ко­торые буржуазия эксплуатирует, гнетет, давит часто не меньше и сильнее, чем пролетариев, но которые не способ­ны к самостоятельной борьбе за свое освобождение".

Ленин, как проницательный политик, понимал, что если его партия овладеет рабочим классом, поведет его за собой, то шансы по реализации большевистских планов станут ре­альными. И он многого смог добиться; накануне октябрьско­го переворота партийная организация большевиков в Пе­трограде насчитывала в своем составе более 80 процентов рабочих. Выбор рабочих в пользу большевиков позволил Ленину кажущуюся авантюру с переворотом превратить в историческую реальность. Ленину и его партии оставалось лишь распорядиться огромной силой в лице рабочего клас­са, поверившего, что он — „гегемон революции" — получит власть, свободу, фабрики, заводы. Он поверил, что его, про­летариата, судьба будет в собственных рухах. Мартов в сво­ем письме к Аксельроду 19 ноября 1917 года признавал: „…почти весь пролетариат стоит на стороне Ленина и ожи­дает, что переворот приведет к его социальному освобожде­нию…". Рабочие поверили большевикам, поверили Ленину. Это предопределило удачу ленинского плана захвата вла­сти.

А как же ответил им Ленин, его ЦК, партия? Стал ли пролетариат „господствующей силой"? Что выиграл рабо­чий класс от „диктатуры пролетариата"? В этой связи отме­чу несколько моментов.

Во-первых, во главе пролетариата оказались, как прави­ло, представители нелюбимой Лениным и помыкаемой им интеллигенции. Практически все ключевые посты (а при диктаторском режиме это все определяет) оказались в ру­ках тех, кто никогда не был в цехе завода или фабрики, тех, кто вообще часто смотрел на рабочее движение с галерки политической эмиграции. Ленин, Троицкий, Сталин, Сверд­лов, Бухарин, Орджоникидзе, Дзержинский, Луначарский, Зиновьев, Каменев, Володарский, Урицкий, Радек, многие другие „профессиональные революционеры" не были „про­летариями". Но они сразу же после октябрьских дней 1917 года проницательно заботились, чтобы подле них в ЦК были „представители" рабочего класса. Это было нечто вроде политического антуража.

В действительности с момента захвата власти и до авгу­ста 1991 года партией и страной руководили сначала „про­фессиональные революционеры", а затем номенклатурные „партийные работники" как особая политическая каста. Да, нередко в эти высокие этажи власти пробивался выходец из рабочей семьи, заводской инженерии. Но Система была скроена так, что „пролетарская" закваска быстро заменялась номенклатурной, партократической выучкой. Рабочий класс как бы навсегда делегировал свои полномочия (не по своей воле) цепкому, властному, всевидящему слою профессио­нальных партийцев-ленинцев. Одно время Ленин даже по­считал, что рабочий класс может собственными силами организовать современное производство. Выступая на заседа­нии Центрального и Московского советов профессиональ­ных союзов 6 ноября 1918 года, Ленин заявил, что „рабочий класс показал, что он умеет без интеллигенции и без капи­талистов организовать промышленность". Это было горь­кой ошибкой.

Во-вторых. В десятках и сотнях своих статей и речей Ленин писал и говорил о передаче в руки рабочих промыш­ленного потенциала страны: заводов, фабрик, дорог, транс­порта. Чтобы эти средства производства остались в руках пролетариата, Ленин считал, что „рабочие, завоевав полити­ческую власть, разобьют старый бюрократический аппарат, сломают его до основания, не оставят от него камня на камне, заменят его новым, состоящим из тех же самых рабо­чих и служащих, против превращения коих в бюрократов будут приняты тотчас меры…".

Наивные, утопические мечтания! Рабочие, отобрав заво­ды и фабрики, скоро станут закабалены в неизмеримо боль­шей степени. Все станет государственной собственностью, по отношению к которой простой рабочий имеет лишь одно право: работать, работать, работать. Работать без стачек (это будет уже буржуазный саботаж!), забастовок, выдвиже­ния каких-либо социальных или экономических требова­ний. Революция, партия, Ленин завершили полное отчужде­ние рабочего от средств производства, превратив его в их придаток. А „бюрократический аппарат", созданный заново, превзойдет в своей тотальности и жестокости старый.

В-третьих. Казалось: "диктатура пролетариата", о кото­рой так много сказано и написано Лениным, дает рабочим огромные возможности занять доминирующее положение в управлении производством и государством. Это и есть, по мысли Ленина, революционная демократия. Она, демокра­тия, по Ленину, есть форма государства, суть которого — „организованное, систематическое применение насилия к людям". Здесь Ленин оказался провидцем: насилия по от­ношению к рабочему классу будет проявлено предостаточ­но. Его преемник на посту „вождя" будет сажать в тюрь­му за прогулы и опоздания на работу, лишит паспортов крестьян (чтобы не вздумали бежать в город), запретит са­мовольно переходить рабочему с предприятия на предприя­тие и т.д.

Диктатура пролетариата очень скоро после октябрьско­го переворота превратится в диктатуру партии, а затем и одного человека. „Гегемон революции" подвергнется еще большей эксплуатации, нежели когда он был во власти цар­ского режима. Но Ленину и его единомышленникам опора на рабочий класс даст мощную социальную опору в „опро­кидывании" России и ее переустройстве на большевистский лад. Демонстративное же подчеркивание первенства, верхо­венства, приоритетности рабочего класса над другими соци­альными слоями населения, особенно над интеллигенцией, выглядит как откровенный социальный расизм. И хотя Ле­нин и его соратники без конца говорили о „праве" рабочих управлять, руководить, решать — в действительности это было политическим камуфляжем. Управляли „профессио­нальные революционеры", партийные функционеры, ко­торые и были действительными жрецами пресловутой дик­татуры пролетариата.

Рабочий класс, таким образом, сыграл роль важнейшего массового инструмента насильственного „введения социа­лизма" в России. Но, как писал Каутский, „советский соци­ализм не есть вовсе социализм, ибо и возник-то он не от изобилия и „развития производительных сил", а от скудно­сти и отсталости; военизированный коммунизм — итог не революционного процесса, а разложения, к которому приве­ла внешняя и внутренняя война". Ленин, по сути, использовал рабочий класс как главную, основную силу в пере­устройстве России на „социалистический лад".

Слово „рабочий", „пролетарий" действовало на Ленина магически. Заклинание „рабочим происхождением" для во­ждя означало высокую степень доверия к человеку. Иногда это здорово подводило лидера большевиков.

Известно очень дружеское, теплое, даже сердечное от­ношение Ленина к Роману Малиновскому. Председатель профсоюза металлистов Петербурга пользовался фактиче­ски неограниченным доверием вождя. По рекомендации Ле­нина этого талантливого оратора и организатора в январе 1912 года избирают на Пражской конференции в состав ЦК. Ленин с Малиновским вместе ездили в Лейпциг. Как вспоминал Зиновьев, Ленин по возвращении давал самую высокую оценку Малиновскому.

Никто тогда не знал, что уже с мая 1910 года Малиновский был завербован царской охранкой и регулярно инфор­мировал департамент полиции о положении в стане больше­виков. Именно по указке Малиновского были арестованы Голощекин, Крыленко, Орджоникидзе, Розмирович, Сталин, Стасова, Спандарян.

Однако, когда возникли подозрения в провокаторстве Малиновского, комиссия в составе Ганецхого, Зиновьева и Ленина не нашла в действиях бывшего депутата Думы Ма­линовского никаких сомнительных шагов. В своей статье по этому поводу В.Ильин (Ленин) писал, что тень на Малинов­ского бросили негодяи и „вы позволяете мерзавцам, гади­нам, вонючкам, мимо которых с презрением прошел рабо­чий класс, копаться в этом! И кто судьи? С вашей стороны дурачки Соколовы и крестинские, тайно способные жать руку Мартову?!".

Более того, когда Малиновский оказался с началом им­периалистической войны в немецком плену, Ленин устано­вил с ним тесную связь, регулярную переписку.

Лишь после Февральской революции, когда в руки Вре­менного правительства попали документы охранки, Мали­новский (вернувшийся в 1918 году из плена) был разоблачен и арестован. Ленин, узнав, лишь молвил:

— Экий негодяй! Надул-таки нас. Предатель! Расстре­лять мало.

Говорили, что Ленину пришлось давать показания след­ственной комиссии Временного правительства. Правда, до­кументов об этом нигде не найдено. В ноябре 1918 года Малиновского расстреляли.

Ленин имел возможность убедиться, что само социаль­ное происхождение еще не может быть гарантией „револю­ционной чистоты".

Со своих первых шагов .ленинское Политбюро" искало пути усиления партийного влияния на рабочие коллективы. В начале тридцатых годов, например, решением ЦК стали назначаться на шахты, заводы, транспорт парторги с боль­шими полномочиями. По существу, строительство про­мышленной базы социализма с самого начала носило в зна­чительной степени принудительный характер. Многие (если не большинство) стройки осуществлялись руками заключенных, которых с конца 20-х годов всегда было несколько миллионов. Например, после завершения строительства Беломорско-Балтийского канала (естественно, силами ГУЛАГа) было решено освоить всю его зону. Политбюро ЦК ВКП(б) 15 августа 1933 года принимает специальное постановление, по которому ОГПУ организует заселение районов (ссылка новых контингентов несчастных), начинает разработку минерально-рудных месторождений, осуществ­ляет программу „буксиростроения и баржестроения". Необ­ходимые материалы и средства для завоза „трудопоселенцев" выделяются. Более чем на девяносто процентов работ выполнялось в районе канала сотнями тысяч тех, кто попал в жернова „диктатуры пролетариата", а в действительности террористической партийной олигархии.

Все наркомы, созидая объекты „социалистического об­щества", требуют у Менжинского, затем Ягоды, потом у Берии — людей, людей, людей. Каждая дорога, мост, шахта, канал, комбинат унесли тысячи безвестных уже людей. Их могилы безымянны, число жертв неизвестно. Сталин, как верховный жрец, особо следил за тем, чтобы в адской топке никогда не погасал огонь. Нарком тяжелой промышленно­сти С.Орджоникидзе, разворачивая строительство Прибалхашского медного комбината, жалуется Сталину, что Ягода не дает должного количества „рабсилы". Сталин тут же удовлетворяет просьбу. Так от имени диктатуры пролета­риата российские якобинцы ведут свой эксперимент.

По воле кремлевских руководителей рабочий класс де­лится не только на тех, кто формально свободен, но и на миллионы других, одетых в лагерные бушлаты. Политбюро в августе 1937 года приняло решение о строительстве Байкало-Амурской железнодорожной магистрали, а через год утверждает график-очередность прокладки гигантской трассы. Большинство объектов в соответствии с этим доку­ментом должны быть завершены в 1942 году, а достройка ряда участков — в 1945-м. И опять на НКВД возлагаются задачи составления проектных заданий, изысканий, произ­водство работ и даже „заготовка" многих тысяч лошадей. Так же силами НКВД строились Норильский горно-метал– лургический комбинат, Днепрогэс, все крупнейшие гидро­электростанции, множество шахт и заводов. „Гегемон" в ог­ромной мере стал подневольным. Мы не всегда догадываем­ся, что у истоков этого явления стоял Ленин.

Да, Ленин, широко прибегнувший к практике „военного коммунизма" как способу быстрого перехода к социалисти­ческой форме хозяйствования. Мы долго утверждали, что „военный коммунизм" был рожден гражданской войной. Что это мера, форма, метод хозяйствования временные, что его можно было как просто ввести, так и легко ликвидировать, заменив нэпом. Это не так. „Военный коммунизм" был осно­вой, сутью ленинской политики, и лишь его полный крах и несостоятельность заставили Ленина искать спасательные круги нэпа. Но так же верно и то, что „военный коммунизм" как детище Ленина полностью не умер и в последующие десятилетия. Важнейшие его элементы жили до конца вось­мидесятых годов, да и сейчас кое-кто не прочь вернуть его распределительно-уравнительные компоненты.

Господство государства над обществом, а это всегда от­стаивал Ленин, хотя и написал много об „отмирании госу­дарственной машины", предопределило живучесть „военно­го коммунизма". Вождь считал, что концентрация про­мышленности, финансов, безраздельная государственная мо­нополия на производство, торговлю, цены приблизят социа­лизм. Но это приближает лишь казарменную разновидность „военного коммунизма". И хотя, введя на некоторое время нэп, вроде бы похоронили „военный коммунизм", но Сталин к нему незаметно вернулся, используя ленинские идеи в своей трактовке: коллективизация сельского хозяйства, милитаризация промышленности, „гулагизация" народного хо­зяйства, внедрение в жизнь директивного метода управле­ния как абсолютно социалистического.

Отцом „военного коммунизма" был Ленин, который перед лицом явлений революционной смуты увидел спаси­тельный шанс в жестокой регламентации, насилии, глобаль­ном распределении, контроле. Такой, по мысли Ленина, должна была в будущем стать и коммуна-государство. Правда, он наделял эту коммуну, едва ли в то веря, чертами пролетарской сознательности.

В своей работе „Государство и революция" Ленин нари­совал картины грядущего, которые шокируют и сегодня. „Чем демократичнее государство, состоящее из вооруженных рабочих, — писал автор, — тем быстрее начнет отми­рать всякое государство.

Ибо когда все научатся управлять и будут на самом деле управлять самостоятельно общественным производ­ством, самостоятельно осуществлять учет и контроль ту­неядцев, баричей, мошенников и тому подобных „храните­лей традиций капитализма" — тогда уклонение от этого всенародного учета и контроля неизбежно сделается таким неимоверно трудным, таким редчайшим исключением, будет сопровождаться, вероятно, таким быстрым и серьезным на­казанием (ибо вооруженные рабочие — люди практической жизни, а не сентиментальные интеллигентики, и шутить они с собой едва ли позволят), что необходимость соблюдать несложные, основные правила всякого человеческого обще­жития очень скоро станет привычкой".

Я утомил читателя длинной цитатой, но она дает пред­ставление не только о роли пролетариата в „переходный период к коммунизму", которую ему уготовил Ленин, но и высвечивает важную грань „военного коммунизма". По су­ществу, Сталин, возводя мрачные бастионы своей Системы, строго следовал ленинским рецептам и чертежам. И Ленин в одном прав: скоро мы такую методологию созидания гря­дущего рая стали считать естественной, она стала „привыч­кой". Поэтому утверждения, что „военный коммунизм" был кратковременным этапом советского строительства, по-мое­му, неверны. После кратковременного проблеска нэповских мотивов на вооружение Системы были взяты те же ленин­ские методы „военного коммунизма", лишь модернизован­ные и приспособленные Сталиным к его "ленинской страте­гии". И даже его, Сталина, чудовищные утверждения, что „чем больше будем продвигаться вперед, чем больше будем иметь успехов, тем больше будут озлобляться остатки раз­битых эксплуататорских классов, тем скорее будут они идти на более острые формы борьбы…", являются логиче­ским следствием „военно-коммунистического мышления".

Ведь если вспомнить, „военный коммунизм" вырос из стихии революции: расхищение помещичьей и заводской собственности, самозахват земель, мешочничество, отделе­ние национальных окраин, бандитизм, спекуляция, милита­ризация общества… Чтобы устоять перед лицом развязан­ной им стихии, Ленин решает упорядочить процесс и одно­временно перейти к социалистическому способу производ­ства и распределения. Это невозможно било сделать без неограниченного насилия. Но Ленин как раз и обещал его накануне революции. Отвечая 7(20) июля 1917 года буржу­азной газете "День", Ленин откровенно заявляет: „Историки пролетариата видят в якобинстве один из высшихподъемов угнетенного класса в борьбе за освобождение", тем самым подтверждая свое преклонение перед террором и революци­онным насилием.

Уже крах политики „комбедов" и продотрядов показал тупиковость, историческую бесперспективность „военного коммунизма", но Ленин и особенно Сталин сочли это есте­ственной фазой революции. „Военный коммунизм" как фор­ма диктатуры пролетариата в последующем был усовершен­ствован. Результатом явилось полное отчуждение произво­дителей от продуктов своей деятельности. Проницательные умы давно заметили, что "военный коммунизм", а не толь­ко „капиталистическое окружение", предопределил милита­ристское будущее России. В своих „Размышлениях о рус­ской революции" еще в 1921 году П.Б.Струве писал: „Не­обходимо вообще отметить, что советский коммунизм в некоторых отношениях есть прямой наследник того, что принято называть военным хозяйством, военным социализ­мом или военным регулированием… Военный социализм регулировал большую или меньшую относительную ску­дость…"

Может быть, военная область оказалась единственной, в которой „советский коммунизм" был в состоянии конкури­ровать с западными демократиями. Не случайно на протяже­нии десятилетий важнейшим показателем величия советско­го государства была мощь. И мощь прежде всего военная. Не надо при этом забывать, что глубинные истоки этого феномена лежат в ленинской политике „военного комму­низма".

Чтобы сохранить какие-то стимулы для повышения производства, на протяжении десятилетий искали эффек­тивный „заменитель" материальной заинтересованности, некий суррогат личного интереса. Ленин рассмотрел, уви­дел его в социалистическом соревновании. Надо признать, что пока в обществе существовала обстановка преклонения перед Идеей, стимул соревнования хорошо ли, плохо ли, но действовал. До тех пор пока не превратился в формальную, бюрократическую пустышку. Но длительное время соревно­вательные мотивы, освященные революционными и идеоло­гическими добродетелями, действовали: миллионы людей верили, что они совершают „подвиг", борются „за честь", выполняют "ленинские заветы". Сталину удалось в 30-е годы, опираясь (и организуя) на отдельные выдающиеся примеры и образцы труда, увлечь миллионы людей на вы­полнение и перевыполнение производственных заданий. Возможно, это был моральный пик „военного коммунизма в попытке найти внеэкономические стимулы повышения про­изводительности труда.

В 1935 году на шахте „Центральная-Ирмино" забойщик Алексей Стаханов установил фантастический трудовой ре­корд, выполнив несколько норм. Это как бы подхлестнуло рабочих (с помощью парткомов, конечно) и в других сфе­рах производства. Вскоре уже кузнец А. Бусыгин добился рекордных результатов, а затем машинист П.Кривонос, ме­таллург М.Мазай, обувщик Н.Сметанин, ткачихи Е. и М.Виноградовы… Сталину это и было нужно. Неважно, что ста­ло падать и без того низкое качество работы, резко усили­лась аварийность. Об этих фактах Сталин скажет в своем докладе в марта 1937 года, квалифицировав рост аварий­ности как „вредительство", форму проявления обострения классовой борьбы.

Для Сталина Стаханов явился зачинателем нового ком­мунистического движения. По решению ЦК партийные про­пагандисты одну за другой строчили брошюры и книжки: „Мой метод", „Год на родине стахановского движения", „Рассказ о себе", „Рассказ о моей жизни"… а Алексей Стаха­нов, не читая, их подписывал. Сталин видел (и об этом писали) в стахановском движении реализацию указаний Ле­нина в его статье „Как организовать соревнование?"

То была попытка с помощью идеологических средств и партийного нажима резко поднять производительность тру­да. Слов нет, Алексей Стаханов (который постепенно был забыт) и его последователи заслуживают человеческого ува­жения. Эти люди верили, что своим трудом они приближа­ют „светлое будущее". Немногие тогда понимали, что глу­бочайшие экономические пороки Системы с помощью со­ревнования и стахановцев в конце концов скрыть не удаст­ся. И хотя еще долгие десятилетия после стахановских рекордов партийные функционеры, всячески ухищряясь, пы­тались реанимировать, оживить „социалистическое соревно­вание", этого, конечно, сделать не удалось. Экономические законы, как и законы природы, обмануть нельзя.

Сталин, ссылаясь на указания Ленина, перенес акцент с материального стимулирования на мотивы моральные. Поя­вились многочисленные орденоносцы, герои, ударники. ЦИК СССР сообщал в 1939 году, что за „стахановский труд" было награждено орденами в промышленности 18 519 человек, в сельской школе — 4318 учителей, в обла­сти искусства — 1147 мастеров, в спортивной работе — 205 человек… Как объясняла официальная пропаганда, до­стижения советских людей, рекорд Стаханова есть продукт только советской системы. „Это могло случиться только в нашей стране, где трудящиеся работают на самих себя, на свой класс". Вождь народа товарищ Сталин сказал о стаха­новском движении, „что оно содержит в себе зерно будуще­го культурно-технического подъема рабочего класса, что оно открывает нам тот путь, на котором только и можно добиться высших показателей производительности труда…".

В этой цитате верно лишь утверждение, что это „могло случиться только в нашей стране". Стратегическая установ­ка Сталина, что только на пути стахановского движения можно добиться „высших показателей производительности труда", свидетельствует о тупиковом мышлении первого ле­нинца. Эксплуатация энтузиазма, советского патриотизма, моральных стимулов во имя коренных перемен в экономике могла дать только исторически преходящие, временные ре­зультаты. Жить только Идеей в экономике долго нельзя, рано или поздно потребуются материальные аргументы.

После начала стахановского движения ЦК ВКП (б) про­вел в Москве Всесоюзное совещание пионеров социалисти­ческого труда. Все было обставлено так, как уже умели искусно делать партийные функционеры: речи, банкеты, те­атр, экскурсии, встреча с самим вождем народов… Стаханов – сочинили письмо (с помощью партийных пропагандистов из ЦК), в котором выражалось то, ради чего их при­везли в Москву. В книге А.Стаханова читаем строки этого письма, опубликованного затем в „Правде": „..Родной наш, любимый друг и учитель! Вы только что благодарили нас за учебу. Вы, великий вождь народов, гений человечества, бла­годарили нас, рабочих и работниц, за науку. Какая для нас гордость, что Вы так высоко оценили наши простые речи на созванном по Вашей личной инициативе Всесоюзном сове­щании стахановцев. Как же нам благодарить Вас? Где найти слова признательности за ту учебу, которую дает нам каж­дый день партия своей грандиозной работой, которую дела­ете Вы, Ваш светлый большевистский ум, которую Вы дали нам еще раз сегодня своей замечательной речью. Спасибо большое, стахановское, огромное, как наша любовь к Вам, спасибо за учебу, дорогой Иосиф Виссарионович!

Мы готовимся к отъезду на наши родные шахты, заво­ды, фабрики, железные дороги. Мы несем с собой искры сталинского пламени и понесем их в массу. Со сталин­ской настойчивостью мы будем добиваться социалисти­ческой производительности труда. Мы будем выращивать зерна коммунизма, которые Вы своей прозорливостью раз­глядели в стахановском движении. Да, эти зерна уже зреют, а Вы являетесь тем солнцем, под которым они всходят буй­ным цветом".

История — беспристрастный судья

Жернова истории вращаются медленно, но безостано­вочно. "Зерна коммунизма" так и не дали бурных всходов. И хотя над ними трудились миллионы субъективно честных людей во главе с „гегемоном революции", утопия осталась сказкой. Даже рациональное ядро идеи о социальной спра­ведливости не нашло достойного выражения. Курс на урав­ниловку, постоянная готовность включить в социальную практику „отбирательные" и „делительные" механизмы опошлили даже то немногое, что имело шанс на выживание.

Рабочий класс стал массовым слугой партийной олигар­хии. Крестьянству повезло еще меньше. Ленин был откровенен, выступая на IV Конгрессе Коминтерна 13 ноября 1922 года: „Крестьяне понимают, что мы захватили власть для рабочих и имеем перед собой цель — создать социали­стический порядок при помощи этой власти". Но это не­правда: не „для рабочих" и тем более не для крестьян. Для партийной олигархии.

„Крестьянские хищники"

После смерти Сталина его наследники с завидным по­стоянством среди множества государственных дел как прио­ритетное выделяли закупку хлеба за границей. Нет, при Сталине не производили хлеба больше. Даже наоборот. Но диктатор мог „посадить" население гигантской страны на карточки, выпустить его на тощее жнивье голода, да и вооб­ще не придать нехватке хлеба какого-либо серьезного зна­чения. Но Хрущев, Брежнев и другие последователи-„ленинцы", отвергнувшие крайности сталинизма, уже не могли игнорировать огромную нехватку хлеба как основного про­дукта питания населения и как корма для животноводства. Начиная с 1957 года закупки огрюмных партий хлеба в США, Канаде, других странах стали постоянными, „плано­выми".

…16 августа 1975 года Брежнев внимательно читал запи­ску Н.Патоличева (уже почти десятилетие до него Хрущев, а затем вот теперь и Брежнев „изучали" подобные записки). Глава торгового внешнеэкономического ведомства доклады­вал: „К ранее закупленным 15 млн. 950 тыс. тонн (о чем мы Вам докладывали на прошлой неделе) нам удалось закупить еще 1 млн. 950 тыс. тонн зерна. Таким образом, по состоя­нию на 16 августа с.г. всего закуплено 17 млн. 900 тыс. тонн зерна". Далее Патоличев писал, что, кроме США, зерно за­куплено в Канаде, Аргентине, Румынии, Австралии. Ведутся переговоры но закупке зерна во Франции, Западной Герма­нии, Венгрии, Югославии, Аргентине, Бразилии и Австра­лии. Цель состоит в том, пишет Патоличев, чтобы к факти­чески купленным 20 млн. тонн „прикупить" еще 10 млн. тонн. Нужно закупить 30 миллионов тонн.

Но чем расплачиваться?

Об этом говорится уже в другой записке, направленной в Политбюро и подписанной А.Косыгиным, И.Архиповым, Н.Байбаковым, тем же Н.Патоличевым, М.Свешниковым, В.Деменцевым, Ю.Ивановым. На закупку зерна требуется 4 млрд. 934 млн. долларов. Авторы записки предлагают дополнительно к ранее утвержденным объемам продать 15 млн. тонн нефти, 1,6 млн. тонн дизельного топлива, автобензин, мазут, а главное — еще 397 тонн золота. Хотя годом раньше обошлись на „оплату стоимости закупаемого зерна и фрахта 265 тоннами золота".

Правда, руководители финансово-экономического бло­ка государства сетуют, что „реализация золота при нынеш­ней ситуации чрезвычайно затруднена. В 1975 году наблю­дается заметное падение цен на мировых рынках золота в связи с резким сокращением спроса на него. Если в декабре 1974 года золото продавалось по цене 180—200 долларов за унцию, то теперь лишь на 141—146 долларов…".

Закупка зерна стала для руководителей КПСС постоянной, повседневной задачей. До того обычной, что их закупки стали планировать на многие годы вперед.

Например, в июне 1977 года те же А.Косыгин, Н.Тихонов, Н.Бай6аков, З.Нуриев, В.Гарбузов, Н-Патоличев, Г.Золотухин, В.Алхимов, А.Макеев доложили в Политбюро целую программу закупок зерна (не его производства!) за грани­цей. По расчетам Госплана, говорится в записке, в 1977—1980 годах потребуется закупить на свободно конвер­тируемую валюту 47,4 млн. тонн зерна.

По годам это выглядит так:

в 1977/78 году 11,5 млн. тонн

в 1978/79 году 11,7 млн. тонн

в 1979/80 году 12,0 млн. тонн

в 1980/81 году 12,2 млн. тонн

Конечно, в записке изложены прогностические сообра­жения и о заготовках в собственной стране. Предполага­лось получить в 1977 году — 88,2 млн. тонн, в 1978 году— 90 млн. тонн, в 1979 году— 91,2 млн. тонн, в 1980 году— 92,6 млн. тонн, плюс ко всему этому 47,4 млн. тонн зару­бежного зерна. Это позволит, резюмируют авторы записки, „сохранить отпуск зерна из госресурсов на продовольствие, семенные цели, а также для поставок на Кубу, во Вьетнам, МНР, КНДР и на промпереработку в объемах, предусмо­тренных пятилетним планом".

Подписи всех членов Политбюро от Брежнева и Сусло­ва до Романова и Щербицкого украшают сей документ. У себя дома зерна заготовляли, конечно, меньше, чем планиро­вали, а закупали значительно больше, чем предполагали.

Всегда возникает вопрос: на какие цели и в каком объе­ме тратились валютные запасы государства?

В предыдущей к рассматриваемой пятилетке, согласно запискам, одобренным Политбюро, выделялось 1214 тонн золота на эти цели. Этого было явно мало. Остальное тоже привычно — дополнительная продажа: нефть, мазут, дизельное топливо, бензин, медь, цинк, магний, руда хромо­вая, алюминий, целлюлоза, уголь, технические алмазы, хло­пок, автомобили, тракторы, станки и многое, многое другое.

Думаю, все сказанное выше достаточно убедительно свидетельствует о том, что ленинские планы большевиков в области сельского хозяйства не сбылись. Россию преврати­ли (и приучили) из страны, вывозящей в большом количе­стве зерно на мировой рынок, в страну, регулярно его поку– гающую. Последние 25 лет, когда СССР покупал в боль­ших объемах зерно в США и других странах, привели к тому, о Москва как бы финансово заботилась о развитии сельскохозяйственного производства других государств, но не своего собственного.

В послевоенные годы СССР за зерно перекачал в запад­ные банки около двенадцати тысяч тонн золота! (Но это только часть платы за хлеб.) Да и закупалось не только зерно, но и мясо, масло и другие сельхозпродукты. Напри­мер, только в 1977 году и только за .дополнительные" по­ставки мяса Политбюро было вынуждено пойти на допол­нительную продажу за границей 42 тонн золота… Факти­чески все золото, что добывалось в стране, плюс постоянно таявшие старые запасы, уходили за границу за хлеб, мясо, продукты… Если бы экономическая система не была урюдливой, эти фантастические суммы могли бы сделать отече­ственное сельскохозяйственное производство образцовым, сбалансированным, рентабельным. Если учесть, что наивыс­ший объем запасов чистого золота в СССР был достигнут в 1953 году — 2049,8 тонны, то нетрудно представить, что все, что добывалось позже, а это всегда в размере 250—300 тонн в год, продавалось за хлеб.

Кто-то из окружения Л.И.Брежнева решил однажды по­казать генсеку всю безрадостную ретроспективу снабже­ния хлебом страны с 1940 по 1977 год. Министр заготовок СССР Г.С.Золотухин 16 октября 1978 года доложил перво­му лицу государства справку „О заготовках и расходе зерна госресурсов".

До 1953 года производили зерна относительно меньше, чем после 1953 года. Самый урожайный год в сталинские времена — 1952-й, когда было заготовлено 34,7 млн. тонн зерна. Но практически никаких серьезных закупок никогда не производили. Хотя, например, в 1945, 1946 годах был сильный голод во многих областях СССР. Например, нар­ком внутренних дел Татарской АССР Горбулин докладывал Берии, что 46 тысяч дистрофиков в республике срочно нуж­даются в помощи.

Сталин боролся за хлеб другими методами. В июле 1947 года вождю докладывают, что „за хищение, разбазари­вание и порчу хлеба привлечено к уголовной ответственно­сти 22 678 человек", главным образом председатели колхо­зов, директора заготпунктов и элеваторов „Особенно боль­шое количество хищений и фактов разбазаривания хлеба вскрыто в Украинской ССР. МВД УССР только в июле меся­це привлекло к уголовной ответственности 10 511 чело­век". По сути, так „покрывались" нехватки хлеба: репресси­ями, умолчанием проблемы, жестоким нормированием.

После 1953 года заготовлено хлеба меньше фактическо­го расхода в 1954, 1955, 1957, 1959, 1960, 1961, 1963, 1965, 1967, 1968, 1969, 1970, 1971, 1972, 1974, 1975, 1976, 1977 го­дах. Нехватки покрывались бесконечными закупками, ис­пользованием госрезерва. Например, в 1975 году (в своем роде печальный рекорд) заготовили 50,2 млн. тонн зерна, а фактический расход оказался 89,4 млн. тонн — на 39,2 млн. тонн больше, чем получили на отечественных полях. Брежнев прочел справку, похожую на исторический приго­вор колхозной большевистской системе, и просто расписал­ся. Он то ли не понял существа документа или просто привык к подобным провалам.

Страна привыкла покупать хлеб, благо было на что: нефть, газ, лес, руда, металлы, промышленные товары, золо­то. Коммунистическое общество грабило своих' потомков.

Сталин (в последний год правления) добился наивысше­го показателя по запасам золота потому, что не тратил благородный металл на зерно. Сталин, наверное, согласился бы, чтобы половина его соотечественников вымерла, но на поклон к „капиталистам" идти и не подумал бы. К тому же в 1953 году ГУЛАГ был многомиллионным. Колымский край изрыгал не только золото, но и без устали перемалы­вал человеческие судьбы. Вот уж где воистину на каждой унции золота следы крови и страданий.

На протяжении десятилетий страна проедала фантасти­ческие по объему запасы, которыми ее наделила природа, история, мученический труд людей. Не случайно, что все цифры, которые я привел в начале этого раздела, были глу­боко спрятаны за грифами самых главных секретов государ­ства. Ведь фактически они, повторюсь еще, — приговор Си­стеме, приговор .ленинскому кооперативному плану".

Когда Ленин 26 октября (8 ноября) 1917 года делал доклад о земле и соответствующем декрете на II Всероссий­ском съезде Советов, то всенародно заявил, что вопрос о земле, во всем его объеме, „может быть разрешен только всенародным Учредительным собранием". Ленин был вы­нужден заявить, что "для руководства по осуществлению великих земельных преобразований, впредь до окончатель­ного их решения Учредительным собранием, должен повсю­ду служить следующий крестьянский наказ, составленный на основании 242 местных крестьянских наказов…".

Далее Ленин стал старательно перечислять все восемь пунктов этого наказа: право частной собственности на зем­лю отменяется, она становится всенародным достоянием и распределяется местным и центральным самоуправлением. Земельный фонд подвергается периодическим переделам в зависимости от прироста населения…

Пока Ленин читал пространный наказ, из зала то и дело слышались неодобрительные выкрики. Докладчик споткнул­ся, но среагировал на них:

— Здесь раздаются голоса, что сам декрет и наказ со­ставлен социалистами-революционерами. Пусть так. Не все ул равно, кем он составлен, но, как демократическое пра­вительство, мы не можем обойти постановление народных низов…

Ленин едва скрывал свое недовольство, что эсеровская программа, будучи социалистической по существу, обходит вопрос о диктатуре пролетариата и решает вопрос о земле в рамках традиционной крестьянской общины. Для эсеров го­сударство в этом вопросе лишь вспомогательный элемент. О своем видении проблемы Ленин во весь голос скажет на 111 Всероссийском съезде. Здесь он, правда, будет вынужден заявить, что союз большевиков с левыми эсерами „создан на прочной базе и крепнет не но дням, а по часам". Но тут же заявит, что крестьяне должны твердо знать: „Нет другого пути к социализму, кроме диктатуры пролетариата и беспо­щадного подавления господства эксплуататоров".Только диктатура и только пролетариата… Фактически крестьян­ство, освободившись от одного хомута, должно быть готово надеть другой — пролетарский, точнее, большевистский.

Именно этот пункт применительно к крестьянству заве­дет в конце концов большевиков в исторический тупик. В одной из последних своих работ „О кооперации" Ленин изложил концепцию приобщения крестьянства к социализму. Есть в статье немало верных мыслей и предложений. Например, о том, что нэп является формой соединения част­ного и общего интереса, о том, что кооперация сельского хозяйства — дело постепенное и рассчитано на одно-два десятилетия, о необходимости „культурного переворота" и другие положения. Но все они полностью девальвируют­ся старыми якобинскими мотивами: „обеспечение руковод­ства… пролетариатом по отношению к крестьянству", „со­бственность на средства производства в руках государства" и т.д. По сути, от здравых рассуждений Ленина не остается и следа, когда он пишет, что есть нечто пошлое и фантасти­ческое в мечтаниях о том, „как простым кооперированием населения можно превратить классовых врагов в классовых сотрудников и классовую войну в классовый мир (так назы­ваемый гражданский мир)".

Любые благие пожелания, помыслы, стремления рево­люционеров рушатся, как только большевики затягивают свою любимую боевую песнь о классовой борьбе, диктату­ре пролетариата, насилии в деревне. Сразу же не остается в жизни места политической и экономической свободе, до­бровольности, вековым традициям иной, небольшевистской общинности. В наиболее полной форме и виде свое отноше­ние к крестьянскому вопросу Ленин проявил в годы граж­данской войны. По сути, это была политика последова­тельного стравливания крестьян, разжигания гражданской войны в деревне. Даже трудное, порой отчаянное положе­ние с продовольствием в стране не может оправдать ленин­ской жестокости по отношению к самой производительной части крестьянства. Слово „кулак" у Ленина всегда сосед­ствует с кипящей ненавистью. А ведь не продай он семейно­го имения в Алапаевке, он бы сам попадал под раскулачива­ние по первому разряду…

В мае 1918 года Ленин пишет основные положения де­крета о продовольственной диктатуре. Вождь требует, что­бы в декрет вошли идеи о „беспощадной и террористиче­ской борьбе и войне против крестьянской и иной буржуазии, удерживающей у себя излишки хлеба". Председатель Совнаркома настаивает, чтобы „точнее определить, что вла­дельцы хлеба, имеющие излишки хлеба и не вывозящие их на станции и в места сбора и ссыпки, объявляются врагами народа и подвергаются заключению в тюрьме на срок не ниже 10 лет, конфискации всего имущества и изгнанию навсегда из его общины".

Все, что пишет в это время Ленин о крестьянстве, проникнуто откровенным озлоблением, открытой ненавистью к тем, кого он именует кулаками. „Сытая и обеспеченная, ско­пившая в своих кубышках огромные суммы денег, выручен­ных от государства за годы войны, — пишет Ленин в „Де­крете о продовольственной диктатуре", — крестьянская буржуазия остается упорно глухой и безучастной к стонам голодающих рабочих и крестьянской бедноты…" Ленин ка­тегорически требует: „Этому упорству жадных (крестьян­ских хищников) деревенских кулаков и богатеев должен быть положен конец…"

Я не случайно взял ленинское выражение „крестьянские хищники" в название раздела. Оно поразительно точно ха­рактеризует отношение Ленина к самой производительной, трудовой, хозяйственной, работящей части населения села. Казалось бы, сохранив ее, эту зажиточную часть, нужно постараться поддержать бедноту и поднять ее до уровня благополучной деревенской прослойки. Поднять экономиче­ской, финансовой, налоговой,. иной помощью. Зачем равняться на бедность и нищету? А не наоборот? Но тогда сразу рушится ленинская схема о "диктатуре пролетариата" и „классовой борьбе"! Ведь именно об этом говорил Ленин на III Всероссийском съезде Советов: „Представлять себе социализм так, что нам господа социалисты преподнесут его на тарелочке, в готовеньком платьице, нельзя, этого не будет. Ни один еще вопрос классовой борьбы не решался в истории иначе как насилием. Насилие, когда оно происхо­дит со стороны трудящихся, эксплуатируемых масс против эксплуататоров, — да, мы за такое насилие!"

Как явствует из стенограммы, после этих слов Ленина в зале раздался „гром аплодисментов". Именно этот пункт ленинской программы построения социализма в деревне с помощью неограниченного насилия обесценил, разрушил, сделал ее ничтожной и преступной. Именно в борьбе с ку­лачеством Ленин ввел в российский обиход зловещий, исто­рически кровавый термин „враг народа", создал институт массового заложничества, организовал заградительные отря­ды и концлагеря. То было страшное социальное „творче­ство" вождя русской революции, которого Виктор Чернов называл „фактическим Робеспьером". Ленин не скупится на страшные требования — „расстрел на месте", делает законом выдачу в половинном размере стоимости, виданно­го хлеба тому, кто укажет на наличие излишков у своего односельчанина, а попросту донесет на соседа.

К середине 1918 года буржуазия усилиями большевиков была полностью ограблена. Ленинский лозунг „Грабь награ­бленное" реализовали быстро. Грабить — не работать. У большевиков не осталось больше крупного объекта для сво­их экспериментов, кроме крестьянства. Натуральный, а за­тем единовременный чрезвычайный революционный налог всей пролетарской, металлической невыносимой тяжестью ложился на крестьянство, в первую очередь зажиточное. Деревня ответила массовым глухим сопротивлением, проте­стом, затем и многочисленными восстаниями, которые бес­пощадно топились в крови. Набеги продовольственных от­рядов на деревню стали регулярными, что подталкивало к жестокому голоду в 1921—1922 годах. Особенно крупным (а всего их были десятки) восстанием было выступление крестьянства в Тамбовской губернии, начавшееся в августе 1920 года. Москве пришлось приложить огромные усилия, сконцентрировать крупные военные силы, чтобы подавить его. По указаниям Политбюро РКП и самого Ленина была проявлена исключительная жестокость по отношению к восставшим крестьянам.

Интересная деталь: Ленин в своем якобинстве был до­статочно сдержан по отношению к интервентам и даже Колчаку, Деникину, Врангелю. Но, как только дело доходи­ло до крестьян, казачества, он преображался, становился маниакально беспощадным в своей неудержимой жестоко­сти. Вот, например, какой приказ полномочной комиссией ВЦИК № 171 от 11 июня 1921 года был обнародован в те дни с одобрения "ленинского Политбюро". „…Банда Антоно­ва решительными действиями наших войск разбита, рассея­на и вылавливается поодиночке. Дабы окончательно искоре­нить все эсеро-бандитские корни и в дополнение к ранее отданным распоряжениям, полномочная комиссия ВЦИК приказывает:

1.   Граждан, отказывающихся называть свое имя, рас­стреливать на месте без суда.

2.   Объявлять приговор об изъятии заложников и рас­стреливать таковых, в случае несдачи оружия.

3.  В случае нахождения спрятанного оружия, расстрели­вать на месте без суда старшего работника в семье.

4.  Семья, в которой укрылся бандит, подлежит аресту и высылке из губернии, имущество конфискуется, а старший работник в семье расстреливается без суда.

5.   Семьи, укрывающие членов семей или имущество бандитов, — старшего работника таких семей расстреливать на месте без суда.

6.  В случае бегства семьи бандита, имущество его рас­пределять между верными Советской власти крестьянами, а оставленные дома сжигать или разбирать.

7.  Настоящий приказ проводить в жизнь сурово и беспо­щадно.

Председатель полномочной комиссии ВЦИК Анто­нов-Овсеенко

Командующий войсками Тухачевский

Председатель губисполкома Лавров

Секретарь Васильев

Приказ прочитать на сельских сходах".

У защитников ленинской политики и ленинизма в це­лом всегда фигурирует один главный аргумент: действия Ленина в годы гражданской войны определялись экстре­мальной обстановкой голода, разрухи, хаоса. Мол вождь большевиков был „вынужден обстоятельствами" принимать жестокие, непопулярные меры. Но как ответить тогда на вопросы:

—  приказы, подобные вышеприведенному, разве дикто­вались необходимостью и их можно оправдать?

—   разве не Ленин уже в декабре 1917 года призвал к расправе над „богатыми", благословив большевиков на рас­стрелы?

—  как могли вести себя „богатые", буржуазия, кулаки, которых Ленин фактически поставил вне закона?

—  кто создал обстановку хаоса, беззакония, грабежа в гигантской стране?

—   чьими усилиями Россия оказалась побежденной и пала ниц перед почти поверженным противником в лице Германии?

—  кто уполномочил Ленина и его соучастников на кро­вавые эксперименты в огромной стране?

Таких вопросов тысячи. Удовлетворительного ответа для защитников Ленина и ленинизма нет.

Беспредельная жестокость по отношению к восставше­му крестьянству считалась у большевиков естественной, нормальной, революционной. Политбюро РКП полностью поощряло этот геноцид собственного народа. Лишь изредка раздавались слабые голоса протеста. Председатель Москов­ского Комитета Красного Креста, что располагался на Куз­нецком мосту, 15, Вера Фигнер в сентябре 1921 года напра­вила письмо в Ревтрибунал Республики, где говорилось: „В местах заключения г.Москвы содержится в настоящее время большое число крестьян Тамбовской губернии, высланных „тройкой" 4-го боевого участка в качестве заложников за родственников до ликвидации антоновских банд.

Taк, в Ново-Песковском лагере содержится 56 человек, в Семеновском — 13, в Кожуховском — 295 чел., в том числе стариков свыше 60 лет — 29 чел., малолетних до 17 лет — чел. и между ними не достигших 10 лет от роду — 47 человек, а пятеро не достигли и одного года. Все эти люди прибыли в Москву в самом плачевном состоя­нии — оборванные, полуголые и голодные настолько, что маленькие дети роются в выгребных ямах, чтобы найти себе какой-нибудь кусочек, который можно было бы съесть…

По изложенным основаниям Политический Красный Крест ходатайствует о смягчении участи вышеозначенных заложников и о возвращении их на Родину в свои дерев­ни…"

Но власти были совершенно глухи к таким мольбам. Только кровь и железо были способны спасти большевиков. В мае 1921 года в распоряжении Тухачевского было уже больше 50 тыс. регулярных войск, три бронепоезда, три бронеотряда, несколько пулеметных отрядов на грузовиках, около 70 орудий, сотни пулеметов, авиаотряд. Войска в слу­чае сопротивления сжигают села, в упор расстреливают из орудий крестьянские избы, не берут в плен восставших.

Антонов после разгрома снова пытается зажечь очаг сопротивления. Еще несколько месяцев крестьянский вожак тревожит большевиков. Однако в мае 1922 года с помощью чекистов Антонова выслеживают, в чем помогают и преда­тели. Антонов с братом был застигнут врасплох вечером 24 июня 1922 года в одном из домов села Н.Шибряй. Изба, где находился Антонов, подожженная, запылала. Братья от­стреливались около часа, пока наконец не решились на про­рыв к лесу. Но пули красноармейцев оборвали жизни бра­тьев.

Еще долго, однако, на Тамбовщине сухо трещали вы­стрелы — власти мстили народу за поддержку Антонова.

Эта зловещая страница большевизма еще почти не осве­щена. Восстания, менее крупные, чем в Тамбове, вспыхивали в Орловской губернии, в Астраханской, Брянской, Пензен­ской, Воронежской, на Дону, Ставрополье, в Поволжье, в Западной Сибири. Например, в Тобольской губернии число восставших достигало нескольких десятков тысяч человек. В 1921 году фактически внешних фронтов не было и в то же время потери Красной Армии, брошенной на подавление внутренних смут, составляют 171 185 человек. И это без учета потерь войск ВЧК, ЧОН, специальных коммунистиче­ских отрядов. В течение 1921—1922 годов военное положе­ние сохранялось в 36 губерниях и областях.

Разоренная деревня не в состоянии была прокормить страну. Во многих губерниях начинается голод. Мизерное количество хлеба получают рабочие городов. Тем не менее государство продолжает продавать хлеб за границу. В кон­це 1920 года НКИД предлагает, например, „послать в Ита­лию вторую партию хлеба". ЦК решает: „признать полити­чески необходимым дать Италии еще некоторое количество хлеба. Точное определение количества хлеба и условий его отправки поручить установить Компроду и НКВТоргу".

Голодают тридцать шесть миллионов человек; ежеднев­но умирают от недоедания многие тысячи людей. А Полит­бюро под председательством Ленина 7 декабря 1922 года принимает поистине преступное решение: „Признать госу­дарственно необходимым вывоз хлеба в размере до 50 мил­лионов пудов". Цюрупе поручается „общее наблюдение за операцией по продаже хлеба" в тот момент, когда страна корчится в муках голода.

Большевистский режим, преступный с самого начала, никогда не заботила ценность человеческой жизни. Верно говорил Бердяев: "В большевике есть что-то запредельное, потустороннее. Этим жутки они". Страна в голоде, циви­лизованный мир, преодолевая советские рогатки, везет хлеб в Россию, а она продает свое зерно в огромных количествах за рубежом… Да, „жутки" большевики.

Голод нарастает. Администрация США принимает ре­шение об оказании крупной помощи голодающим. Она дей­ствительно была весьма значительной. Многим гражданам Советской России удалось благодаря этой помощи сохра­нить жизнь. Однако в то самое время, когда американская организация „АРА", преодолевая коммунистические препо­ны, доставляла хлеб в Россию, Ленин, ЦК РКП отправляли огромные суммы золотых средств для инициирования рево­люционных выступлений по всему миру, для форкгирювания создания новых и новых компартий.

Например, реквизируя ценности у российской буржуа­зии, грабя церкви, расхищая царские золотые запасы якобы для закупки хлеба, Политбюрю использует их по своему усмотрению для иных целей. К слову, согласно решению высшего партийного ареопага от 15 октября 1921 года, „ни один расход золотого фонда не может быть произведен без особого постановления Политбюро".

Страна, погруженная во мрак, хаос, разруху, голодает, а Политбюро не только продает хлеб, но и шлет огромные суммы золота за рубеж своим коммунистическим агентам. Перечислю лишь малую часть переданных в то время ЦК РКП своим ставленникам долларов, марок, фунтов, крон для инициирования „революционного процесса".

Венгерская компартия.

Руднянскому — 250 000

Эберлейну — 207 000

Браслер Калуш — 194 000

Чехия. Ив.Синека — 288 000

подпись неразборчива — 215 000

Германия. Рейху для Томаса — 300 500

ему же — 100 000

ему же — 3000

ему же — 7500

ему же — 65 000

подпись неразборчива — 250 000

Р.Ротхегель — 639 000

Розовскому для Рейха — 275 000

Италия. Любарскому для Карло — 15 200

ему же — 331 800

ему же — 13 000

ему же — 300 000

Берзину — 487 000

Америка. Котлярову — 209 000

Хавкину — 500 000

Андерсону — 1 011 000

Джону Риду* — 1 008 000 …

Англия, Балканы, Швеция, Швейцария… Список беско­нечно длинный. И так — ежемесячно… Скорбный список преступного разбазаривания национальных средств… А в это время умирают, умирают люди.

Я думаю, что Ленин никогда не любил Россию и ее народ. Он любил только власть и свои безумные идеи…

Ленин, верный своему конспиративному мышлению, ви­дит в деятельности международных организаций по ока­занию помощи голодающим не столько гуманитарную потребность, сколько „происки империалистической буржу­азии". Характерна в этом отношении собственноручно напи­санная Лениным записка Молотову 23 августа 1921 года.

„Предлагаю ПБ постановить:

создать комиссию с заданием подготовить, разработать и провести через ВЧК и др. органы усиление надзора и осведомления за иностранцами.

Состав комиссии: Молотов, Уншлихт, Чичерин.

Ленин".

На следующий день Политбюро, естественно, приняло соответствующее постановление, и ВЧК усилило слежку за иностранцами. Сохранилось много документов за подпися­ми Сталина, Троцкого, Каменева, согласно которым благот­ворительным американским организациям чинились всяче­ские препятствия: ограничения в объеме на передачу продо­вольствия частным лшцм и организациям, взимание денег за их провоз по российским дорогам, за использование складов и т.п. Складывается впечатление, что большевистским ру­ководителям собственные идеологические принципы были неизмеримо важнее, чем жизнь российских граждан. Люди, способные на любую жестокость в собственной стране, не могут понять гуманистические мотивы, человеколюбие не­знакомых людей. Они для них остаются только „буржуа", от которых ничего хорошего ждать не следует.

Эсеры, считавшиеся выразителями и защитниками интересов крестьянства, ядовито критиковали большевиков до тех пор, пока их всех не извели в лагерях и тюрьмах. В уже упоминавшейся брошюре „Что дали большевики наро­ду" есть глава: „Власть — против крестьян".

В эсеровском документе, в частности, говорится: „Боль­шевики с самого начала своего проклятого царства показа­ли себя врагами крестьян. Чтобы добыть хлеба, они снаря­дили военные экспедиции в деревни… Крестьянин вздохнуть свободно не может: то разверстка, то трудовая повинность, то лес руби, то солдат и подводы поставляй, то последний скот веди на убой… Крестьянства в России 90 миллионов, значит, огромное большинство. А какое участие принимает крестьянство в управлении государством? Рабочих в Советы по одному выбирают от 5 тысяч, а крестьян по одному от 25 тысяч…"

Но эсеры уже не могли защитить крестьянство. Оно стало для большевиков основным „строительным материа­лом" в их беспощадном эксперименте.

Ликвидация восстаний в России одновременно означала и ликвидацию эсеровской партии — главной защитницы крестьянских интересов. Ведь большевики, формально при­мирившись с эсеровской программой о земле и фактически присвоив ее, никогда не соглашались с главным пунктом: земля — достояние трудового народа, а конкретно — крестьянской общины. У большевиков был иной взгляд: зем­ля — собственность только государства. Разгром эсеров раз­вязал большевикам руки. По указанию Ленина быстро при­нимается Земельный кодекс РСФСР, согласно которому от­брасываются эсеровские мотивы о принадлежности земли трудовому народу — тем, кто ее обрабатывает. Земля объ­является государственной собственностью.

Положение крестьян предопределено: они станут жи­вым придатком чужой собственности. Это положение за­крепляется и в российской Конституции. Фактически была подготовлена правовая почва коллективизации: непосред­ственные производители были отстранены от средств про­изводства (земли). То был ленинский план огосударствле­ния крестьянства, огосударствления сельской общины и подготовка их к новому социальному закабалению, но те­перь уже на „принципах социализма". Нэп дал возможность перед долгим заточением в колхозное рабство лишь сделать несколько последних глотков свободы, и без того уже силь­но ограниченной.

Эсеры не сразу сдались. Они пытались разъяснить наро­ду пагубность большевистского курса. Хотя программа са­мих социалистов-революционеров во многом была ущерб­ной, но в отношении крестьянства она значительно полнее отражали их интересы. В упомянутой выше брошюре „Что дали большевики народу" эсеры попытались дать анализ краха аграрной политики большевиков. Написанная зло и убедительно, брошюра долго ходила в России по рукам. ЧК, ГПУ, ОГПУ уже в двадцатые годы за чтение такой литера­туры обычно ставили человека „к стенке". Брошюра с хлест­кими подзаголовками: „Царство смерти", „Царство голода", „Царство холода", „Царство нищеты", „Царство разруше­ния", „Война без конца" и другими подобными давала убий­ственную и в основном верную характеристику результатов хозяйничанья большевиков в России.

По сути, грядущая коллективизация началась на мето­дологических устоях, сформулированных Лениным: прео­бразования в деревне — преобразования государственные Допустимо и неизбежно насилие. Кооперирование сельско­го хозяйства — только в условиях диктатуры пролетариата. Ленин и большевики смогли овладеть деревней главным об­разом потому, что им удалось разжечь войну внутри самого крестьянства, стравить зажиточных мужиков с безземельны­ми, худосочными, плохими работниками. Большевики пере­несли и в село гражданскую войну. Ценой гибели миллио­нов они усмирили российскую деревню, повели ее „по ново­му пути", как и учил Ленин.

Не случайно Сталин, когда коллективизация шла к кон­цу, выступая на Объединенном Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) 7 января 1933 года, то и дело апеллировал к Ленину. Говоря об итогах пятилетки в четыре года в области сельского хозяйства, Генеральный секретарь партии обильно цитиро­вал главного вождя:

Ленин говорил, что, „если мы будем сидеть по-старому в мелких хозяйствах, хотя и вольными гражданами на во­льной земле, нам все равно грозит неминуемая гибель" (см.: Т. XX. С.417).

Ленин говорил, что „только при помощи общего, ар­тельного, товарищеского труда можно выйти из того тупи­ка, в который загнала нас империалистическая война" (см.: Т. XXIV. С.537).

Ленин говорил, что „необходимо перейти к общей обра­ботке в крупных образцовых хозяйствах; без этого выйти из той разрухи, из того прямо-таки отчаянного положения, в котором находится Россия, нельзя" (см.: Т. XX. С.418).

Сталин заявляет, что пятилетка в области сельского хозяйства перевыполнена „в три раза". При этом вопреки своей воле говорит то, что, по большевистской логике, должно находиться под особым секретом. „Партия добилась того, — повысил голос Генеральный секретарь в притихшем зале, — что вместо 500—600 миллионов пудов товарного хлеба, заготовлявшегося в период преобладания индивиду­ального крестьянского хозяйства, она имеет теперь возмож­ность заготовлять 1200—1400 миллионов пудов товарного зерна ежегодно".

Что верно, то верно. Колхозы удобны для государства прежде всего тем, что из них можно изымать хоть все зерно. За символическую цену. Только дать команду. Можно орга­низовать и „встречные планы". Можно выгрести все… Это .ленинская форма" хозяйствования стала уникальным кана­лом безвозмездного присвоения всего прибавочного продук­та и часто — сверх того. Выступая в том же месяце того же года с речью „О работе в деревне", Сталин сформулировал главную задачу сельских коммунистов — „подгонять вовсю хлебозаготовительную кампанию". Так и сказано: именно "подгонять". А мешать могут только, говоря словами Лени­на, „крестьянские хищники" — кулаки, которые, настойчиво повторял Сталин, „разбиты, но далеко еще не добиты". А это было уже более простым делом, говорил Сталин, „ибо мы стоим у власти,мы располагаем средствами государства, мы призваны руководить колхозами, и мы должны нести всю полноту ответственности за работу в деревне".

Но Сталин, как и все большевистские руководители, никогда не был откровенен перед народом. Именно в то время, когда состоялись упомянутые выше выступления Сталина по „колхозным вопросам", шло усиленное "добива­ние" кулака. Беспощадное добивание. Я приведу лишь не­сколько выдержек из решений .ленинского Политбюро", подписанных Сталиным.

Выписка из протокола Политбюро № 128 от 16 января 1933 года:

„По телеграмме Балицкого.

Принять предложение тт. Кагановича и Балицкого о высылке 500 семей кулаков из пределов Одесской обла­сти".

Выписка из протокола Политбюро № 128 от 16 января 1933 года:

„Телеграмма Косиора.

Принять предложение Косиора о выселении 300 семей кулаков из Черниговской области…"

Такие же выписки свидетельствуют: в январе 1933 года Политбюро одобрило выслать из Днепропетровской обла­сти 700 семей из Харьковской — 400 семей.

По телеграмме Шеболдаева принято решение Политбю­рю о высылке с Северного Кавказа дополнительно 30 тысяч осужденных кулаков в северные концлагеря…

В этих же документах значится, что Политбюро поста­новляет о дополнительном расселении в северных районах Сибири 1 миллиона спецпереселенцев. С мест только прх> сят увеличить войска ГПУ и дать право местным органам без разрешения центра применять „ВМН" — высшую меру наказания.

Бесчисленное количество документов о "дополнитель­ном выселении" из Башкирии 1000 семей „злостных едино­личников", из Нижневолжского края 300—400 „наиболее злостных саботажников", с Северного Кавказа еще добавоч­но 400 семей кулаков… А вот еще одно постановление Политбюро: „Выселить в кратчайший срок в северные обла­сти СССР из станицы Полтавской (Сев. Кавказ), как наи­более контрреволюционной,всех жителей, за исключением действительно преданных соввласти. Всех исключенных за саботаж хлебозаготовок и сева коммунистов выселить в се­верные области наравне с кулаками".

Чудовищно страшные документы. Огромное их количе­ство как бы приподнимает завесу над судьбами миллионов российских крестьян, единственная „вина" которых в том, что они хотели быть хозяевами собственной судьбы, а не новыми крепостными XX века.

"Ленинцы", сидевшие в Политбюро и принимавшие, словно на конвейере, эти бесконечно бесчеловечные доку­менты, еще не знают, что их коллеги по партийному ареопа­гу через четверть века будут регулярно заседать, ломая го­лову, где и на что закупить еще и еще зерна. Это все зве­нья одной преступной цепи. Подрезав жилы российскому крестьянству еще при Ленине, большевистские вожди, вер­нув село в барщину XX века, до последнего момента не хотели признать, что давно уже шли в исторический тупик.

Когда в годы перестройки на заседании Политбюро об­суждался доклад на торжественном заседании, посвящен­ном 70-летию Октября, М.С.Горбачев заявил: „Ликвидация кулачества как класса — правильная была политика. Да и зачем термины менять? Это так было. Но с одним не можем согласиться — с этими заданиями по раскулачиванию. Со­ревнование и форсирование коллективизации привели к тому, что была задета значительная часть среднего крестьянина-труженика. Это разные вещи. Но политика в отноше­нии кулачества была правильная…" Горькие слова рефор­матора, который, похоже, позже многих освободился от ле­нинской кольчуги догматизма.

Крестьяне и в гражданской войне, и при „социалистиче­ских преобразованиях" пострадали больше всех. Им была совершенно непонятна кровавая война вокруг идей и лозун­гов Ленина, призывов Интернационала, программ социали­стов. Но именно крестьян больше всех мобилизуют, отправ­ляют, высылают, у них реквизируют, отбирают, их репрес­сируют, ссылают. Ужаснее судьбы российского кресть­янства трудно что-либо себе представить.

Немыслимо вообразить, но это именно так —– большеви­ков пугало малейшее улучшение жизни на селе. Зажиточ­ность отдельных крестьян рассматривалась как тенденция „обуржуазивают" деревни, роста числа кулаков! Классовые очки начисто лишили большевиков элементарной рассудоч­ности и здравого смысла. Известный большевик Е.Преобра­женский утверждал, например, что из рядов середняцкой массы постоянно выделяется прослойка  нехозяйствен­ного крестьянства, „увлекающегося" задачей повышения урожайности на основе индивидуального интенсивного хо­зяйства. Но это путь в кулачество! Подумать только, ленин­цы боялись роста оппозиции своей Системе среди людей, которые становятся зажиточными!

И в то же время в крестьянстве большевистское руко­водство видело основной источник финансирования ин­дустриализации. Впрочем, наследники Ленина этого и не скрывали.

Выступая на пленуме ЦК ВКП(б) 9 июля 1928 года, Сталин заявил: крестьянство „платит государству не только обычные налоги, прямые и косвенные, но оно еще перепла­чивает на сравнительно высоких ценах на товары промыш­ленности — это во-первых; и более или менее недополучаетна ценах на сельскохозяйственные продукты — это во-вто­рых. Это добавочный налог на крестьянство, в интересах подъема индустрии. Это есть нечто вроде „дани", нечто вро­де сверхналога…".

На этом пленуме Сталин заявил, ссылаясь на Ленина, беря его в свои союзники, о необходимости „применения чрезвычайных мер" в деревне И они наступили. „Колхоз­ную революцию" Сталин назвал „глубочайшим революци­онным переворотом, равнозначным по своим последствиям революционному перевороту в октябре 1917 года".

Эту „колхозную революцию", или коллективизацию, Сталин возвел в ранг чрезвычайного положения для всей страны. Чрезвычайщина длилась несколько лет. Генераль­ный секретарь ЦК ВКП(б) хорошо усвоил уроки Ленина, когда тот не колеблясь мог принимать в критический мо­мент самые радикальные решения. Он, например, помнил, как в драматические месяцы весны 1918 года, когда хлеб перестал поступать с Украины (там хозяйничали немцы) и его нужно было изыскать в других районах, Ленин показал образец решительности. В своем выступлении по текущему моменту 26 мая 1918 года он предложил Военный комисса­риат превратить в Военно-продовольственный комиссариат, то есть „сосредоточить 9/10 работы Военного комиссариата на переделке армии для войны за хлеб и на ведении такой войны…". За нарушения дисциплины в такой войне предло­жил „ввести расстрел". Создавать продовольственные отря­ды и посылать их на войну за хлеб…

Пришло время, и Сталин дал свой роковой сигнал для еще одной войны в деревне… Команда генсека прозвучала в его речи на конференции аграрников-марксистов 27 дека­бря 1929 года, проходившей в Коммунистической академии ЦИК СССР. Сталин заявил, что „от политики ограничения эксплуататорских тенденций кулачества мы перешли к по­литике ликвидации кулачества как класса". А ведь еще за два года до этой речи кулацкие хозяйства производили бо­лее 600 млн. пудов зерна (по сравнению с 80 миллионами, даваемыми имевшимися тогда колхозами и совхозами). Но у кулаков хлеб нужно было купить, а в колхозе его можно было просто забрать!

Когда Сталин выступал перед аграрниками-марксиста­ми, по его заданию в это же время готовили новые важ­ные документы для рассмотрения на Политбюро. В январе 1930 года их утвердили. В частности, была одобрена дирек­тива „О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации". Это очень простран­ный, детальный документ, исполнение которого не оставило никаких исторических шансов наиболее работящей и трудо­любивой части российского крестьянства. Сталин собствен­норучно вписал тезис о „срочности" принимаемых мер. Со­гласно директиве Политбюро вводились три категории в оценке кулаков:

„а) первая категория — контрреволюционный кулацкий актив — немедленно ликвидировать путем заключения в концлагеря, не останавливаясь… перед применением высшей меры репрессии;

б) вторую категорию должны составить остальные эле­менты кулацкого актива… они подлежат высылке в отдален­ные местности Союза ССР;

в) в третью категорию входят оставляемые в пределах района кулаки…"

Директива предписывала ОГПУ плановое задание по ко­личеству высылаемых в концлагеря на север и восток стра­ны. В таблице указаны только главы семей, поэтому количе­ство сосланных в 5—7 раз больше.

Средняя Волга Сев Кавказ Украина

Центально-Черноземная

область

Нижняя Волга

концлагерь 3—4 тыс. 6—815

высылка

8—10 тыс. 20

30—35

3—  5

4—  6 4—5

4—  5

5—  6

10—15 10—12

6—7

10—15 10—15

Белоруссия

Урал

Казахстан

„В отношении остальных областей и республик анало­гичную наметку поручить произвести ОГПУ по согласова­нию с соответствующими крайкомами и ЦК ВКП(б). Рай­онами высылки должны быть необжитые и малообжитые местности… Высылаемые кулаки подлежат расселению в этих районах небольшими поселками, которые управляются комендантами. Конфискуемые у кулаков средства производ­ства поступают в неделимый фонд колхозов… Предоставить ОГПУ на время проведения этой кампании полномочия по внесудебному рассмотрению дел…"

Страшный Молох по раскрестьяниванию российского мужика благодаря стараниям большевиков работал крова­во, долго, методично. По моим подсчетам (вероятно, непол­ным), под раскулачивание попали 8,5—9 миллионов россий­ских мужиков, их жен, детей, стариков. Около четверти погибли в первые месяцы после раскулачивания, еще чет­верть — в течение года.

Широко известна версия раскулачивания, рассказанная Сталиным Черчиллю в августе 1942 года: „Это было что-то страшное, это длилось четыре года. Чтобы избавиться от периодических голодовок, России было необходимо пахать землю тракторами. Мы были вынуждены пойти на это. Мно­гие крестьяне согласились пойти с нами. Некоторым из тех, кто упорствовал, мы дали землю на Севере для индивиду­альной обработки. Но основная их часть (имеются в виду кулаки. — Д.В.) была весьма непопулярна и была уничтоже­на самими батраками…"

Кто же были эти „батраки"? Похоже, что не только те, кому Политбюро пообещало 25 процентов отобранного у кулаков добра. Главными „батраками" был сам Сталин и его камарилья в Политбюро. Но (вот парадокс истории) они были тогда весьма популярны! Диктатура в обстановке про­пагандистской демагогии довольно часто в истории застав­ляет видеть черное белым (простите, красным). Многим в стране казалось: этот фантастический эксперимент сразу решит все проблемы. Так думали и большевики. То было страшным заблуждением.

Такова была чудовищная цена реализации Сталиным плана „введения социализма в деревне". Это было время превращения крестьянства в подневольное полурабское „со­циалистичесхое" сословие. А наиболее профессиональная, работящая его часть была безжалостно ликвидирована.

Большевики смахнули миллионы людей в небытие, на задворки жизни, как хлебные крошки со стола. Российское крестьянство в основном безропотно приняло на себя тяго­ты мученичества — слишком много жизней, крови, энер­гии отняли гражданская война, непрерывные реквизиции, изъятия, конфискации, обложения, угрозы, расправы… Но вспышки отчаяния были. То тут, то там. Об одной из них сообщили в Москву из Дагестана. Сталин собрал Политбю­ро, где решили, что в Дидоевеком районе „целесообразно осуществить постепенно ликвидацию волнений путем изо­ляции района от внешнего мира и разложения его изнутри. Поручить Ягоде дать указания по линии ОГПУ… требовать выдачи главарей…" и т.д. В общем, кончилось и здесь тем же, чем в Тамбовской губернии и в других местах: репрес­сии, высылки, лагеря.

Окончательно крестьянство было покорено голодом, ко­торый обрушился на завершающем этапе коллективизации. Государство, как автор писал выше, имело возможность те­перь из колхозов изымать хлеб без особых трудностей. Вплоть до семенного зерна. В 1932 году урожай был мень­ше, чем в предыдущие годы, но власть изымала у колхозов практически все зерно.

Кто противился — применяли новые методы. Вот, на­пример, ЦК Компартии Украины заносил на „черную до­ску" села, „злостно саботирующие хлебозаготовки". 6 дека­бря 1932 года на такую ,лоску" были занесены:

„1. село Вербка, Павлоградского района, Днепропетров­ской области;

2.  село Гавриловна, Межевского района, Днепропетров­ской области;

3.  село Лютеньки, Годячьского района, Харьковской об­ласти;

4.   село Каменные Потоки, Кременчугского района, Харьковской области;

5.  село Святотроицкое, Троицкого района, Одесской об­ласти;

6.   село Пески, Баштановского района, Одесской обла­сти".

Вслед за занесением на „черную доску" сыпались кары: запрещение колхозной торговли, прекращение подвоза това­ров, досрочное востребование кредитов, ну и конечно, в села поехали отряды ОГПУ для „очистки колхозов от чуж­дых и враждебных элементов".

В 1933 году Украину, Центрально-Черноземный район, Кубань, Северный Кавказ, Поволжье, Казахстан охватил же­стокий голод. Продолжалось „изъятие" кулаков для заселе­ния Беломоро-Балтийского канала. Тысячи людей броси­лись в города, но на дорогах, вокзалах уже стояли заслоны чекистов. Еще в декабре 1932 года последовало новое решение властей — крестьян лишили паспортов. Они оконча­тельно превратились в советских крепостных.

Крестьяне с детьми ели траву, пытались собирать остав­шиеся после жатвы колоски хлеба на жнивье. Но государ­ство бдительно следило за всем; тут же вышло постановле­ние ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 года, известное в народе как „закон о колосках". В постановлении говорилось: „Применять в качестве меры судебной репрессии за хище­ние (воровство) колхозного и кооперативного имущества высшую меру социальной защиты — расстрел с конфиска­цией всего имущества и с заменой при смягчающих обстоя­тельствах лишением свободы на срок не ниже 10 лет с конфискацией имущества". За „колоски" обычно не часто давали расстрел, а вот на 10 лет в лагеря угодило несколько тысяч…

Десятки тысяч крестьян пополнили и так разбухшие сталинские лагеря. Голод унес еще 3,5 миллиона человек. То был заключительный аккорд коллективизации. Село за­молчало, притихло.

А что же Сталин, главный организатор реализации ле­нинского „кооперативного плана"? Он остался верен себе. Уже вовсю работала пропагандистская машина, созданная партией. В разгар голода в феврале 1933 года созывается Всесоюзный съезд колхозников-ударников. Привезли пол­торы тысячи проверенных ОГПУ колхозников. На съез­де с речами предстали главные „батраки", уничтожавшие крестьян: В.М.Молотов, А.М.Каганович, М.И.Калинин, К.Е. Ворошилов, а также „красный конник" С.М.Буденный. Но, конечно, главным событием съезда было выступление Ста­лина 19 февраля 1933 года. (В этот день умерло от голода, по среднестатистическим данным, около трех тысяч кресть­ян…) Сказал ли он что-нибудь о голоде? Нет, не сказал. Впрочем, намеком сказал.

Выступающие говорили, заметил Сталин, что „у рабо­чих есть достижения, а у колхозников гораздо меньше до­стижений… А вы знаете, чего стоили эти достижения рабо­чим Ленинграда и Москвы, какие лишения пережили они до того, чтобы добиться, наконец, этих достижений?". Дальше Сталин рассказал, что были времена, когда рабочим выдава­ли „по восьмушке фунта черного хлеба и то наполовину со жмыхами. И это продолжалось не месяц и не полгода, а целых два года…".

Прищуренные желтые глаза вождя обшарили большой зал, затихший, сжавшийся. Сталин дал понять, что лише­ния — дело обычное и даже обязательное, неизбежное. Вон рабочие же терпели…

Голод — эпизод. Главное, что они, ударники-колхозни­ки, должны помнить о своем долге. Об этом генсек сказал предельно ясно: „От вас требуется только одно — трудить­ся честно, делить колхозные доходы по труду, беречь кол­хозное добро, беречь тракторы и машины, установить хо­роший уход за конем, выполнять задания вашего рабоче– крестьянского государства, укреплять колхозы и вышибать вон из колхозов пробравшихся туда кулаков и подкулачни­ков". Сословие рабов XX века и не могло ждать другой установки.

В эти самые февральские дни 1933 года, когда проходил сталинский съезд колхозников-ударников, на той же Украи­не обкомы пытались что-то сделать, чтобы поднять на ноги тысячи опухших от голода людей. Киевский обком КП(б)У, например, постановил: „Всех опухших или находящихся от истощения в лежачем положении, как детей, так и взрос­лых", следует поднять на ноги до 5 марта путем перевода людей в специальные помещения и организации восстанови­тельного питания. Но при этом требовалось „не раэбазаривать колхозные фонды", что будет „караться строжайшим порядком". Обком на основании указаний из Москвы видел причины голода в „злоупотреблениях в колхозах, лодырни­честве, упадке трудовой дисциплины и т.д.".

Это ведь надо было так повести дело, чтобы на благо­датной Украине учинить голод!

Ленин говорил, что „простой рост кооперации для нас тождественен… с ростом социализма". Сталин назвал кол­хозы самой приемлемой формой кооперации. Ведь именно они, колхозы, оказались способными разрушить крестьян­скую общину и превратить жителей села в государственных крепостных. С тех пор на протяжении десятилетий комму­нистическая система с поразительным упорством пыталась добиться, чтобы колхозная барщина стала эквивалентной свободному труду. Сколько состоялось „исторических пле­нумов" ЦК партии, какое количество средств и сельхозтех­ники отправлено в деревню, какие только манипуляции ни проводились с руководителями колхозов, осчастливленных шефством горожан, а результата желанного так и не полу­чилось.

Страна, которая до революции давала более четверти мирового производства зерна, превратилась в стабильного покупателя огромного количества хлеба. Это, по сути, исто­рический приговор большевистскому эксперименту. В годы сталинской диктатуры зерно, конечно, не покупали; для первого .ленинца" гибель от голода миллионов сограждан была не более чем досадным эпизодом в великом походе к .лучезарному будущему". Начиная же с Хрущева, проло­жившего истоки десталинизации, все руководители еже­годно ломали голову: что еще продать, кроме очередных 200—300 тонн золота, чтобы кое-как прокормить страну? Только один раз Брежнев решился запросить справку о за­готовках и расходе зерна (государственных ресурсов) за длительный исторический отрезок времени. Она была пред­ставлена с грифом „особой важности", и ее тут же упрятали в „Особую папку". Всего две страницы нескольких колонок бесстрастных цифр с беспощадной ясностью высветили то, что было огромной партийной тайной: в советские годы почти всегда (за редчайшим исключением) хлеба стране не хватало. Обходились двояко: в сталинские времена голода­ли; позже — непрерывно закупали у капиталистов, кото­рые, вопреки многочисленным пророчествам Ленина, так и не потерпели краха.

…Брежнев долго крутил эти два листка, с натугой вни­кая в смысл простых колонок цифр. Это что же, колхозный строй не может накормить страну? Давно выполнен ленин­ский завет об уничтожении „крестьянских хищников", а хле­ба все не хватает? Выходит, после XX съезда мы все время покупали хлеб у капиталистов? А как же соревнование, це­лина, миллионы орденоносцев? Вон из Киева пришло пред­ложение учредить высшее почетное звание „Герой Комму­нистического Труда" и присвоить его, естественно первому, ему, Леониду Ильичу… Рябит в глазах от цифр. Начиная с 1957 года закупаем, закупаем, закупаем. Сотни, тысячи тонн золота, миллионы тонн нефти, газа, металла — и все это за хлеб?

Обычно Брежнев ставил дежурную резолюцию: „Вкру­говую". Это значит ознакомить всех членов Политбюро. Сейчас он просто, держа плохо слушающимися пальцами дорогую ручку, вывел: "Л.Брежнев. 17.Х.78". Не стоит об­суждать этот вопрос на Политбюро. Просочится за сте­ны Кремля, чего доброго, информация… А значит, и чи­тать больше никому не нужно… Вон на столе у него новая толстая пачка бумаг о награждении победителей социали­стического соревнования в честь 60-летия Великой Октябрь­ской революции… Подпишет эти бумаги, а об остальном не стоит ломать голову…

Трагедия интеллигенции

Ленин был не только демоном разрушения, но и Де­миургом созидания. Пролетарского, марксистского „созида­ния". Он хотел через несколько месяцев „ввести" социализм, через несколько лет „построить" коммунизм. Его предло­жения на этом пути были радикальны и импульсивны. По предложению Ленина 12 апреля 1918 года СНК утвердил декрет, подготовленный А.В.Луначарским, „О снятии памят­ников, воздвигнутых в честь царей и их слуг, и выработ­ке проектов памятников Российской социалистической ре­волюции". Предполагалось, что уже к 1 мая модели новых памятников вместо старых будут рассмотрены. Но снести с пьедесталов „царей и слуг" оказалось более легким делом, нежели поднять на них новых кумиров.

В России исступленно рушили не только церкви, но и памятники, все то, что напоминало народу о „проклятом прошлом". Чугунные и бронзовые цари, всякие там графы и князья, царские генералы и губернаторы стаскивались с пье­десталов, перевозились в литейные цеха, на свалки, в глухие дворы. Шла конфискация прошлого. Никто еще не знает, что через семь десятилетий почти все повторится.

Ленин требовал, чтобы на месте монументов старого режима поднялись памятники пионерам и творцам новой революционной жизни. В конце июля 1918 года по его пред­ложению на заседании СНК профессор М.Н.Покровский сделал доклад о необходимости установки в столице новых памятников, символизирующих неодолимость революции. В постановлении правительства говорилось о возведении в Москве „50 памятников в области революционной и обще­ственной деятельности, в области философии, литературы и искусства".

Ленин предложил уже „через пять дней (!) представить в СНК на утверждение списки лиц, которым предполагает­ся поставить памятники". Этому делу он придал характер скорюспелой кампании.

После февраля 1917 года ленинским правилом стало нетерпеливое пришпоривание исторических событий. Совет Народных Комиссаров, следуя настойчивому ленинскому требованиях}, записал:„Поставить на вид Народному комис­сариату по просвещению желательность спешного проведе­ния в жизнь постановления СНК об украшении улиц, обще­ственных зданий и т.п. надписями и цитатами". Через два дня „список" утверждается…

Ленин спешил быстрее навсегда перевернуть „царскую" страницу истории и начать свою, революционную, ленин­скую. Через два месяца он требует доклада о ходе реализа­ции постановления Совнаркома и приходит в негодование. Почти ничего не сделано! Звонит Луначарскому, тот оказы­вается в Петрограде. В город на Неве немедленно летит грозная ленинская телеграмма.

„Сегодня выслушал доклад Виноградова о бюстах и па­мятниках, возмущен до глубины души; месяцами ничего не делается; до сих пор ни единого бюста, исчезновение бюста Радищева есть комедия. Бюста Маркса для улицы нет, для пропаганды надписями на улицах ничего не сделано. Объяв­ляю выговор за преступное и халатное отношение, требую присылки мне имен всех ответственных лиц для предания их суду. Позор саботажникам и ротозеям.

Предсовнаркома Ленин".

В стране голод, разруха, тиф, бандитизм, духовная и социальная смута. Вождь же хочет быстрее покончить со старым, вдохновить новыми чугунными идолами почти рас­пятый народ. Ленин как будто не хочет или не может по­нять: в истории многое возникает, но ничего не исчезает. Все остается вечным достоянием истории. И как ни пытался вождь русской революции вытравить, например, память о русских царях, особенно, как он говорил, „идиоте Николае 11", последний спустя три четверти века, вероятно, превос­ходит, не без помощи большевиков, по популярности Улья­нова-Ленина. Память и общественное сознание живут и функционируют по своим собственным законам, а не поста­новлениям большевистского Совнаркома или Политбюро.

Исторический эпизод с памятниками автор привел, что­бы постепенно подвести читателя к главной мысли: Ленин смотрел на духовную культуру общества сугубо прагмати­чески. Только как большевистский политик. Все должно ра­ботать на революцию. А в ней на первом плане революци­онное просвещение и революционная агитация.

Н.К.Крупская, отвечая на анкету Института мозга в 1935 году, каким был Ленин, заметила: „Театр очень лю­бил — всегда это производило на него сильное впечатление". Как автор книги, выскажу сомнение в этом утверждении, или, по крайней мере, думаю, что эта любовь была необычной. Та же Крупская вспоминала (но уже по другому поводу), что в эмиграции „пойдем в театр и после первого действия уходим"… В Москве ходил редко, но Круп­ская помнит, что в середине представления спектакля Дик­кенса „Сверчок на печке" заскучал и ушел… Любовь к теа­тру была довольно странной. Но тем не менее — любовь.

Это не помешало Ленину поддержать идею закрытия Большого театра. Политбюрю ЦК не раз рассматривало этот вопрос и высказалось в том же духе. Однако Луна­чарский запротестовал, и СНК еще до постановления По­литбюро его поддержал: нужно сохранить Большой театр. Однако Ленин настойчив. Даже упрям.

„Тов.Молотову

Узнав от Каменева, что СНК единогласно принял совер­шенно неприличное предложение Луначарского о сохране­нии Большой оперы и балета, предлагаю Политбюро поста­новить:

1.  Поручить Президиуму ВЦИК отменить постановле­ние СНК.

2. Оставить из оперы и балета лишь несколько десятков артистов на Москву и Питер для того, чтобы их представле­ния (как оперные, так и танцы) могли окупаться, т.е. устра­нением всяких крупных расходов на обстановку и т.п.

3. Из сэкономленных таким образом миллиардов отдать не меньше половины на ликвидацию безграмотности и на читальни.

4. Вызвать Луначарского на пять минут для выслушания последнего слова обвиняемого и поставить на вид…"

Кто станет возражать против ликвидации неграмотно­сти? Но почему ценой ликвидации Большого театра и дру­гих великих национальных очагов культуры? Ленина это не заботило. Все его помыслы во власти революции и ее разви­тия. Ценой снижения высшего уровня интеллекта нации Ленин хотел поднять планку обыденного сознания народа. Тогда им легче управлять.

В декабре 1918 года Ленин собственноручно пишет „Инструкцию о составлении книги для чтения рабочих и крестьян". Требования категоричны: .Задание: в двухнедель­ный срок составить книгу для чтения крестьян и рабочих… Темы: строительство Советской власти, ее политика извне и внутренняя. Например: что такое Советская власть. Как управлять страной. Закон о земле. Совнархозы. Национали– зация фабрик. Трудовая дисциплина. Империализм. Импе­риалистическая война. Тайные договоры. Как мы предлага­ли мир. За что мы теперь воюем. Что такое коммунизм. Отделение церкви от государства. И так далее…"

Даже ликвидация неграмотности до предела политизи­рована. Ничего о прошлом; оно как бы конфисковано и сдано в утиль. Главное, рабочие и крестьяне должны знать, „что такое коммунизм".

Ленин, будучи человеком мощного интеллекта, пони­мал, что сознание —самая прочная крепость. С помощью даже ОГПУ ее непросто взять. Нужно мобилизовать пар­тию и ту меньшую часть интеллигенции, что пошла с боль­шевиками. Без нее, этой интеллигенции, сознание миллио­нов мужиков будет по-прежнему замусорено „староре­жимной ерундой". Поэтому генеральный курс Ленина: под­чинить интеллигенцию Советской России партийному влия­нию, заставить ее работать на революцию. Когда 9 октября 1920 года Политбюро рассматривало вопрос „О съезде Про­леткульта", Ленин, Сталин, Каменев, Крестинский, Бухарин были единодушны, принимая постановление: „Провести на съезде резолюции о тесной связи Пролеткульта и о подчи­нении его партии" . Главное — в подчинении.

Троцкий, который глубже разбирался в литературе и искусстве, чем другие большевистские вожди, тем не менее на встрече с московскими писателями и поэтами заявил: „Фабрика для создания новых пролетарских поэтов-худож­ников у нас есть, но это не МАППы и не ВАППы, а РКП. Товарищам нужно сидеть в РКП и учиться. РКП воспитает пролетарского поэта, создаст действительно художествен­ного литератора. И поэтому литератор-коммунист, как член РКП, должен сосредоточить свое внимание на творче­стве своей партии…"

Так надвигалась трагедия культуры и интеллигенции; через партийность у них отбирали творческую свободу. Со­знание не только крепость, но и последний оазис свободы. Чтобы сформировать элементарно мыслящего человека, ко­торым легко управлять и манипулировать, большевики обильно кормили людей примитивной духовной пищей и семьдесят лет ограничивали, дозировали там, где считали ее „классово вредной".

В ноябре 1923 года А.М.Горький писал В.Ф.Ходасевичу:

„…Из новостей, ошеломляющих разум, могу сообщить, что в „Накануне" напечатано: в России Надеждою Круп­ской и каким-то М.Сперанским запрещены для чтения: Пла­тон, Кант, Шопенгауэр, Вл.Соловьев, Тэн, Рескин, Ницше, Л.Толстой, Лесков, Ясинский (!) и еще многие подобные еретики. И сказано: „Отдел религии должен содержать только антирелигиозные книги…" Да, на протяжении семи десятилетий было огромное поле литературы, куда совет­скому читателю ходить было строго заказано. Воспитание советской интеллигенции, как проводника партийных реше­ний, стало одной из главных задач большевиков. Программа этого воспитания была изложена в назидательной ленин­ской статье „Партийная организация и партийная литература .

Но вначале нужно было завершить „просеивание" ин­теллигенции. В своем большинстве она не приняла револю­цию. За это поплатилась жизнью, бегством, изгнанием де­сятков тысяч ее лучших представителей на чужбину.

Ленин поддержал идею духовного обескровливания Со­ветской России. Те, кто был не способен перестроиться под требования революции, должны стать изгнанниками. В июне 1922 года на заседании Политбюро, где доклад „Об антисоветских группировках" сделал Уншлихт, было приня­то постановление, во втором пункте которого вводилось горестное и бесчеловечное наказание. Инакомыслящих ре­шили лишать родины. „Предложить ВЦИК, — говорилось в документе, — издать постановление о создании особого со­вещания* из представителей НКИД и НКЮ, которому пре­доставить право, в тех случаях, когда имеется возможность не прибегать к более суровому наказанию, заменять его вы­сылкой за границу или в определенные пункты РСФСР".

Всесильное ГПУ немедленно приступило к отбору опас­ных для революции людей, а в действительности — духов­ной элиты российского общества. И уже 2 августа Унш­лихт, ленинский предтеча бериевщины, пишет записку Ста­лину:

„Во исполнение постановления Политбюро высылаю протокол заседания Комиссии ПБ, список антисоветской интеллигенции Москвы, список антисоветской интеллиген­ции Петрограда с характеристиками…" Комиссия решила „произвести арест всех намеченных лиц, предложить им вы­ехать за границу за свой счет. В случае отказа — за счет ГПУ. Одновременно закрыть контрреволюционные издания: „Вестник сельского хозяйства", „Мысль", „Экономическое возрождение" за публикацию антисоветских и идеалистиче­ских взглядов".

Люди из ГПУ были неглупыми: в списках „активной антисоветской интеллигенции" (составленных не по алфави­ту, а по мерю докладов и предложений с „мест") оказались наиболее яркие представители интеллектуальной элиты России. Очень важными для операции обессмысливания рос­сийского интеллекта оказались личные указания вождя. Ле­нину списки высылаемых показывались несколько раз. Он уточнял, дополнял, делал пометки, ставил вопросы и пере­давал в ГПУ, Дзержинскому, Сталину, Уншлихту для „дора­ботки". И даже когда первая крупная парггия российских мыслителей осенью 1922 года была составлена для выдворе­ния за околицу отечества, Ленин, находясь в отпуске по болезни, продолжал интересоваться вопросом, руководить дальнейшими действиями ГПУ.

„17.1Х. т.Уншлихт! Будьте любезны распорядиться вернуть мне все… бумаги с пометками, кто выслан, кто сидит, кто и почему избавлен от высылки. Совсем краткие пометки на этой же бумаге.

Ваш Ленин".

Ответил вместо отсутствующего Уншлихта его замести­тель Г.Ягода на следующий же день, около полуночи (рабо­ты в ГПУ было много: столько людей нужно было аресто­вать, сослать, выслать, а то и расстрелять…).

„18.1Х.1922 г. 23 часа 45 мин.

тов. В.И.Ленину.

Согласно Вашего распоряжения посылаю обратно при­сланные Вами списки с соответствующими пометками на них, и фамилии лиц (выделенных отдельно), кои оставлены по тем или другим причинам в Москве и Питере.

С ком. приветом Г.Ягода.

P. S. Первая партия уезжает из Москвы 22.1Х. в пятни­цу. Г.Я.".

Списки пространны, обширны, с подзаголовками: ",Профессура 1-го Московского университета", „Профессора Петровско-Разумовской сельскохозяйственной академии", „Профессора Института инженеров путей сообщения", „По делу Вольно-экономического общества", „Список антисо­ветских профессоров Археологического института", „Общий список активных антисоветских деятелей по делу издательства „Берег", „Список лиц, проходящих по делу №813 (группа Абрикосова)", „Список антисоветских агро­номов и кооператоров", „Список врачей", „Список антисо­ветских инженеров", „Список литераторов", „Список питер­ских литераторов". Кроме этого составлен специальный „Список антисоветской интеллигенции г. Петрограда".

В первой „партии", включая дополнительный список, значится 120 человек. Документ первоначально подписан 31 июля 1922 года Каменевым, Курским, Уншлихтом. В кон­це горестного перечня блистательных имен, многие из кото­рых и поныне являются гордостью России, стоит примеча­ние Ягоды: „Согласно решения Политбюро ЦК РКП комис­сия под председательством т. Дзержинского рассматривала ходатайства об отмене высылки лиц, считающихся незаме­нимыми в своей отрасли и о которых соответствующими учреждениями делались заявления об оставлении на месте".

Я не буду приводить весь список. Назову лишь ряд фа­милий и пометки против них, сделанные в ГПУ. Ленин дол­го сидел над списком, но у него не возникло чувства духов­ного протеста, сожаления, осознания абсурда, алогичности и преступности акции, которую готовилась совершить под его руководством его партия. Очень многих из людей, кото­рых лишали родины, он знал лично. Но, по мнению Лени­на, „выдворение" — это было весьма „гуманно" (вождь мог вспомнить свою безбедную жизнь в тихой, благополучной Швейцарии).

Ленинский прищуренный взгляд быстро пробегал строчки приговорного списка, выделяя про себя знакомые фамилии.

Стратонов В.В. Высылается. На свободе.

Артоболевский И.А. За рев. трибуналом. Обвиняется в агитации против изъятия церковн. ценностей.

Тяпкин Н.Д. Содержится под стражей.

Велихов ПА. Содержится под стражей.

Коробков Н.М.Освобожден… Последняя стадия туберкулеза.

Лосский Н.О. Высылается. На свободе.

Кондратьев И.Д.Возбуждено дело по обвинению в содействии эсерам. Высылка вре­менно приостановлена. Содержится под стражей.

Франк С.Л. Высылается. На свободе.

Айхенвальд Ю.И. Высылается. На свободе.

Осоргин М.А. Высылается. На свободе.

Степун ФА. Не разыскан.

Сорокин ПА Арестован. Высылается.

Замятин Е.И. Высылка отсрочена впредь до осо­бого распоряжения.

Ермолаев Н.И. За границу не высылать. Предать СУДУ

Вислоух С.М. Арестован. Высылается.

Бердяев Н.А. Высылается. На свободе.

В параллельном списке ГПУ, где сформулированы обви­нения против высылаемых, против фамилии Бердяева, на­пример, записано: „Близок к издательству „Берег". Прохо­дил по делу „тактического центра" и по „Союзу Возрожде­ния", монархист, кадет правого устремления, черносотенец, религиозно настроенный, принимает участие в церковной контрреволюции. За высылку".

К слову сказать, эти роковые решения Ленин принимал, когда месяцем раньше Надежда Константиновна занималась с ним простейшими упражнениями: умножение двузначных чисел на однозначные и тому подобными интеллектуальны­ми задачками. Тетрадь в 21 лист испещрена детскими по уровню упражнениями Ленина. Становится не по себе: человек с трудом может решить арифметический пример для семилетнего ребенка, но определяет судьбу людей — цвета нации…

Напрасно искать в „Биографической хронике" отраже­ние этой полицейской деятельности Ленина. Ведь его жизнь всегда показывалась только с той стороны, которая была освещена солнцем. А что в тени вождя — не принято было говорить, требовалось всячески сохранять эти тайные по­кровы. Конечно, о записке 17 сентября Уншлихту в „Био­хронике" ни слова. Хотя авторы сочли, например, нужным указать, что в этот же день Ленин „пишет записки дежурно­му секретарю и в Управление делами СНК с просьбой при­слать конверты и клей лучшего качества". Видимо, по мыс­ли высоких контролеров из ЦК, эпизод с „клеем" более важен для высвечивания исторического силуэта Ленина, не­жели его деяния по интеллектуальному обескровливанию нации..

Ровно три года до этого, 15 сентября 1919 года, Ленин пишет длинное письмо Горькому, который прислал ему встревоженное послание по поводу арестов среди интелли­генции. Ленинское письмо крайне знаменательно, это, по сути, кредо вождя по отношению к интеллигенции. Можно было не сомневаться, что последователи вождя, впитавшие подобные ленинские установки, низведут российскую, со­ветскую интеллигенцию до роли помыкаемой служанки.

Горький, как пишет известный публицист Е.К.Кускова, метался: его тянуло на родину, но оттуда шли тревожные вести; экзекуция над его народом продолжалась. Великий русский писатель, в чьей судьбе нашла своеобразное, но глубокое отражение трагедия русской интеллигенции, еще пока не сдался, но уже испытывал огромное давление из Москвы. Чтобы сохранить творческую свободу, Горький должен был остаться вне родины. Но это было свыше его сил. Письмо к Ленину с протестом и просьбой защитить российскую интеллигенцию было как последняя конвуль­сия его свободы.

Ответ Ленина был демагогически злым, безапелляцион­ным, резким. Он как будто бы уже знал, что Горький будет сломлен и побежден. И вместе с ним — все осколки рус­ской интеллигенции, оставшейся на родине.

Признав, что при арестах интеллигенции „ошибки были", Ленин тем не менее заключает: „Ясно и то, что в общем мера ареста кадетской (и околокадетской) публики была необходима и правильна". Ленин поучает Горького: „Интеллектуальные силы" народа смешивать с „силами" бур­жуазных интеллигентов неправильно. За образец их возь­му Короленко: я недавно прочел его, писанную в августе 1917 года, брошюру „Война, отечество и человечество". Ко­роленко ведь лучший из „околокадетских", почти меньше­вик. А какая гнусная, подлая, мерзкая защита империалисти­ческой войны, прикрытая слащавыми фразами! Жалкий мещанин, плененный буржуазными предрассудками! Для та­ких господ 10 000 000 убитых на империалистической войне — дело, заслуживающее поддержки… а гибель сотен тысяч в справедливой гражданской войне против помещиков и капиталистов вызывает ахи, охи, вздохи, истерики…"

Ленин, как всегда, категоричен: он знает, что его гражданская война справедлива, что если она справедлива, то „гибель сотен тысяч" — это чуть ли не достижение Рус­ский писатель, посмевший высказать свою точку зрения на происходящее, сразу же становится „жалким мещанином".

Ленин далее утверждает, что „интеллектуальные силы рабочих и крестьян растут и крепнут в борьбе за свержение буржуазии и ее пособников, интеллигентиков, лакеев капи­тала, мнящих себя мозгом нации. На деле это не мозг, а говно".

Вот так цинично и плоско вождь русских большеви­ков оценил интеллигенцию своего отечества. Это не пора­зительная историческая близорукость, а „слепота классовых очков". К тому же, повторю, я глубоко убежден, прочитав множество документов о Ленине, — он никогда не любил Россию, как и ее интеллигенцию.

В конце письма Ленин не упускает, конечно, возможно­сти нанести хлесткий удар и самому Горькому: „Не раз и на Капри и после я Вам говорил: Вы даете себя окружить имен­но худшим элементом буржуазной интеллигенции и поддае­тесь на ее хныканье… Вполне понимаю, вполне, вполне по­нимаю, что так можно дописаться до того, что-де „красные такие же враги народа, как и белые" (борцы за свержение капиталистов и помещиков такие же враги народа, как и помещики с капиталистами), но и до веры в боженьку или в царя-батюшку. Вполне понимаю.

Ей-ей погибнете*, если из этой обстановки буржуазных интеллигентов не вырветесь! От души желаю поскорее вы­рваться.

Лучшие приветы.

Ваш Ленин".

Письмо, коряво написанное в истинно ленинском духе, выносит приговор российской интеллигенции. Раз она смеет сомневаться, даже быть „околокадетской", то какой же это мозг нации, это просто „г…о". Классовый скальпель Ленина безжалостен; мозг нации поврежден. На долгие десятиле­тия. Но это, так сказать, частное письмо, которое выражает прежде всего мировоззренческую установку самого вождя по отношению к интеллигенции, не принявшей революцию. Возможно, это так бы и осталось личным делом Ленина, не будь он главой советского правительства и признанным ли­дером большевиков. Ведь было ясно, что он просто не дове­рял интеллигенции. Вождь давно уже говорил, что "литера­турное дело должно стать составной частью… партийной работы". Разумеется, партийно-большевистской.

Уверовав раз и навсегда, что абсолютной истиной явля­ется марксизм, а затем большевизм, Ленин отказывал всем, абсолютно всем, иметь право на другую точку зрения и считать ее верной… На примере ленинского ума, мощного, сильного, но закованного в латы ортодоксального догматиз­ма, можно проследить драму его политизации в такой сте­пени, что мироощущение вождя превратилось в выражение светской религии, каковой стала идеология большевизма. В ленинской нетерпимости к инакомыслию есть нечто от средневековой инквизиции: вполне так можно дописаться до того, что-де „красные" такие же враги народа, как и „белые". Ленин не может даже теоретически допустить, что может быть прав кто-то, кроме „красных". Это ум религиоз­ного фанатика, который не хочет в цепи рассуждений и аргументов даже допустить доводы иного плана. Ленин ве­рит и требует, чтобы так верили и другие.

Все дело в том, что Ленин мог действительно требовать, ибо он был первым властным человеком в октябрьском экс­перименте, облечен правами главы ордена диктатуры проле­тариата. Поэтому другое его письмо, точнее, пространная записка, написанная Сталину, носит характер категориче­ской директивы по отношению к инакомыслящей интелли­генции.

„т. Сталин!

К вопросу о высылке из России меньшевиков, народных социалистов, кадетов и т.п. я бы хотел задать несколько вопросов ввиду того, что эта операция, начатая до моего отпуска, не закончена и сейчас.

Решено ли „искоренить" всех этих энесов? Пешехонова, Мякотина, Горенфельда? Петрищева и др.?

По-моему, всех выслать. Вреднее всякого эсера, ибо ловчее. Тоже А.Н.Потресов, Изгоев и все сотрудники „Эко­номиста" (Озеров и мн. мн. другие). Меньшевики Розанов (врач, хитрый), Вигдорчик, Мигуло или как-то в этом роде, Любовь Николаевна Радченко и ее молодая дочь (понас­лышке злейшие враги большевизма); Н.А.Рожков (надо его выслать; неисправим); С.Л.Франк (автор „Методологии"). Комиссия под надзором Манцева, Мессинга и др. должна представить списки, и надо бы несколько сот подобных гос­под выслать за границу безжалостно. Очистим Россию на­долго.

Насчет Лежнева (бывший „День") очень подумать: не выслать ли? Всегда будет коварнейшим, насколько я могу судить по прочитанным его статьям.

Озеров и все сотрудники „Экономиста" — враги самые беспощадные Всех их — вон из России. Делать это надо сразу. К концу процесса эсеров, не позже. Арестовать не­сколько сот и без объявления мотивов — выезжайте, гос­пода!

Всех авторов .Дома литераторов", питерской „Мысли"; Харьков обшарить, мы его не знаем, это для нас „заграница". Чистить надо быстро, не позже конца процесса эсеров.

Обратите внимание на литераторов в Питере (адреса, „Новая Русская книга", № 4, 1922 г., с.37) и на список част­ных издательств (стр.29).

С коммунистическим приветом Ленин".

Полицейское распоряжение Ленина, бессвязное, но на­писанное на одном дыхании, химическим карандашом, — беспощадно, жестоко по своему содержанию. Безусловно, это послание вождя адресат расценил как директиву, начер­тав в верхнем углу: „Т. Дзержинскому, с возвратом. Ста­лин".

Мы долго, более четверти века, размышляли после XX съезда партии, откуда пришла к Сталину беспримерная жестокость по отношению к своим соотечественникам. Не было и намека даже подумать (автор настоящей книги в том числе), что отцом внутреннего терроризма, беспощадного и тотального, был сам Ленин. Другое дело, откуда у Ленина эта страсть. Он не бегал из тюрем и ссылок, как декласси­рованный революционер Джугашвили, а спокойно прожи­вал в благополучных странах и городах…

Думаю, все это от усвоенной Лениным философии „ре­волюционного права и морали" — все дозволено во имя достижения цели. Макиавелли не мог и предположить, что в истории будет столь прилежный интерпретатор его тео­рии. Помните, как в своем „Государе" выдающийся мысли­тель эпохи Возрождения писал: „О действиях всех людей, а особенно государей, с которых в суде не спросишь, заклю­чают по результату, поэтому пусть государи стараются со­хранить власть и одержать победу. Какие бы средства для этого не употребить, их всегда сочтут достойными и одо­брят…"

Фанатичная вера в то, что история оправдает любые его шаги и меры, если цель будет достигнута, окончательно поселилась в сознании Ульянова-Ленина, когда власть (до­вольно неожиданно и для него самого) оказалась в руках большевиков.

Я бы назвал это явление якобинством души. Лидер пар­тии, как глава специальной службы, показывал пример чеки­стам, как нужно „заботиться" о выполнении „спущенных" партией директив. Уже в конце 1922 года Ленин вновь воз­вращается к теме высылки. Он диктует по телефону Фотиевой записку для Сталина еще об одном вольнодумце, Н.А.Рожкове:

„…Предлагаю: первое — выслать Рожкова за границу, второе — если это не пройдет (например, по мотивам, что Рожков по старости заслуживает снисхождения), то… пос­лать, например, в Псков, создав для него сносные условия жизни и обеспечив его материально и работой. Но держать его надо под строгим надзором, ибо этот человек есть и будет, вероятно, нашим врагом до конца.

Ленин".

Так Ленин вносил личный вклад в реализацию своей зловещей формулы: „Очистим Россию надолго". От интел­лектуальной совести. Ленина не останавливало, что его ука­зание „перстом вождя" на жертвы — глубоко аморально. Ведь он лично был знаком с большинством тех, кому он предписывал: Зон из России". Если письмо к Горькому — суть выражения умонастроения Ленина по отношению к интеллигенции, то записка, адресованная Сталину, — кон­кретная директива, требующая быстрого исполнения.

К слову, не без ленинского влияния Политбюро ЦК в августе 1922 года приняло еще одно решение, расширяющее круг репрессий против интеллигенции, коллективный мозг" постановил „одобрить предложения т. Уншлихта о высылке заграницу контрреволюционных элементов сту­денчества. Создать комиссию в составе Каменева, Уншлих­та, Преображенского". Большевики, ведомые Лениным, смотрели вперед; отрывали от родной почвы не только зре­лых людей, но и зеленую поросль.

Таков был Ленин: он мог из безопасной Швейцарии заклинать социал-демократов в России идти путем револю­ции, спокойно проживая при этом царскую пенсию матери и ее доходы с аренды поместья. Он мог, демонстрируя при­верженность высшим принципам нравственности, протесто­вать: кто „солгал или кто интриговал в изложении частной беседы между мною, Мартовым и Старовером" (А.Н.Потресов) — и решительно предлагать высылку из отечества того же Потресова, которого знал с самого порога века… У Ленина „комплексов" не было; когда речь заходила о поли­тике — для морали места не оставалось. Двойной стандарт в морали он считал естественным для себя.

Ведь, по существу, ленинский взгляд на художника, че­ловека творческой профессии, сформировался у него еще в начале столетия. Отточил этот взгляд лидер большевиков, разглядывая со стороны российского гиганта мысли и пера Льва Николаевича Толстого. В этом отношении статья Ле­нина, приуроченная к восьмидесятилетию великого писате­ля, „Лев Толстой, как зеркало русской революции" весьма показательна. Даже Толстого, общепризнанного гения, Ле­нин способен оценивать лишь через призму революции…

„…С одной стороны, — писал Ленин, — гениальный художник, давший не только несравненные картины рус­ской жизни, но и первоклассные произведения мировой литературы. С другой стороны — помещик, юродствую­щий во Христе С одной стороны, замечательно сильный, непосредственный и искренний протест против обществен­ной лжи и фальши, — с другой стороны, „толстовец", т.е. истасканный, истеричный хлюпик, называемый русским ин­теллигентом, который, бия себя в грудь, говорит: „Я сквер­ный, я гадкий, но я занимаюсь нравственным самоусовер­шенствованием; я не кушаю больше мяса и питаюсь теперь рисовыми котлетками…"

Взгляд Ленина на Толстого — поверхностный и вуль­гарный. Толстой еще на пороге XX века смог подняться на позиции приоритетов общечеловеческих ценностей, а Ле­нин навсегда застыл в своих классовых блиндажах. Ведь лидер большевиков совершенно определенно утверждал, что „серьезнейшей причиной поражения первой русской революции" было толстовское непротивление злу насили­ем".

Но отмечу другое: великий Толстой понадобился авто­ру статьи и для того, чтобы показать никчемность и ни­чтожность русской интеллигенции. Как и всякое явление, она многогранна. Но видеть в интеллигенции лишь „ис­тасканных, истеричных хлюпиков" мог только человек, взгляд которого ограничен лишь прорезью классовой бой­ницы. Выгоняя творческую элиту за околицу отечества, Ленин обрекал ее на еще большие страдания.

Немалое число российских писателей, профессоров, ученых, инженеров, будучи загнанными в отчаянное положение, сами пытались выбраться за рубеж. Но здесь По­литбюро и ГПУ проявляли бдительность. Генрих Ягода прислал в ЦК специальное письмо, где сообщал, что его ведомство имеет „заявления ряда литераторов, в частности Венгеровой, Блоха, Сологуба, о выезде за границу". Ягода предостерегал: „Принимая во внимание, что уехавшие за границу литераторы ведут самую активную кампанию про­тив Советской России и что некоторые из них, как Баль­монт, Куприн, Бунин, не останавливаются перед самыми гнусными измышлениями, ВЧК не считает возможным удовлетворять подобные ходатайства".

По отношению к украинской интеллигенции поступи­ли несколько иначе. По предложению Уншлихта на Полит­бюро было принято решение: .Заменить высылку за грани­цу высылкой в отдаленные пункты РСФСР". Не знаю, кому повезло больше; если дожили эти люди с Украины до роковых тридцатых, то страшный сталинский серп выко­сил их всех…

Выехать хотели очень многие, особенно те, кто не ви­дел для себя возможности заниматься в Советской России творчеством. Очень быстро, например, в зарубежном рассе­янии возникло такое уникальное явление, как могучая русская литература. Думаю, что в главных ее атрибутах — высочайшем мастерстве, свободолюбии, в честности перед собой и историей — она и в чуждой среде продолжила лучшие традиции литературной России. Возможно, прав Глеб Струве, написавший: „Много ли может советская рус­ская литература противопоставить „Жизни Арсеньева" Бу­нина, зарубежному творчеству Ремизова, лучшим вещам Шмелева, историко-философским романам Алданова, поэ­зии Ходасевича и Цветаевой, оригинальнейшим романам Набокова?"

Я бы добавил к этому блистательному списку россий­ских философов и писателей имена Н.А.Бердяева, К.Д.Бальмонта, З.Н.Гиппиус, Д.С.Мережковского, Игоря Северянина, Л.И.Шестова, Б.К.Зайцева, М.А.Осоргина, Вя­чеслава Иванова, Л.П.Корсавина, СА.Франка и многих, многих других, коим не нашлось места на родине. Пишу эти строки, а в подсознании бьется парадоксальная мысль, не будь жестоким Ленин в своей высылке, их всех бы уничтожил Сталин. Это так: после октябрьского переворо­та в Россию приходило средневековье XX века… Люди поверили в 1917 году, что миссионеры от большевизма по­ведут их в страну обетованную, которой станет весь мир после всеобщей революции. Думаю, что в это верил и Ле­нин. А пока, писал В.Ф.Ходасевич, мучаясь в изгнании бе­дами России:

Прервутся сны, что душу душат, Начнется все, чего хочу, И солнце ангелы потушат Как утром — лишнюю свечу.»

Пытались уехать в зарубежье целые коллективы. Еще в мае 1921 года Политбюро под председательством Ленина рассмотрело вопрос „О выезде за границу 1-й студии Ху­дожественного театра". Решили, однако: „Отложить реше­ние вопроса до доклада Луначарского: сколько из отпу­щенных лиц из ученого и артистического мира вернулось на родину (дать заключение BЧK)". Долго спорили, отпу­скать ли Шаляпина. Сомневались Ленин, Сталин, Калинин, но поддержал просьбу великого русского певца Луначар­ский. В решении Политбюро записали: „Утвердить решение оргбюро и выпустить Шаляпина за границу при условии гарантии со стороны ВЧК, что Шаляпин вернется…"

Люди долгие десятилетия с болью в сердце бежали из коммунистического загона. Это было одностороннее дви­жение (за редким исключением). Нужны ли еще какие-то доказательства глубокой ущербности Системы, откуда они вырвались?

Еще при жизни Ленина в большевистском правитель­стве почувствовали, что исход российской интеллигенции ставит в исключительно тяжелое положение промышлен­ность, горное дело, транспорт, связь. На заседании Полит­бюро 9 августа 1923 года под председательством Каменева обсудили записку Дзержинского, в которой тот писал:

"3а границей имеется ряд довольно крупных русских специалистов, тяготящихся условиями своей жизни и же­лающих вернуться в Россию и работать. А мы бедны спе­цами. Самые лучшие у нас спецы — это полученные и почему-либо не расстрелянные от Колчака, Деникина и Врангеля. Надо давать индивидуальные прощения и прини­мать в русское гражданство…" Решили: .Допускать возвра­щение русских специалистов из эмиграции и привлекать их к работе". Но за рубеж в ходе гражданской войны ушла лавина интеллигенции, вернулись тоненькие ручей­ки… Да остались еще те, „почему-либо не расстрелянные".

Однако, убедившись в существовании за рубежом ог­ромной интеллектуальной России, Политбюро ЦК уже в 1923 году обязало ВЧК „организовать разложение белог­вардейской эмиграции и использование некоторых ее пред­ставителей в интересах советской власти". Созданный поз­же специальный Иностранный отдел ОГПУ вел широкую „разработку" российской эмиграции, а иногда и "ликвиди­ровал" особо „злобных врагов советской власти". Много­численные тома спецсообщений советских агентов из за­падных столиц свидетельствуют: российские власти вна­чале изгнали массу интеллигенции, а затем делали все воз­можное для ее „разложения", дискредитации, подкупа для агентурных целей, стравливания различных группировок друг с другом. На многих известных ученых, писателей и, конечно, политических деятелей эмиграции были заведены многочисленные специальные дела-формуляры, в которых фиксировался каждый заметный общественный шаг челове­ка, его высказывания и настроения. Например, в обширном фонде „Русская эмиграция" можно найти данные о слежке, отраженные в формулярах, почти за всеми влиятельными лицами российской эмиграции из числа интеллигенции: Федотове, Мельгунове, Бердяеве, Адамовиче, Алданове, Бальмонте, Берберовой, Бунине, Шмелеве, Гиппиус, Ме­режковском, Набокове, Теффи, Бурцеве, Вишняке, Евреи– нове, Кшесинской, Стравинском и многих, многих других.

Интересно, что советская спецслужба пыталась вте­реться, например, в доверие к Н.А.Бердяеву и использовать его имя и влияние в своих целях. Однако, как сообщил агент Каль, Бердяев не принесет пользы, ибо „критикует коммунизм, является решительным противником материа­листической философии и склонен беседовать лишь о тео­логии". Может быть, поэтому в формуляре ИНО ОГПУ Бердяев значится под кличкой Духовник.

После нескольких попыток приблизиться к Бердяеву разведчики Менжинского со своим явно не теологическим мировоззрением оставили великого мыслителя в покое.

Советское руководство беспокоило в –деятельности эмиграции и то, что лишенная родины интеллигенция, рус­ская буржуазия, даже находясь в бедственном материаль­ном положении, быстро организовали издательства, свои газеты, журналы. Так ИНО ОГПУ докладывал большевист­ской верхушке, что в Париже созданы издательства „Рус­ская земля", „Русский очаг", „Белый архив". Выходят перио­дические издания „Отечество" — орган николаевцев „Вест­ник крестьянского союза", „Ухват" — юмористический журнал, „Театр и искусство", „День русской культуры", ,Звено". В издании этих и иных газет и журналов участву­ют Бунин, Куприн, Мережковский, Гиппиус, Ливен, Гукасов, Мире кий, Милюков, другие известные люди. Кремлев­ское руководство боялось проникновения белогвардейской литературы в Советскую Россию и предприняло превен­тивные меры по ограждению сознания своих граждан от „тлетворного буржуазного влияния".

Так подробно остановившись на высылке Лениным цвета российской интеллигенции, автор, естественно, не сводит ее трагедию к этому печальному акту. Главной чертой трагедии интеллигенции в Советской России стало ли­шение ее творческой свободы. Даже последний оазис сво­боды — сознание человека — оказался в глухой осаде запретов, угроз, репрессий, всевозможных ограничений. Те, кто не принял революцию, но вынужден был как-то адап­тироваться к новой горькой действительности, пытались что-то изменить в стране. В этой связи стоит упомянуть о так называемом „деле врачей". Нет, не сталинском деле 1953 года, а о малоизвестном теперь событии еще 1922 года, при жизни Ленина.

В начале лета 1922 года в Москве прошел Всероссий­ский съезд врачей. Нарком здравоохранения Семашко так докладывал своей запиской о съезде Ленину и членам По­литбюро.

„…Недавно закончившийся съезд врачей проявил на­столько важные и опасные течения в нашей жизни, что я считаю нужным не оставлять членов ПБ в неведении…

На съезде был поход против медицины советской и восхваление медицины земской и страховой. Просматри­валось стремление поддержать кадетов, меньшевиков, со­здать свой печатный орган.

Что касается изъятия верхушки врачей: докторов Гра­новского, Манула, Вигдорчика, Ливина, то надо согласо­вать с ГПУ. Не создадим ли арестом им популярности?"

Ленин увидел за частным проявлением свободомыслия врачей нечто более опасное и написал резолюцию на док­ладе Семашко: „Т. Сталину. Я думаю, надо строго секретно, не размножая, показать это и Дзержинскому, всем членам Политбюро и вынести директиву…"

Состоялось два заседания Политбюро по „делу вра­чей" — 24 мая и 8 июня 1922 года. Лишь один Томский воздержался при голосовании, заявив: „Вопрос съезда вра­чей требует иной постановки дела. Во многом виноваты мы". По настоянию Ленина тем не менее было принято постановление „Об антисоветских группировках среди ин­теллигенции".

Оно было жестким: любые съезды можно проводить лишь с разрешения ГПУ; ему же проверить благонадеж­ность всех печатных органов; усилить фильтрацию при приеме в учебные заведения, отдав предпочтение рабочим;

запретить создание новых творческих и профессиональных обществ без обязательной регистрации в ГПУ; образовать постоянную комиссию для высылки интеллигенции; пред­ложить ГПУ внимательно следить за поведением врачей и всей интеллигенции…

Уншлихт по принятии директивы тут же представил предварительные списки неблагонадежных врачей с ком­прометирующими характеристиками: Верхов, Гуткин, Руб­цов, Эфрон, Франк, Энтин, Федоров, Верховский, Канцель, Грегори, Зборский, Личкус, Теплиц, Лихачев, Лифшиц… Вопрос о немедленных арестах было решено передать в комиссию в составе Уншлихта, Курского, Каменева.

Предусмотренные меры — чисто полицейского, кара­тельного характера — знаменовали дальнейшее усиление тоталитарных тенденций в обществе. Ведь именно в таких системах идет наступление прежде всего на творцов „ду­ховной продукции", интеллектуальную элиту страны. Рос­сийская интеллигенция, стоявшая у истоков демократиче­ского февраля, да и октябрьского переворота, оказалась одной из главных жертв революции, по которой прюе– хал беспощадный каток диктатуры пролетариата, а точнее, диктатуры ленинской организации, называвшей себя пар­тией большевиков.

Партия в духовной жизни стала определять все: что читать, кого почитать, кого ненавидеть, кого издавать, кого награждать. Подумать только: Политбюрю, например, спе­циально 13 сентября 1921 года под председательством Ле­нина обсуждает вопрос Покровского: кому читать лекции в Институте красной профессуры. Решили: Деборину раз­решить читать курс философии марксизма (Аксельроду тоже), а Базарову в отношении чтения по капиталу — от­клонить". Зато вопрос, повторю, об издании там писем и дневников бывшей императрицы Политбюро в феврале 1921 года рассматривало подробнее и основательнее, чем проблему голода…

Что имело хоть какое-то отношение к идеологии, для большевиков стало стратегическим вопрюсом. Даже воз­вращение белого генерала Слащева, рвавшегося обратно в Россию, обусловили требованием: „Написать мемуары за период борьбы с Советской Россией". Естественно, с „разоблачением" „белого" движения. Даже стенографов вы­делили, что не помешает, вконце концов, „ликвидировать" самого генерала. Да, генерал Слащев был „ликвидирован" НКВД.

Интеллигенция по своей сути была носительницей не­истребимой идеи либерализма. При сохранении своего по­литического влияния либерализм был бы важным гарантом недопущения крайностей пролетарской диктатуры. Ленин понимал это лучше других. Поэтому не случайно, что еще задолго до рокового октября он повел яростные атаки на либеральную буржуазию. В статье „Рабочая и буржуазная демократия", написанной в начале 1905 года в Женеве, Ле­нин однозначно сказал, что в социал-демократии есть два крыла: пролетарское и интеллигентское. Второе — суть либеральное, неспособное на решительные, революцион­ные действия. Либерализм — „движение буржуазии", и этим все сказано. Интеллигенты, либералы способны лишь на соглашательство с буржуазией, утверждает Ленин.

Поскольку в социал-демократии меньшевики были ближе всего к либерализму, клеймо „соглашателей" доста­лось прежде всего им. Ленин проницательно видел, что большевизм с его радикальностью не имеет никаких шан­сов в „нормальной" политической парламентской борьбе, в условиях функционирования Учредительного собрания. Оно, это Собрание, неизбежно стало бы выразителем либе­ральной умеренности, на что абсолютно не мог пойти Ле­нин. Поэтому не случайно Ленин продолжал наносить все новые удары по либерализму и его носителям — россий­ской интеллигенции.

Политбюро эпизодически привлекало внимание пар­тии, спецслужб в необходимости строить отношения с интеллигенцией в духе пролетарской диктатуры. На засе­дании Политбюро 11 января 1923 года его члены и канди­даты в члены Каменев, Томский, Рыков, Троцкий, Калинин, Бухарин сформулировали очередную установку: „Предло­жить ГПУ усилить наблюдение за лицами либеральных профессий и своевременно принимать меры по обезврежи­ванию врагов советской власти". Призыв не остался не­услышанным.

Высылка интеллигенции за границу, в окраинные места России — очередные ленинские удары. Но интеллигенция, часто почти раздавленная, обычно не отвечала большеви­кам этим же. Она продолжала оставаться интеллигенцией.

…В 1931 году в Париже начал выходить либеральный эмигрантский журнал „Новый град". В редакционной ста­тье первого номера российские интеллигенты писали: „По­коление, воспитанное на крови, верит в спасительность на­силия". Авторы призывают не поддаваться чувству мести, а защищать вечную правду личности и ее свободы гумани­стическими способами. Ненавидя палачей России, мы не видим для них будущего. Но лишь на пути христианства, считают авторы, возможна социальная правда. Таков ли­берализм, превыше всего оберегающий свободу и отверга­ющий насилие. Разве мог Ленин, идеальный выразитель пролетарской диктатуры, найти общий язык с жрецами этой вечной идеи?

Трагедия интеллигенции была предрешена несовмести­мостью большевистской диктатуры и свободы. Режиму нужна была послушная, безмолвная интеллигенция.

В ленинское и послеленинское время такое ее состоя­ние достигалось простыми и, казалось, эффективными ме­тодами. Вот иллюстрация.

„Тов. Сталину.

Направляю сообщение начальника управления НКВД по Свердловской области тов. Дмитриева о писателе Ка­менском В.В. от 4 июля 1937 г.

Каменского В.В. считаю необходимым арестовать. Про­шу Вашей санкции.

15 июля 1937 г.

Н.Ежов".

Дмитриев же сообщал в Москву, что „Каменский сим­патизирует футуристам. О нем хорошо отзывался Буха­рин. Дальние родственники — бывшие пароходовладельцы. Дружил с Говиным — разоблаченным троцкистом…". Резо­люция Сталина после столь убийственных „аргументов", естественно, однозначна: „За арест. Ст.".

Правда, после XX съезда партии пришлось искать дру­гие методы пленения человеческой мысли. Интеллект про­должал быть схваченным обручем примитивного догматиз­ма под неусыпным контролем партии и спецслужб.

Ленин создал такую удивительную систему, что на протяжении десятилетий все так и было. Даже малейшая попытка выйти за рамки дозволенного вызывала властный окрик наследников вождя.

Я приведу здесь один внешне совсем малозначитель­ный факт с заседания Секретариата ЦК КПСС 26 апреля 1983 года. Совсем не хочу осуждать людей, фамилии кото­рых буду вынужден назвать, прежде всего потому, что мы все (почти все) были такими же. Читая стенограмму, я ис­пытывал ощущение, что это пластинка, поставленная на диск старого граммофона где-то в начале двадцатых го­дов. Не конкретные, живые люди, наши современники, ре­ально управлявшие нами, говорят с пластинки, а идет риту­альная идеологическая церемония Системы… Выдержки из пространной стенограммы приведу с сокращениями. На секретариате обсуждалась пьеса Л.Разумовской "Дорогая Елена Сергеевна".

„Горбачев: Вопрос серьезный. Я просил остаться здесь заведующих отделами ЦК, представителей Министерства культуры СССР и РСФСР, Совета Министров Российской Федерации, чтобы тщательно в нем разобраться. Тов. Бара– баш, расскажите, пожалуйста, как могло случиться, что такая ущербная в идейном отношении пьеса много месяцев шла на сценах наших театров. Как могло получиться, что вопрос о необходимости снятия этой пьесы поставило не Министерство культуры, а Комитет государственной безо­пасности?

Барабаш (первый заместитель министра культуры СССР): Постановка пьесы Л.Разумовской "Дорогая Елена Сергеевна" — серьезное упущение Министерства культуры СССР, его органов в республике и на местах… Мы приняли к сведению, что Министерство культуры РСФСР дало по­ручение местным органам рассмотреть вопрос о возможно­сти показа в дальнейшем спектаклей по пьесе Разумовской. Она сейчас перерабатывается, так как в том виде, как она есть, ее ставить на сценах нельзя.

Горбачев: То, что данный вопрос вынесен на рассмотре­ние Секретариата ЦК КПСС, — это уже ненормально… Не будем же мы в ЦК партии обсуждать постановку каждой пьесы. Нужно строго наказывать тех, кто допускает такие ошибки.

Барабаш: Надо только отметить, что в большинстве теа­тров текст пьесы был несколько скорректирован, видоизме­нен и переработан.

Пономарев: Что можно было перерабатывать в этой убогой пьесе и надо ли ее вообще перерабатывать?

Горбачев: Министерство культуры ушло в кусты, не желая заниматься трудными вопросами воспитания авто­ров драматургических произведений. Но до каких пор мы, коммунисты, будем стесняться защищать свои партийные позиции, свою коммунистическую мораль?

Пономарев: А кто такая эта Л.Разумовская?

Барабаш: Этой женщине 35 лет, она работает препода­вателем в профессионально-техническом училище, беспар­тийная. Написала до этого четыре пьесы, которые нигде не шли…

Горбачев: А Министерство культуры молчало целый год, когда пьеса уже показывалась в театрах страны.

Рыжков: Были ли какие-либо публикации по этой пье­се в нашей прессе?

Барабаш: В защиту этой пьесы на страницах „Литера­турной газеты" выступил Виктор Розов. В газете „Совет­ская культура" была помещена положительная рецензия на эту пьесу.

Зимянин: История с пьесой "Дорогая Елена Сергеевна" не единственная. Такие попытки критики негативных явле­ний в нашей жизни, переходящие в очернение советской действительности, бывали и раньше… Партия исходит из того, чтобы предотвращать подобные явления в зародыше, работать с литераторами, с драматургами, поправляя их в ходе создания своих произведений… Когда пьеса готова, для ее оценки у нас есть репертуарные комиссии, есть, в конце концов, Главлит (политическая цензура. — Д.В.), от­вечающий за то, чтобы в нашей печати не публиковалось ничего антисоветского…

Соломенцев: Работники Министерства культуры не хо­тят сами портить отношения с драматургами и литератора­ми. Они хотят, чтобы эти отношения портил с деятелями культуры Центральный Комитет партии…

Шауро (заведующий отделом культуры ЦК КПСС): Министерство культуры Союза ССР и министерства куль­туры Российской Федерации, Литвы, Эстонии, Грузии, к сожалению, плохо еще работают с драматургами… Им надо помогать разбираться в сложных явлениях действи­тельности с партийных позиций. Всего по стране пьеса "Дорогая Елена Сергеевна" прошла 98 раз, на ее поста­новках присутствовало около 50 тысяч зрителей. На мой взгляд, пьесу эту дорабатывать нельзя и не нужно. Она, видимо, не поддается переработке.

Горбачев: Так открывается вид на наши беспорядки в очень важной сфере идеологической работы.

Кочемасов (заместитель Председателя Совета Мини­стров РСФСР): Правда, были статьи не только в цен­тральных, но и в местных газетах. В основном это были положительные рецензии. Только иркутская комсомоль­ская газета резко раскритиковала пьесу Разумовской как идеологически вредную…

Горбачев: Почему же вы не ухватились за эту статью, не сделали должных выводов?

Кочемасов: Здесь, конечно, есть и моя вина. Нам давно пора перестраивать работу с деятелями культуры, повы­шать ответственность.

Горбачев: Но раз вы понимаете, почему же тогда не перестраиваетесь?

Кочемасов: Здесь просто не сработала наша система контроля.

Горбачев: Но как же все-таки получилось, что в наших газетах идейно вредная пьеса получила такую поддержку?

Стукалин (заведующий отделом пропаганды ЦК КПСС): Мы в отделе об этом ничего не знали, в том числе не обратили внимания на статью Розова в „Литературной газете".

Соломенцев: Когда Виктор Розов выступает в защиту какого-либо произведения, это всегда должно насторажи­вать.

Замятин: …Я совершенно согласен с тем, что многие люди в Главреперткоме не хотят ссориться с драматурга­ми. Сейчас в Москве снято с постановки девять пьес. Но ведь все они были пропущены Главреперткомом (комиссия, разрешающая постановку спектакля на сцене. —Д.В.)

Бобков (заместитель председателя КГБ СССР): Главная причина выпуска на сцену такой идейно порочной пье­сы — отсутствие контроля. Но надо учитывать, что иногда и заявка на пьесу хорошая, и текст пьесы неплохой, а спек­такль выходит идейно вредный, то есть до таких кондиций его доводит режиссер…

Соломенцев: …Рассматривать надо этот вопрос под бо­лее широким углом зрения… Мы уже не раз сталкивались с протаскиванием на сцену и в кинематограф идейно вред­ных произведений, которые рассчитаны на незрелую пу­блику, на молодежь… Кому, например, нужно такое произ­ведение, как идущая во МХАТе пьеса Вампилова „Утиная охота"? Она очерняет весь наш строй.

Горбачев: Не возводя этот случай в абсолют, надо пря­мо сказать, что мы обязаны давать бой такого рода явлени­ям и ничего не спускать на тормозах. Ведь послушайте, что заявляет один из персонажей этой пьесы в своем разговоре с отцом: „Какие, говорю, бать, сейчас идеалы, что ты народ смешишь, какие, ну хоть один, говорю, назови? Трясется весь. Сволочь, говорит, народ стал. Буржуй и быдло. Без закона живут. Успокойся, говорю, время нынче такое…" Разве можно пройти мимо этих слов? Уже одно это, с позволения сказать, изречение должно было бы насторо­жить любого советского человека. И уж тем более работ­ника культуры или цензора.

Мы должны констатировать, что допущены бескон­трольность и отсутствие политической бдительности…

Я не буду комментировать довольно обычный, но очень характерный для советской системы документ. Ведь фактически еще в начале перестройки, например, секрета­рями творческих союзов могли стать лишь те кандидатуры, которые одобрены всемогущим Политбюро. По существу, сталинский порядок сохранился на десятилетия. Напри­мер, 25 января 1939 года Политбюро принимает постанов­ление: „1. …Утвердить состав правления Союза писателей СССР в составе: тт. Герасимова, Караваева, Катаева, Федина, Павленко, Соболева, Фадеева, Толстого, Вишневского, Лебедева-Кумача, Асеева, Шолохова, Корнейчука, Мошашвили, Янко Купалы.

2. Секретарем президиума правления утвердить т.Фадеева…"

О какой творческой свободе могла идти речь? Такой порядок сохранялся десятки лет. Поэтому приведенная стенограмма — историческое свидетельство не только узурпации прав интеллигенции, но и неистребимости стремления ее к свободе самовыражения, мысли, творче­ства.

И десятилетия спустя интеллигенция была способна на протест, на интеллектуальное сопротивление, хотя и пассивное. Как и раньше, партийное руководство уже на самом пороге явления, которое Горбачев назвал „пере­стройкой", стремилось сохранить монополию не только на власть, но и на мысль. Даже Горбачев, человек-реформа­тор, который видел дальше и глубже своих коллег по По­литбюро, в то время вынужден был делать как все, как всегда, поступать „по-ленински".

Тем не менее этот обычный пространный партийный документ подтверждает истину — большевики всегда боя­лись свободомыслия. Именно этим и объясняется долгая трагедия российской интеллигенции.

Ленин и церковь

Электричество заменит крестьянину Бога. Пусть крестьянин молится электричеству; он будет больше чув­ствовать силу центральной власти — вместо неба.

Так говорил Ленин, беседуя с Милютиным, Красиным и некоторыми большевиками, обсуждая проблему электрификация России.

Электричество крестьянин принял, но оно ему не замени­ло Бога. Он, Бог, у крестьянина, мужика был с детства в душе, внесенный туда общинным воспитанием, изумительной красотой и искусством религиозного обряда, великолепной литур­гией музыки. Наверное, Бог крепче держался бы в душе росси­янина, если бы он не был так тесно связан с царем. Пал царь, зашаталась и вера… Ленин тонко учитывал феномен россий­ского двуединства религии и монархии.

Российская империя, рассыпавшись, воскресла в империи советской. Она предстала перед миром в своем греховном ве­личии. В обществе на место религии была декретирована идео­логия марксизма-ленинизма. Эта светская религия, однако, не смотря на проповедь безграничного насилия к своим врагам, не смогла полностью уничтожить в великой стране церковь и религию. Хотя усилия для это были приложены титанические. Николай Бердяев писал в изгнании: „Русский народ — народ апокалиптический. Он сделал опыт осуществления социализ­ма. Он не принял гуманистической цивилизации с демокра­тией и парламентом, и в этом трагическом опыте выявились последние пределы социализма, изобличающие его природу. Люди Запада должны многому научиться в этом опыте. Дей­ствительность показала, что вопрос о социализме не есть во­прос экономический и политический: это вопрос о Боге и бессмертии. Я вам советую над этим задуматься".

Ленин задумался над этим еще на пороге века. У него не было, как у бывших марксистов П.Б.Струве, Н.А.Бердяева, Г.П.Федотова, долгих и мучительных размышлений. Ленин не оставил глубоких трактатов о месте и роли религии в челове­ческом обществе. Лидер большевиков ограничился пропаган­дистскими памфлетами „Социализм и религия", „О значении воинствующего материализма", некоторыми партийными ука­заниями в программных документах.

Ленин признавал (правда, формально) свободу мысли. Но не признавал свободу веры, ибо видел в религии „один из видов духовного гнета". Он без обиняков повторяет классиче­ский марксистский тезис .Религия есть опиум народа". Ко­нечно, свобода веры предполагает и свободу неверия. Для Ле­нина важна лишь вторая часть формулы.

Он сам поразительно легко, без видимых мучений, сомне­ний, переживаний порвал с религией, так никогда и не погру­зившись в ее лоно. Раннее увлечение материалистическими учениями сделали его переход от полуверы (в школьные годы) к неверию легким и незаметным. Его не мучили вопросы о том, что далеко не все проблемы бытия и небытия могли быть им объяснены с позиций экономического детерминизма и ма­териалистической диалектики. Ленин никогда не задумывает­ся, что „простые" объяснения марксизма сложной материи бы­тия часто походят на мистические заклинания, требования ве­рить в истины, изреченные Марксом. Но это больше похоже на обезбоженное христианство.

Ленин никогда не думал, что коммунистическая идеоло­гия является светской религией, но крайне вульгарного уров­ня. Все мы, и автор настоящей книги, долгие десятилетия были в ее плену. Нет, я не утверждаю, что марксизм — сплошная „черная дыра". Нет. Там, где марксизм идет рядом, а часто и переплетаясь с позитивизмом, там мы видим движение мысли. Самый лучший критерий марксизма — его сопоста­вимость с вечностью. Сегодня дикими предстают концепции диктатуры пролетариата, отмирания государства, теория миро­вой революции и многие, многие другие „учения", которые должны были жить столетия и определять бытие людей в XXI веке..

Н.А. Бердяев хорошо сказал: „Есть глубокое различие меж­ду вечным и тленным, преходящим во времени. Пример: марксистско–коммунистическую литературу в будущем никто никогда не будет читать, разве только для исторических ис­следований, так в ней все бездарно и незначительно. Но пока будет существовать человечество, будут читать пророков, гре­ческую трагедию, Платона, Данте, великих философов, наше­го Толстого и Достоевского. Ненависть к человеческой гени­альности, к высоте и вечности есть пафос коммунизма".

Слова Бердяева суровы, но во многом справедливы: комму­нистическая идеология, воспевая насилие во имя эфемерного земного счастья людей, столь же безапелляционно вынесла „приговор" и религии. Ленин прав: "Религия должна быть объ­явлена частным делом" — таково отношение к ней социали­ста. Но тут же, несколькими строками ниже, теоретик боль­шевизма заявляет: „Мы никак не можем считать религию част­ным делом по отношению к нашей собственной партии". Это уже настораживает: провозглашая свободу совести, Ленин хо­чет эту свободу рассматривать через партийную призму. Он по-прежнему повторяет старые атеистические выводы: „Гнет религии над человечеством есть лишь продукт и отражение экономического гнета внутри общества". Совершенно оче­видно, что подобная формула ничего не объясняет, ибо не все духовные процессы можно механически вывести из экономи­ческого детерминизма.

В своих пропагандистских памфлетах, касающихся рели­гии, Ленин нередко говорит как истый либерал. „Мы требуем полного отделения церкви от государства, — пишет он, — чтобы бороться с религиозным туманом чисто идейным и только идейным оружием, нашей прессой, нашим словом…" Зная непримиримый, бескомпромиссный характер лидера большевиков, с трудом верилось в эти заявления. Впрочем, никто им и не придавал никакого значения. Разве мог кто– нибудь всерьез думать в декабре 1905 года, что через десятиле­тие с небольшим власть над гигантской страной будет в руках у Ленина? Но так случилось, и это, вероятно, самая большая неожиданность в XX веке.

Ленин получил полную возможность воплотить свои пла­ны и воззрения в бренную жизнь. Конечно, церковь была ми­гом отлучена от государства. В большевистской печати стали обычными слова „поповщина", „религиозный дурман", „контр­революционер в рясе", но, думалось, на этом дело и остано­виться. Ведь собирался же Ленин бороться с религией только „идейным оружием"…

Нужно знать Ленина. У него никогда не было ничего святого. Ни отечество, ни национальная культура, ни россий­ские традиции. Разве могла рассчитывать церковь, что Ленин сохранит ее святость? Удивительно лишь то, что смертельный удар по церкви Ленин нанес так поздно, лишь в 1922 году, когда у него уже начали иссякать собственные силы. Ему до этого было недосуг. Тем более церковь вела себя тихо. На большевиков, например, произвела впечатление подчеркнутая аполитичность патриарха Тихона, который отказался летом 1918 года благословить „белое" движение. Можно только га­дать, боялся ли Тихон немедленного террора „красных" или он интуитивно чувствовал обреченность „белых". Ведь те люди, которые проиграли Россию в 1917 году, едва ли могли рассчитывать, что завоюют ее в году следующем…

Был момент, когда патриарх хотел встретиться с Лениным по вопросу Троице-Сергиевой лавры, которую декретом, под­писанным вождем, превратили в атеистический музей. Тихон настаивал, просил, писал письма. Но тщетно. Большевики по­лагали, что даже рабочий контакт с высшим духовенством может их скомпрометировать А главное, Ленин хотел пока­зать, как надо относиться к церкви… Лидер большевиков отка­зался принять не только патриарха, но и архиеписхопа Влади­мира, других святых отцов, пытавшихся найти какое-то взаи­моприемлемое согласие с новыми властями. Разве Ленин мог пойти на беседы-приемы „служителей культа"? Он искал мо­мент и повод, чтобы физически их ликвидировать.

Правда, в своей жизни Ленин имел достаточно близкие связи с одним священником, имя которого хорошо известно в российской истории, — Георгием Гапоном.

Впервые с ним Ленин встретился в феврале 1905 года. Лидер большевиков вел в Женеве долгие беседы с человеком, который был готов помочь делу подготовки вооруженного восстания в России. Священник оказался энергичным челове­ком: организовал закупку оружия в Европе и отправку его в Россию, созвал по своей инициативе конференцию россий­ских партий социалистической направленности, выдвинул идею созыва Учредительного собрания… Гапон положительно нравился Ленину своим радикализмом и даже экстремизмом Ульянов снабдил воинственного священника фальшивым пас­портом, чтобы тот мог бывать в России.

Однако в марте 1906 года эсеры убили Гапона под Петер­бургом, выдвинув против него весьма сомнительное обвинение в провокаторстве.

Других священнослужителей, которые бы могли нравить­ся Ленину, он в своей жизни не встречал. Его традиционно устойчивое отношение к духовенству было глубоко враждеб­ным. Для Ленина атеизм был составным элементом диктатуры пролетариата.

Ленин просто ждал удобного момента, искал хорошего повода, чтобы нанести разящий удар по церкви. В России насчитывалось около 80 тысяч храмов, в основном православ­ных. Уншлихт несколько раз в беседах с Лениным говорил о „фантастических ценностях", хранящихся в храмах, накоплен­ных в „результате религиозного гнета". И повод предста­вился. Убедительнейший повод: массовый голод в России в 1921—1922 годах. Если „сталинский" голод, который придет в Советскую Россию через десятилетие, был искусственно вы­зван кремлевской верхушкой и тщательно скрывался не толь­ко от мирового общественного мнения, но и от собственных сограждан, то голод .ленинский" был как на ладони. Включил­ся Коминтерн, обратились к Западу, рабочие Европы работали один день в неделю „на голод" в России. Но первым забил в набат, в буквальном смысле, Василий Иванович Белавин. Тако­вым было мирское имя патриарха Тихона.

Патриарх обратился с воззванием к мирянам России, в котором были слова: „Падаль для голодного населения стала лакомством, но и этого .лакомства" нельзя достать. Стоны и вопли несутся со всех сторон. Доходит до людоедства. Из 13 миллионов голодающих только 2 миллиона получают по­мощь.

Протяните же руки помощи голодающим братьям и сес­трам! С согласия верующих можно использовать в храмах драгоценные вещи (кольца, цепи, браслеты, жертвуемые для украшения святых икон, серебро и золотой лом) на помощь голодающим…"

Обсудили инициативу патриарха на заседании Политбю­ро 7 июля 1921 года. Даже дали согласие зачитать обращение Тихона по радио. Ленин и Троцкий на заседании, где был еще лишь Молотов из состава высшей партийной коллегии, ожив­ленно переговаривались. Троцкий настоял: о заявлении Тихо­на сообщить и в большевистских газетах. Но Ленин думал основательнее: как, пользуясь случаем, отобрать у церкви все и заодно кардинальным образом подрезать ей крылья.

Тем временем Тихон обратился к общественности вновь. Теперь уже в августе 1921 года — „К народам мира и правос­лавному человеку". Российская церковь создала Всероссий­ский комитет церковной помощи голодающим. Церковь уже сама настойчиво рекомендовала „жертвовать на нужды голода­ющих церковные драгоценности, не имеющие богослужебно­го употребления".

В это же время создается Всероссийский комитет помощи голодающим, который фактически возглавили буржуазные ли­бералы С.Н.Прокопович, Е.Д.Кускова, НМ.Кишкин. Большеви­ки тут же саркастически прозвали его „Кукиш" (по начальным буквам фамилий руководителей: „Прокукиш"). Когда Ленин ознакомился с одной из резолюций комитета, требовавшего направления его уполномоченных в губернии, то на докумен­те просто начертал: "В архив. „Кукиш"  резолюция".

Через пару дней, 27 августа 1921 года, Ленин формулиру­ет пункт в решение Политбюро: „Предписать Уншлихту се­годня же с максимальной быстротой арестовать Прокоповича и всех без изъятия членов (некоммунистов) Комитета помо­щи, — особенно не допускать на собрания их в 4 часа". Ленин не мог допустить „своевольства буржуазии", которая, как до– называл Уншлихт, была связана с эсерами и вела „антисовет­скую пропаганду". Большевики боялись помощи голодающим и со стороны церкви, и со стороны зарубежных благотвори­тельных организаций, и, боже упаси, собственных буржуев".

А в 1921—1922 годах, по неполным данным, в России голодало около 25 миллионов человек; особенно жуткая кар­тина была в Поволжье.

В это самое время ЦК партии большевиков передает боль­шие суммы денег, золота, большое количество ценностей зару­бежным компартиям с целью попытаться еще раз разжечь угли так и не вспыхнувшей мировой революции. В течение 1922 года, по неполным данным, для этих целей было отправ­лено золота и ценностей на сумму более 19 миллионов золо­тых рублей. Значительная часть этих средств — церковного происхождения. Эмиссары Москвы развозили деньги в Китай, Индию, Персию, Венгрию, Италию, Францию, Англию, Герма­нию, Финляндию, другие страны. Нужно было вызвать новый революционный импульс.

А голод был страшным. Случаи людоедства не стали еди­ничными. Голодающие ели падаль и трупы людей. Политбю­ро запретило освещать каннибализм в печати. Утром 24 февра­ля люди, взявшие в руки московские газеты, узнали: 23 февра­ля 1922 года ВЦИК издал декрет о насильственном изъятии из российских церквей всех ценностей. Но в печати, естествен­но, не сообщалось, что это постановление было первоначаль­но одобрено Лениным и утверждено на заседании Полит­бюро.

На места пошли циркулярные распоряжения и инструк­ции. Партийные организации, ГПУ, специально создаваемые отряды врывались в храмы, зачитывали декрет ВЦИК и требо­вали добровольной сдачи всех ценностей. Служители культа готовы были отдать все, за исключением священных атрибу­тов церкви. Местные безбожники, отстранив священников, а часто и арестовывая их, собственными силами проводили „полные" конфискации. То был форменный неприкрытый гра­беж, в котором широкое участие приняли и деклассированные элементы.

Не все понимали, что акт насилия над духом был жестом исторической слабости.

Во многих местах верующие оказывали сопротивление В Москву шли донесения о количестве арестованных, убитых, раненых. На фоне голода, вызванного главным образом беско­нечными поборами и гражданской войной, развернулась траге­дия поругания совести. Как говорится в Послании римлянам святого Апостола Павла: „Так что они исполнены всякой не­правды, блуда, лукавства, корыстолюбия, злобы, исполнены зависти, убийства, распрей, обмана, злонравия".

В середине марта Ленин получил донесение из ПТУ, что в небольшом городке Шуя, что возле Иванова, при реквизиции ценностей из церкви произошло столпотворение; верующие оказали сопротивление, в ходе которого погибло несколько человек.

Как сообщило ГПУ, после изъятия золотых и серебряных вещей в трех небольших церквах и описи ценностей в синаго­ге Шуи 15 марта комиссия уездного исполкома в сопровожде­нии милиции прибыла в храм на Соборной площади. Там уже была толпа. Начались стычки. На колокольне стали бить в набат. Вызвали полуроту красноармейцев 146-го пехотного полка и два автомобиля с пулеметами. Раздались выстрелы, пролилась кровь, погибли люди. В тот же вечер верующие из этого собора привезли в исполком 3,5 пуда серебра и ценно­стей. Но комиссия не удовольствовалась этим, и из собора было изъято еще 10 пудов серебра и большое количество золота, драгоценных камней.

Чекисты, конечно, сообщали, что выступление верующих было организовано „черносотенным духовенством". Хотя оче­видно (так было и во многих других местах), что возмущение, протест мирян были спонтанными, стихийными и характеризо­вали отношение простых людей к грубому акту поругания святынь.

Ленин пришел в сильное возбуждение. Обычно он умел держать себя в руках. Теперь же он, по имеющимся данным, метал громы и молнии, но затем успокоился. Он понял, что получил великолепный повод покончить одним ударом с этой „камарильей". Тем более что его возмутила строптивость па­триарха, который, узнав о декрете ВЦИК, выпустил еще одно воззвание: „Божией милостью, смиренный Тихон, Патриарх Московский и Всея России, всем верным чадам Российской православной церкви". В нем глава духовенства, повторяя из­вестную позицию Синода об активном участии церкви в борь­бе с голодом, выражал свое отношение к факту реквизиций всех ценностей из православных храмов.

„С точки зрения Церкви, подобный акт является актом святотатства, и мы свя­щенным Нашим долгом почли выяснить взгляд Церкви на этот акт, а также оповестить о сем верных духовных чад Наших.

Мы допустили, ввиду чрезвычайно тяжких обстоятельств, возможность пожертвования церковных предметов, неосвя­щенных и не имеющих богослужебного употребления… Но мы не можем одобрить изъятия из храмов, хотя бы и через добровольное пожертвование, священных предметов, употре­бление коих не для богослужебных целей воспрещается кано­нами Вселенской церкви и карается как святотатство: миря­нин — отлучением от Нея, священнослужитель — извер­жением из сана (апост. правило 73, Двукр. Вселенск. Собор, правило )".

Ленин тут же расценил воззвание Тихона как призыв к организованному сопротивлению церкви решениям советских властей. Учитывая особую важность момента и дол го– срочность последствий, Председатель Совнаркома и лидер партии большевиков решил сам, лично детально сформулиро­вать программу погрома церкви. Обращение Тихона Ленин воспринял как вызов властям. Хотя вождь и не был в юности прилежным учеником по закону божию, но хорошо помнил заповедь из „Нового завета" о том, что „начальники суть Бо­жьи слуги: повинуйтесь им". Хотя сам Ульянов никогда не следовал колларию из Священного писания, тем не менее по­лагал, что для духовенства это непреложный закон. „Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога, существующие же власти от Бога установлены".

Ленин в это время находился в одном из своих многочис­ленных отпусков в селе Корзинкино, что близ Троице-Лыко­ва Московской губернии. Выезд его был, если можно так ска­зать, „антицерковным", антирелигиозным. Здесь он написал программную статью для журнала „Под знаменем марксизма", которую озаглавил „О значении воинствующего материализ­ма". Крупская вспоминала, что во время прогулок в Корзинкине Ленин много говорил на антирелигиозные темы. Ленин был как бы весь „заряжен" против церкви.

Содержание письма, конечно, партийной историографией было сокрыто от всех, в том числе и от правоверных ленин­цев. В „Биографической хронике" ему уделено неполных пять стркж о том, что Ленин „считает необходимым решительно провести в жизнь декрет ВЦИК от 23 февраля 1922 года об изъятии церковных ценностей…". И все. А в так называемом „Полном собрании сочинений" шесть страниц письма уложи­ли в шесть более откровенных строк в приложении: „Ленин в письме членам Политбюро ЦК РКП(6) пишет о необходимо­сти решительно подавить сопротивление духовенства проведе­нию в жизнь декрета ВЦИК от 23 февраля 1922 года…"

Умышленное сокрытие правды есть тоже ложь, зло уни­версальное… Но для „Полного собрания сочинений" вождя это дело обычное: умолчание, купюры, вынесение в приложения, которые читают только специалисты.

Ленин редко писал в последнее время такие обстоятель­ные, продуманные письма, все больше записочки, писульки своим коллегам, которые порой требовали настоящей деши­фровки — вождь всегда спешил. Это письмо адресовано секретарю ЦК Молотову для ознакомления всех членов По­литбюро. Ленин был всегда осторожен и подобные доку­менты, выходившие из-под его пера, старался сразу же еде лать большой тайной. Пусть документ „работает", но его авторство не должно быть известно… Поэтому в письме, написанном 19 марта 1922 года, присутствует важное пре­дисловие: „Просьба ни в коем случае копии не снимать, а каждому члену Политбюро (тов. Калинину тоже) делать свои заметки на самом документе". Ленин понимает, что то, что он напишет, нельзя оправдать никакой „революционной целесообразностью". Пером водила рука инквизитора.

Письмо на шести страницах далеко выходит за рамки отношения Ленина к церкви — это зеркало политического и нравственного лица вождя. Я не могу полностью привести здесь это (теперь уже известное) письмо. Но некоторые выдержки из него напомню читателю.

„По поводу происшествия в Шуе, которое уже постав­лено на обсуждение Политбюро, мне кажется, необходимо принять сейчас же твердое решение в связи с общим планом борьбы в данном направлении… Если сопоставить с этим фактом то, что сообщают газеты об отношении духовенства к декрету об изъятии церковных ценностей, а затем то, что нам известно о нелегальном воззвании патриарха Тихона, то станет совершенно ясно, что черносотенное духовенство во главе со своим вождем совершенно обдуманно проводит план дать нам решающее сражение именно в данный мо­мент".

Воспаленный мозг Ленина как всегда мыслит „фронто­выми" категориями, и лидер партии явно подтасовывает ре­альные факты о „нелегальном воззвании Тихона", „решаю­щем сражении". Это он, а не церковь решил тайно подгото­вить и нанести сокрушающий удар. Далее в письме следует перечисление мер, которые, по мысли Ленина, необходимо предпринять. Ленин расценивает ситуацию, „когда мы мо­жем 99-ю из 100 шансов на полный успех разбить неприяте­ля наголову и обеспечить за собой необходимые для нас позиции на много десятилетий. Именно теперь и только теперь, когда в голодных местностях едят людей и на доро­гах валяются сотни, если не тысячи, трупов, мы можем (и поэтому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией… Мы можем обес­печить себе фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей (надо вспомнить гигантские богатства некоторых монастырей и лавр). Без этого фонда никакая государствен­ная работа вообще, никакое хозяйственное строительство в частности и никакое отстаивание своей позиции в Генуе в особенности совершенно немыслимы. Взять в свои руки фонд в несколько сотен миллионов рублей (а может быть, и в несколько миллиардов) мы должны во что бы то ни ста­ло…".

Но при чем здесь голод и помощь голодающим? „Конфискационное" мировоззрение Ленина вновь демонстрирует себя в полной красе. Как же он собирался „строить социа­лизм", если полагает, что без грабежа церквей „никакое хо­зяйственное строительство… немыслимо"?

За все время пребывания у власти Ленин только и де­лал: реквизировал, отбирал, лишал, изымал, репрессировал. По-моему, для него часто было главной заботой решить: что и где еще можно отобрать у людей? Заводы, фабри­ки, банки, хлеб, дороги, личные ценности, дома, квартиры, одежда (были специальные декреты об изъятии теплых вещей и обуви у буржуазии), театры, лицеи, типографии… Отобрано все. Все это стало возможным потому, что Ленин изъял на много десятилетий у людей главную ценность — свободу. Все остальное — производное.

Ленин продолжал: „Один умный писатель по государ­ственным вопросам (Макиавелли? — Д.В.) справедливо ска­зал, что если необходимо для осуществления известной по­литической цели пойти на ряд жестокостей, то надо осу­ществлять их самым энергичным образом и в самый крат­чайший срок, ибо длительного применения жестокостей на­родные массы не вынесут…"

Автор письма ошибся. Народ, который он повел по пути коммунизма (не спрашивая его), вынес невероятное на протяжении десятилетий. Только гражданская война, ко­торую он так воспевал еще в Швейцарии, стоила России 13 миллионов человеческих жизней. После ее окончания до начала коллективизации („счастливыйнэп") погибло в лаге­рях, при подавлении антисоветских выступлений, бунтов в глубинке около 1 млн. человек. Ну а с 1929 года до 1953-го (смерти „первого ленинца") в стране было репрессировано 21,5 млн. человек… Вынесли…

Ленин, отмечая в письме выгодный международный мо­мент для глобальной карательной операции против церкви, приходит „к безусловному выводу, что мы должны именно теперь дать самое решительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий". Этого, надо сказать, он добился: церковь превратили в служанку партии, внедрив в состав церковнослужителей огромное количество своих агентов. Если после революции в России насчитывалось около 80 тысяч церквей, то в 1950 году (когда в ходе Отечествен­ной войны произошло некоторое оживление религиозной деятельности и количество церквей несколько возросло и сам Сталин обратился к церкви за помощью) осталось лишь 11 525 храмов.

Ленинский удар по церкви сопоставим со сталинским наступлением на крестьянство. Мне жалко видеть стариков и старушек, дефилирующих порой и сегодня на Красной площади с портретами вождя. Многие из них хотят одно­временно сохранить любовь к Богу и „воинствующему атеи­сту" — Антихристу с прищуренными глазами.

Думаю, что никто и никогда не наносил церкви такого колоссального духовного ущерба и физического урона, как Ленин. По ряду данных, после команды вождя в России было расстреляно 14 тысяч священнослужителей и активи­стов церкви (входивших в церковные советы и общины). По ленинским меркам этого было явно мало. А ведь он требо­вал в своем письме: провести совместное совещание с руко­водителями ГПУ, Народного комиссариата юстиции и Рев­трибунала, где поставить конкретную задачу: „Чем большее число представителей реакционного духовенства и реакци­онной буржуазии удается нам по этому поводу расстрелять, тем лучше".

Что касается Шуи, то вождь распорядился и по этому эпизоду. Политбюро должно дать директиву, писал он, „чтобы процесс против шуйских мятежников, сопротивляю­щихся против помощи голодающим, был проведен с макси­мальной быстротой и закончился не иначе как расстрелом очень большого числа самых влиятельных и опасных черно­сотенцев г.Шуи, а по возможности, также и не только этого города, а и Москвы и нескольких других духовных цен­тров".

Свои наброски письма Ленин в тот же день, 19 марта, продиктовал по телефону М.Володичевой, так как он не собирался приезжать на очередное заседание партийного ареопага. Директиву, страшную директиву, он дал, теперь пусть думают, как лучше ее выполнить.

Все было исполнено, как и распорядился Ленин. А засе­даний Политбюро, посвященных директиве, в силу важно­сти церковного вопроса провели несколько. 20 марта Каме­нев, Сталин, Троцкий и Молотов на своем заседании заслу­шали проект решения, которое подготовил Председатель Реввоенсовета Л.Д.Троцкий. С небольшими поправками про­странное, из 17 пунктов постановление было принято. Со­ставили центральную комиссию под председательством Ка­линина, в которую вошли Яковлев, Сапронов (Белобородое), Уншлихт, Красиков, Винокуров, Базилевич. Курировать ко­миссию поручили члену Политбюро Троцкому. Такие же комиссии решили создать и на местах. Предусмотрели, „что­бы национальный состав этих официальных комиссий не давал повода для шовинистической агитации". По этой при­чине не стал официальным членом комиссии еврей (хотя фактически ею руководил) Троцкий. Решили развернуть широчайшую агитацию, внести раскол в церковь, поддержи­вая „обновленцев". Провести кампанию в кратчайший срок, после чего арестовать все видное духовенство. Поблизости от церкви во время изъятия ценностей должны быть войска, коммунисты, люди из частей особого назначения.

Изъятие, а точнее, грабеж только начался, а Троцкий уже запиской сообщал Ленину: „Владимир Ильич… Главная работа до сих пор шла по изъятию из упраздненных мона­стырей, музеев, хранилищ и пр. В этом смысле добыча круп­нейшая, а работа далеко еще не закончена…"

В Шуе, конечно, устроили молниеносный процесс. Ведь 22 марта состоялось еще одно заседание Политбюро, где решили, что „арест Синода и патриарха признать необходи­мым не сейчас, а примерно через 15—25 дней. Данные о Шуе опубликовать, виновных шуйских попов и мирян от­дать под суд трибунала в недельный срок. „Коноводов" мя­тежа расстрелять".

Уншлихт, правда, решительно настаивал на немедлен­ном аресте патриарха. В записке ГПУ, адресованной в По­литбюро, говорилось: „Патриарх Тихон и окружающая его свора… ведут ничем не прикрытую работу против изъятия церковных ценностей…

Основанием для ареста Тихона и самых реакционных членов Синода имеется достаточно. ГПУ находит:

1. Арест Синода и патриарха своевременен.

2. Нельзя допустить избрания нового Синода (существу­ющий будет арестован. — Д.В).

3. Всех попов, выступающих против изъятия ценностей, выслать в самые голодные районы Поволжья как врагов на­рода…"

Дабы работа шла успешней и можно было привлекать больше технических исполнителей, чтобы поощрять „удар­ные темпы" конфискации, Политбюро своим решением вы­делило для этих целей через ВЦИК 5 миллионов рублей для комиссии по изъятию церковных ценностей.

Так большевики создавали в общественном сознании духовный вакуум, который должна была заполнить револю­ционная идеология. Столь массового, спланированного на­силия против церкви и ее служителей не знает история. Вдохновитель кампании — Владимир Ильич Ленин.

По всей стране начались фактически военные экспеди­ции против храмов, духовенства. Грабили не только православные соборы, но и еврейские синагоги, мусульманские ме­чети, католические костелы. По ночам в подвалах ЧК или в ближайшем лесу трещали сухие револьверные выстрелы. Священников, активных верующих закапывали в балках, ов­рагах, на пустырях. Над Россией замолк колокольный звон. Руководители партийных ячеек, чекисты, члены комиссий торопливо пересчитывали и сваливали в наспех сколочен­ные ящики золотую и серебряную оправу, оклады из благо­родного металла, ожерелья, кольца, чаши, кресты, подсвеч­ники, другую драгоценную утварь российских храмов, нако­пленную столетиями.

Никто и никогда сейчас не скажет, сколько церковно­го богатства уплыло под видом конфискаций! В комиссиях было много бывших уголовников-каторжан (не политкатор­жан!), „специалистов" экспроприаций, грабежей и разбоев.

В Москве ящики сортировали, перед тем как отправить в Гохран: часть шла в распоряжение непосредственно По­литбюро, в фонд Коминтерна, на нужды ГПУ, на „государ­ственное строительство", и лишь небольшая часть перепа­дала для закупки продовольствия. Вот, например, одна из осенних сводок 1922 года, которые регулярно составлялись во ВЦИКе для доклада Ленину и в Политбюро.

„Ведомость

количества собранных церковных ценностей по 1 ноя­бря 1922 года

Золота — 33 пуда 32 фунта

Серебра — 23 007 пудов 23 фунта

Бриллиантов — 35 670 штук (Почему не в каратах? — Л.В.)

Других драгоценностей — 71 762 штуки (Каких? — Д.В.)

Жемчуга — 14 пудов 32 фунта

Золотой монеты — 3115 руб.

Серебряной монеты — 19 155 руб.

Различных драгоценных вещей — 52 пуда 30 фунтов (Что за вещи? —ДЈ.)

Кроме указанных церковных ценностей отобраны анти­кварные вещи в количестве 964 предмета, которым будет произведена особая оценка".

По решению Политбюро немалая часть конфискован­ных ценностей оставалась на местах для нужд местных вла­стей. Значительные средства шли на обеспечение партверхушки. Тысячи отобранных у буржуазии домов в Подмоско­вье обставляли конфискованной мебелью. Рождался новый социальный слой — партократия, советская буржуазия. На­чиная с 1920 года члены Политбюро, секретари ЦК, нарко­мы, комиссары разных рангов ездили пачками на лечение и отдых за границу. Главным образом в Германию. Очень ча­сто в протоколах Политбюро встречаешь такие записи, как, например, „О болезни т. Рыкова. Озаботиться о предостав­лении ему молочной диеты". О том же человеке Полит­бюро еще раз решает в самый приступ всероссийского голо­да: „Обязать т. Рыкова выехать за границу для постановки диагноза и лечения".

Рушили не только церкви, но добрались и до святынь. Например, П.Красиков, работник Наркомата юстиции, зани­мавшийся церковью, близкий знакомый Ленина, из Костро­мы сообщил, что „серебряная гробница" с мощами Варнавы должна быть конфискована.„Вскрытие должно быть обяза­тельно рассчитано на последующее удаление так называе­мых мощей". Красиков заключает:„Если ожидаются круп­ные осложнения — немедленно сообщить в ГПУ". Полит­бюро одобряет изъятие „серебряной гробницы". И так оскопляли, уродовали, уничтожали христианство на Руси.

Но что мощи Варнавы? Раньше других надругались над святыми мощами великого духовника Сергия Радонежского, олицетворителя высокого православного и российского на­чала. Тот же усердный Красиков постарался из факта вскрытия мощей сделать пропагандистскую киноленту. Просьбы и протесты патриарха Тихона, молившего не допу­скать богохульства, не были услышаны. Запустили руки и в Киево-Печерскую лавру. Украинская комиссия хотела ис­пользовать ценности на месте под видом помощи детям. Из Москвы раздался окрик: передать конфискованное в обще­союзный бюджет, оставив для детей лишь 25 процентов.

Такая же судьба разграбления досталась Троице-Сергиевой лавре, другим святым захоронениям. По настоянию Ленина выходит постановление Наркомата юстиции „О ликвидации мощей". Так большевики снискали себе сомни­тельную славу „гробокопателей". Комплекс святотатства был им неведом.

Миллионы людей голодали, священников расстрелива­ли, а партийная элита искала пути инициирования мировой революции с помощью церковного золота, не забывая и о себе. Ленин тем временем торопил с процессами над вы­сшим духовенством. В начале мая по инициативе Ленина Политбюро еще раз принимает решение:

„Дать директиву Московскому трибуналу:

1. Немедленно привлечь Тихона к суду.

2. Применить к попам высшую меру наказания".

Хотели было начать немедленный молниеносный про­цесс, но в мире многие известные деятели возвысили голос протеста. Прислали в Москву телеграммы папа римский, известный норвежский исследователь Нансен, социал-де­мократы Германии, пацифисты Швеции. Решили судебный процесс пока отложить, подготовив его более тщательно. А главный партийный атеист Ем.Ярославский (Губельман) предложил: если Тихон раскается, то можно было бы пере­вести его в Валаамское подворье, не запрещая заниматься церковной деятельностью.

Тем временем в Москве уже завершился суд, который 8 мая приговорил 11 священнослужителей и мирян к смерт­ной казни, многих — к различным срокам заключения. На прошение о помиловании, направленное в Политбюро, ше­стерым приговоренным к смертной казни была „дарова­на жизнь", а пятерым подтвердили: расстрел. Священни­ки Х.Надеждин, В.Соколов, М.Телегин, С.Тихомиров, А.Заозерский пополнили многотысячный список безвинно убиенных. Точного числа расстрелянных священнослужите­лей в архивах нет. Но, по моим данным, арестованных, со­сланных, расстрелянных было не менее 20 тысяч.

С Тихоном „работали", как и с остальным духовен­ством. Бесконечные допросы, угрозы, давление, посулы… В октябре 1922 года „куратор" церкви в ГПУ начальник 6-го отделения секретного отдела Государственного политиче­ского управления чекистский инквизитор Тучков сообщал в ЦК:

"Доклад о тихоновщине

Образована группа т.н. „живая церковь", состоящая пре­имущественно из „белых попов", что дало нам возможность поссорить попов с епископами, как солдат с генералами, ибо между белым и черным духовенством существовала вражда. Ведем работу по вытеснению тихоновцев из патри­архата и из приходов. Создаем христианские группы „ревни­телей обновления". Так, после речи священника Красницко– го в Храме Христа Спасителя в группу обновленцев записа­лось 12 человек мирян…"

А с Тихоном, заключенным в Донском монастыре, про­должали „работать" Тучковы. Допросы продолжались и пос­ле того, как Ленин стал немощным; его директива в отноше­нии церкви исполнялась неуклонно. Летом 1923 года По­литбюро заслушало доклад Ярославского и приняло реше ние:

„1. Следствие по делу Тихона (а фактически психологи­ческую „обработку". —Д.В.) вести без ограничения срока.

2. Тихону сообщить, что в отношении к нему может быть изменена мера пресечения, если:

а) он сделает заявление о раскаянии в совершенном пре­ступлении против советской власти;

в) отмежуется от белогвардейцев и других контррево­люционных организаций;

г) заявит об отрицательном отношении к католической церкви.

В случае согласия будет освобожден…" Еще до этого тучковские „обновленцы" собрали 11 Все­российский Собор, на котором Тихона лишили сана патри­арха, но он и его ближайшее окружение не сочли законным это раскольническое решение Силы Тихона, с которым „ра­ботали", были уже на исходе. 16 июня 1923 года он подпи­сал странное заявление, по стилю явно написанное (или продиктованное) работниками Государственного политического управления.

„От содержащегося под стражей патриарха Тихона — Василия Ивановича Белавина. …Будучи воспитан в монархическом обществе и нахо­дясь до самого ареста под влиянием антисоветских лиц, я действительно был настроен к советской власти враждеб­но… временами враждебность переходила к активным дей­ствиям, как-то: обращение по поводу Брестского мира в 1918 году, анафемствование в том же году власти и, нако­нец, воззвание против декрета об изъятии церковных ценно­стей в 1922 году. Все мои антисоветские действия, за немно­гими неточностями, изложены в обвинительном заключении Верховного суда. Признавая правильным решение суда о привлечении меня к ответственности… обращаюсь с настоя­щим заявлением:

Раскаиваюсь в этих проступках против государственно­го строя и прошу Верховный суд изменить мне меру пресе­чения, то есть освободить меня из-под стражи. При этом я заявляю Верховному суду, что я отныне советской власти не враг. Я окончательно и решительно отмежевываюсь как от зарубежной, так и внутренней монархической белогвар­дейской контрреволюции.

16 июня 1923 г. Патриарх Тихон

(Василий Белавин)".

Прошло еще немало месяцев, пока Политбюро среаги­ровало на покаянное заявление, в котором, похоже, кроме слова „анафемствование", все остальные принадлежат туч­ковским соглядатаям. 18 марта 1924 года, уже после смерти вдохновителя антикрестового похода, Политбюро наконец постановляет: „Прекратить дело Тихона". Для полного за­вершения „дела" Тихону остается только умереть. Что он через год и делает, надломленный арестом. А доносит пер­вым о смерти патриарха не кто иной, как начальник секрет­ного отдела Объединенного Государственного политическо­го управления (ОГПУ) Дерибас:

„7 апреля 1925 года в 23.45 умер в больнице Бакуниных на Остоженке, 19 патриарх Тихон в присутствии лечивших врачей Е.Н.Бакуниной, И.С.Щелка на и прислужника Тихона Паскевича от приступа грудной жабы. Похороны в Донском монастыре". Не смог живым выйти из рук ГПУ—ОГПУ 60-летний Василий Иванович Белавин — патриарх Тихон… Кто знает, не приложил ли здесь руку большой специалист по посте­пенным умерщвлениям Г.Ягода со своей службой. Слишком откровенной была команда: „Чем большее число представи­телей реакционного духовенства и реакционной буржуазии удается нам по этому поводу расстрелять, тем лучше…" Но раз не судили — хороши все другие способы. Ведь решило же Политбюро: „Применить к попам высшую меру наказа­ния…" И царь Николай II и патриарх Тихон пали по воле высшей партийной верхушки большевиков, где дирижиро­вал сам вождь. Хотя в каждом случае действовал „архиконспиративно". Но как гласит „От Марка святое благовествование": „Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным; и ничего не бывает потаенного, что не вышло бы наружу".

Абсолютное большинство средств, полученных от про­дажи конфискованных ценностей, ушло на партийные нуж­ды. ЦК же боролся с голодом с помощью американской гуманитарной организации АРА (за должностными лицами которой следило ОГПУ) и журнала… „Безбожник". В нем расписывались мрачные дела церкви, чуть ли не по вине которой, мол, и вспыхнул голод. Комиссия по отделению церкви от государства при ЦК РКП обязала каждого своего члена „писать ежемесячно не менее двух статей в журнал „Безбожник".

После ленинского массированного удара по церкви она действительно не только „не забыла этого в течение не­скольких десятилетий", но и не смогла оправиться. Почти замолчавшую церковь превратили в декоративный придаток государства (чтобы на Западе ничего не сказали…), лишили ее духовной свободы, навнедряли в среду церковнослужите­лей людей типа Тучкова… Но беды ее не кончились. Разгра­бление церкви продолжалось еще долго.

С началом коллективизации обезглавленную церковь, как изуродованный и обезображенный собор, большевики продолжали держать под прицелом. В постановлении По­литбюро ЦК ВКП(б) от 30 января 1930 года „О мероприяти­ях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации" в восьмом пункте говорилось: „Срочно пересмотреть законодательство о религиозных объединени­ях в духе полного исключения какой бы то ни было воз­можности превращения руководящих органов этих объе­динений (церковные советы, сектантские общины и пр.) в опорные пункты кулачества. Поручить оргбюро ЦК дать директиву по вопросу о закрытии церквей…"

По инициативе Совета Труда и Обороны, одобренной, разумеется, Политбюро, началось снятие церковных коло­колов. Каждый год спускался специальный план (как на добычу руды), сколько тонн бронзы получить на печальной ниве обезглавленных церквей.

Политбюро, например, 11 мая 1933 года утвержадет „в целях обеспечения автотракторной промышленности коло­кольной бронзой… увеличить годовой план бронзы с 5200 тонн до 6300 тонн…". И дальше дается разнарядка по областям:

Московская область — 670 тонн колокольной бронзы

Ленинградская — 335

Северный Кавказ — 120

Средняя Волга — 130

Ивановская область — 200 и т.д..

Церкви постепенно закрывались и после массового пог­рома. Пустели соборы. Скорбно стояли на сельских пригор­ках обезображенные, без куполов, храмы. Теперь уже без­молвно, печально, обреченно. Правда, иногда откуда-то из глубин поруганного национального и религиозного созна­ния, а может, просто от безысходности выплескивались мя­тежные протесты.

В сентябре 1938 года тогда еще заместитель народного комиссара внутренних дел Берия доложил Сталину, что Не­красовским райисполкомом Ярославской области было при­нято решение о закрытии церкви и снятии колоколов в селе Черная Заводь. Приехали руководители района. Собралась толпа, стали раздаваться крики: „Караул!", „Грабят!", „Пья­ные бандиты приехали". Церковники установили круглосу­точное дежурство у церкви. Руководители района растеря­лись…

Сталин, недочитав донесения до конца, размашисто на­бросал в углу листа: „Т. Маленкову. Прошу проверить и доложить. Арестовать организаторов. И.Сталин".

Может быть, это было одним из последних проявлений сопротивления замолчавшего народа?

Накануне войны, используя богатый ленинский опыт, Система стремилась взять под контроль новые районы, во­шедшие в состав Союза и известные своей религиозностью. Порой Сталин бывал даже покладист (как-никак, не забы­вал, что выбился в вожди из семинаристов).

В октябре 1940 года секретарь ЦК КП(б) Украины Н.С.Хрущев обратился с донесением-просьбой к Сталину. Думаю, готовясь подписать это письмо, секретарь ЦК вы­нужден был хоть что-то уяснить в деле, в котором явно ничего не смыслил. „По древнему преданию евреев, — гово­рилось в документе, — в течение 10 дней в году бог подво­дит счеты всем евреям за предыдущий год их жизни… В течение 9 дней евреи молятся богу и просят о прощении грехов. В это время им работать не разрешается. На десятый день („судный день"), который в 40-м году падает на суббо­ту 12 октября, евреи никогда не работают…

К секретарю Львовского обкома т. Грищуку обращается много жителей еврейской национальности с просьбой разре­шить им не работать на фабриках, в учреждениях 12 октя­бря в субботу.

Прошу указания, как поступить в данном случае".

Сталин царственно разрешил: „Пусть празднуют. Сооб­щите Хрущеву. Ст. 11.Х .40 г.".

А вот как осуществлялось управление новыми епархия­ми. Конечно, через спецслужбы. Приведем еще один доку­мент, адресованный Сталину народным комиссаром Госу­дарственной безопасности СССР В.Меркуловым в марте 1941 года.

„На территории Латвийской, Эстонской и Литовской республик в настоящее время существуют автокефальные православные церкви во главе с местными митрополита­ми — ставленниками буржуазных правительств.

В Латвийской ССР (175 тыс. православных прихожан). Вокруг главы Синода Августина, в прошлом активного сто­ронника Ульманиса, группируются антисоветские элемен­ты — бывшие участники фашистской организации „Перканируст".

В Эстонской ССР (200 тыс. православных) митрополит Паулус. Большинство белоэмигрантского духовенства Эсто­нии принимало активное участие в антисоветской организа­ции „Русское христианское студенческое движение" (руко­водили из Берлина князь Шаховской и из Парижа митропо­лит Евлогий).

В Литовской ССР (40 тыс. человек православных). Глава епархии умер. Пытается место захватить архиепископ Фео– досий Федосеев, возглавлявший антисоветскую группу цер­ковников…

НКГБ подготовил проведение следующих мероприятий:

1) Через агентуру НКГБ СССР вынести решение Мо­сковской патриархии о подчинении ей православных церк­вей Латвии, Эстонии, Литвы, для чего использовать заявле­ния от местного рядового духовенства и верующих.

2) Для управления епархиями Прибалтийских респу­блик решением Московской патриархии назначить в каче­стве экзарха (уполномоченного) архиепископа Воскресен­ского Дмитрия Николаевича (агент НКГБ СССР), восполь­зовавшись для этого имеющимися в Московской патриар­хии соответствующими просьбами со стороны местного ду­ховенства…"

Этот документ, по-моему, откровеннейшим образом подтверждает еще раз, что уверенность Ленина в том, что „победа над духовенством обеспечена нам полностью", не была беспочвенной. Она была столь полной, что Сталину и его соучастникам порой нелегко было разобраться: священ­нослужитель это или „агент НКГБ СССР" в рясе… Больше­вистская Система, так много говорившая о свободе сове­сти, обильно цитировавшая ленинские фарисейские обрыв­ки мыслей о том, как гуманно социализм относится к рели­гии, в очень короткий срок путем универсального насилия обитель духа и веры превратила в гнездовье интеллектуаль­ных надсмотрщиков. Ну а еще едва живую церковь, не потерявшую способность к сохранению высокого и непреходя­щего в сфере духа, старались задушить и денежными нало­гами. Специальным решением Политбюро в июле 1937 года правительству СССР предписывалось „установить взимание всех налогов со служителей культа как лиц, имеющих не трудовые доходы". Даже натуральным налогом обложили церкви и монастыри: зерно, картофель (по нормам налогов с единоличного хозяйства).

Это фактически означало почти полное удушение остатков приходов. Ведь незадолго до смерти Сталина в стране осталось лишь 12 499 человек — служителей куль­та. Шло настоящее вымирание церкви. Страшное начало этой атеистической чуме положил Ленин. Его послужной список в антицерковных делах чудовищно впечатляющ. Вскоре после октябрьского переворота закрытие монасты­рей, затем попытка раскола церкви, вскрытие святых мощей, наконец, конфискация, грабеж церковных святынь и массо­вое физическое уничтожение духовенства.

Церковь затихла. Ее возрождение — дело настоящего и будущего.

Послевоенное состояние церкви характеризует (весьма своеобразно) записка Хрущеву председателя Совета по де­лам православной церкви при Совете Министров СССР Карпова в июле 1953 года. Председатель Совета информировал Первого секретаря ЦК КПСС, что в СССР сохранилось еще (кроме полностью разрушенных и снесенных) 19 тысяч не­действующих церквей. Из них 13 тысяч заняты под скла­ды, остальные — под клубы и промышленные предприя­тия; есть некоторюе количество церквей (около трех тысяч), сохранивших культовое оборудование, но находящихся под замком, и там служба не ведется.

Карпов информирует Хрущева, что „многолетней прак­тикой работы Совета установлено: когда здания недейству­ющих церквей стоят или даже используются не по назначе­нию (склады, хранилища и т.д.), но не ставится вопрос о внешнем и внутреннем переоборудовании, это не вызыва­ет большой активности групп верующих, и, наоборют, как только ставится вопрюс о переоборудовании или сносе зда­ния недействующей церкви, сразу возникает актив­ность…".

За долгие десятилетия советской действительности обезглавленные церкви оставались неотъемлемой частью пе­чального пейзажа великой и молчащей России…

Еще хуже обстояло дело с церквами других конфессий. Например, в конце войны Берия сообщал Сталину, что из 210 действующих в 1914 году в России костелов осталось два: в Москве для обслуживания дипломатического корпуса и в Ленинграде. Ксендзы — иностранные граждане.

Трагедия церкви связана не только с Лениным и боль­шевиками. Хотя именно они олицетворяют кульминацию беды церкви. Православие в России традиционно было в руках монархов. Его самостоятельность была призрачной. Церковь нередко просто олицетворяла собой часть монар­хии. Этим, в частности, объясняется и глубокий кризис церкви после 1917 года. Крушение самодержавия сделало сразу же церковь беспомощной и беззащитной. Рухнула „идея третьего Рима". Духовники считали, и это было пред­метом их гордости: Рим Петра и Константина пал как следствие их ереси. Может сохранить Рим только Москва, ведь „четвертому Риму не бывати…". Православная церковь ни­когда по-настоящему не была независимой от государства и монарха, придавая этому институту власти дополнительные черты абсолютизма. К слову, немногие знают, что тридцати­семилетний император Николай II 5 марта 1905 года, бесе­дуя с членами Синода, неожиданно для всех заявил, что он готов предложить себя в патриархи. „По соглашению с им­ператрицей я оставляю престол моему сыну и учреждаю при нем регентство из Государыни Императрицы и брата моего Михаила, а сам принимаю монашество и священный сан, с ним вместе предлагая себя вам в патриархи. Угоден ли я вам?"

Это было столь неожиданно, что все долго молчали. Пауза затянулась. Государь резко поднялся, поклонился и вышел. Больше он никогда не заводил разговора на эту тему. Трудно проверить правдоподобие этого эпизода, но сам факт характеризует глубокую близость российского са­модержавия и православия.

Возможно, и к капитализму Россия пришла бы раньше, и шире распространились бы к критической фазе потрясе­ний 1917 года либерально-демократические взгляды, будь церковь более самостоятельной и независимой. Это не обви­нение православной церкви, а констатация исторического факта, тем более что православие глубоко гуманистично по своему духу. Оно никогда не знало инквизиции, не жгло еретиков на кострах, не организовывало религиозных кре­стовых походов. Православие всегда осуждало насилие. Но привыкло быть под сенью не только божьей власти.

Октябрь семнадцатого выдернул опоры церкви, каковы­ми были самодержавные скрепы. Она стала легкой добычей большевиков. До 1917 года церковью управлял фактически монарх, хотя нигде это официально не зафиксировано. Пос­ле бесовства октябрьского переворота остатками православ­ной церкви стала безраздельно управлять коммунистиче­ская партия. Через своих чекистских и партийных надсмотр­щиков типа Губельмана, Тучкова и Красикова.

Быстрое падение церкви в Советской России сразу же создало в общественном сознании гигантский духовный ва­куум, куда хлынули вульгарные материалистические мифы.

Безбожие, или атеизм, стало важной составной частью новой светской религии, которая не умерла и поныне. Имя ей — большевизм. С его помощью у многих поколений путем массированной пропаганды классового антагонизма уничтожали веру в вечные, непреходящие ценности, кото­рые всегда свято защищала церковь на Руси.

Ленин в этой трагедии блистательно исполнил роль Антихриста XX века.

Глава 3  Духовный космос

Человек находился во власти космических сил, терзавших его демонов и духов природы.Николай Бердяев

Самые большие тайны в истории — это тайны человече­ского сознания. Лабиринты, катакомбы, тупики и проспек­ты хода мыслей очень часто непредсказуемы. О чем думал, умирая, Петр Первый? Почему Людовик XVI за секунды до того, как нож гильотины опустится на его шею и голова скатится в корзину, приподняв голову, спросил палача: „Что слышно об экспедиции Лаперуза?" На что надеялся и о чем думал Николай II, когда его с семьей вели ночью в подвал Ипатьевского дома? О чем думал Ленин, погруженный в страшную немоту роковой болезни?

Доподлинно, точно об этом никто и никогда не скажет. Это вечные тайны истории. Но это совсем не значит, что гипотезы и предположения, догадки и выводы о тайнах со­знания совсем недостоверны. Нет. О тайнах человеческо­го сознания свидетельствует множество обстоятельств: по­ступки этих людей, условия, в которых они жили, отноше­ние к ним, приверженность личности к определенной шкале ценностей, ее прошлые поступки и жизненные устремления, свидетельства разных лиц, закономерности человеческого мышления, жизненные импульсы, интеллектуальное, эписто­лярное наследие человека и многое, многое другое.

Духовный мир человека, основу которого составляет индивидуальное сознание, может быть так же безбрежен, как и космос. Для нормального, обычного человека есте­ственно, когда в его сознании существуют далекие мерцаю­щие планеты, кометы, болиды его дум и тайн, надежд и разочарований.

Бывает, что для человека высокого интеллекта настоя­щее пиршество — свободно думать, мечтать, томиться в эфемерном мире грез. Иногда человек всю жизнь не может признаться даже самому себе в сокровенном, долгом жела­нии достичь вполне земной цели.

В трагическую минуту испытаний, потрясений, безыс­ходности последнее прибежище личности — сознание, спо­собное придать дополнительные силы человеку, терпящему жестокое крушение. О чем думали после приговора в пос­ледние часы жизни соратники, сподвижники, помощники Ленина: Зиновьев, Каменев, Бухарин, Пятаков, Ганецкий, Горбунов? Можно только догадываться.

Духовный мир — не механическое вместилище идей и чувств, куда запросто мог запускать руку большевистский агитпроп. Для этого нужно было прилагать многолетние и колоссальные усилия, но и тогда могли появиться Рютин, Мандельштам, Солженицын, Сахаров, множество других со­противленцев ленинскому режиму.

Общество, построенное по чертежам Ленина, потерпе­ло историческую неудачу. Ни ликования, ни злорадства этот факт не вызывает и потому, что мы были сами его строителями. Но и семь десятилетий спустя мы не Можем сказать и никогда, вероятно, не скажем всего, о чем думал пионер российского социализма. Почему он так много им­провизировал? Перейдя к политике „военного коммунизма", что было сутью его убеждений, через пару лет вынужденно трубит отбой и провозглашает новую экономическую поли­тику. Почему все его международные аферы и надежды были связаны прежде всего с Германией? Как мог он, чело­век, восхищавшийся музыкой Бетховена, собственноручно писать записки о расстрелах, повешении, инициировании террора?

Этих „почему" может быть множество. Свершенность многих его деяний и поступков облегчает ответы на многие из них, но далеко не на все. Почему в фантастически бес­численных „Воспоминаниях", которые стояли на партийном полиграфическом конвейере в разделах .Ленин как чело­век", почти нечего читать, кроме бесконечной сусальной тавтологии?

Почти все, что написано о Ленине в нашей стране в жанре воспоминаний, произведено по одним и тем же партийным лекалам. Совершенство, безгрешность, гениаль­ность, моральная и политическая чистота, мудрость, про­зорливость, ангельская доброта и многое, многое другое (в „Словаре русского языка" С.И.Ожегова, насчитывающем до 60 тысяч слов, около полутора тысяч слов выражают грани, свойства, черты личности) — все, абсолютно все позитив­ные качества присущи Ленину. Я не знаю людей (кроме редакторов и издателей), которые бы все это читали. Сам факт обожествления Ленина есть один из главных аргумен­тов в пользу того, что ленинизм постепенно превратился в светскую религию. Ее нельзя было, естественно, критико­вать. В ней не было позволено сомневаться. Разумеется, она была „единственно истинной".

Поэтому все советские очевидцы, когда либо писавшие о Ленине свои заметки — от Л.Б.Каменева,Г.Я. Беленького, К.Б.Радека, Г.Е.Зиновьева до В.И.Невского, С.Л.Аллилуева, А.С.Бубнова, В.Д.Бонч-Бруевича, — не были духовно сво­бодны в своих воспоминаниях. Над всеми стоял созданный партией фетиш первого „вождя". Разве П.Д.Мальков, комен­дант Кремля, лично расстрелявший Ф.Каплан и вскоре по­бывавший у Ленина по его приглашению, все рассказал в своих отрывочных воспоминаниях? А Я.С.Ганецкий, бывший одним из самых доверенных финансистов Ленина и партии, все поведал читателям в своих заметках? Он так много знал о „немецком сюжете" большевиков… Или Е.Б.Бош, прини­мавшая от Ленина в 1918 году грозные распоряжения о расстрелах крестьян, была в своих воспоминаниях полностью откровенна? Почему Крупская не написала ниче­го о встрече Ленина с Парвусом в 1915 году в Швейцарии? Разве И.Н.Вацетис не знал, что вскоре после его назначения на Восточный фронт Ленин, принимавший командира ла­тышских стрелков лично, предлагал Троцкому расстрелять его? Даже Горький, способный на самые резкие и справедли­вые слова в адрес Ленина в 1917 году, в своих воспоминани­ях о вожде почти не упомянул о них. Подобный список можно продолжать до бесконечности. Люди писали то, что было положено писать.

Даже Н.К.Крупская не вольна была рассказывать и пи­сать о своем муже то, что не утверждено ЦК. Когда в 1938 году вышла первая часть книги Мариэтты Шагинян „Билет по истории" („Семья Ульяновых"), Политбюро отреа­гировало быстро, дав оценку книге как „вредному, враждеб­ному произведению". На Политбюро выяснилось, что роман консультировала Крупская…

В решении высшего партийного органа было записано: „Осудить поведение Крупской… Считать поведение Круп­ской тем более недопустимым и бестактным, что т. Круп­ская делала все без ведома и согласия ЦК ВКП(6), превра­щая тем самым общепартийное дело в частное и семейное дело… ЦК никому на это прав не давал" .

Таковы большевики: вначале превратили прах мужа в мумию и выставили для всеобщего обозрения, а затем запре­тили жене говорить о нем то, что не санкционировано пар­тийной коллегией.

И тем не менее в тысячах историй, эпизодов, событий, воспроизводимых вождями помельче, писателями, рабочими, работниками Коминтерна, врачами, шоферами, секретарями, комендантами, управляющими делами, наркомами, диплома­тами, родственниками, есть крупицы материалов, помогаю­щие многое понять в духовном мире Ленина. Это прежде всего воспоминания жены Ульянова-Ленина Надежды Кон­стантиновны Крупской. Особенно те фрагменты, которые были заточены в специальные фонды партийных архивов.

Особняком стоят страницы, написанные о Ленине его политическими противниками и людьми, которые стали из­гнанниками по его вине. Но, думаю, именно они, и особенно Н.А.Бердяев, Н.В.Валентинов, Ю.О.Мартов, как и ряд других россиян, ставших изгнанниками, позволяют приподнять по­лог над тайнами духовного мира вождя российских больше­виков.

Великий русский мыслитель Бердяев, написавший в пол­ночь советской эпохи — тридцатые годы — великолепную книгу „Истоки и смысл русского коммунизма", дает в ней глубокую духовную характеристику Ленина. Возможно, кто-то сочтет ее пристрастной, но трудно отказать Бердяе­ву в тонкой наблюдательности.

„..Ленин был типически русский человек. В его харак­терном, выразительном лице было что-то русско-монголь­ское. В характере Ленина были типические русские черты и не специально интеллигенции, а русского народа: простота, цельность, грубоватость, нелюбовь к прикрасам и к рито­рике, практичность мысли, склонность к нигилистическому цинизму на моральной основе. По некоторым чертам своим он напоминает тот же русский тип, который нашел в себе гениальное выражение в Л.Толсгом, хотя он не обладал сложностью внутренней жизни Толстого… Он соединял в себе черты Чернышевского, Нечаева, Ткачева, Желябова с чертами великих князей московских, Петра Великого и рус­ских государственных деятелей деспотического типа… В философии и искусстве, в духовной культуре Ленин был очень отсталый и элементарный человек, у него были вкусы и симпатии людей 60-х и 70-х годов прошлого века. Он соединял социальную революционность с духовной реакци­онностью".

Думаю, что последнее замечание симптоматично. Это выглядит парадоксально, но это так. Завершалась эпоха кро­вавых революций. Наступивший XX век впервые дал круп­ные исторические шансы постепенного перехода с револю­ционных на эволюционные рельсы. Возникновение социал– демократического движения в Европе, развитие буржуазно­го парламентаризма, нарастание либеральных тенденций в общественной жизни являли собой новые вызовы традици­онному революционному мышлению. Каутский, частично Плеханов почувствовали это в большей мере, чем кто-либо другой. Но Ленин, волею исторических обстоятельств став­ший во главе немногочисленной группы российских радика­лов, до конца мыслил категориями французских революций. В своей этапной статье „Исторические судьбы учения Карла Маркса", написанной к 30-летию смерти великого немецкого теоретика в 1913 году, Ленин всю „всемирную историю" после выхода „Коммунистического Манифеста" делит на три периода: „1) с революции 1848 года до Париж­ской Коммуны (1871); 2) от Парижской Коммуны до рус­ской революции (1905); 3) от русской революции" .

Вся „всемирная история" раскладывается исключитель­но по „полочкам" революции. Чем Ленин лучше и глубже тех ученых, которые классифицировали исторический про­цесс по монархам, войнам, географическим открытиям и ко­лониальным завоеваниям? Для мыслителя, претендовавшего волей большевиков на властителя дум XX столетия, сей подход, действительно прав Бердяев, является .духовной ре­акционностью".

Поэтому можно сразу сказать, что в духовном мире Ленина, личности выдающейся и крупной во многих отно­шениях, всегда доминировала и определяла основные грани интеллекта, чувств, воли идея преклонения перед револю­цией. Она была его идолом, страстью и целью. Ленин — законченный апологет революции.

Тайны интеллекта

Как писал А.Блок, человеку в этом бренном мире до­ступны „и жар холодных числ, и дар божественных виде­ний", свойственны способность глубокого интеллектуально­го проникновения в суть загадочного бытия и прекрасные эмоциональные взлеты.

Интеллект Ленина, или рационально-теоретическая часть его сознания, был мощным, глубоким, но односторон­ним. Вождь большевиков был способен „перерабатывать" ко­лоссальное количество самой разнообразной информации, выделять главное в ней, формулировать выводы и решения, ставить проблему. Как вспоминал Луначарский, „трудоспо­собен Ленин в огромной степени. Я близок к тому, чтобы признать его прямо неутомимым…". Он мог по многу часов изучать и конспектировать интересовавшие его книги, делая выписки, пометки для себя. Правда, потом эти конспекты исследователями Ленина выдавались за его самостоятель­ные труды, имеющие „огромную научную ценность". На­пример, в ленинских „Тетрадях по империализму", которым посвящен целый том и которые относятся к его сочинени­ям, есть пространные выписки из 148 (!) книг и 232 статей буржуазных экономистов со своими собственными примеча­ниями, оценками и пометами.

Ленина в данном случае интересуют труды немецких, английских, французских ученых, но он полностью обхо­дит российскую мысль, как будто капитализм в России „не­настоящий". Хотя еще раньше, в 1908 году, однозначно вы­разил отношение к подобной литературе:„Ни единому про­фессору политической экономии, способному давать самые ценные работы в области фактических, специальных иссле­дований, нельзя верить ни в одном слове, раз речь заходит об общей теории политической экономии". Ленин несколько неожиданно и совсем бездоказательно называет буржуаз­ных экономистов, философов „учеными приказчиками тео­логов". Иногда авторов, которых Ленин прилежно конспек­тирует, походя, в своем типичном духе „аттестует". Делая выписки, например, из книги профессора Роберта Лифмана, Ленин помечает: „Автор — махровый дурак, как с торбой возящийся с дефинициями — преглупыми… Теоретическая часть—вздор".

Вообще его отношение к большинству социал-демокра­тических авторов было уничижительным, оскорбительным, высокомерным, а часто просто развязным. В своем письме к Инессе Арманд 13 марта 1917 года (я приведу изъятую из 49 тома купюру — обычная практика „подсахаривания" во­ждя авторами партийного издания) Ленин пишет: „Хочется поделиться впечатлениями по поводу статьи Мартынова в № 10 „Известий". Вот перл-то. Ей-ей, судьба нам этого дурака всегда посылает на помощь… Перл, прямо перл. Я предвкушаю удовольствие „кушать" этого болвана. Во всех отношениях он помог нам („послал бог дурака"): ибо мне (или нам) говорить про „колебания" Нобса или Платтена было бы очень неловко, неприятно… Дурак нас выручил, сим сказавши это. Прелесть!!!" В нескольких строчках бес­связного текста три раза „дурак" с „болваном" в придачу…

Однако Ленин был в состоянии долгими часами, согнув­шись за столом, перелопачивать „вздор" этих „махровых ду­раков", выуживать крупицы эмпирических данных, непос­редственных наблюдений, сделанных авторами, к которым он относился с нескрываемым презрением. Подобный под­ход Ленина к буржуазной литературе является определяю­щим. Его интеллект всегда настроен на крайне критическую волну.

Зачем все это было нужно Ленину? Литературный труд прокормить его не мог. Его книжки и брошюры интересова­ли десятки, максимум сотни людей. Писал он очень „темно". Но Ленин где-то в глубине души чувствовал свое призва­ние: быть во главе партии, движения, а может, и революции. Наблюдательный Троцкий пишет, что "Ленин приехал за границу не как марксист „вообще", не для литературно– революционной работы „вообще"… Нет, он приехал как по­тенциальный вождь, и не вождь вообще, а вождь той рево­люции, которая нарастала, которую он чувствовал и осязал. Он приехал, чтобы в кратчайший срок создать для этой революции идейную оснастку и организационный аппа­рат…". Ленин готовился, Ленин учился, Ленин создавал себя для будущего. Ну а книги, которые он писал (у них, повторю, до революции было очень мало читателей), были нужны не только как инструмент борьбы, но и как антураж. Какой же вождь без собственных книг! Ведь это олицетво­рение мудрости… У Ленина была потребность всю полити­ческую мозаику действительности осмысливать прежде все­го в статьях, заметках, рецензиях, откликах, памфлетах.

Почему я назвал выше интеллект Ленина мощным, но односторонним? Знакомство с множеством его работ свиде­тельствует: о чем бы ни говорил или ни писал Ленин, в конечном счете он все сводил только к политике, политиче­ским реалиям, политическим пристрастиям. Могут сказать: но ведь Ленин — политик! Что вы от него хотите! Однако я Думаю и даже убежден, что абсолютная политизация его мышления вольно или невольно искажает почти все (в той или другой степени), что отражается в его мозгу.

На развитие ленинского интеллекта оказала огромное воздействие западноевропейская социалистическая мысль. Правда, Ленин усваивал эти идеи через призму возможного их использования в России. Ленин широко использовал в своих трудах идеи, мысли, положения, которые развивались Плехановым, Аксельродом, Даном, Потресовым и особенно зарубежными марксистами. Например, у Ленина прослежи­ваются положения об особенностях буржуазно-демократи­ческой революции, ее движущих силах и революционной ситуации, которые были до него детально разработаны Кар­лом Каутским. И было время, когда Ленин воздавал долж­ное этому выдающемуся марксисту.

Конечно, когда Каутский осудил диктаторство больше­виков и написал, что с помощью октябрьского переворота утвердилось „казарменное мышление., которое сводится к тому, будто голое насилие является решающим фактором в истории", Ленин тут же предал теоретика большевистской анафеме.

До Октябрьской революции Ленин и Каутский обменя­лись несколькими сухими, официальными письмами. Ради­кал Ленин и демократ Каутский были слишком разными людьми, чтобы установить между собой дружеские отноше­ния. Однако интеллектуальное влияние Каутского на Лени­на бесспорно.

Сейчас, представляется, самое время проследить, как ле­нинский интеллект проявлял себя в различных формах ин­дивидуального сознания. Их многообразие, как известно, обусловливается исключительной сложностью, многострунностью, многосторонностью окружающего нас объектив­ного мира, а также потребностями социальной практики людей. На теоретическом уровне (интеллект) формы инди­видуального сознания выделяются более рельефно, отчетли­во и предстают обычно как политические взгляды человека, его правосознание, система личных моральных принципов, эстетические вкусы, философские воззрения, религиозные догматы. Но вместе с тем эти же формы индивидуального сознания проявляют себя также на чувственном и волевом уровнях.

Каковы были политические особенности ленинского ин­теллекта? В чем заключается тайна его политической одер­жимости?

Повторюсь, но скажу, что казнь брата Александра в 1887 году дала самый мощный, еще не осознанный тогда толчок, притяжение к истокам политического осмысления семейной трагедии. Это печальное событие совпало с окон­чанием гимназии и поступлением в Казанский университет. Вскоре — исключение из учебного заведения и приобрете­ние Ульяновым статуса человека под „гласным надзором" полиции. Переломный возраст, взросление непосредственно совпали с событиями, которые поставили юношу в положе­ние полуотверженного. В то же время возможность, не ра­ботая, поглощать массу книг, в том числе социально-поли­тического характера, исподволь формировала в характере молодого Ульянова повышенный, особый интерес к полити­ке государства российского, общественным движениям, со­циальным процессам.

Будь Владимир Ульянов сыном рабочего или бедного мещанина, даже большие природные способности не вырва­ли бы его из своей среды. А здесь у молодого человека, не заботящегося о куске хлеба и предающегося размышлени­ям по поводу прочитанного, всеми этими обстоятельствами была затронута некая сокрытая важная струна его души, начавшая формировать установку всей жизни.

Пройдет совсем немного времени, и юный Ульянов уве­рует в себя как человека, для которого уготована судьба политического литератора, политического публициста, че­ловека-социалиста — нечто загадочно непонятное и тре­вожное, с налетом некоего народнического романтизма. Не­повторимое сцепление жизненных обстоятельств, социаль­ных условий плюс богатые природные данные сформиро­вали ум человека, для которого политика (и все, что с ней связано) стало смыслом всей его жизни. Политическое со­знание выглядело явной аномалией, но и эпицентром на фоне всех его остальных склонностей, способностей и устремлений.

Эта политическая флюсообразность ленинского интел­лекта часто принимала просто уродливые формы. Извест­ный советский дипломат ленинского времени Адольф Абра­мович Иоффе вспоминал, что Ленина в международных вопросах интересовала лишь политическая сторона дела: продвигает ли данная конкретная акция дело революции. „Помню, — пишет Иоффе, — как перед самым подписанием одного договора… В.И. мне прислал записку: „Если договор гарантирует советизацию (данного государства), согласен на его подписание; если нет — не согласен".

Ленин не просто обладал „политизированным" интел­лектом, он умел утверждать свою политическую линию канализированием общественной неприязни и даже ненависти в отношении ее врагов. В своих воспоминаниях о Ленине писатель Ф.А.Березовский описывает выступление Ленина на заседании ВЦИК в апреле 1918 года: „…ленинский голос зазвучал тревогой и ненавистью к тем, кто разрушал и сабо­тировал великое дело освобождения трудящихся. И нена­висть загоралась огнем во взглядах людей, одетых в серые гимнастерки и черные куртки… Конец доклада был насы­щен такой уничтожающей иронией к врагам рабочего клас­са, что тишина аудитории то и дело прерывалась взрывами заразительного смеха. Казалось, что Ленин стер, уничто­жил, похоронил своих противников до их выступлений…

Помню густую, тесную толпу, выносившую меня в сти­хийном потоке (после выступления. — ДА) на улицу. Во­круг меня горели энтузиазмом глаза. То там, то здесь звуча­ли короткие фразы:

— Долго не забудут меньшевики и эсеры…

—  Еще бы!.. Ильич-то?! Он, брат, покажет!

—  С ним все будет наше!

—  Все возьмем! Весь мир завоюем!""

Политическое мышление Ленина отличается беспощад­ностью. Он обладает способностью „отодвинуть" в сторону все нравственные, гуманные и иные соображения во имя „политической целесообразности". Универсальная политиче­ская доминанта предписывает всем принимаемым решениям только один классовый вектор. Кажется порой, что это мозг политического автомата.

Ленину докладывают Д.Курский и Л.Каменев по делу о спекуляции в Главсахаре: „…Ввиду того, что все привлечен­ные к делу лица, за исключением Григорьева, постановлени­ем Московской ЧК уже расстреляны и в этих условиях рассмотрение дела в отношении одного Григорьева постави­ло бы трибунал в невыгодные условия…" Далее Курский и Каменев рассуждают, что Григорьева можно было бы „унич­тожить во внесудебном порядке", ибо „лишение свободы сделало бы его мучеником в глазах приверженцев". Но мож­но и „условно освободить на поруки всей общины трезвен­ников…".

Ленин краток: „Согласен с Курским и Каменевым".

Председатель Совнаркома согласен с явным беззакони­ем (расстреляны без суда, по постановлению ЧК) лишь по­тому, что установленная им политическая система одобряет подобное решение. Вождистская власть такова, что от осо­бенностей политического мышления одного человека, спе­цифики его интеллекта зависят судьбы множества людей.

В своей записке Чичерину 20 июля 1920 года Ленин предлагает подумать, как установить особые отношения с Ирландской Республикой без ухудшения отношений с Анг­лией.

„…Или можно тайный договор с Ирландской Республи­кой (пожалуй, следует условие: взаимоинформация, помощь курьерами, изданиями, по возможности оружием, связями); через Ирландскую Республику — связь с коммунистами ир­ландскими…"

Предлагая заключить „тайный договор", Ленин нисколь­ко не смущается тем, что его борьба с Керенским в огром­ной степени была построена на разоблачении Председателя

Временного правительства в его приверженности и верности тайным договорам. Тогда Ленин в статье „Над кем смеетесь? Над собой смеетесь!" писал, что „искренность в политике есть вполне доступное проверке соответствие между сло­вом и делом". Говоря об „искренности" в политике, Ленин, однако, совсем не собирался смеяться над собой.

Ленинские представления о политическом строе, его умозаключения о „политической целесообразности" стано­вятся доминантой реальной жизни. Ленин просто гениален (с точки зрения достижения большевиками своих целей) в нахождении и принятии единственных политических реше­ний в критические моменты, ведущих к успеху в той или иной ситуации. Так, после февраля 1917 года ни у кого из социал-демократов не возникало даже мысли о возможно­сти немедленного перехода к социалистическому (больше­вистскому) этапу революции. Ленин, оценив ситуацию, уви­дел уникальный шанс взять власть. Сколько нужно было иметь политической решимости, чтобы пойти на преступ­ный брестский сговор с немцами! Но выбора у Ленина не было; он пришел к власти на обещании дать мир народу. Не всякий бы решился отдать пол-европейской части России во имя внешнего мира, равного колоссальному поражению, при разгорающемся внутреннем пожаре.

Когда в середине 1918 года Советская Россия сократи­лась до размеров Московского княжества, Ленин увидел единственный способ устоять, уцелеть, но главное — сохра­нить власть при помощи неограниченного террора. И он пошел на этот чудовищный террор! Можно назвать десятки других более крупных и более мелких обстоятельств и си­туаций, когда Ленин, внешне не колеблясь, принимал един­ственное спасающее большевиков решение. Бывали момен­ты, когда он буквально балансировал над бездной, но поли­тические расчеты, а порой и интуиция выручали его. Это был гениальный ум демона-политика.

Даже и глубоко больного Ленина тянуло только к по­литике. Она была его страстью, увлечением, судьбой, про­клятием. Летом 1922 года он говорил врачу Кожевникову:

— Политика — вещь захватывающая сильнее всего, от­влечь от нее могло бы только еще более захватывающее дело, но такого нет.

Полная „политизация" ленинского мышления не могла не отразиться и на его правосознании. Юрист по образова­нию, Ленин мало интересовался специальными вопросами юриспруденции. Для него право было лишь гранью полити­ки. Он всегда был политическим прокурором.

После октябрьского переворота старая судебная систе­ма подверглась разрушению. Большевики, загипнотизиро­ванные романтизированным опытом Французской револю­ции, стали создавать революционные трибуналы. Весьма долго главным критерием оценки правонарушения и престу­пления была „революционная совесть". Длительное время приговоры не могли быть обжалованы ни в апелляционном, ни в кассационном отношениях. Юристов в трибуналах поч­ти не было. В 1917—1919 годах едва ли не единственной мерой наказания была смертная казнь — расстрел. Никто никогда не узнает, сколько россиян — не только „помещи­ков, капиталистов и белых офицеров", но и просто случай­ных людей, почему-либо оказавшихся на пути власти, — после краткого „суда", а порою и без него, было отправлено на тот свет.

Правосознание Ленина имело огромное поле деятельно­сти, поскольку он, будучи Председателем Совета Народных Комиссаров, был непосредственным творцом множества де­кретов. Все они были, как и „положено" в революционное время, бестолковыми, сумбурными, поспешными, односто­ронними. Ленин всегда вносил в содержание декретов эле­менты классовости, масштабности и неотвратимости жесто­кого наказания.

Имея перед глазами революционных деятелей Француз­ской революции, Ленин давно уверовал, что беспощадность, непреклонность, твердость в репрессиях — истинно вели­кие качества большевика. Сразу после октябрьского перево­рота был отменен введенный Керенским закон о смертной казни для солдат. Когда Ленин узнал об этом, вспоминал Троцкий, он пришел в страшное негодование:

— Вздор. Как же можно совершить революцию без рас­стрелов? Неужели же вы думаете справиться со всеми врага­ми, обезоружив себя? Какие еще есть меры репрессии? Тю­ремное заключение? Кто ему придает значение во время гражданской войны, когда каждая сторона надеется побе­дить?

Его утешали, что отменена смертная казнь только для дезертиров. Все было напрасно. Он настойчиво твердил:

— Ошибка, недопустимая слабость, пацифистская ил­люзия…

Порешили на том, что если нужно, то „лучше всего просто прибегнуть к расстрелу, когда станет ясным, что другого выхода нет". На этом и остановились. Юрист Ульянов-Ленин считал совершенно нормальным, вопреки закону-декрету, расстреливать людей: „Как можно совершить революцию без расстрелов?"

В дальнейшем Ленин поможет большевикам возвести беззаконие в закон. „Революционный", разумеется. При этом Ленину будет всегда казаться, что чем более политиче­скую окраску носит ситуация, тем для революции лучше. В ноябре 1921 года Председатель СНК пишет народному ко­миссару юстиции записку:

„…Обязательно этой осенью или зимой 1921—1922 гг. поставить на суд в Москве 4—6 дел о московской волоките, подобрав случаи „поярче" и сделав из каждого суда полити­ческое дело". Разумеется, если обычного бюрократа наречь контрреволюционером, исход процесса нетрудно предска­зать. Ленин так до конца своих дней и не поймет, что созда­ваемая им Система — фактически апофеоз государственной бюрократии. В сталинские времена контролеры стояли поч­ти над каждым человеком, но бюрократии не убавлялось. Эта иллюзия, что контролем, карой, угрозой репрессии можно достичь созидательных целей, жила на протяжении десятилетий в советском обществе. Да и сейчас еще не ис­чезла… Но вначале она утвердилась в сознании отца социа­листического государства.

Показательные процессы (пусть народ „трепещет") — слабость Ленина. Многократно он рекомендует ВЧК, Нарко­мату юстиции припугнуть людей „политическим процес­сом". В письме к А.Д.Цюрупе рекомендует „за неправиль­ную отчетность и за убыточное ведение дела" организо­вать „ряд образцовых процессов с применением жесточай­ших мер". Ленин убежден, что чем больше людей будет знать об этих репрессиях, тем их исполнительность и при­лежание будут выше. Но в то же время Ленин советует Уншлихту: „Гласность ревтрибуналов — не всегда; состав их усилить вашими людьми, усилить их связь (всяческую) с ВЧК, усилить быстроту и силу их репрессий, усилить внима­ние ЦК к этому". Тривиальные, обычные, повседневные расстрелы: стоит ли обо всем говорить? С началом знамени­того красного террора регулярно печатали списки расстре­лянных. Но их оказалось так много, что физически стало невозможно публиковать все эти мартирологи. Так строи­лось ленинское „правовое" общество.

Ленин, будучи главой правительства, искренне верит, что его  указания могут являться прямым основанием для приговора. Мягкого или жестокого, но решения судьбы конкретного человека. В его сознании это как раз значит „действовать по-революционному". В телеграмме Евгении Богдановне Бош (которая в своих воспоминаниях умиляет­ся, что Владимир Ильич и Надежда Константиновна однаж­ды пригласили ее к себе „чай пить") Ленин требует „сомни­тельных запереть в концентрационный лагерь вне города". В том же ключе рекомендует Уншлихту и Сталину за разво­ровывание народного добра: „…поимка нескольких случаев и расстрел…".

С тех пор в нашей стране столько людей посадили в концлагеря, стольких расстреляли, а „сомнительных" не убавилось и количество воров едва ли сократилось.

Ленин прожил мало, чтобы проанализировать всю эту криминальную статистику за более длительный период, не­жели первые семь лет советской власти. Но ясно одно — ставка на жестокие, революционные меры себя не оправда­ла. Общество, основанное на насилии, страхе наказания, уг­розе репрессий, несправедливых законах, не в состоянии избавиться от извечных человеческих пороков. Не избави­лись от них и демократические системы, но, по храйней мере, сам термин „права человека" не был под запретом, как в государстве, основателем которого был Ленин.

Интеллект Ленина, как мощная мыслящая политическая „машина", включил без остатка правосознание в революци­онную методологию мышления и действия. Хотел того или нет юрист Ленин, но его практические шаги на этом попри­ще лишь демонстрировали иллюзорность большевистского права.

Следует отметить еще один момент. Пока Ленин был в тихой и спокойной Швейцарии, он убедительно критиковал аграрные прения в Думе, разносил П.Н.Милюкова за „приу­крашивание крепостничества", предсказывал, что при социа­лизме „способ Рамсея" в промышленности позволит сокра­тить рабочий день до менее чем 7 часов, возмущался поли­цейскими гонениями царизма… Но стоило прийти к власти этому эмигранту, как „полицейские гонения царизма" пока­зались детскими забавами перед ужасами пролетарской дик­татуры.

Повествуя о Цезаре, его гибели, летописец изрек: „То, что назначено судьбой, бывает не столько неожиданным, сколько неотвратимым". То, что произошло в России в октя­бре 1917 года и позже, можно было предсказать. Это,в частности, делали Плеханов и меньшевики, Милюков и ка­деты. Секта большевистских подпольщиков, выросшая в грозную партию, не могла изначально дать что-либо хоро­шее России. Но исторически так сложилось, что все сцена­рии будущего, родившиеся в голове вождя этой партии, по­стоянно менявшиеся, уточнявшиеся, стали программой раз­рушения великой страны, пытавшейся в феврале 1917 года выйти на столбовую дорогу цивилизации.

Каковы философские особенности интеллекта Ленина? Ведь все мы, и автор настоящей книги в том числе, в свое время утверждали в своей догматической слепоте, что автор „Материализма и эмпириокритицизма" — крупнейший фи­лософ XX века.

Эта ленинская работа, написанная в 1908 году, не будь ее автор лидером тех сил, которые „потрясли весь мир", на долгие десятилетия была бы малозаметной книжкой, о кото­рой бы знали и помнили лишь самые узкие специалисты в области гносеологии. Я думаю, что даже эти специалисты не рискнули бы поставить этот труд в один ряд с книга­ми русских философов того времени: Н.А.Бердяева, отца С.Булгакова, С.Л.Франка, Л.П.Карсавина, Н.О.Лосского, Ф.А.Степуна, И.А.Ильина, О.П.Флоренского и некоторых других.

Профессор В.В.Зеньковский из Богословского правос­лавного института в Париже в своей фундаментальной двухтомной „Истории русской философии" пишет: „Фило­софские интересы Ленина сосредоточивались почти исклю­чительно навопросах философии истории — все остальное его интересовало лишь в той мере, в какой те или иные учения в теории могли влиять на философию истории. Но и в философии истории Ленин раз на всю жизнь принял по­строения Маркса — и уже ничто вне их его не интересо­вало. Эта внутренняя узость, присущая изначально Ленину, превращает его философские писания в своеобразную схо­ластику (в дурном смысле слова). Все, что „соответствует" позиции диалектического материализма, укрепляет ее, — приемлется без оговорок; все, что не соответствует, — от­брасывается только по этому признаку".

Зеньковский не сгустил краски. Он лишь подтвердил то, что писал сам Ленин в своем философском труде: „Идя по пути Марксовой теории, мы будем приближаться к объ­ективной истине все больше и больше (никогда не исчерпы­вая ее); идя же по всякому другому пути, мы не можем прий­ти ни к чему, кроме путаниц и лжи".

Другими словами, философы и ученые фактически лишь те, кто придерживается марксистской методологии. Абсурдность такого вывода сразу обесценивает ленинские философские изыскания, хотя в области гносеологии есть некоторые положения, сформулированные В.И.Ульяновым, которые идут в русле общепринятого научного знания. Но сама категоричность выводов, что является фирменным сти­лем Ленина как политика, организатора и философа, вызы­вает внутреннее сопротивление.

Вся ленинская философия, по сути, имеет целью разде­лить мыслителей на „чистых" и „нечистых", материалистов и идеалистов. Именно для этого так много муссируется „ос­новной вопрос философии", каковым он едва ли является и лишь придает привкус пропагандистского, даже классового деления в области общественной мысли. Думаю, действи­тельная заслуга Ленина в этой области заключается в при­дании философии социального характера, но сделано это, к сожалению, с целью разделить „философов на два больших лагеря". Большевистскими призывами выглядят ленинские заклинания не верить ни одному буржуазному профессору в области философии. Ведь они — „ученые приказчики тео­логов".

Поражает настойчивость Ленина доказать, что та фило­софская школа, которая допускает существование религии, не является научной. Если общенаучные рассуждения Лени­на можно принимать или не принимать, считать их удачны­ми или неудачными, что является обычным делом в философской литературе, то провозглашенный принцип партий­ности для философского анализа естествознания сразу вы­водит читателя за рамки науки в область идеологической борьбы и большевистских оценок.

Еще меньшее значение имеет труд „Философские тетра­ди", представляющий ленинский конспект работ как ряда философов-классиков, так и менее известных ученых. Даже сам Ленин не придавал им самостоятельного значения, на­зывая „тетрадками по философии", мыслями „для себя". Это комментарии и идеи, возникшие у внимательного и при­страстного читателя, каким был Ленин, „по поводу" про­читанного.

Верно заметил Бердяев, что Ленин „по философии чи­тал исключительно для борьбы, для сведения счетов с ере­сями и уклонами в марксизме. Для обличения Маха и Аве­нариуса, которыми увлечены были марксисты-большевики Богданов и Луначарский, Ленин прочел разную философ­скую литературу. Но у него не было философской культу­ры; меньше, чем у Плеханова. Он всю жизнь боролся за целостное, тоталитарное мировоззрение…".

Последнее замечание Бердяева, по-моему, очень метко характеризует философскую сущность интеллекта вождя русских большевиков. Безоговорочно приняв социально-по­литическую и философскую доктрину Маркса (действи­тельно крупный шаг в истории мировой общественной мыс­ли), Ленин тем самым обрек себя лишь на догматическое комментирование выдающегося учения. Ни одна социаль­но-политическая теория не может быть универсальной, гло­бальной, надвременной. Но именно в такую превратил марк­сизм Ленин.

Впрочем, Бердяев, Степун, Франк и некоторые другие российские мыслители могли со временем считать, что им повезло. Когда Ленин в марте 1922 года прочел сборник статей „Освальд Шпенглер и закат Европы", подготовлен­ный этими авторами, он пишет записку управделами СНК Н.П.Горбунову, в которой называет книгу „белогвардей­ской" и поручает поговорить о ней с заместителем предсе­дателя ГПУ И.С.Уншлихтом… Философов не расстреля­ли за „белогвардейские" убеждения, что было нормальной практикой того времени, а лишь изгнали из отечества.

Философская грань интеллекта Ленина была сильной в своей убежденности, но явно догматичной. Абсолютная уве­ренность в том, что „философия Маркса есть законченный (курсив мой. —Д-В.) философский материализм", послед­няя вершина, единственно верная теория, говорит о догмати­ческой ограниченности Ленина. Эта узость проявилась, в частности, наиболее ярко в его труде „Государство и рево­люция", утопическом прежде всего потому, что автор аб­солютизировал некоторые догмы Маркса и Энгельса. Чего только стоят утверждения Ленина, что новый социалисти­ческий строй ликвидирует бюрократию, ибо „при социализ­ме все будут управлять по очереди и быстро привыкнут к тому, чтобы никто не управлял".

Для Ленина очень много значило, говорится ли о дан­ном предмете, явлении что-либо у основоположников марк­сизма. С ленинских времен почти до дней настоящих у ком­мунистов главный аргумент в споре — соответствующая цитата, подходящая к случаю идея, конкретное „указание" классиков.

Критикуя меньшевика Н.Н.Суханова, Ленин в одной из последних своих работ писал: „Для создания социализма, говорите Вы, требуется цивилизованность. Очень хорошо. Ну а почему мы не смогли сначала создать такие предпо­сылки цивилизованности у себя, как изгнание помещиков и изгнание российских капиталистов, а потом уже начать дви­жение к социализму? В каких книжках прочитали Вы, что подобные видоизменения обычного исторического порядка недопустимы или невозможны?"

По Ленину, если в Марксовых „книжках" это не возбра­няется, то можно „исторический порядок" делать любым.

Ленинский интеллект, что касается теоретического от­ражения действительности, не был загадочным, ибо здесь властвовали догматизм, одномерность, однозначность марк­систских выводов.

„Социализм", созданный Лениным, даст наиболее уни­версальную — тоталитарную — форму бюрократии и дог­матизма. Впрочем, в кое-каких их неистребимых проявлени­ях Ленин успел убедиться еще при своей жизни. Десятки, сотни его распоряжений о показательных процессах, судах, расправах с бюрократами, „дураками" не дали положитель­ного результата…

Догматическая узость ленинского интеллекта вырази­лась и в том, что для него основной социальной общностью был класс. Он был певцом рабочего класса, хотя отводил ему лишь роль основной силы его партии. Проблема лично­сти, ее прав и свобод всегда стояла у Ленина на третьем — десятом местах. Классовая апологетика доведена Лениным до социального расизма. Свои собственные взгляды Ленин с поразительной настойчивостью внедрял в своей партии, а с ее помощью распространял и в Советской России. „Это и есть, — писал Бердяев, — диктатура миросозерцания, кото­рую готовил Ленин".

Эстетическая грань интеллекта Ленина была менее дес­потичной. Может быть, она просто стояла дальше от поли­тики, чем правосознание и философия? А может быть, пото­му что Ленин не чувствовал себя здесь корифеем? Трудно сказать, однако в основном он был более терпим к эстетиче­скому „еретичеству". Бердяев, возможно, преувеличил, на­звав Ленина „отсталым и элементарным человеком" в искус­стве, но в целом был недалек от истины.

Ленин был типичным „потребителем" искусства с весь­ма консервативным вкусом. Но крут его знакомства с лите­ратурной классикой весьма широк. Естественно, больше все­го он цитирует и использует в своих произведениях Черны­шевского — более 300 раз! — против, кажется, двух раз Достоевского. Наиболее часто обращается Ленин в своем политическом творчестве к Грибоедову, Крылову, Салтыко­ву-Щедрину, Гоголю, Тургеневу и всего несколько раз к Пушкину, Лермонтову, как мы уже сказали, Достоевскому, Толстому (хотя есть специальные статьи о нем).

Ленин читал художественные произведения как поли­тик, ища в них ответа на многие социально-экономические вопросы. Трудно сказать, кто был еще особенно любим Ле­ниным, кроме Чернышевского, но по ряду косвенных при­знаков можно отнести к ним Некрасова, Успенского, Горь­кого, Салтыкова-Щедрина, Тургенева, Толстого, Гончарова, Писарева. Ленин был даже несколько „старомоден", отдавая предпочтение классике перед модными для своего времени художниками слова. Неудивительно, что Ленину особенно нравились „Что делять?" Чернышевского и „Мать" Горького, в которых исключительно остро поставлены социально-по­литические проблемы общества при сравнительно невысо­ком их художественном воплощении.

Ленин наиболее близок лично был к Горькому, хотя именно этот писатель в 1917—1918 годах особенно остро и резко критиковал лидера большевиков. В это время автор „Матери" печатал в петроградской газете „Новая жизнь" свои публицистические статьи. Всего под рубрикой „Несво­евременные мысли" Горький успел опубликовать в газете сорок восемь статей. Часто они были открытой полемикой между большевистской „Правдой" и „Новой жизнью", пока в июле 1918 года газета, где сотрудничал Горький, не была закрыта по распоряжению Ленина. Это и понятно, ибо Горький уже после октябрьского переворота писал, напри­мер, 7(20) ноября 1917 года: „..Ленин и соратники его счита­ют возможным совершать все преступления, вроде бойни под Петербургом, разгрома Москвы, уничтожения свободы слова, бессмысленных арестов — все мерзости, которые де­лали Плеве и Столыпин". Здесь же Горький резюмирует: „Вот куда ведет пролетариат его сегодняшний вождь, и надо понять, что Ленин не всемогущий чародей, а хладнокров­ный фокусник, не жалеющий ни чести, ни жизни пролета­риата".

Конечно, все эти статьи в „Новой жизни", как и многие другие, изданные в то же время, не вошли в тридцатитомное собрание сочинений писателя. Разве могли позволить боль­шевики, чтобы заявление Горького, подобное тому, что он сделал в год смерти Ленина, стало известно советскому читателю? А оно таково: „Вероятно, при Ленине перебито людей больше, чем при Уоте Тайлере, Фоме Мюнцере, Гари­бальди".

Но с начала 20-х годов Горький меняет тональность в отношении Ленина. Писатель, почувствовав, что власть устояла, не может обойтись без помощи ее и лично Ленина. Так, например, в апреле 1919 года он обратился к Пред­седателю Совнаркома, прося освободить левую эсерку Н.АШкловскую — секретаря А.А.Блока (спустя полгода после просьбы ее выпускают); в сентябре 1920 года Горький лично встречается с Лениным, в сентябре следующего года бьет челом перед Лениным по поводу разрешения выезда за границу известного издателя З.И.Гржебина… Эти просьбы и встречи не прошли бесследно: Ленин обладал сильной ду­ховной „радиацией". Скоро Горький станет почти ручным.

Ленин лично, повторюсь, смотрел на литературу и ис­кусство как потребитель. Но как лидер партии видел в них мощный инструмент политического влияния. Может быть, поэтому он враждебно относился к футуризму, другим мо­дернистским течениям и школам в искусстве? Но почему он одно время ратовал за ликвидацию оперы и балета? Может быть, тоже потому, что не видел, как артисты Большого театра будут вдохновлять отряды по продразверстке? Ведь известно его высказывание об опере и балете как „придвор­ном искусстве", далеком от народа.

Ум этого человека, иногда способный восхищаться му­зыкой, поэзией, тем не менее главное предназначение искус­ства видел в развитии „лучших образцов, традиций, резуль­татов существующей культуры с точки зрения миросозерца­ния марксизма и условий жизни и борьбы пролетариата в эпоху диктатуры". Так он изложил задачи Пролеткульта в проекте резолюции, подготовленной им. По сути, для него культура и искусство ценны лишь с точки зрения их полез­ности марксизму. Надо ли говорить, сколь ограничен этот подход.

По поручению Политбюро Бухарин готовился высту­пить в октябре 1920 года на съезде Пролеткульта. Ленин предложил в своей записке взять за основу следующий по­литический алгоритм:

1. Пролетарская культура=коммунизм

2. Проводит РКП

3. Класс—пролетариат=РКП=Советская власть.

Так мыслил этот человек. Мощный ум был односторонен, узок и ничем не хотел обременять себя, кроме полити­ки, марксизма, диктатуры пролетариата, классовой борьбы, революции, схваток с оппортунизмом, либерализмом, бур­жуазией…

Интеллект и религия. Не верится, что Ленин даже в детстве был верующим человеком. Г.М.Кржижановский ут­верждал, что Ленин якобы рассказывал ему, „что уже в пятом классе гимназии резко покончил со всяческими во­просами религии: снял крест и бросил его в мусор…".

Думаю все же, что это произошло позже. Нельзя забы­вать, что отец и мать Ульянова были глубоко религиозными людьми, но не были фанатиками веры. Тем более что гим­назия требовала посещения церкви, исполнения многих её обрядов. Но в послегимназические годы Ленин уже был убежденным атеистом. Как и почему мог произойти столь решительный перелом в условиях, когда религия в обществе была важнейшей духовной пищей многих людей?

Трудно ответить на этот вопрос однозначно. Это еще одна тайна ленинского интеллекта. Но, думаю, решающее значение вновь имели семейные события: смерть отца и бра­та, которых, несмотря на долгие молитвы матери, не уда­лось спасти, свое исключение из университета, а главное, раннее приобщение к материалистической литературе.

Многие биографы и люди, встречавшиеся с Лениным, отмечают огромную „физическую силу" его ума. Может быть, потому что он обычно подавлял оппонента в спорт своей абсолютной неуступчивостью; возможно, производи­ла впечатление бескомпромиссность его суждений, одно­мерная, почти фанатичная убежденность. Так это или нет, но очень многие (и не без оснований) стали усиленно под­черкивать силу ленинского ума формой облика его головы. А.В.Луначарский отмечает, что „строение черепа Владими­ра Ильича действительно восхитительно. Нужно несколь­ко присмотреться к нему, чтобы оценить эту физическую мощь, контур колоссального купола лба и заметить, я бы сказал, какое-то физическое излучение света от его поверх­ности".

Мы с вами не видели Ленина живым и не можем ут­верждать, что купол лба „излучает свет". Перед нами пять­десят пять томов его собрания сочинений, сорок томов ле­нинских сборников, тысячи неопубликованных документов, тысячи апологетических книг, написанных о нем, и малая горстка книг беспристрастных и честных. А главное, что дает нам писательское право судить об интеллекте Лени­на, — его деяния. По его чертежам и планам.

Все же я бы выделил главное в уме этого человека: идея силы и воля к власти. Революция была главным средством достижения власти, которая могла быть только диктатурой. Поразительная по уникальности комбинация рациональных, эмоциональных и волевых компонентов сознания сформиро­вала ум человека не только одержимого идеей революцион­ного переустройства мира, но и способного политически и организационно осуществить, сделать все для ее претворе­ния в жизнь Да, можно говорить, что ленинская власть — выкидыш первой мировой войны. Но Ленин смог его ожи­вить. Коммунизм — идея западная, не прижившаяся нигде. Ленин силой привил ее в России, не остановившись перед столь страшными потрясениями, которые делают саму цель ничтожной.

В ленинском сознании политика была обособлена от морали. Это одна из глубинных причин трагедии не только этого человека, но и великого народа, который насильно повели исторической тропой ленинизма.

Ленин, тем не менее, не мог выйти из мира нравственно­сти, где извечно борются Добро и Зло.

„Роковой человек"

Так назвал Ленина Бердяев, давая ему оценку с мораль­ной стороны. Добро было для него все, что служит рево­люции, зло — все, что ей мешает. Революционность Лени­на, — писал великий мыслитель, — имела моральный ис­точник, он не мог вынести несправедливости, угнетения, эксплуатации? Но, став одержимым максималистической революционной идеей, он в конце концов потерял непос­редственное различие между добром и злом, потерял отно­шение к живым людям, допуская обман, ложь, насилие, же­стокость. Ленин не был дурным человеком, в нем было и много хорошего. Он был бескорыстный человек, абсолютно преданный Идее, он даже не был особенно честолюбивым и властолюбивым человеком, он мало думал о себе. Но ис­ключительная одержимость одной идеей привела к страш­ному сужению сознания и нравственному перерождению, к допущению совершенно безнравственных средств в борьбе. Ленин был человеком судьбы, роковой человек…" Я думаю, этот фрагмент из размышлений Бердяева схва­тывает главное, характеризующее моральную сторону ле­нинского интеллекта.

Многое в нравственных поступах Ленина трудно объяс­нимо; это действительно перст судьбы, ее рок. Почему Ле­нин, проявлявший столько трогательной заботы о своих со­ратниках и окружении, был способен распорядиться о фак­тическом лишении представителей „непролетарского клас­са" продовольственных пайков в 1918 году, что обрекало тысячи людей на голодную смерть? Неужели Ленин, никог­да не имевший личных ценных вещей, не видел или считал нормальным, что под маркой Коминтерна расхищаются, раз­воровываются в огромных размерах награбленные у русско­го народа ценности? Почему было потеряно это различие между добром и злом?

Объяснять эти аномалии только конкретной ситуацией, „мятежным временем", „эпохой крушения" — слишком од­нолинейное решение. Ленин был неизмеримо сложнее и противоречивее элементарных схем, объясняющих мотивы его поступков и поведения.

В октябре 1920 года в Москве собрался III съезд Рос­сийского Коммунистического Союза Молодежи. В первый же день его работы, 2 октября, к вечеру, перед делегатами выступил Ленин. В этом программном выступлении, кото­рое на протяжении трех дней печатала „Правда", Ленин коснулся множества вопросов, но остановился особо на во­просах морали. В нашей стране сотни миллионов людей читали, конспектировали, изучали эту речь. В ней есть важ­ные общечеловеческие, но тривиальные моменты, например, о необходимости овладения знаниями, опытом прошлых по­колений. Но мы на веру брали (автор книги тоже) абсолют­но ложное умозаключение, что есть лишь одна истинная мораль, та, „которая подчинена интересам классовой борьбы пролетариата". Ленин решительно отмел мораль общечело­веческую, мораль религиозную. Он, по существу, пропове­довал мораль социального расизма. Согласиться, что единственно высокая мораль — мораль пролетарская, то есть коммунистическая, ничем не лучше фашистских рас­суждений об „арийской морали".

По сути, Ленин утверждал, что Зло и Грех изначаль­но гнездились в лоне имущих, богатых, властных. Поучая крестьянскую молодежь (их было больше на съезде), кото­рой надо было во всем учиться у пролетариев, Ленин иллюстрирует свои тезисы: „Если крестьянин сидит на отдельном участке земли и присваивает себе лишний хлеб, то есть хлеб, который не нужен ни ему, ни его скотине, а все остальные остаются без хлеба, то крестьянин превращается уже в эксплуататора". Любой прибавочный продукт, полу­ченный и не сданный государству, делает крестьянина вра­гом советской власти.

Ленин в своей речи сформулировал критерий нравствен­ности, заключающийся в ее соответствии задачам построе­ния коммунистического общества. По сути, и террор, и политические убийства, и церковные конфискации, и конц­лагеря для инакомыслящих вписываются в нравственные дела, ибо на такой основе и строился коммунизм. Вероятно, это одна из самых глубоких греховностей вождя. Он прев­ратил мораль в политизированное, классовое духовное об­разование. Как пишет Д. Штурман, „социальная этика Лени­на… в этой речи, обращенной к невежественным подрост­кам, составляющим основную массу комсомольцев начала 20-х годов, целиком укладывается в роковую формулу Гит­лера: „Я освобождаю вас от химеры совести".

Ленин, похоже, полностью утратил „различие между добром и злом" уже через пару месяцев после октябрьского переворота. Но дело здесь, повторюсь, не только в обстоя­тельствах момента. Видимо, степень убежденности Ленина в ряде догматов марксизма была столь большой, что они превратились в навязчивые стереотипы мышления, даже подсознательные проявления. Соприкоснувшись с социаль­ной реальностью, эта безбрежная убежденность выразилась в социальном, нравственном фанатизме Ленина. Иначе чем можно объяснить написание страшной статьи — да, страшной — в декабре 1917 года: „Как организовать сорев­нование?". Она была для советских людей тоже из перечня „обязательной литературы".

Я просто приведу несколько фрагментов из этой исте­рически фанатичной статьи. „..Никакой пощады этим вра­гам народа, врагам социализма, врагам трудящихся. Война не на жизнь, а на смерть богатым и их прихлебателям, бур­жуазным интеллигентам, война жуликам, тунеядцам и хули­ганам…"

„…Богатые и жулики, это — две стороны одной медали, это — два главных разряда паразитов, вскормленных капита­лизмом, это — главные враги социализма, этих врагов надо взять под особый надзор всего населения, с ними надо рас­правляться, при малейшем нарушении ими правил и законов социалистического общества, беспощадно".

Ленин предлагает конкретные формы социалистическо­го контроля: "В одном месте посадят в тюрьму десяток бо­гачей, дюжину жуликов, полдюжины рабочих, отлынивающих от работы… В другом — поставят их чистить сортиры. В третьем — снабдят их, по отбытии карцера, желтыми билетами, чтобы весь народ, до их исправления, надзирал за ними, как за вредными людьми. В четвертом — расстреляют на месте одного из десяти, виновных в тунеядстве…"

Утрата „различия между добром и злом" для частного человека может грозить неприятностями лишь для членов его семьи или очень ограниченного круга лиц. Ленинский же фанатизм в трактовке коммунистических догм означал полную вседозволенность в масштабах необъятного государства. Достаточно было заявить: „Именем революции!", или „По решению Совнаркома!", или ,3 интересах пролета­риата!" — и можно было обдирать алтари церквей, отби­рать шубы у старой профессуры, заставлять чистить сорти­ры „буржуазную интеллигенцию", ставить к стенке тунеядца. Особенность этой безнравственной грани ленинского интеллекта заключалась в том, что в результате целой си­стемы мер, проводимых в жизнь сонмом комиссаров, она постепенно превращалась в общественную необходимость, а затем и потребность. Ленин формировал новую мораль нации, жесткую в своей нетерпимости, беспощадности, без­думности.

Предписывая жестокие меры но отношению к буржуа­зии, элементарный бытовой минимум для главных носите­лей коммунистической морали — пролетариата, Ленин явно благоволил в смысле предоставления материальных благ своему окружению, партийной верхушке. При его привер­женности к социальной справедливости он, как ни странно, не видел в этом ничего аморального.

После переезда из Петрограда в Москву большевист­ские руководители, оккупировав лучшие гостиницы столи­цы, не удовольствовались этим.. Вскоре партверхушка пере­бралась в Кремль, заняв исторически значимые помещения. Уже в 1918 году началась массовая конфискация для руко­водства страны подмосковных особняков, принадлежавших бежавшим фабрикантам, купцам, промышленникам, царским сановникам. Кремлевский паек, кремлевские талоны были предметом вожделений функционеров рангом ниже. При крайней нехватке подвижного состава десятки новых во­ждей обзаводились персональными вагонами и даже поез­дами.

Ленин, полагаю, весьма искренне постоянно интересо­вался ходом лечения и отдыха своих соратников, слал те­леграммы с запросами. Так, Крестинский, отвечая на телег­рамму Ленина двумя письмами от 12 и 14 ноября 1921 года, подробно сообщает вождю, как проводят время и лечатся Цюрупа, Розмирович, Рыков, Сокольников, Карахан. Посол пунктуально перечисляет заключения врачей о состоянии печени, желудка больных и даже о лечении геморроя Карахана и Цюрупы…Протоколы Политбюро пестрят принятыми решениями об отпусках Томскому, Калинину, Ворошилову, Троцкому, Бухарину, Зиновьеву, Склянскому, Дзержинскому, Сталину, Каменеву, другим руководителям с предоставлением осо­бых льгот и преимуществ отдыхающим. Часто именно Ле­нин был инициатором „льготных" отпусков. На заседании Политбюро 28 марта 1921 года, например, решили предоста­вить Крестинскому отпуск на два месяца с выездом в Герма­нию. Заметим, в это время в России голодало более двад­цати миллионов человек. А в это время Ленин пишет запи­ску Молотову с предложением провести через оргбюро ЦК решения о режиме работы Зиновьева и об организации специального дома отдыха для „ответственных работников" Петрограда. Ленин требует, чтобы ему регулярно посылали бюллетень о состоянии здоровья Зиновьева.

Именно Ленин положил первые камни в фундамент бю­рократического здания, именуемого партийной номенклату­рой. Фактически формировался новый класс — верная опо­ра ленинского режима.

Забота Ленина носит явно выборочный характер: преж­де всего „ответственные работники". В дни, когда уже из­вестны факты людоедства в Поволжье, конвульсирующем от ужасного голода, Ленин пишет еще одну записку Моло­тову с предложением назначить ответственных лиц „для наблюдения за состоянием здоровья ответственных работ­ников, с еженедельным докладом в ЦК РКП(б)". Записка написана на оборотной стороне доклада Н.А.Семашко о са­мочувствии Л.Д. Троцкого.

Видимо, нужно было заботиться о состоянии здоровья и партверхушки, но, когда это приобретает характер какой– то навязчивой идеи, начинаешь сомневаться, что коммунизм предназначался для всех. Внимания высшей партийной кол­легии удостаиваются и такие вопросы. 5 декабря 1921 года в присутствии Ленина, Троцкого, Сталина, Зиновьева, Молотова, Каменева, Калинина Политбюро обсуждает вопрос „О болезни Н.М.Бухариной". Решили: „Поручить т.Семашко наблюсти за тем, чтобы Н.М.Бухарина была немедленно от­правлена под специальным надзором врачей в Германию на лечение". Почти через два месяца Ленин запрашивает Бер­лин, „как идет лечение Бухарина и его жены…".

Ленин, что касается окружения, успевает следить за всем. Пишет записку Э.М.Склянскому, чтобы тот отдал рас­поряжение о „прицепе к воинскому поезду вагона Н.И.Бухарина и М.И.Ульяновой, следующего в Крым…".

Нужно, видимо, было лечить и геморрой Карахана, и Бухарина с его женой, заботиться, чтобы лечащий врач Ста­лина В.А.Обух передал его пациенту „четыре бутылки луч­шего портвейна", но не покидает ощущение какой-то ано­мальности этого навязчивого творения Добра посреди то­тального Зла. Нищая страна не только взяла на свое полное содержание руководителей быстро возникающих многочис­ленных компартий, но и не жалеет средств (валюты, золота, отобранных у народа и церкви драгоценностей) для отдыха и лечения многочисленных новых высших сановников и их жен. Радение о благополучии одних ценой жалкого прозя­бания многих.

На протяжении десятилетий миллионы советских людей считали естественным, что партийная бюрократия свято исполняла этот один из главных заветов Ленина.

„Рокового человека" нельзя понять, не обращаясь к сви­детельствам людей, особенно хорошо знавших Ленина. В начале книги мы возвращались не раз к Н.В.Валентинову, сохранившему для нас в памяти черты раннего Ленина. Не менее интересные наблюдения Л.Д.Троцкого, который с 1917 года стал верным соратником и одним из апологетов Ленина. Я уже как-то писал, что эта апологетика имела и тайную сторону. Троцкий, бывший в революции вторым че­ловеком, был заинтересован поднять Ленина еще выше на историческом пьедестале. Этим самым незаметно как бы поднимался и второй вождь русской революции. Но тем не менее описания Троцкого, бывшего не только превосход­ным публицистом, но и талантливым психологом, весьма интересны.

Троцкий, выступая 23 апреля 1924 года на вечере воспо­минаний о В.И.Ленине, высказал ряд интересных наблюде­ний, перекликающихся с заключением Бердяева о „роковом человеке". Троцкий утверждает, что Ленин, „приехавший в революцию" в апреле 1917 года, был уже „законченный в духовном росте как теоретик, как политик, как революционер, как человек. Он был уже целиком и полностью подготовлен к той исключительной, ни с чем не сравнимой исторической роли, которую он сыграл в ближайшие месяцы".

Троцкий, выступавший без предварительной подготовки на вечере, импровизируя, говорил, что Ленин не мог прими­риться с тем, что рядом с ним были люди, которые не пони­мали, что недели решают за годы, а годы за столетия… В нем было „такое большое, могущественное внутреннее кло­котание революционного нетерпения…".

Троцкий, по существу, утверждает, что Ленин верил в свою избранную роль вождя того великого дела, которое, как выразился оратор, приведет к „перерождению человече­ства". Это вера в возможность „величайшего перерождения" (видимо, понимая под ним изменения) пронизала Ленина насквозь; он был в нравственном смысле „величайшим идеа­листом". Троцкий поясняет, что слово „идеалист" он ис­пользует как символ безграничной веры в революцию и ее „высоты".

Думаю, что эти замечания усиливают наше нравствен­ное понимание Ленина как фанатика идеи, осененного верой в свою миссию. У Ленина порой было что-то мисти­ческое в отношении конкретных ситуаций. Он очень, очень часто говорил: „Не сделаем этого — погибли". Так, 10 мая 1918 года писал А.Д. Цюрупе: если не организуем беспощад­ный военный поход на деревенскую буржуазию, „то голод и гибель революции неизбежны". Вскоре пишет телеграмму в Кинешмский совдеп, где предрекает: если не преодолеем неслыханные затруднения, то дело революции „обречено на полную гибель…". Ленин, веря в свою мистическую про­зорливость, без конца подстегивает большевиков угрозой гибели. Обращаясь к молодежи, заклинает: „без сознатель­ной дисциплины рабочих и крестьян наше дело безнадеж­но".

И так почти по любому, более или менее серьезному поводу. Но вот что интересно: пророчествуя о возможной гибели, Ленин полон моральной решимости вести караван революции до хонца. Любой ценой. Не считаясь с любыми жертвами. Он как бы стал заложником своего мессианского предназначения, ведь он — „роковой человек".

Еще раз обратимся к Троцкому. В своих весьма интерес­ных и глубоких записках о Ленине он вспоминает, как тот вел себя накануне казавшегося близким краха советской власти. Троцкий спрашивает Председателя Советского пра­вительства:

—  А если немцы будут все же наступать?

—  А если двинутся на Москву?

—   Отступим дальше на восток… Создадим Урало-Куз­нецкую республику, опираясь на уральскую промышлен­ность и на кузнецкий уголь, на уральский пролетариат и на ту часть московских и питерских рабочих, которых удастся увезти с собой. Будем держаться. В случае нужды уйдем еще дальше на восток, за Урал. До Камчатки дойдем, но будем держаться. Международная обстановка будет меняться десятки раз, и мы из пределов Урало-Кузнецкой респу­блики снова расширимся и вернемся в Москву и Петро­град…

Мысленно возвращаясь в прошлое, становится страшно за отечество. Оно было полностью во власти людей, для которых нужна была власть, только власть. Неужели он мог всерьез думать, что уход за Урал означал сохранение его Советов? В мыслях — ни слова о людях, о народе, о судьбах России. Только о власти… Правда, как вспоминают ленин­ские современники, ему иногда хотелось пожалеть людей.

В известных воспоминаниях А.М.Горького о Ленине есть фрагмент о том, как Ленин, слушая на квартире Е.П. Пешковой сонаты Бетховена в исполнении Исая Добровейна, с восхищением отозвался об „Аппассионате". Но, прищурясь, усмехаясь, он добавил:

—  Но часто слушать музыку не могу, действует на не­рвы, хочется милые глупости говорить и гладить по голов­кам людей, которые, живя в грязном аду, могут создавать такую красоту. А сегодня гладить по головке никого не­льзя — РУКУ откусят, и надобно бить по головкам, бить безжалостно, хотя мы в идеале против всякого насилия над людьми…

По словам Горького, в одной из его бесед с Лениным вождь большевиков заявил:

—  Нашему поколению удалось выполнить работу, изу­мительную по своей исторической значительности. Вынуж­денная условиями жестокость нашей жизни будет понята и оправдана. Все будет понято, все!

Согласен, со временем понято будет все. Но в отноше­нии оправдания — совсем не уверен. Ведь множество людей и сейчас не осуждают Ленина. Да дело и не в обвинениях или оправдании, а в отношении к той методологии, которой был верен Ленин и которую унаследовали его последовате­ли. Трудно согласиться с человеком, который считает себя траве, насильственно захватив власть, насильственно „ос­частливливать" людей. Будучи фанатиком идеи, по суще­ству, он и его последователи заставили миллионы людей „молиться" ложной идее. А те, кто был не готов, не хотел, сомневался или просто подозревался в несогласии с „ленин­скими идеалами", безжалостно вычеркивались новыми пала­чами из жизни. Поэтому принципиально не могу согласить­ся с ленинской уверенностью, что „жестокость нашей жиз­ни будет понята и оправдана". Бесчеловечность оправдать нельзя во веки веков, независимо от того, когда она была совершена: во времена императора Нерона или нашествия Чингисхана, в годы правления Ленина или его соратника — „чудесного грузина".

Ленин, уверовав в свою исключительность и избран­ность (конечно, никогда и нигде не заявляя об этом), свою „роковую" деятельность сопровождает выражением полной уверенности в своей политической и исторической правоте.

Достаточно пролистать многочисленные тома переписки, за­писок, писем, телеграмм, как воочию убеждаешься: Ленин категоричен, как Мессия. Он верит, что его распоряжения единственно верны и спасительны для революции. Его ин­теллект господствует над умами соратников.

"Д.Т.Горбунову.

Поручаю Вам проверить, на основании каких законов и правил зарегистрировано в Москве, как сообщается в „Изве­стиях" от 5 февраля, свыше 143 частных издательств, каков личный состав ответственных за каждое издательство…

Переговоры так же секретно о том, в чем состоит и как организован надзор за этим делом со стороны Наркомюста, РКИ и ВЧК. Все строго конфиденциально…"Если накануне революции Ленин трубил о свободе сло­ва, печати, то теперь считает, что он и его партия могут и должны полностью определять: что люди должны читать, какой информацией пользоваться.

Безапелляционность его суждений в политических де­лах (а вся жизнь для него была окрашена только в полити­ческие цвета) стала со временем чем-то вроде нравственной нормы. Порой создается впечатление, что, „перепутав До­бро и Зло", Ленин видит именно в традиционных добро­детелях российского народа угрозу революции. Выступая 23 апреля 1924 года, Троцкий припоминал, что „Владимир Ильич говорил: „Главная опасность в том, что добер рус­ский человек". И когда отпустили генерала Краснова, ка­жется, один Ильич был против освобождения, но, сдавшись перед другими, махнул рукой…".

Это был человек иной морали, не общечеловеческой, не российской, не христианской. Самое интересное, что лидер с новой моралью сделал как бы сам себя. Ничто внешне не указывало, что Ленин не похож на других. Со стороны могло показаться, что это мелкопоместный барин с дохода­ми средней руки. Ленин не любил „общежитий", „коммун", как свидетельствовал Валентинов. Он не переносил, когда „окна и двери не запираются и постоянно открыты на ули­цу". Он был скрытен. Он не любил, чтоб видели, как он живет. Валентинов пишет, что Ленин, говоря о матери, сво­их близких, становился сентиментальным. По его свидетель­ству, вечерами он любил подолгу рассматривать альбом с фотографиями своих родных. Не любил рестораны, хотя частенько бывал в кафе, но больше тянулся к домашней кухне Мать в больших количествах слала ему за границу балык, семгу, икру. Жену и ее мать Ленин никогда не обре­менял домашними делами — всегда нанимал прислугу. В ссылке, в эмиграции, в России. Ленина это никогда не сму­щало. Домашние работницы заботились о семье Ленина и после 1917 года (привычка!). Кстати, это стало нормой для всего высшего советского партийного руководства: челяди у них было не меньше, чем у старых царских сановников.

Ленина всегда раздражали бытовые неудобства, необхо­димость решать множество мелких партийных дел.. Он лю­бил отдыхать. В своем письме И.Арманд, с которой был наиболее откровенен во всех вопросах, отправленном в мае 1914 года, он пишет: „Как я ненавижу суетню, хлопотню, делишки и как я с ними неразрывно связан!! Это еще лиш­ний признак того, что я обленился, устал и в дурном распо­ложении духа. Вообще я люблю свою профессию, а теперь я часто ее почти ненавижу…"

Ленин уже уверовал, что революционер-эмигрант — это „профессия".

Я никогда не слышал утверждений, что советские дис­сиденты, вынужденные покинуть СССР и изобличать ком­мунистический строй из-за рубежа, считали свое граждан­ское занятие, зов совести профессией.

Для Ленина со временем любимой станет профессия „вождя", только жаль, что она связана с хлопотами, забота­ми, склоками…

Ленин любил хорошо поспать, поесть. Любил отды­хать. Письма из-за границы полны упоминаниями, что они „готовятся поехать отдыхать" или уже где-нибудь отдыха­ют в горах.

Еще до болезни в Москве Ленин чаще других членов Политбюро брал неделю-другую для отдыха, не любил, когда нарушались его планы в этом отношении. Рукой Ста­лина написана записка на одном из заседаний высшей пар­тийной коллегии: „Можно ли завтра часов в 12 устроить совещание? Если согласны, сообщу Троцкому. Сегодня уже поздно". Ленин тут же отвечает: „Нет. Завтра я отдыхаю и уезжаю".

Даже в ходе гражданской войны и тем более после Ленин отдыхал по нескольку раз в году. Иногда это было по его инициативе, иногда по настоянию врачей.

Например, врач Гетье в августе 1921 года пишет в ЦК, что ввиду сильного переутомления Ленина следует „освобо­дить его от всякой обязательной работы в течение не менее месяца, причем срок этот может быть продлен". Врач реко­мендовал „прекратить телефонные переговоры", „посещение заседаний" и т.д. Немного позже, в этом же году, Ленин сам берет еще один отпуск, который продлевает затем на две недели, затем еще…

Организм вождя, сформировавшийся на протяжении де­сятилетий в режиме свободной, вольной деятельности, явно давал сбои и не выносил перегрузок. Ленин все чаще и чаще покидал работу и ехал за город.

Ленин, живя за границей, был весьма внимателен к своему здоровью, при каких-либо беспокойствах тут же посе­щал врачей". В списках зарубежных докторов числятся раз­ные специалисты, в том числе и по нервным болезням.

Ленин был весьма аккуратен. На его рабочем столе все­гда был порядок. Не терпел богемных замашек некоторых социал-демократов из России, подвизавшихся за границей. Бросив курить в юношестве, под влиянием матери, никогда больше не попадал в сети этого соблазна. Более того, не мог терпеть курение в своем присутствии.

В его жизни было немного случаев, когда среди его знакомых назревал конфликт, чреватый дракой. Ленин все­гда тут же уходил. Был страшно осторожен, лично никогда не рисковал. После приезда в Москву у него всегда была охрана — резко усиленная. Как вспоминал Троцкий, у Ленина было твердое убежде­ние, что руководство должно быть „неприкосновенным", не допускать в отношении себя никакого риска.

В воспоминаниях его современников, соратников облик „зарубежного" и „российского" Ленина предстает как очень „правильный"; это человек без каких-либо внешних ано­малий: трезвенник, уравновешен, пунктуален, рассудочен. Даже немногие увлечения у него были обычными. Напри­мер, охота. Правда, по приезде в Россию лишь несколько раз Ленину удавалось выехать с ружьем в лес.

На одном из заседаний Совнаркома в марте 1922 года Е.Преображенский написал записку Ленину, интересуясь его успехами на последней охоте: „Владимир Ильич! Гово­рят, Вы имели сногсшибательные успехи на заячьем фрон­те?" Ленин тут же ответил: „Неуспех. За весь отдых ни одного выстрела! Увы!" Может быть, Председатель Совнар­кома в этот момент вспомнил, что „сногсшибательные успе­хи на заячьем фронте" он имел лишь в Шушенском, в си­бирской ссылке. Надежда Константиновна вспоминала, что „позднею осенью, когда по Енисею шла шуга (мелкий лед), ездили на острова за зайцами. Зайцы уже побелеют. С острова деться некуда, бегают, как овцы, кругом. Целую лодку настреляют, бывало, наши охотники". Крупская явно подает эти охотничьи детали как некие доблести Ильича, от которых сегодня, право, становится как-то не по себе.

Ленин был многолик. С одной стороны, заботливый се­мьянин, регулярно посылающий многочисленные письма с неизменным обращением: "дорогая мамочка", „дорогая Маняша", "дорогой Митя", "дорогая Анюта". Заботливый това­рищ, предписывающий Сталину больше „отдыхать, не вста­вая", а для Рыкова устанавливает решением Политбюро „мо­лочную диету"; не гнушается вопросом — как с геморроем Карахана. Аккуратист, любящий все земное в меру, очень ценящий свое здоровье и спокойствие.

И с другой стороны — человек, исподволь готовивший себя к роли вождя, лидера революции, руководителя ново­го государства. Троцкий писал, что „с момента объявления Временного правительства низложенным, Ленин системати­чески и в крупном, и в малом действовал как правитель­ство''. Его совсем не заботило, что народ никогда не уполномочивал большевиков руководить Россией и лично его — возглавлять правительство. С захватом власти в нем сразу проснулись, рельефно проявились как бы дремлющие черты его морального облика: максимализм, беспощадность, непреклонность, решимость, готовность пожертвовать всем во имя власти.

Трудно в человеческой истории найти еще одного тако­го революционера, который был готов поставить на карту существование огромной империи, великого государства во имя достижения его кланом власти. Ленин чувствовал при­зыв собственной судьбы и в этом смысле, прав был Бердяев, являлся „роковым человеком". Но роковым он оказался и в смысле нанесения народам России гигантского духовного и физического шрама, который никогда полностью не заруб­цуется.

Ленинский интеллект был крошечной моделью, пред­восхитившей гигантскую Систему, которая в течение семи десятилетий безуспешно пыталась стать планетарной.

Пророк Коминтерна

Это был обычный из тех напряженных, наполненных до краев заботами дней, когда Ленин не болел или отдыхал, а трудился у себя в Кремле. Обычный день 23 июля 1920 года. Наряду с внутренними вопросами — заседание Политбюро ЦК, заседание Совета Труда и Обороны, груды бумаг из правительства, ВСНХ — множество дел пришлось решать и по линии международной. Вот донесение А.Аксельрода о положении в Туркестане и в сопредельных стра­нах, инструкция Н.С.Тихменеву на ведение переговоров с правительством Финляндии, бумаги по Польше и Англии, много денежных документов.

Но главное международное „дело" в этот день — Ленин вечером председательствует на очередном заседании II Кон­гресса Коминтерна, несколько раз выступает там как пред­седатель, слушает речи ораторов.

В его мозгу отчетливы оттиски картин нарастания рево­люционного процесса во многих странах мира, создания новых коммунистических партий, подъема международной поддержки того великого дела, которое начал он и его пар­тия… Возможно, он ощущал внутренние токи циркуляции планетарной революционной энергии, подсознанием уже слышал мерную поступь пролетарских батальонов на всех континентах. Красно-кровавые стяги уже вздымаются во многих столицах… Еще три года назад нельзя было и поду­мать обо всем этом. Невероятно! Фантастично! Но ведь он еще в июле 1918 года в статье „Пророческие слова" напи­сал: "В чудеса теперь, слава богу, не верят. Чудесное проро­чество есть сказка. Но научное пророчество есть факт".

Надвигающаяся мировая революция — не сказка. Это завтрашний факт нашей действительности.

Так мог думать лидер не только российских большеви­ков, но и, как писали, „вождь всего мирового пролетариата". Находясь под впечатлением заседания Конгресса Коминтер­на, донесений с мест, собственно анализа, а самое глав­ное — успешного наступления Красной Армии на Варшаву, вечером 23 июля 1920 года Ленин отправляет шифровку в Харьков, Сталину:

„Положение в Коминтерне превосходное. Зиновьев, Бу­харин, а также и я думаем, что следовало бы поощрить революцию тотчас в Италии. Мое личное мнение, что для этого надо советизировать Венгрию, а может, также Чехию и Румынию. Надо обдумать внимательно. Сообщите ваше подробное заключение. Немецкие коммунисты думают, что Германия способна выставить триста тысяч войска из люм­пенов против нас.

Ленин".

Именно к этому времени уже было принято решение, или, как писал Троцкий, „мы шли на риск — на этот раз по инициативе Ленина — прощупывания штыком буржуазно– шляхетской Польши" . Ленин в сентябре того же, 1920 года скажет откровеннее: наступлением на Варшаву „мы помо­жем советизации Литвы и Польши", революционизированию Германии. Правда, во время этих своих откровений в политическом отчете на IX конференции РКП(б) Ленин бросит в зал: „Я прошу записывать меньше: это не должно попадать в печать". Но даже неудача в Польше, говорил в заключительном слове Ленин, не должна остановить нас „Мы на этом будем учиться наступательной войне. Будем помогать Венгрии, Италии, „рискнем таким образом, что с каждым удвоенным шагом будем помнить, где остановить­ся".

Все это было попыткой реализовать свое пророчество. Он верил в мировую революцию. Ленин, правда, не любил особо распространяться о своих просчетах и грубых ошиб­ках.

Марш на Варшаву и дальше к границам Германии был предпринят по его личной инициативе. По его решительно­му настоянию. Но он никогда публично не говорил о том, что своим решением страшно унизил Россию — огромное государство, которое в результате крупного поражения под Варшавой было вынуждено выплатить стране, в несколько раз меньшей, крупную контрибуцию. Фактически бывшая империя проиграла своей бывшей провинции. Но даже здесь большевики не смогли действовать достойно. Когда пришло время делать первый взнос по контрибуции, Москва решила выплатить его драгоценностями, в несколько раз, однако, завысив их реальную стоимость, то есть пошла на тривиаль­ный обман.

Чичерин, узнав реакцию Варшавы, тут же сообщил Ле­нину и Политбюро:

„Мы обязались и должны уплатить Польше первого ноя­бря 10 млн. рублей золотом и бриллиантами. Те бриллиан­ты, которые мы передали, оценены польскими экспертами в 2,5 млн. руб. золотом. Больше у нас нет готовых к передаче камней. Поляк Ольшевский предупреждает, что такое ули­чение нас в столь чудовищной ложной оценке будет широ­ко использовано прессой… мы будем чудовищно скомпроме­тированы.

Другой исход — уплатить немедленно разницу золотом, но выбросить 7,5 миллиона золотом — слишком тяжело.

Еще исход: постараься немедленно собрать недостаю­щие камни. У нас камней много, но они не подобраны и не оценены… Нет людей… Бывший директор ссудной кассы Левицкий — в тюрьме Александров, оценщик, — тоже в тюрь­ме. Нужно постановление Политбюро, чтобы поместить их в нормальную обстановку…"

Ленин согласен. Но он, судя по всему, не чувствует уг­рызений совести за польскую авантюру. Ему не жаль многих тысяч напрасных жертв, миллионов народных денег, пожерт­вованных благодаря его революционной прихоти…

Никто в ленинском государстве не выяснил до конца судьбы красноармейцев, оказавшихся в плену у армии Пилсудского. По имеющимся данным, их было более 30 тысяч… Куда делись эти люди? Не является ли это польской Катынью? На эти вопросы спустя и десятки лет нет ясного ответа, а советское руководство никогда не пыталось высветить ис­тину, предпочитая отмщение

Так закончилась эта авантюристическая попытка Ленина прямым штурмом реализовать свое пророчество: возгорание европейского революционного пожара.

Еще скрываясь в Разливе и Гельсингфорсе, Ленин в сво­ем труде „Государство и революция" предрекал, что как только „все научатся управлять", осуществлять учет, кон­троль за мерой труда и потребления, то „тогда будет от­крыта настежь дверь к переходу от первой фазы коммуни­стического общества к высшей его фазе, а вместе с тем к полному отмиранию государства". Правда, опасаясь ареста, Ленин не был еще слишком смелым в своих пророчествах, отмечая, что „вопрос о сроках" этих чудесных превращений он оставляет „совершенно открытым", ибо „материала для решения таких вопросов нет".

Через два года Ленин уже назовет и вполне конкретные сроки „расцвета коммунизма". Выступая на Красной площади 1 мая 1919 года с речью, вождь обещал приход коммунизма для еще ныне живущих поколений. Эта уверенность не ис­сякла у Ленина и через полтора года, когда он выступал на III съезде РКСМ.

Ленин не узнает, к сожалению, что его прогнозы о „рас­цвете коммунизма" придутся как раз на 1937—1939 годы — апофеоз исторической бесчеловечности. Ленин прямо не по­винен в злодеяниях сталинского периода, который, как он считал, будет „коммунистическим", но его личное авторство в строительстве предпосылок полицейской системы неоспо­римо.

Официальная мысль советского марксизма традиционно и неизменно именовала Ленина пророком. В сотнях, тысячах фолиантов утверждалось, что жизнь в XX столетии „развива­ется по Ленину". Это был один из важнейших атрибуте» доказательства гениальности вождя. Но официально истори­ки и философы никогда не задумывались над тем, что ни один эпохальный прогноз Ленина не оправдался. Ни один!

Гибель капитализма? Никто всерьез давно уже не гово­рит об этом. Более того, многие .капиталистические страны" создали у себя такой „социализм", о котором не мог мечтать и Ленин. Если бы, допустим, поднялся Карл Маркс и побы­вал, например, в Штутгарте и Чите. А после этого его спро­сить: где „его" социализм создан? Ответ очевиден.

Торжество всемирной революции, создание мировой Со­ветской Федерации? Эта идея, перевоплощаясь в новейшие модификации, долго жила, но тихо скончалась под натиском совершенно других реалий, о которых не пророчествовал Ле­нин.

Победа коммунизма во всемирном масштабе? Сегодня это предсказание стоит в одном ряду с наивными пророче­ствами Сен-Симона, Оуэна, Фурье, Кампанеллы. Ленин ока­зался полностью, абсолютно несостоятельным как пророк эпохальных перемен. Его цель, как сердцевина социально– политического прогноза, оказалась совершенно утопической.

Лжепророчества Ленина не случайны. Ведь классовой ис­тины нет. Есть классовая ложь. Истина общечеловечна.

Стоит вместе с тем отметить, что порой лидер большеви­ков высказывал верные суждения, касаясь возможностей кон­кретного прогнозирования событий. Ему принадлежат слова: „..попытки учесть наперед шансы с полной точностью были шарлатанством или безнадежным педантством". Трудно воз­разить что-либо против этого трезвого суждения. Но как это увязать, например, с определением Лениным точных сроков явления народу коммунизма?

Особенностью Ленина как теоретика как раз и является глубокая противоречивость и слабая аргументированность собственных суждений. Этим наследие и оказалось чрезвы­чайно удобным для его последователей: по любому поводу можно было найти подходящую цитату, соответствующее .ленинское указание", диаметрально противоположные тем, что использовались ранее. Ленин нередко и в общих рассуж­дениях прогнозирует в полной конкретности: „..социализм сократит рабочий день, поднимет массы к новой жизни, по­ставит большинство населения в условия, позволяющиевсем без изъятия выполнять „государственные функции", а это приводит к полному отмиранию всякого государства вооб­ще". Но, высказав совершенно ясный и детальный рецепт, через некоторое время Ленин говорит другое: „Мы не претен­дуем на то, что Маркс или марксисты знают путь к социализ­му во всей его конкретности. Это вздор…" Поэтому, если бы последователи были щепетильны и пунктуальны в своей научной добросовестности, им бы пришлось нелегко, исполь­зуя те или иные ленинские рецепты: весьма трудно отличить „мудрое указание" от „вздора".

Наиболее полное выражение пророческих „способно­стей" Ленина было проявлено по отношению к феномену мировой революции. Эта полнота связана с его беспреце­дентными усилиями по реализации сделанного им прогноза, выдвинутой цели.

Прежде всего для мировой революции нужен был и ми­ровой инструмент. Кроме РКП в Европе существовала толь­ко компартия в Германии, остальные находились в стадии зарождения. По указанию Ленина Чичерин обратился по ра­дио ко всем коммунистам Европы и Азии прибыть в Москву на конференцию. Эхо призыва было ничтожно слабым. На него некому было обращать внимания. Удалось уговорить принять участие в конференции нескольких военнопленных, находившихся в России, приехал Эберляйн из Германии, еще некоторые довольно случайные люди. Около недели кучка людей, похожая вначале на наивных заговорщиков, едва перевалившая за три десятка человек, спорила: ках себя кон­ституировать? Было решено, что „интернациональная комму­нистическая конференция создает Третий Интерна! ;ионал". Манифест подписали 17 делегатов, в основном люди совер­шенно неизвестные и, повторюсь, случайные Ленин поста­вил главную задачу новому Коминтерну: борьба за мировую диктатуру пролетариата.

С первых же дней эфемерная организация стала прикры­тием и средством деятельности РКП на международной аре­не. Зиновьев, назначенный Политбюро руководителем новой организации (конечно, затем одобренный и делегатами КИ), занимался безответственной демагогией. Сколько раз он заяв­лял, что победа коммунистической революции в Европе обес­печена, что красные флаги Советов в ближайшее время бу­дут развеваться на всех континентах! Свою главную задачу Зиновьев вначале видел в форсировании приготовлений к во­оруженному восстанию там, где „зреет революционная ситуация". Но где это и удалось сделать, как, например, в 1921 году в Германии, путчи и заговоры оканчивались пол­ной неудачей. Пока в Германии полиция и войска ловили дружно разбегавшихся заговорщиков, Зиновьев на трибуне в Москве исступленно кричал: „Вооружайтесь, германские про­летарии! Всюду, где только можете достать оружие, берите его в свои руки! Стройте Советы! Стройте Красную Армию! Да здравствует пролетарская революция в Германии и во всем мире!"

То было коммунистическое донкихотство. Недоучка Г.Е. Зиновьев стремился создать на Политбюро впечатление, что „дрожжи мировой революции" уже давно бродят в основных странах капитала…

А между тем в ЦК РКП готовили программы для новых партий, формулировали „21 условие" для приема в Комин­терн, слали чемоданами золото, драгоценности в Германию, Италию, Венгрию, Персию, Индию, Китай, другие страны, чтобы „тесто" мировой революции разорвало буржуазный со­суд. Ленин, как и накануне октября 1917 года, придавал ис­ключительное внимание организационным вопросам. Ведь те­перь предстояло власть большевиков распространить на весь мир!

Большевистское руководство фанатично верило в то, что стоит зажечь факел мировой революции в России, как ветхое здание человеческой цивилизации, как старый деревянный сарай, быстро займется багровым пламенем. Выступая в пер­вую годовщину основания III Интернационала на торже­ственном заседании Моссовета 6 марта 1920 года, Ленин за­явил, что „можно ручаться (курсив мой. —Д.В., что победа коммунистической революции во всех странах неминуема…". Вождь большевиков закончил свою речь под аплодисменты: „..победа Коммунистического Интернационала во всем мире, и в срок не чрезмерно далекий — эта победа обеспечена"®. Нужно было обладать поразительной близорукостью и без­ответственностью, чтобы делать эти хлестаковские заявления.

Большевики, создав Коминтерн и установив за ним пол­ный контроль, решили, что с его помощью они могут не только контролировать революционную ситуацию, но и, главное, создавать ее. Для этого Ленину пришлось с самого начала взвалить финансовое бремя по функционированию „всемирной коммунистической партии" (так первое время го­ворили многие вожди) на плечи разграбленной, голодной, полузадушенной большевиками Советской России. Еще до 1 Конгресса Коминтерна в марте 1919 года ЦК 8 октября 1918      года решил „образовать бюро РКП" по „заграничной работе" в составе Балабановой, Воровского, Бухарина и Аксельрода. Это дало основание Ленину заявить в мае 1919 года, что Третий Интернационал фактически создался в 1918 году, когда были образованы коммунистические партии в ряде стран, что, в свою очередь, потребовало координации их усилий.

Все финансовые средства на поддержку нужных органи­заций шли через это бюро, которое в начале 1919 года воз­главил Зиновьев. Но на первых порах Народный комиссариат иностранных дел осуществлял также некий патронаж за дея­тельностью бюро. Дело в том, как писал известный советский дипломат А.А.Иоффе, что „ставка на мировую револю­цию, хотя бы и явно запаздывающую, была краеугольным камнем всей ленинской тактики во время Бреста и после него". Но скоро Политбюро вывело международные комму­нистические дела из ведения Наркомата иностранных дел. Это стало возможным после демарша председателя Президи­ума Коммунистического Интернационала. Зиновьев взбунто­вался против опеки Наркомата иностранных дел, написал Ленину о „ревности" Чичерина, и бюро получило финансо­вую самостоятельность.

Подчиненное финансовое положение этой международ­ной организации российскому ЦК большевиков сразу же сде­лало ее полностью послушным орудием их планов. Политбюро ЦК РКП решало практически все: где и когда прово­дить Конгресс Коминтерна, какие вопросы на нем обсуждать, какое обращение принять на том или ином заседании Полит­бюро с участием Ленина, решало даже такие мелкие вопро­сы: выделить ли дополнительно 12 пайков в распоряжение Радека для„обслуги" делегатов; предписывало Енукидэе со­вместно со Склянским и Брюхановым „подтянуть питание" участников конгресса, улучшить снабжение рабочих типогра­фии III Интернационала и многие другие второстепенные и рутинные вопросы.

Уже с самого начала с Коминтерном установили тесные связи органы ГПУ, возникшая советская зарубежная развед­ка. Устанавливались контакты с секциями Коминтерна, фи­нансировались конкретные операции, готовились личные до­кументы, вербовались кадры. Вот, например, управляющий делами ИККИ Д.Блейк пишет записку в Политбюро ЦК РКП 24 ноября 1920 года „О нелегальной технике", где ста­вит вопрос о недостающих в ИККИ иностранных бланках, фотобумаге, соответствующих материалах. В числе других Блейк ставит вопрос и о том, что „технический персонал с их семьями должен быть обеспечен из конспиративных средств Коминтерна". Ленин, прочитав записку, прежде чем передать по назначению, пишет: „О конспирации — доклад Блейка. Секретно".

Функционируют не только национальные секции Комин­терна, озабоченные ростом своих компартий, пропагандистской работе»! в собственных странах, но и аппарат этой меж­дународной организации, занимающейся налаживанием кон­кретных политических акций в различных регионах: иници­ированием стачек, демонстраций, протестов, восстаний. По­литбюро под „крышей" Коминтерна создает за рубежом мно­гочисленные опорные базы. Пример:

Из Туркестана представитель ЦК Гопнер просит через Карахана (зам. наркома иностранных дел) уточнить в Полит­бюро:

1. Санкционируете ли Вы организацию индусской базы в Туркестане (в полном согласии с Туркбюро ЦК РКП).

2. На чье имя мне передать 2 000 000 рублей золотом?

Ленин, соглашаясь и отдавая устное распоряжение по запросу, лишь расписывается (почему-то красными чернила­ми) на документе

Пока бюджетное снабжение Коминтерна еще не органи­зовано (а вскоре его будет финансировать не только ЦК РКП(6), но и ОПТУ — для своих „конспиративных целей"), непосредственные решения по финансированию часто прини­мает лично сам Председатель Совнаркома.

К нему обращается, например, Эйно Абрамович Рахья, тот самый, который обеспечивал конспирацию Ленина летом 1917 года и был его связным. Теперь он один из руководите­лей компартии в Финляндии. От имени ЦК ФКП просит отпустить для ее внутренних нужд драгоценностей на сумму 10 миллионов финских марок. Ленин (вновь красными черни­лами) — „Согласен".

Подобных материалов к Ленину поступает великое мно­жество. Например, ему докладывают о письме из Бенгалии (Индия), поступившее по каналам Чичерина. Доброжелатель Коминтерна, страстно желающий мечту Ленина о мировом революционном пожаре превратить в действительность, пи­шет, чтобы ему быстрее прислали денег и литературу для подготовки низвержения англичан. „Прошу Вас передать мой привет воем храбрым товарищам, которые так мужественно бьются за освобождение человечества: Ленину, Троцкому, Чичерину.

Вирендранат Чаттопадиа".

Отдел Востока в ЦК делает приписку на документе: „Если мы думаем серьезно заняться революционизированием Индии, то ставка должна быть сделана на немусульманскую Индию— Что касается денежных фондов, о которых говорит Ч., то для этого он, как бывший долго на немецком содержа­нии, несомненно развращен европейской жизнью".

Таких „революционеров", которым были нужны лишь русские деньги, русское золото, было немало. Многие на этом поприще весьма преуспели.

Сделаем небольшое отступление. Деньги в Москве выда­вались разным лицам сотнями тысяч, миллионами рублей (зо­лотом), долларами, фунтами, марками, лирами, кронами и т.д. Разбазаривались царские золотые запасы, награбленное золо­то у церкви, добро, конфискованное у буржуазии. По-моему, никогда точной отчетности в ИККИ с делами нелегальными в то время не было заведено. В этом смысле интересна, на­пример, переписка между Сталиным, Зиновьевым, с одной стороны, и Литвиновым (заместитель наркома иностранных дел), Пятницким (зав. валютной кассой ИККИ) по поводу „уплывших" денег через руки уполномоченного Наркоминдела Карло (Любарского). Как явствует из докладных, из 750 000 лир, полученных для передачи итальянской компар­тии, он вручил ей лишь 288 000, куда-то истратил 124 487 тысяч чешских крон, крупную сумму в английских фунтах и т.д. Литвинов предлагает Любарскому объявить выговор, а Пятницкий строже освободить от работы…

Не вникая в тонкости этого заурядного дела (каких было немало), можно предположить, что нашлось немало людей, которые политическое рвение большевистских вождей в их стремлении пришпорить историю не без успеха использова­ли для собственных, далеких от революционных идеалов и целей.

Ленин не просто пророчествовал, он делал все, чтобы они, эти пророчества, стали явью. Делаются попытки радика­лизировать влияние Коминтерна на ситуацию в ряде стран, особенно на Востоке. Карахан вносит, например, предложе­ние о регулярной отправке коминтерновских агитаторов в целый ряд стран Востока с установлением точных размеров денежных премий за эти „командировки". При этом, борясь За коммунистическую идею, желали, однако, не морального, а реального вознаграждения. Карахан посылает документ, ко­нечно „совершенно секретный", Ленину:

„Представление об отпуске Народному комиссариату по иностранным делам 200 000 рублей на поддержку рабочих организаций Востока, посылку агитаторов для целей пропа­ганды на Востоке, на первую четверть года, январь—март 1919 года".

„..Стоимость каждого агитатора с премией при возвраще­нии определяется: Северный Китай и Корея — 10 тыс. ру­блей; Южный Китай — 20 тыс. рублей. Такие же команди­ровки предполагаются в Персию и Индию…" Как видим, до образования Коминтерна функцию распространения револю­ционных идей выполнял НКИД.

Ленин с самого начала стремился придать Коминтерну строгие организационные формы. Ведь смог же он силами сравнительно небольшой партии захватить власть в России! Если удастся создать такую же дисциплинированную и централизованную международную организацию мирового масштаба, то его пророчество о „неизбежности" и „обеспе­ченности" мировой революции будет достигнуто.

По поручению Ленина Троцкий написал „Манифест 11 Конгресса Коммунистического (III) Интернационала". Ле­нин, ознакомившись с текстом, одобрил его. В стиле, типич­ном для Троцкого, „Манифест" стрелял революционными фразами:

„..Нужно убить империализм, чтобы род человеческий мог дальше жить".

„…Запоздалый германский парламентаризм, выкидыш буржуазной революции, которая сама есть выкидыш исто­рии, страдает в младенчестве всеми болезнями собачьей ста­рости".

„..Коммунистический Интернационал есть международ­ная партия пролетарского восстания и пролетарской дикта­туры".

„..Советская система есть классовый аппарат, который в борьбе и посредством борьбы должен упразднить парламен­таризм и заменить его собой…"

В этих нескольких фразах — цели большевиков и страте­гия их международной политики. Фантастически легкая по­беда в октябре 1917 года вызвала у большевиков эйфорию и породила внутреннюю уверенность в том, что самые аван­тюрные планы могут в конечном счете продвинуть их к же­ланной цели.

Особое место в размышлениях и практических шагах большевистских руководителей в направлении инициирова­ния мировой революции занимает проблема армии в револю­ционной борьбе, вопросы военного дела, пути повышения эффективности политических шагов с помощью вооружен­ного насилия.

Троцкий, пожалуй, главный герой гражданской войны, уже после смерти Ленина в мае 1924 года выступал в Акаде­мии РККА. Лейтмотивом речи Троцкого был тезис о необхо­димости готовить гражданскую войну в мирное время! А для этого следует разработать „Устав гражданской войны", кото­рый позволит полнее учесть роль двух факторов: „вооружен­ное вторжение извне и гражданская война изнутри". При этом Троцкий призывал постоянно учиться ленинизму, кото­рый определяет политическую установку борьбы. По суще­ству, отмечая „отлив" революционного напора, Троцкий тем не менее предлагал более тщательно готовиться к грядущим боям.

С образованием Коминтерна — „партии пролетарского восстания и пролетарской диктатуры" — казалось: важно лишь дать мощный начальный импульс и дело пойдет.

Во время работы VIII съезда РКП(б) в марте 1919 года по радио поступило, с ликованием встреченное делегатами, сообщение об образовании Венгерской Советской Республи­ки. Овации сотрясли зал. Съезд поручил Ленину немедленно послать в Будапешт горячее приветствие. Так было и сдела­но. В приветствии, в частности, говорилось: „Наш съезд убеж­ден в том, что недалеко то время, когда во всем мире победит коммунизм. Рабочий класс России всеми силами спешит к вам на помощь… Да здравствует международная коммунисти­ческая республика!"

Менее чем через месяц приходит еще одно радостное сообщение: в Баварии пришло к власти правительство во гла­ве с коммунистом Евгением Левине. Оно сразу же приступи­ло к решению неотложных задач диктатуры пролетариата: национализации банков, созданию Красной Армии, введе­нию восьмичасового рабочего дня, вооружению пролетари­ата, изоляции буржуазии.

Ленин также шлет приветствие и в Мюнхен, более похо­жее, однако, на инструкцию: „…вооружили ли рабочих, разо­ружили ли буржуазию, удвоили или утроили плату батракам и чернорабочим, конфисковали ли всю бумагу и все типогра­фии… уплотнили ли буржуазию в Мюнхене для немедленно­го вселения рабочих в богатые квартиры… взяли ли заложни­ков буржуазии… мобилизовали ли рабочих поголовно и для обороны, и для идейной пропаганды в окрестных дерев­нях?".

Ленин был уверен, что европейская революция началась. Лишь бы революционное пламя занялось в Германии! Это самое главное! Тогда костер из нескольких революций, вспыхнувших одновременно, не потушить никому. Не слу­чайно Троцкий заявлял, что „Советская Германия, объединен­ная с Советской Россией, оказались бы сразу сильнее всех капиталистических государств, вместе взятых!".

Ленин энергичен, напорист, возбужден. Его эмиссары едут в Германию, Венгрию, другие сопредельные страны. Ве­зут в чемоданах иностранные банкноты, золото, бриллианты из царских запасов; часто конкретные суммы ценностей при­кидывают на глазок. Золотые инъекции продолжаются. Тре­бование одно: не жалейте денег на оружие и пропаганду.

Анжелика Балабанова, человек сложной судьбы, бывшая одно время близкой подругой Бенито Муссолини, ставшая секретарем Коминтерна, вспоминала. Вскоре после револю­ции ее отправили в Швецию для организации связей с левы­ми организациями Европы. „Корабли прибывали в Стокгольм каждую субботу. Они привозили мне огромное количество денег… Цель подобных денежных перемещений была мне непонятна… Я получила письмо от Ленина, в котором он писал:

"Дорогой товарищ Балабанова. Отлично, отлично (под­черкнуто три раза — это привычка Ленина придавать особое значение своим словам), Вы наш самый способный и достой­ный сотрудник. Но я умоляю Вас, не экономьте. Тратьте мил­лионы, много миллионов". Мне разъяснили, что я должна использовать деньги для поддержки левых организаций, под­рыва оппозиционных групп, дискредитации конкретных лиц и т.д.

Свидетельство весьма красноречивое.

Ленин беспокоится: шлет радиотелеграммы в горячие точки, туда, куда, по его мнению, перемещается эпицентр европейской революции.

„Бела Куну в Будапешт: сообщите, пожалуйста, какие Вы имеете действительные гарантии того, что новое венгерское правительство будет на самом деле коммунистическим, а не только просто социалистическим, то есть социал-предательским?" Ленин публикует в мае 1919 года в „Правде" пись­мо-поддержку коммунистам в Будапеште: „Привет венгер­ским рабочим". Лидер большевиков не скрывает своего лико­вания: „Вести, которые мы получаем от венгерских советских деятелей, наполняют нас восторгом и радостью…" Однако Ленин предупреждает о грозящей опасности и призывает: „Будьте тверды. Если проявятся колебания среди социали­стов, вчера примкнувших к вам, к диктатуре пролетариата, или среди мелкой буржуазии, подавляйте колебания беспо­щадно. Расстрел — вот законная участь труса на войне…" Возможно, эти якобинские призывы к „расстрелам" не столько воодушевляли венгров и баварцев, сколько пугали их. Но Ленин ждал, что залпы и треск выстрелов в венгер­ских и немецких подвалах и на пустырях лишь быстрее „ут­вердят" революцию в этих странах.

Ленинское заявление на VIII съезде партии по поводу событий в Венгрии, что „рабочий класс России всеми силами спешит к вам на помощь", не было простой декларацией. Отправлялись деньги, пропагандистская литература (требо­вавшая перевода), были попытки отправить партии оружия. Подвойский сообщал телеграммой Ленину из Киева, что он в мае приступил к формированию „интернациональной диви­зии для помощи Венгрии". Ленин торопил и требовал от Крестинского ускорения высылки „денежных знаков" для нужд этого формирования.

Готовятся соединения для отправки в Венгрию, а в Рос­сии — мятежи, разруха, сама армия крайне неустойчива. Я приведу лишь несколько выдержек из „Сводки ВЧК полити­ческого состояния Украины с 1 января по 15 мая 1919 года".

Именно отсюда собирались идти с военной помощью Венг­рии.

Нападение на ЧК. Разграблен цейхга­уз.

Восстание в городе. Подавлено брони­рованным поездом и отрядом в 300 че­ловек.

Город грабят красноармейцы. Местным гарнизоном производятся аресты, обыски и избиение населения. Красноармейцы 4-го Нежинского полка разогнали ЧК. Восстание в селах Ново-Глыбово и Сворота. Подавлено отрядом ЧК. Убито 4 человека.

Восстание в селе Вителине, подавлено отрядом в 400 человек. Убито 20 чело­век.

Восстание в селе Антоновка. Подавле­но взводом отряда ЧК. Расстреляно главарей — 10 человек. Восстание в Великой Тополи, Ново–Робске и Лакомо-Буда. Подавлено. С нашей стороны жертв 8 человек, а со стороны восставших выясняется. Восстание в городе и местечке Иванницы. Подавлено войсками гарнизона с использованием артиллерии. Восстание в поселке Перещепино. Подавлено отрядом ЧК. Жертв 10 че­ловек.

Восстание в селе Свистуново. Подав­лено отрядом ЧК, убито восставших 30 человек.

Бердичев.

Белая Церковь.

Васильков. Шпола.

Казатин.

Осетер.

Стародуб.

Кролевец.

Новозыбков.

Прилуки.

Константиноград.

Александровск.

Перечень восстаний в городах, селах, местечках, губер­ниях кажется бесконечным. Большевики удерживали власть только силой беспощадного террора. Подавляя железной рукой внутренние волнения, Ленин и его ЦК напряженно думали, как быстрее перенести гражданскую войну на терри­торию других государств. Только сила, только насилие, только террор могут привести сторонников большевиков к власти и в других странах. В „Манифесте" 11 Конгресса Коминтерна прямо говорится: „Коммунистический Интернационал не мо­жет допустить в свои ряды те организации, которые, вписав в свою программу диктатуру пролетариата, продолжают вести политику, явно рассчитанную на мирное разрешение истори­ческого кризиса". Яснее сказать трудно.

Тотальная ставка на подготовку вооруженных восста­ний, массовых милитаристских выступлений, завоевание армий на свою сторону — лейтмотив выступлений почти всех большевистских вождей. Эта политика проводится по всему периметру Советской России, багровой от факелов и пожарищ восстаний, пролитой крови.

Но венгерским надеждам не суждено было сбыться. Тог­да взгляды московских вождей стал все больше притягивать Восток. Троцкий в этой связи писал: „…наша Красная Армия на арене европейских путей мировой политики окажется до­вольно скромной величиной не только для наступления, но и для обороны… Иначе представляется положение, если мы станем лицом к Востоку… Дорога на Индию может оказаться для нас в данный момент более проходимой и более корот­кой, чем дорога в Советскую Венгрию…". Далее Троцкий советует создать мощную военную базу на Урале для рево­люционизирования Востока. В этих условиях, прогнозирует Председатель Реввоенсовета, "ареной близких восстаний мо­жет стать Азия", поэтому следует начать с подготовки воен­ного удара на Индию, путь в которую — через Афганистан.

Троцкий отдает распоряжения начальнику полевого шта­ба Лебедеву о доставке „необходимых предметов военного снабжения в Афганистан". Но нельзя оставлять без внима­ния и Персию.

Еще совсем недавно казалось, что Персия быстро станет „красной". Раскольников сообщал оттуда в Москву: „Только что вернулся из Энзели, настроение в Персии не поддается описанию. Весь народ встречал нас с необычайным энтузиаз­мом. Первоначально красные флаги были вывешены только местами, но теперь уже город разукрасился ими. Персидские казаки заявили, что отдают себя в наше распоряжение. Сто­явший во главе их русский офицер мною арестован, и вместо него будет назначен наш товарищ…

Прошу Ваших указаний относительно дальнейшей поли­тики в Персии. Могу ли я считать у себя развязанными руки в смысле продвижения в глубь Персии, если там произой­дет переворот и новое правительство призовет нас на по­мощь…"

Правда, „дело" в Персии тоже скоро застопорилось. И основательно. Предпринимаются усилия по спасению пер­сидской революции. Представитель ЦК РКП(б) Б.Абуков пи­шет из Персии о необходимости ускорения помощи сторон­нику Москвы Мирзе Кучуку. Помощи оружием, золотом, серебром… В руках Кучука пока только два города… Рас­кольников обещал официальное признание… Ждем реальной помощи…

Предложения идут со всех сторон; нужно активизиро­вать революционные выступления в Корее, Китае, Индии. Председатель ЦИК калмыцкого трудового народа А.Чапчаев в августе 1919 года предлагает послать вооруженные отряды в Индию с "другой стороны" через Монголию и Тибет. Но нужны деньги, золото. Взять с собой оружие для раздачи населению. Для маскировки отправиться как научным специ­алистам. Нужно быстрее приобщить монголов и тибетцев к мировой революции. Ленин тут же поручает готовить кон­кретные меры по реализации этих предложений.

Революционное затмение в сознании московских вождей желаемое охотно выдает за возможное

С корейцами Ленин сдержаннее. Делегация из Кореи просит личного приема у Председателя Совнаркома. Ленин поручает видному деятелю Коминтерна М.Ракоши принять коммунистов Кореи и „сообщить о результатах" беседы. Корейцы просят у Ленина прямой поддержки корейских пар­тизан против Японии. Чичерин выступил, однако, против, зая­вив: „Мы не будем бросать вызов Японии. Конечно, надо держать камень за пазухой; конечно, втайне можно и должно оказывать содействие корейским партизанам. Но никаких от­крытых и тем более демонстративных действий с нашей сто­роны…" Ленин пишет на донесении: „Тов. Молотов! Я вполне за Чичерина. Никаких открытых и тем более демонстратив­ных действий. Больше тайны. Сию директиву дать от ЦК".

Иногда Ленину, разгоряченному донесениями, решения­ми собственного Политбюро и просто воспаленным вообра­жением, кажется: революция мировая, вот она… наступает, ничто остановить ее не сможет. В октябре 1918 года Ленин пишет Троцкому и Свердлову: „Международная революция приблизилась за неделю на такое расстояние, что с ней надо считаться как с событием дней ближайших". Пророк нетер­пелив, настойчив и уверен в своем прогнозе. Важно помочь людьми, идеями, оружием, а главное — золотом.

Деньги на „мировую революцию", повторюсь, часто шли по случайным каналам, через случайных людей. Россия кор­чилась в голодных муках, обращаясь к различным обществен­ным и благотворительным организациям за помощью, а мил­лионы золотых рублей согласно постановлениям Политбю­ро, решениям Совнаркома, личным запискам Ленина текли в „песок" мировой революции. Вождь большевиков, получая ча­стые сигналы о разбазаривании ценностей, предложил упоря­дочить „дело". Лишь в сентябре 1921 года постановлени­ем Политбюро создали бюджетную комиссию ИККИ. От РКП(б) туда вошли Зиновьев, Сольц, Молотов (или Михай­лов — для замены).

Денежные дела Коминтерна — огромная тема, полная тайн и ожидающая своего исследователя. Это, по сути, канал финансирования российской большевистской партией миро­вого коммунистического движения, имеющего целью совети­зацию в конечном счете нашей планеты. Как писал Троцкий в 1919 году: „Если сегодня центром Третьего Интернациона­ла является Москва, то, — мы в этом глубоко убеждены, — завтра этот центр передвинется на запад: в Берлин, Париж, Лондон… Ибо международный коммунистический конгресс в Берлине или Париже будет означать полное торжество про­летарской революции в Европе, а стало быть, и во всем мире". Ленинское пророчество в апреле 1919 года соли­дарно с Троцким: „Победа возможна. Революция в Венгрии окончательно доказала, что в Западной Европе растет совет­ское движение и победа его недалека. У нас много союзни­ков во всем мире, больше, чем мы знаем. Но надо продер­жаться трудных четыре-пять месяцев, чтобы победить врага". И многим казалось, что прогноз действительно сбу­дется. Ленин лично интересовался финансированием органи­заций и отдельных лиц за рубежом, состоявших на содержа­нии у Москвы. Вот перед Лениным письмо, написанное в ноябре 1921 года Петром Ивановичем Стучкой, его добрым знакомым.

"Дорогой Владимир Ильич!

Прошу Вашего содействия при разрешении сметы ком­партии Латвии, ибо вопрос тянется с 1 августа и наши това­рищи ничего не получают, не получая, однако, и отказа.

С ком. приветом П. Стучка". Ленин на письме: „т. Молотову. Волокита выходит бес­стыдная. Надо приготовить вопрос к четвергу в Политбюро… Ленин" .

Но, слава Богу, заработала бюджетная комиссия Комин­терна, созданная решением Политбюро ЦК РКП(б). Один этот факт в высшей степени показывает, что это за „незави­симая" международная организация. Вот, например, выдерж­ки лишь из одного протокола смешанной комиссии, заседав­шей в марте 1922 года:

„Слушали: Постановили:

1. Бюджет компартии Германии.

1. За выдачу в 1922 году Германской компартии 446 592 золотых рублей (42 872 832 германские марки) голосо­вали Брандлер, Попов, Эмбер, Дро и Пятницкий; за 400 000 золотых ру­блей — Сольц и Михайлов.

2.  Бюджет компартии Франции.

2. Постановлено выдать на издательство 100 000 золотых рублей (638 000 французских франков). При­нято единогласно.

3.   Бюджет Ит. КП.

3. 360 842 золотых рубля. Или 4 306 000 лир.

4.  Бюджет КП Чехос­ловакии.

4. За 250 000 золотых рублей (7 910 000 чешских крон) голосовали Попов, Брандлер, Пятницкий (Эмбер–Дро к тому времени ушел), за 200 000 Сольц и Михайлов.

5.   Бюджет КП Анг­лии.

5. 200 000 золотых рублей единоглас­но голосовали все…"

Дальше следует перечисление большого количества дру­гих партий, поставленных на „довольствие" Коминтерна, а если точнее, то народа России, оказавшегося в руках больше­виков.

Ленин и его партия солидно и постоянно подкармливали все национальные организации, заявлявшие о своем согласии с программными установками Коминтерна. Регулярно попол­няли свою казну из московских запасов компартии США, Польши, Австрии, Швейцарии, Швеции, Венгрии, Югославии, Румынии, Люксембурга, Голландии, Греции, Турции, Персии, Индии, Английской Индии (так в протоколах), Китая, Ко­реи, Японии, Германии, Бельгии, Испании, Аргентины, Ита­лии, Южной Африки, Эстляндии, Латвии, Литвы, Финлян­дии, Норвегии и других стран. Комиссия Коминтерна выделя­ла также крупные средства международным молодежным, профсоюзным коммунистическим оганизациям, различным издательствам, бюро, центрам и т.д. Более всего и чаще всего денег шло в Германию (Ленин хак будто „расплачивался" за немецкую помощь своей партии накануне октябрьского пере­ворота). Но установленный бюджет, как правило, всегда „перевыполнялся". Шли постоянные дополнительные запро­сы от национальных центров в Москву, в большинстве случа­ев просьбы удовлетворялись. Голодная, разрушенная, повер­женная Россия работала на химеры „мировой революции".

На том заседании смешанной комиссии, о котором мы упомянули выше, распределили 5 536 400 золотых рублей. По тем временам это очень крупная сумма. По имеющимся данным, Совнарком на продовольствие голодающим истра­тил в том году в три раза меньшую сумму. Но ведь золотой поток по коминтерновским каналам не иссякал многие деся­тилетия!

Сразу после революции стало повседневной практикой советских дипломатов, различных представителей, „уполно­моченных" требовать у Кремля все новых и новых средств для революционизирования политического процесса за ру­бежом, упрочения позиций Советской России в различных странах.

Так, А.А.Иоффе в январе 1920 года писал Чичерину, что, „переплатив Эстонии 15 миллионов", мы „вернем эти миллио­ны чрезвычайно скоро". Дипломат ленинской школы, кото­рый в 1919 году пытался дирижировать революционным про­цессом в Германии, напоминает, что, „когда Колчак увез у нас (золото. —Д.В.) более 800 млн., мы даже не поморщи­лись…Я видел в Литве и Белоруссии, как швыряются милли­онами наши агенты…".

Своим письмом Иоффе лишь подтверждает коммунисти­ческую расточительность во имя „революционных целей".

Политбюро специальным решением в апреле 1922 года, по докладам Сокольникова и Пятницкого, утвердило оче­редной бюджет Коминтерна. Выписка за подписью Сталина была направлена в Народный комиссариат финансов для ис­полнения. Но, как я уже говорил, официальный бюджет — это лишь часть ассигнований. Следовали многочисленные просьбы, распоряжения, и средства из так называемого „ре­зервного фонда", фонда Политбюро, бюджета ОГПУ направ­лялись для нужд национальных коммунистических организа­ций. Так, в том же апреле Карахан докладывал Сталину, что он передал крупные суммы корейцам (дважды золотом на сумму 600 000 рублей и один раз царскими купюрами — 4 млн.) для создания двух типографий (в Шанхае и Пекине) и для непосредственной нелегальной работы в Корее против японцев, в том числе для организации вооруженного сопро­тивления.

Ленин нетерпеливо ждал скорой отдачи от денежных инъекций, а ее не было… Уже после создания бюджетной комиссии стали выявляться один за другим случаи злоупо­треблений, хищений, исчезновений крупных сумм коминтерновских денег. Так, Сафаров докладывает Сталину: денеж­ные средства и ценности выдаются совершенно „безот­ветственным людям из отдельных групп". Автор письма при­водит пример, когда неким Ху Нан Гену и Ко Чи Иру было выдано 200 000 золотых рублей для поддержки национально­го движения в Корее; однако, как выяснилось, деньги пошли для продолжения склоки в корейской эмиграции.

Сталин собственноручно пишет записку Зиновьеву с просьбой ответить, что это за „Франкфуртский фонд" создан в Германии? Кто его финансирует? Для чего? Зи­новьев не в курсе, обещает разобраться, когда появятся Пятницкий и Стасова. Как выяснилось в конце кон­цов, в Германии денежными делами Коминтерна заправ­лял некий Джеймс Рейх с партийной кличкой „товарищ Томас". Он ворочал огромными, миллионными суммами, получаемыми из Москвы. Только на подготовку воору­женного выступления Германской компартии в феврале 1921 года передал ей 62 млн. немецких марок (в валюте и драгоценностями). А всего в этом году этот „товарищ Томас" распределил в Германии 122 млн. марок, сверх 50 млн. марок, которые он держал под своим контролем во „Франкфуртском фонде".

Когда Пятницкий стал разбираться с денежными де­лами Коминтерна, загадочный Томас не смог отчитаться за многие миллионы марок. Сотрудница Коминтерна, работавшая в аппарате Томаса, позже рассказывала: "День­ги хранились, как правило, на квартире товарища Томаса. Они лежали в чемоданах, сумках, шкафах, иногда в тол­стых папках на книжных полках или за книгами. Передача денег производилась на наших квартирах поздно вечером, в нескольких картонных коробках весом по 10—15 кг каждая…"

Комиссия Политбюро, созданная распоряжением Ста­лина, под руководством советского уполномоченного пред­ставителя в Германии Крестинского, не смогла найти под­тверждения-отчета на очень крупные суммы. Было решено „впредь воздержаться от поручения товарищу Томасу дел, связанных с денежными операциями". Позже оказалось, что „товарищ Томас" не был даже членом партии, пред­ставляя собой совершенно случайного человека в финан­совом механизме подготовки „мировой революции"!

В конце этого же года комиссия Политбюро в составе Зиновьева, Троцкого, Куйбышева, Пятницкого, Сокольни­кова запросила дополнительно 2 100 500 золотых рублей на так называемые непредвиденные „субсидии партиям"… Деклассированные элементы, пришедшие в результате пере­ворота к управлению великой страной, были не только авантюристами, но и людьми, неспособными рационально воспользоваться награбленным. Ленин, поминутно требо­вавший расстрелов за саботаж, спекуляцию, мешочниче­ство, в своем аппарате, созданном для утверждения ком­мунистической идеи, не мог навести самого элементарного порядка в расходовании валютных средств. Он просто бездумно швырял деньги за рубежи несчастного отечества в наивной надежде, что они оросят всходы его идей… А ведь в своей статье „О значении золота", написанной в ноябре 1921 года, говорил как хозяин: „Беречь надо в РСФСР золото, продавать его подороже, покупать на него товары подешевле". Однако Ленин очень часто говорил одно, а делал другое. Как он любил рассуждать о правде, честности! Но это не мешало, допустим, рекомендовать Дзержинскому и Склянскому организовать операцию по уничтожению кулаков, попов, помещиков. „Премия — 100 000 руб. за повешенного". Но главное, эти преступле­ния „свалить на „зеленых"…". Политика, „зеленые", зо­лото — все было для Ленина лишь средством достижения своих глобальных целей.

Ленин лишь один раз взорвался, когда ему доложили об очередной пропаже крупной суммы коминтерновасих денег. Он собственноручно набросал „проект секретного письма ЦК РКП", где, в частности, говорится: „Нет со­мнения, что денежные пособия от КИ компартиям бур­жуазных стран, будучи, разумеется, вполне законны и необходимы, ведут иногда к безобразиям и отвратительным злоупотреблениям". Далее перечисляются партийные кары за воровство, сокрытие, присвоение коминтерновских де­нег, требования пунктуального отчета „за каждую копейку расхода".

Увы, растранжиривая бесчисленные народные милли­оны фактически на ветер, вождь наивно полагал, что можно добиться при этом отчета за каждую копейку…

Когда стало очевидным, что „с ходу" мировую рево­люцию зажечь не удастся, в Москве стали подумывать и о новых союзниках в этом деле. Неожиданно возникла заманчивая ситуация. В январе 1922 года руководство центристского „второго с половиной" (II 2) Интерна­ционала предложило провести международную конфе­ренцию трех Интернационалов с вопросом организации совместной борьбы рабочего класса против международной реакции.

В Кремле долго заседали Ленин, Троцкий, Зиновьев, Радек, Бухарин. Решили предложить совещанию трех Интернационалов образовать „единый фронт" борьбы. Ле­нин надеялся, что удастся– организовать решающее влияние на II и II '/2 Интернационалы. Но руководители II Интернационала хорошо понимали, к каким последствиям это приведет.

Ленин не скрывал своих целей: „Если на заседании расширенного Исполкома есть еще люди, которые не поняли, что тактика единства фронта поможет нам сверг­нуть вождей II и II '/2 Интернационалов, то для этих людей надо прочесть добавочное количество популярных лекций и бесед".

На совместной конференции лидеры небольшевистских Интернационалов требовали легализации партии меньше­виков в России, не допускать расстрелов эсеров и т.д. Создали Комиссию по созыву всемирного конгресса ра­бочих организаций, которая, правда, собралась лишь один раз.

Ленин резко критиковал „потачки", которые сделала делегация Коминтерна во главе с Радеком, называл эти соглашения „политическими уступками международной буржуазии". Социал-демократы на Западе убедились, что для Ленина термин „сотрудничество" есть не что иное, как „подчинение" Коминтерну. Затея с объединением тихо умерла.

На Западе и Востоке давно стало ясно, что собою представляет Коминтерн. Об этом там много писали и говорили. Тогда по инициативе Сталина провели решение Политбюро от 26 апреля 1928 года, где, в частности, говорилось: нужно всячески избегать видимости прямой зависимости коминтерновских организаций от советских государственных органов. Предписывалось Бухарину и Пятницкому для маскировки разработать вопрос о выдаче денег секциям КИ не из Москвы и не через русских, а из Берлина (Запбюро) и Иркутска (Востбюро), „обязательно через иностранных товарищей". Скоро эту функцию про­чно возьмет в свои руки НКВД. Но это едва ли кого– либо ввело в заблуждение. В результате НКВД еще более „органично" вплелось в ткань коминтерновской деятель­ности.

Сделаю одно отступление. Даже людей, искренне уве­ровавших в коммунистические идеи, ЦК ВКП(б), НКВД теперь рассматривали главным образом через призму: как их использовать более эффективно. В этом отношении весьма примечательна судьба одного чрезвычайно извест­ного человека — Рихарда Зорге.

С начала 1925 года Зорге работал в информационном отделе Коминтерна, был знаком с Бухариным, Мануильским, Пятницким. Проявил себя как талантливый журна­лист. Заслуживает быть отмеченной его рецензия „Ленин как политик и человек" на одноименную книгу норвеж­ского социалиста О.Шефло. В 1929 году Зорге переводят в военную разведку СССР. Он выезжает в Германию, затем Китай, Японию. Его донесения В Москву, особенно из Токио, носят исключительно глубокий и важный ха­рактер. Но кремлевское руководство, захваченное бесовством поиска врагов, уже не верит никому. На одном из агентурных сообщений, направленных в 1936 году Зорге в Москву, Сталин наложил резолюцию: „Прошу мне боль­ше немецкой дезинформации не присылать".

Зорге продолжает направлять исключительно ценную информацию в Москву. Однако там уже решили, что талантливый советский разведчик — двойной шпион, и в январе 1939 года на него заводится дело-формуляр для „разработки" как предателя. Не случайно его донесения, особенно в 1941 году, остались без внимания. Зорге в январе, марте, мае предупреждает Москву о готовящемся нападении на СССР со стороны Германии. А 15 июня он точно указывает дату нападения — 22 июня… Если бы Сталиным были приняты необходимые меры, война была бы совсем другой, и для Советского Союза не было бы катастрофического начала.

Тем временем жена Зорге Максимова Екатерина Алек­сандровна попадает в застенки НКВД как шпион, ссылается в Сибирь и здесь 28 мая 1943 года загадочно умирает „от кровоизлияния в мозг". А женщине было всего 38 лет.

НКВД просто расправилось с женой „немецкого шпиона".

Лишь после войны и смерти Сталина в Кремле вспом­нили о Зорге и его сверхважной информации.

На примере Рихарда Зорге мы лишь хотели показать, что Коминтерн был придатком спецслужб НКВД, где никогда в прежние времена не ценили эти кадры. „Бди­тельность" и подозрение — прежде всего.

В сталинские времена расходы на нужды Коминтерна были поставлены под более жесткий контроль. „Великий вождь" практиковал выделять финансовые средства не только „массовидным" порядком, но и весьма целенаправ­ленно. Допустим, приехал Анри Барбюс и заявил, что хочет написать книгу „Сталин", естественно, нужно по­ощрить писателя. Специальным решением Политбюро французскому биографу отпускается „аванс" в 40 тыс. франков. Немного. Более крупно поощрить писателя следует по выходе книги в 1936 году…

А о бюджете теперь нужно было Г.Димитрову лично просить Сталина. Диктатор, разочаровавшийся в органи­зации, давал лишь на содержание аппарата, а компартиям выделял почти исключительно через НКВД, минуя Комин­терн. Так, например, в 1937 году Сталину доложили смету ИККИ в сумме 12 048 028 в инвалюте и 18 658 762 рубля советскими денежными знаками. Расходы НКВД на Ко­минтерн шли особыми статьями, ибо речь здесь шла о деятельности далеко не партийной, а шпионской и тер­рористической.

Димитров был вынужден по каждому случаю допол­нительных расходов лично обращаться к Сталину. Это раздражало вождя. Теперь Коминтерн был больше нужен для НКВД как „человеческая база" подрывной работы в капиталистических странах, чем коммунистическому дви­жению. Правда, иногда Коминтерн как-то „подыгрывал" Москве в ее внешнеполитических делах. Ф.И.Дан писал по этому поводу, что международный коммунизм — один из рычагов советской внешней политики. Но рычаг был слабый, ибо никто уже не сомневался относительно того, что кроется за вывеской Третьего Коммунистического Интернационала. Сталин все больше охладевал к этой организации, оказавшейся в конце концов сектой на со­держании Москвы. В 1943 году Сталин без особого со­жаления, без чьего-либо давления пошел на ликвидацию этого ленинского детища, хотя союзники не раз намекали ему о „неуместности" Коминтерна в условиях войны с Германией.

Очень скоро после смерти Ленина его надежда — Коминтерн, предназначенный для реализации самой гигант­ской фантастической идеи — создания Мировой Федера­тивной Коммунистической Республики, — будет низведен до рюли придатка спецслужб. Очень послушного и испол­нительного. Например, когда потребовалось убрать Зино­вьева, Сталин дал команду: „Организовать поддержку" — и посыпались постановления „независимых компартий" с „одобрением" пленума ЦК ВКП(б) об отзыве Зиновьева как председателя Коминтерна и ликвидации этого поста.

Первой, естественно, верноподданнически отреагиро­вала компартия Германии, которая решением своего Центрального Комитета „безогово роч но поддержала по­становление пленума ЦК ВКП(б) и призвала членскую массу партии к ярюстной борьбе с новой оппозицией… Считать уклон т. Зиновьева от ленинизма несовмести­мым с его дальнейшим оставлением во главе Интернаци­онала…". Запев был поддержан дружным хором подоб­ных постановлений вассальных компартий из Болгарии, Франции, Великобритании, Польши, других стран.

В ноябре 1926 года первый председатель Коминтерна был освобожден от поста, который когда-то он тайно видел как пост главы будущей Мировой Социалистической Федерации. Сталин тут же быстро нашел ему новую, совершенно малозаметную работу: „членом президиума Госплана РСФСР для наблюдения за деятельностью куль­турно-административных наркоматов".

Накануне войны Коминтерн уже прозябал. Сталин разочаровался в его возможностях. Только для НКВД (вербовка для разведки) он еще приносил какую-то пользу. Димитров лично слезно выпрашивал деньги у Сталина на содержание аппарата Коминтерна. Если в 1937 году он утвердил смету этой „международной организации в раз­мере 21 млн. рублей и 3,5 млн. золотых рублей в валюте", то в 1938 году сократил почти на одну треть .

У Сталина менялся взгляд на мировую революцию. Цель — сделать планету „красной" — оставалась прежней, но методы следовало пересмотреть.

А ведь еще в январе 1924 года (когда Ленин был жив) Коминтерн получал от РКП в сто с лишним раз больше. Когда наступила пора административного умирания международной организации, Коминтерн был уже почти незаметен. Г Димитров 31 октября 1941 года, чувствуя его никчемность, писал своему патрону: Дорогой товарищ Сталин!

С переводом ИККИ в Уфу возник ряд вопросов юри­дического положения нашего учреждения… Целесообразно ли при нынешней ситуации, чтобы все проделывал ось под флагом Коминтерна, или лучше будет, если бы мы дальше существовали в Уфе как какая-то другая организация.

Я лично считаю, что незачем нам сейчас выпячивать Коммунистический Интернационал. Лучше проводить всю работу под флагом другой фирмы, например, „Института изучения международных вопросов…"

Мог ли думать об этом Ленин? Конечно, он обещал именно к этому времени полный коммунизм… Ну а Ди­митров, руководитель былой всемирной коммунистической организации — „международной партии пролетарского восстания и пролетарской диктатуры", стал слабой тенью ленинского грандиозного замысла и мелкой пешкой Ста­лина. Чтобы слетать на ,два-три дня, 6—8 июня 1942 года, в Уфу и Куйбышев к своему аппарату", Димитров уни­женно просит на поездку сталинского разрешения…

Сталин, правда, еще раз попробует, борясь с комму­нистическим ослушником Тито, реанимировать Коминтерн в виде Коминформа. Но затея окажется бесплодной. Ста­лин даже намеревался было ввести пост генерального секретаря Информбюро и предложил его в конце 1950 года Пальмиро Тольятти. Однако неожиданно получил вежли­вый, но твердый отказ: „Сов. секретно" Дорогой товарищ Сталин!

Я долго думал над предложением о назначении на пост генерального секретаря Информбюро. Мне очень тяжело выражать мнение, не совпадающее с Вашим. Но мне кажется, что Итальянская компартия не может со­гласиться с этим предложением…"

Далее следовали семь пунктов, которые должны были благопристойно аргументировать этот отказ. Но главного пункта в письме Тольятти, конечно, не было: он уже давно не верил в ленинскую утопию „мировой революции", никто вслух о ней уже давно не говорил. Это стало просто неприлично.

Я убежден: и Сталин не верил больше в успех „мировой революции". Только убитый им второй вождь Октябрьской революции Троцкий за полгода до своей смерти по– прежнему писал: „Моя вера в коммунистическое будущее человечества сейчас не менее горяча, но более крепка, чем в дни моей юности".

Советский диктатор придерживался другой стратегии. Сталин хотел, шаг за шагом, отрывая от старого мира одну за другой страны, используя заговоры и силу, тонкий расчет и коварство, в максимальной степени использовать для утверждения тоталитарной диктатуры результаты вто­рой мировой войны. Сталин по инерции клялся Лениным (ведь он так ему пригодился в течение трех десятилетий!), но отчетливо видел утопичность ставки вождя на прямой штурм капиталистической цитадели. „Первый ленинец" предпочитает долгую, но верную осаду. Он будет более осторожен в пророчествах, чем Ленин. Особенно в сроках явления народу коммунизма.

Ленинские пророчества грядущей победы мировой ком­мунистической революции стали сумерками его интел­лекта.

Инесса Арманд

Перед Лениным лежала телеграмма, смысл которой не сразу дошел до сознания. Он снова и снова читал и не хотел верить страшному сообщению. „Вне всякой оче­реди. Москва, ЦЕКА РКП, Совнарком, Ленину. Заболев­шую холерой товарища Инессу Арманд спасти не уда­лось точка кончилась 24 сентября точка тело перепроводим Москву Назаров".

За окном уже было сумрачно, конец сентября заметно укоротил дни. Ленин долго и неподвижно сидит за столом, отсутствующим взглядом смотрит на лист страшной бу­маги с наклеенными телеграфными лентами потрясающе неожиданного текста. Еще днем он разговаривал с Г.К. Орджоникидзе, который докладывал о положении в Баку… Тот сказал, что у Инессы, как ему позавчера доложили, все в порядке… Ведь именно Сеpгo он поручил опекать пребывание Инессы с сыном на Кавказе.

Ленин не мог отрешиться от мысли, что именно он, он настоял на ее поездке для отдыха на Кавказ… Ведь она должна была отправиться во Францию… Он ее отго­ворил. Как все нелепо… Бессмысленно нелепо. Почему не помогли врачи? Почему холера?

Ленин был потрясен. Как говорила впоследствии А.Коллонтай, „смерть Инессы ускорила его болезнь, став­шую роковой…".

У Ленина не было близких друзей, хотя и было много товарищей по партии. По выражению А.И.Солженицына, Арманд Инесса Федоровна (Теодоровна) „была его под­ругой", и очень близкой. Во всяком случае, трудно выделить еще кого-то, о ком бы он так трогательно заботился, кроме своей матери.

Да, сам Ленин настоял на этой роковой поездке на Кавказ. Он это помнит. В своем последнем письме к Инессе, где-то в середине августа 1920 года, Ленин писал:

"Дорогой друг! Грустно было очень узнать, что Вы переустали и недовольны работой и окружающими (или коллегами по работе). Не могу ли помочь Вам, устроив в санатории? С великим удовольствием помогу всячески. Если едете во Францию, готов, конечно, тоже помочь: побаиваюсь и даже боюсь только, очень боюсь, что Вы там влетите… Арестуют и не выпустят долго… Надо бы поосторожнее. Не лучше ли в Норвегию (там по-английски многие знают), или в Голландию? Или в Германию в качестве француженки, русской (или канадской?) поддан­ной? Лучше бы не во Францию, а то Вас там надолго засадят и даже едва ли обменяют на кого-либо. Лучше не во Францию.

Отдыхал я чудесно, загорел, ни строчки не видел, ни одного звонка. Охота раньше была хорошая, теперь все разорили. Везде слышал Вашу фамилию: „Вот при них был порядок" и т.д.

Если не нравится в санаторию, не поехать ли на юг? К Серго на Кавказ? Серго устроит отдых, солнце, хорошую работу, наверное устроит. Он там власть. Подумайте об этом.

Крепко, крепко жму руку.

Ваш Ленин".

В тот же день на бланке Председателя Совнаркома Ленин написал:

„17 августа 1920.

Прошу всячески помочь наилучшему устройству и лечению писательницы, тов. Инессы Федоровны Арманд, с больным сыном.

Прошу оказать этим, лично мне известным, партийным товарищам полное доверие и всяческое содействие".

Еще раз телеграфировал Орджоникидзе, чтобы тот побеспокоился о безопасности и размещении Арманд в Кисловодске. Поручил своим секретарям помочь с отправ­кой на Кавказ. Казалось, все будет хорошо, хотя в России еще не закончилась гражданская война, но большевики–руководители довольно часто отдыхали и во время войны („отдыхал я чудесно"), поэтому Ленин настоял на роковой поездке. Как знать, если бы не его настойчивость из самых благих побуждений, не Ленин бы шел за гробом Арманд 11 октября 1920 года, а эта красивая, стройная женщина провожала бы в 1924 году в последний путь вождя боль­шевиков, с которым она была очень близко знакома с 1909 года.

Целое десятилетие Инесса Арманд занимала огромное место в жизни человека, который был фанатиком идеи, способным отрешиться и отказаться от всего во имя целей, в которые он верил. Но она смогла затронуть какие-то глубокие, скрытые от всех струны интимных чувств ре­волюционера, почти пуританина. Он постоянно ощущал потребность общаться с ней, писать ей, говорить, видеть…

Насколько нам удалось познакомиться с материалами и свидетельствами об отношениях Ленина и Арманд, они были озарены высокими чувствами и большой человеческой близостью. Самое парадоксальное, что этому не помешала Надежда Константиновна Крупская, большой друг и товарищ революционера. Как свидетельствовала позже А.Коллонтай, беседуя с Марселем И.Боди, Крупская была „в курсе" этих отношений. Она знала, что Ленин был очень привязан к Инессе, и не раз выражала намерение уйти. Ленин удержал ее.

Думаю, что это был как раз тот редкий случай, когда все трое поступили, вероятно, нравственно и благородно, хотя с позиций мещанской морали в этих отношениях можно было бы найти немало ущербного. И это при том, что Ленин в главном, основном — в отношении к людям — был безнравственный человек. Хотя бы потому, что по его воле в костре гражданской войны, который он всегда так усиленно разжигал, сгорели миллионы людей.

Чувства высокой привязанности и любви зачастую не поддаются рациональному анализу и объяснению. Поэтому жизнь Ленина, до предела насыщенная в ее конце собы­тиями мирового значения, в личном плане тем не менее долго была однообразной, односторонней и даже скучной. Вторжение этой женщины в строгий, расчетливый и по­литизированный внутренний мир Ленина было подобно яркому болиду на небосклоне эмигрантского повседневья.

Думаю, бессмысленно гадать, почему Ленина так по­тянуло к этой женщине. Может быть, просто потому, что она была необыкновенно красива; не исключено, что Ле­нина восхитила ее энергия, которая в сочетании с неуло­вимым человеческим изяществом сотворила тот образ, ко­торый не оставил потенциального вождя равнодушным. Думаю, что его подкупила и глубокая открытость и ув­леченность Арманд всем, чем она занималась: детьми, революцией, рутиной партийных поручений. Это была весьма незаурядная личность, способная загореться, ото­зваться, взволновать окружающих. Ленин при всей старо­модности его семейных взглядов, в духе лучше образцов XIX века, был не в силах погасить волей рассудка вспых­нувшее в нем сильное чувство. Но историку о чувствах писать столь же трудно, как если бы он делал попытку словами передать музыкальные идеи симфонии.

В своих поздних воспоминаниях Н.К.Крупская очень часто упоминает Арманд. Но обычно всегда мельком, ми­моходом, вскользь, попутно, в связи с чем-либо. Вот не­сколько типичных штрихов: „…в доме Инессы жила вся своя публика. Мы жили на другом конце села и ходили обедать в общую столовую…",„Владимир Ильич написал речь, Инесса ее перевела", „у нашей парижской публики была в то время сильная тяга в Россию: собирались туда Инесса, Сафаров и др.", на брюссельскую объединитель­ную конференцию „поехать должна была Инесса. Она владела французским языком (французский язык был ее родным), не терялась, у ней был твердый характер…". "В Зеренберге заниматься было очень хорошо. Через некоторое время к нам приехала Инесса…" „Вся наша жизнь была заполнена партийными заботами и делами, больше похо­дила на студенческую, чем на семейную жизнь, и мы рады были Инессе".

К чести Крупской, взяв однажды выбранный тон от­ношения к Арманд, как к партийному товарищу, она никогда не изменила ему. Для нее это была неизбежность, которую она приняла с внешним достоинством.

Иногда, правда, Крупская уходит от скороговорки и говорит об Инессе более подробно: „Мы часами бродили по лесным дорогам, усеянным осыпавшимися желтыми листьями. Большей частью ходили втроем — Владимир Ильич и мы с Инессой… Иногда мы часами сидели на солнечном откосе горы, покрытой кустарниками. Ильич набрасывал конспекты своих речей и статей, оттачивал формулировки, я изучала по Туссену итальянский язык. Инесса шила какую-то юбку и грелась с наслаждением на осеннем солнышке…".

Возможно, во время таких прогулок втроем Инесса могла рассказать о своем происхождении, родителях, о своей весьма драматичной, с большими жизненными при­ключениями судьбе. В выписке из книги записей актов рождения мэрии 18-го округа Парижа значится:

„9 мая 1874 года в 3 часа 15 минут после полудня сделана запись в книге актов о рождении Элизы, девочки, родившейся вчера в два часа дня по улице де ля Шанель, 63, — дочери Теодора Стефан, оперного певца, в возрасте двадцати четырех лет, который признал ребенка, и Натали Вильд, не имеющей профессии, в возрасте двадцати четы­рех лет, несостоящих в браке". Позже родители уза­конили свой брак в приходской церкви святой Марии английского города Ньюингтона, сделав девочку „закон­ной".

Елизавета-Инесса могла рассказать супругам Ульяно­вым, что ее отец был известным артистом в Париже, правда, театральная карьера его была недолгой — он рано умер. Мать, ставшая учительницей пения, осталась совсем без денег, но с тремя маленькими девочками.

Вероятно, переломным моментом стал приезд Инессы в Москву, куда она попала вместе с бабушкой и теткой — преподавательницей музыки и французского языка. Они смогли дать девочке хорошее образование и воспитание.

О жизни Инессы Арманд в архивах содержится не­много информации, хотя ее биограф Павел Подлящук и выпустил о ней неплохую книгу.

Одаренная девушка, свободно владевшая французским, русским и английским языками, прзекрасно игравшая на рояле, стала домашней учительницей. Она, пожалуй, по­ходила на отца-красавца, привлекая к себе внимание мно­гих мужчин. Поэтому не случайно, что она не „засиделась" и девятнадцатилетней вышла замуж за Александра Евге­ньевича Арманда — сына купца первой гильдии. Брако­сочетание состоялось в селе Пушкине Московского уезда, где находились текстильные предприятия семьи Арманд, в присутствии знатных „поручителей" — купцов первой гильдии, почетных граждан, надворного советника — в октябре 1893 года.

Дальше все, казалось, складывалось так, как и должно быть в благополучной, богатой семье. Красивый и добрый муж, дети, поездки на юг, за границу. В течение восьми лет появилось четверо прелестных ребятишек. (Пятый родился позже. Отцом стал брат мужа.) При всей занятости семьей Инесса много читает, и, что особенно удивительно, ее тянет к политической, социальной литературе: Лавров, Михайловский, Руссо.

Но, право, не знаю, рассказывала ли Инесса Ленину и Крупской о большой драме в ее личной жизни, круто изменившей ее судьбу. Уже имея четырех детей и живя в большом согласии с Александром, своим мужем, она неожиданно его покидает. Уходит потому, что в ней вспыхнуло чувство более горячее, более сильное и более властное к другому. Но этим другим был младший брат Александра — Владимир…

Сам по себе этот сюжет достоин большого литера­турного пера, я же лишь скажу, что при разрыве не было мещанских сцен, взаимных обвинений, заламывания рук. Страдали все. То была большая драма всей семьи. Уже здесь Инесса продемонстрировала свою приверженность принципу „свободы любви". За две недели до своей смерти, находясь на Кавказе, Инесса напишет в своем дневнике: „Для романтиков любовь занимает первое место в жизни человека, она выше всего". К тому времени она будет смотреть на любовь уже по-иному, но эти ее слова — о себе ранней и молодой.

Жизнь с Владимиром была недолгой — у последовав­шего за Арманд в ссылку на север мужа резко обострился туберкулезный процесс. Не спасли его курорты Швейца­рии, лучшие врачи. После того как к нему за границу бежала из ссылки Инесса, через две недели, в начале 1909 года, Владимир умер. Я пишу об этом скороговоркой, желая хотя бы кратко сказать, что это была за женщина, занимавшая столь большое место в жизни Ленина.

Имея за плечами уже более тридцати лет жизни, пятерых детей (о которых в основном заботился первый муж), Инесса Арманд сдает экзамены за курс университета в Брюсселе, получая диплом специалиста в области эко­номических наук.

С Лениным Арманд познакомилась в Париже, в год смерти второго мужа. Она уже слышала о Ленине, а для него Инесса явилась впервые. С тех пор, в течение деся­тилетия, эта женщина значила в его жизни очень многое. Даже сохранившийся объем их переписки впечатляет. Все­гда в официальной историографии жестко проводилась мысль: это была хоть и личная, но в то же время „партийная дружба", без каких-либо элементов интимного характера. Однако думаю, что в нише истории Инесса Арманд заняла свое заметное место благодаря прежде всего своему зна­комству с Лениным. Как красавица Керн осталась в веч­ности благодаря гению Пушкина, так и Арманд в поли­тической истории России надолго запечатлена особой при­вязанностью Ленина.

Всегда негласно считалось, что Ленин, естественно, просто был „обязан" любить только Крупскую, что он не мог опуститься до пошлого „адюльтере" и т.д. Хотя оче­видно, что именно любовь к Арманд, даже допуская любовь и к Крупской, делает Ленина обычным человеком, а не земным богом. Ханжеское отношение к нравственности всегда было свойственно большевистским морализаторам. Я уже приводил в книге факт, ставший известным боль­шевистским руководителям в тридцатые годы, что во время поисков архивного наследства основоположников марксиз­ма одна из ранних знакомых Ленина в Париже показала ряд его личных, достаточно интимных писем к ней, но которые она не согласилась опубликовать при жизни Крупской.

Я думаю, что ни Маркс и ни Энгельс не упали бы ниже в глазах трезвомыслящих читателей и, возможно, почитателей, если бы их биографии в Советском Союзе публиковались более полными. Например, долгие десяти­летия в архивах партии лежало письмо Клары Цеткин, написанное в феврале 1929 года хранителю марксистских и ленинских тайн Рязанову. Стоит привести его.

В этом письме К.Цеткин сообщает, что „о существо­вании сына Карла Маркса и Елены Демут я узнала в качестве неоспоримого факта не от кого иного, как от самого Карла Каутского. Он рассказывал мне, что Эде (Бернштейн) сообщил ему, что из переписки с несомнен­ностью выяснилось, что Маркс является отцом незаконного сына… В одном из писем Маркс горячо благодарил Энгельса за дружескую услугу, которую тот ему оказал, признав перед его женой себя отцом.

Каутский с сыном Маркса познакомился во время своего пребывания в Лондоне. По его мнению, это простой молодой рабочий, по-видимому не унаследовавший и тени гения своего отца. Он, по словам Каутского, необразован и неодарен…

Энгельс не интересовался своим мнимым сыном, он воспитывался у чужих людей. Ни Маркс, ни Энгельс не уделили ему никакого внимания.

Об этом же рассказывал и Парвус. Во время бурной сцены со своей женой он сослался в виде „оправдания", как мне сообщила возмущенная Таня Гельфанд, на то, что вот даже и у Маркса был незаконный сын. Ленхен Демут была служанкой в семье Маркса…

„Пересуды" по поводу того, кто был отцом первой дочери Луизы Фрейбергер — Виктор Адлер, Бебель или Энгельс, — я прошу сохранить в строгом секрете. Еще жива семья Фрейбергеров, так же как и сын Адлера, и дочь Бебеля, и я знаю, что они тогда сильно страдали от пересудов… Для исследователей Маркса и Энгельса суще­ствуют более серьезные вопросы…"

Конечно, письмо К.Цеткин, как и часть сохранившейся переписки Ленина с Арманд, никогда не предавалось ог­ласке. А ведь это было просто большое и сильное чувство, пришедшее к человеку в зрелые годы. Интимных ленинских писем к Арманд не сохранилось, возможно, и вот по какой причине. Из июльского письма Ленина 1914 года к Арманд в „полном" собрании сочинений „выпали" следующие стро­ки: „Пожалуйста, привези, когда приедешь (т.е. привези с собой), все наши письма (посылать их заказным сюда неудобно: заказное письмо может быть весьма легко вскры­то друзьями. И так далее…). Пожалуйста, привези все письма, приезжай сама, и мы поговорим об этом".

Осторожный Ленин после 1912—1913 годов — пика их близости — вероятно, хочет уничтожить свои письма к Арманд. Ведь не для „инвентаризации" он просит „при­везти с собой все наши письма…".

Крупская была ему верным товарищем, безропотно выполнявшим всю жизнь роль не только жены, но и верного помощника. Надежда Константиновна страдала базедовой болезнью, у нее было слабое сердце. Может быть, это и было одной из причин ее бездетности.

Считают, что И.Эрснбург однажды заявил: „Стоит посмотреть на Крупскую, чтобы убедиться, как мало интересовали Ленина женщины". Едва ли это соответство­вало действительности. Любовь, привязанность, чувства симпатии столь индивидуальны, что то, что могло не нравиться Эренбургу, могло приносить спокойное тепло Ленину. Однако после знакомства с Арманд Ленин по­стоянно в контакте с этой женщиной. Она переезжает вслед за семьей Ульяновых, всегда живет поблизости, часто встречается с Лениным и Крупской, становится близким для них человеком. Инесса становится как бы неотъем­лемым элементом семейных отношений. Ленин с Крупской в Париже — она там; Ульяновы в Польше — здесь же „русская француженка"; конечно, она поблизости от них и в Швейцарии. Как писал А.И.Солженицын, Надежда Константиновна „воспитывала в себе последовательность: не отклонять с пути Володю ни на волосок — так ни на волосок. Всегда облегчать его жизнь — и никогда не стеснять. Всегда присутствовать — ив каждую минуту как нет ее, если не нужно… О сопернице не разрешить себе дурного слова, когда и есть что сказать. Встречать ее радостно как подругу — чтобы не повредить ни на­строению Володи, ни положению среди товарищей…". Великий писатель осмыслил ситуацию художественными средствами, но очень близко к тому, как все было.

Есть вещи, о которых в историческом исследовании, даже если это только портрет, писать страшно трудно. Это область межличностных и тем более интимных от­ношений. Все это тайны безбрежного духовного космоса. Но то, что между Лениным и Арманд существовало глу­бокое чувство, в этом нет сомнений. ИХ чувство. Были у них и свои личные тайны, пишет и сама Инесса в одном письме, которое, конечно, никогда не имело бы шансов попасть в печать, господствуй и сейчас отдел пропаганды ЦК КПСС.

Письмо написано в декабре 1913 года в Париже. В это время Ульяновы уже с октября живут в Кракове. Ленин пишет множество писем по различным адресам: Гюисмансу в Брюссель, Шкловскому в Берн, Накорякову в Нью-Йорк, Горькому на Капри, родным, в различные редакции и, конечно, пишет, как явствует из содержания письма Арманд, особенно часто ей. Получает же он еще больше и, по всей видимости, не все по адресу в Кракове: улица Любо мирского, дом № 51. Арманд пишет Ленину огромное письмо. Приведу отрывки.

„Суббота, утро

Дорогой, вот я и в Ville Lumiere*, и первое впечат­ление самое отвратительное. Все раздражает в нем — и серый цвет улиц, и разодетые женщины, и случайно слы­шанные разговоры, и даже французский язык… Грустно было потому, что была чем-то временным, чем-то переходным. А роза была еще совсем близко от Кракова, а Париж — это уже нечто окончательное. Расстались, расстались мы, дорогой, с тобой! И это так больно. Я знаю, я чувствую, никогда ты сюда не приедешь! Глядя на хорошо знакомые места, я ясно сознавала, как никогда раньше, какое большое место ты еще здесь, в Париже, занимал в моей жизни, что почти вся деятельность здесь, в Париже, была тысячью нитей связана с мыслью о тебе. Я тогда совсем не была влюблена в тебя, но и тогда я тебя очень любила. Я бы и сейчас обошлась без поцелуев, только бы видеть тебя, иногда говорить с тобой было бы радостью — и это никому бы не могло причинить боль. Зачем было меня этого лишать? Ты спрашиваешь, сержусь ли я за то, что ты „провел" расставание. Нет, я думаю, что ты это сделал не ради себя.

Много было хорошего в Париже и в отношениях с Н.К. В одной из наших последних бесед она мне сказала, что я ей стала дорога и близка лишь недавно… Только в Лонжюмо и затем следующую осень в связи с переводами и пр. Я немного попривыкла к тебе. Я так любила не только слушать, но и смотреть на тебя, когда ты говорил. Во-первых, твое лицо оживляется, и, во-вторых, удобно было смотреть, потому что ты в это время этого не замечал…"

Далее несколько страниц, написанных в „субботу, ве­чером" и посвященных жизни и смерти ее подруги Тамары, которая была, по словам Инессы, „чем-то вроде старшей дочери или младшей, очень любимой сестры… Она была очень одинока и любила мою ласку — помню, часто даже просила приласкать ее, и я ласкала ее так же, как ласкала своих детей…".

В последней части многостраничного письма, с пометой „Воскресенье, вечером", она пишет, что знакомые зовут ее „исчезнувшей Джокондой". Много пишет о ее предстоящем докладе, спрашивая: „Когда будешь писать мне о делах, то как-нибудь отмечай, о чем можно говорить КЗО (Ко­митет заграничных организаций РСДРП. — Д.Я) и чего говорить нельзя…

Ну, дорогой, на сегодня довольно — хочу послать письмо. Вчера не было письма от тебя! Я так боюсь, что мои письма не попадают к тебе — я тебе послала три письма (это четвертое) и телеграмму. Неужели ты их не получил? По этому поводу приходят в голову самые невероятные мысли. Я написала также Н.К., брату, Зине (З.И.Лилина — жена Зиновьева. —Д.В.).

Неужели никто ничего не получил?

Крепко тебя целую. Твоя Инесса".

Едва ли стоит комментировать это письмо. Оно в высшей степени красноречиво. В частности, письмо ставит вопрос об истинных причинах отъезда Ленина из Парижа. Не случаен намек Арманд на то, что она „обошлась бы без поцелуев", лишь бы „видеть тебя" и „это никому бы не могло причинить боль". Видимо, эфемерное, летучее, косвенное, часто „заочное", но постоянное и властное присутствие Инессы в семье Ульяновых встречало пона­чалу естественное сопротивление Надежды Константи­новны.

О том, что отношения „втроем" складывались непросто, свидетельствуют, в частности, и многозначительные строки из писем Ленина к Инессе. Многие из них, как нам удалось установить, прюсто исчезли (во имя святости вождя), в иных сделаны купюры.

В письме Ленина к Арманд 13 января 1917 года, опубликованном в 49-м томе Полного собрания сочинений, сделана купюра. После слов "Дорогой друг... " изъята фраза: „Последние Ваши письма были так полны грусти и такие печальные думы вызвали во мне и так будили бешен­ные угрызения совести, что я никак не могу прийти в себя…" Дальше в том же духе. Ленину — пуританину по натуре в семейных отношениях, видимо, очень нелегко давалась эта связь, далеко вышедшая за границы простой дружбы. А Арманд, привыкшей отдаваться своему чувству без остатка и ограничений, была невыносима роль тайной „подруги" Ленина.

Подобных купюр в Полном собрании сочинений много. В том же январе 1917 года, но через неделю, 23-го числа, Ленин пишет (конечно, и здесь купюра в 49-м томе): „Дорогой друг!.. По-видимому, Ваш неответ на несколько моих последних писем указывает — в связи с кое-чем еще — на некоторое измененное настроение или решение или положение дела у Вас. Последнее Ваше письмо со­держало в конце два раза повторенное слово — я пошел, справился. Ничего. Не знаю уже, что думать, обиделись ли Вы на что-либо или были слишком отвлечены переездом или другое что… Боюсь расспрашивать, ибо, пожалуй, вопросы Вам неприятны, и потому условлюсь так, что молчание Ваше по этому пункту я понимаю именно в том смысле, что расспросы Вам неприятны, и баста. Я тогда извинюсь за них и, конечно, не повторю".

Вся эта абракадабра понятна только двум очень близ­ким людям, какими были Владимир Ульянов и Инесса Арманд. Но им приходилось всегда считаться, что была и Надежда Крупская.

Краковское „сидение" Ленина, как известно, окончи­лось накануне первой мировой войны арестом 26 июля (8 августа) в Новом Тарге в связи с подозрением в „шпи­онаже". Но тут же включились в дело социал-демократы З.Марек, Ф.Кон, Я.Ганецкий, В.Адлер с просьбой к австрий­ским властям освободить Ленина (Ульянова) как „врага царизма". Советская историография факт менее чем двух­недельного содержания Ленина превращает в акт огромной революционной доблести, когда „Ленин находится в тюрь­ме в Новом Тарге; обдумывает задачи и тактику партии большевиков по отношению к начавшейся империалисти­ческой войне; беседует с заключенными крестьянами, дает юридические советы, как быстрее и правильнее добиться решения их судебных дел, пишет для них прошения, заявления и т.п.".

Австрийцы еще не знают, что Ленин, особенно в конце бессмысленной войны, будет фактически активным союз­ником центральных держав. Ленин ненавидел и царя, и кайзера. Но в разной степени. Как писал А.Шляпникову лидер большевиков в октябре 1914 года, „царизм во сто крат хуже кайзеризма". Но и то, что было известно тогда о Ленине австрийским властям, позволило направить в суд Нового Тарга телеграмму краковского прокуро­ра: „Владимир Ульянов подлежит немедленному освобождению".

Через пару недель Ленин с Крупской уже в Швейцарии, останавливаются сначала в Цюрихе, затем переезжают в Берн. Конечно, там Ленин вскоре встречается с Арманд… Как сообщается в „Биографической хронике", он предла­гает делать рефераты, „вести работу по сплочению левых социалисток разных стран", помогает ей готовить публи­кацию для работниц, даже „критикует план ее брошюры", уполномочивает молодую большевичку принять участие в Международной социалистической конференции молоде­жи и поручает многие другие партийные дела. Но мало сообщается, что она очень частый гость Ульяновых, много гуляет с ними, музицирует для Ленина, приезжает в Зеренберг, где отдыхают лидер большевиков и его супруга.

Здесь семья Ульяновых становится меньше. В марте умирает мать Крупской. Надежда Константиновна вспо­минала, что старушку „тянуло в Россию, но там не было у нас никого, кто бы о ней заботился". Старуха часто спорила с Лениным, но в целом мир они сохраняли. Умерла тихо и незаметно, „сожгли ее в бернском крема­тории, — писала Крупская. — Сидели с Владимиром Ильичем на кладбище, часа через два принес нам сторож жестяную кружку с теплым еще пеплом и указал, где зарыть пепел в землю". Но на родину все же изгнанница, хотя и после смерти, попала. После решения Секретариата ЦК КПСС 21 февраля 1969 года прах Е.В.Крупской был перенесен из Берна в Ленинград.

Инесса стала бывать у Ульяновых еще чаще.

Когда Инесса уезжает в Париж, Геренштейн, Кларан, переписка всегда оживленна. Ленин подписывается то „Ваш Иван", то„Ваш Базиль", а иногда открыто — „Ваш Ленин". Ленин уже не может обходиться без общения с этой обаятельной женщиной.

Помимо глубоких личных чувств, в отношениях Ле­нина и Арманд было и особое доверительно-деловое парт­нерство. Вождь большевиков не колеблясь полагался на Инессу Федоровну.

В январе 1917 года Ленин почему-то решил, что есть вероятность того, что „Швейцария будет втянута в войну". В этом случае, писал он Арманд, „французы тотчас займут Женеву…". „Поэтому партийную кассу я думаю сдать Вам (чтобы Вы носили ее на себе в мешочке, сшитом для сего, ибо из банка не выдадут во время войны)…"

В 1916—1917 годах, до момента отъезда в Россию, Инесса самый частый адресат в ленинской переписке. Она для него уже необходимость, потребность, часть его жизни. Похоже, что с ней он непосредственно и письменно об­щается более, чем с кем-либо из социалистов-иммигран­тов. Когда он узнает о победе Февральской революции в России, самое первое его письмо с сообщением об этом событии было именно в Кларан, Инессе Федоровне Арманд.

Конечно, в числе выехавших в Россию через Германию социалистов вместе с Лениным и Крупской была Инесса Арманд… Ведь у нее были дети в России. И когда „боль­шевистский десант" делает последний „бросок" из Сток­гольма в Петроград, Инесса, находясь в одном купе с Лениным и Крупской, уже мысленно была только с детьми, которых отодвинула от нее революционная работа.

Революция быстрю опустошила Инессу. Она не при­выкла работать вполсилы. И в Петрограде, и в Москве, занимая заметные посты в ЦК партии, Московском губерн­ском Совете нарюдного хозяйства, она работала не щадя себя. Ездила во Францию для вызволения русских солдат, заброшенных туда мировой войной, занималась журнали­стикой. Встречи с Лениным теперь редки; вождь в эпи­центре страшных событий, потрясающих Россию. Но иног­да удается поговорить по телефону. В записной книжке Ленина есть московский адрес Инессы, где вождь был лишь два-три раза: Арбат, угол Денежного и Глазовского, дом 3/14, кв. 12. Телефон 3-14-36 (временный).

Иногда Ленин звонит, порой шлет записки, подобные тем, что писал в феврале 1920 года.

"Дорогой друг!

Хотел позвонить к Вам, услыхав, что Вы больны, но телефон не работает. Дайте номер, я велю починить.

Что с Вами? Черкните два слова о здоровье и прочем.

Привет! Ленин".

Курьер из Совнаркома засунул под дверь записку:

"Дорогой друг!

Черкните, пожалуйста, что с Вами. Времена скверные: сыпняк, инфлюэнца, испанка, холера.

Я только что встал и не выхожу. У Нади 39°, и она просила Вас повидать.

Сколько градусов у Вас?

Не надо ли чего для лечения? Очень прошу написать откровенно. Выздоравливайте!

Ваш Ленин".

После записки Ленин позвонил в секретариат СНК, распорядился, чтобы к Арманд срочно послали врача.

"Дорогой друг!

Напишите, был ли доктор, и что сказал, надо выполнять точно.

Телефон опять испорчен. Я велел починить и прошу Ваших дочерей мне звонить о Вашем здоровье.

Надо точно выполнить все, что сказано доктором. (У Нади утром 37,3, теперь 38).

Ваш Ленин".

Ленин настойчив, интересуясь здоровьем Инессы, со­общая попутно о течении болезни Надежды Константи­новны. Обе женщины в его судьбе стали как бы нераз­рывны.

В 48-м томе Полного собрания сочинений на странице 300 есть одно из писем Ленина к И.Арманд. В пред­последнем абзаце — многоточие. Значит, опять купю­ра, изъятие, чем авторы издания занимались многократно, „улучшая" Ленина и наводя на него хрестоматийный гля­нец. А там было сказано: „Никогда, никогда я не писал, что ценю только трех женщин! Никогда!! Я писал, что безграничная дружба,абсолютное доверие укрепились во мне и ограничиваются у меня только по отношению к 2—3 женщинам. Это совершенно взаимные, совершенно взаимные деловые отношения…"

Почти наверняка это Крупская и Арманд. Но были и другие, оставившие, видимо, лишь мимолетный след в душе вождя: подруга Крупской Якубова, к которой он сватался в Петербурге, пианистка Екатерина К., заворожившая его „Аппассионатой", французская „незнакомка", сохранившая его письма.

Да, отношения Ленина, Крупской и Арманд были и личными, и „деловыми".

Вернемся еще к запискам Ленина к Арманд.

„Выходить с t° 38° (и до 39°) — это прямое сумасше­ствие! Настоятельно прошу Вас не выходить и дочерям сказать от меня, что я прошу их следить и не выпускать Вас:

1)   до полного восстановления нормальной темпера­туры и

2)   до разрешения доктора.

Ответьте мне на это непременно точно.

(У Надежды Константиновны было сегодня, 16 фев­раля, утром 39,7, теперь вечером 38,2. Доктора были: жаба. Будут лечить. Я совсем здоров.)

Ваш Ленин.

Сегодня, 17-го, у Надежды Константиновны уже 37,3" .

Революция с ее сатанинством разрушения всего святого невольно отодвинула Арманд от Ленина, хотя их чувства друг к другу не угасли. Инессу опустошили непривычные для нее лишения, тяготы и беспросветность борьбы. Нет, она не разочаровалась в революционных идеалах, не жа­лела о прошлом. Просто где-то стали иссякать ее силы. Изредка поддерживал Ленин, звонил, писал записки, по­могал детям, но она чувствовала: это все уже по инерции. Вождь большевиков больше не принадлежит ни себе, ни Крупской, ни тем более ей; он целиком во власти бесовства революции. Все же иногда Ленин напоминал о себе не­жной, но весьма странной для вождя русских якобинцев заботой:

„Тов. Инесса!

Звонил к Вам, чтобы узнать номер калош для Вас.

Надеюсь достать. Пишите, как здоровье. Что с Вами? Был ли доктор?

Привет! Ленин".

Вождь российской революции „надеется" достать ей калоши. Для этого нужно сообщить их номер… Ни для Бош, Коллонтай или Фотиевой он не пытается достать калоши… В прошлый раз прислал английские газеты для чтения, несколько раз отправлял к ней разных докторов. Но к роковой осени 1920 года, повторюсь, Инесса Арманд была предельно опустошена. Бремя революции оказалось слишком непосильным для ее хрупких плеч. Между ней и Лениным встала революция с ее страшным лицом, обе­зображенным расстрелами, голодом, холерой.

„Дорогой друг!

…У нас все то же, что Вы сами здесь видели, и нет „конца краю" переутомлению. Начинаю сдавать, спать втрое больше других и пр. …"

Бесценны для понимания внутреннего духовного со­стояния Арманд ее последние отрывочные записи в днев­нике, чудом сохранившиеся после ее смерти. Они невелики. Я приведу несколько фрагментов ее торопливых каран­дашных записей красивым почерком. Они говорят об от­ношениях И.Ф.Арманд и Ленина больше, чем тысячи стра­ниц официальной многотомной биохроники вождя. „1.IХ.1920.

Теперь есть время, я ежедневно буду писать, хотя голова тяжелая и мне все кажется, что я здесь превратилась в какой-то желудок, который без конца просит есть… К тому же какое-то дикое стремление к одиночеству. Меня утомляет, даже когда около меня другие говорят, не говоря уже о том, что самой мне положительно трудно говорить. Пройдет ли когда-нибудь это ощущение внутренней смер­ти?.. Я теперь почти никогда не смеюсь и улыбаюсь не потому, что внутреннее радостное чувство меня к этому побуждает, а потому, что надо иногда улыбаться. Меня также поражает мое теперешнее равнодушие к природе. Ведь раньше она меня так сильно потрясала. И как мало теперь я стала любить людей. Раньше я, бывало, к каждому человеку подходила с теплым чувством. Теперь я ко всем равнодушна. А главное — почти со всеми скучаю. Горячее чувство осталось только к детям и к В.И. Во всех других отношениях сердце как будто бы вымерло. Как будто бы, отдав все свои силы, свою страсть В.И. и делу работы, в нем истощились все источники любви, сочувствия к людям, которыми оно раньше было так богато. У меня больше нет, за исключением В.И. и детей моих, каких-либо личных отношений с людьми, а только деловые. И люди чувствуют эту мертвенность во мне, и они отплачивают той же монетой равнодушия или даже антипатии (а вот раньше меня любили)…Я живой труп, и это ужасно!"

Запись-исповедь, потрясающая по своей искренности и глубине самоанализа. Как бы чувствуя, что ей остается жить три недели, она со свойственной ей прямотой говорит себе, что „отдала все свои силы, всю свою страсть" Вла­димиру Ильичу и делу работы, но она — „живой труп". Революция всегда питается и живет только жертвами. Миллионными и единичными. Одной из них была Инесса Федоровна Арманд.

В маленьком дневнике, который вела Инесса в послед­ний месяц своей жизни на Северном Кавказе, кроме этой, еще всего четыре записи.

3 сентября высказывает тревогу за своих детей. „Я в этом отношении слабовата, совсем не похожа на римскую матрону, которая легко жертвует своими детьми в интере­сах республики.Я не могу… Ведь войне еще долго продолжатся, когда-то восстанут наши заграничные товари­щи…

Сейчас наша жизнь — сплошная жертва. Нет личной жизни потому, что все время и силы отдаются общему делу…"

9 сентября Арманд вновь возвращается к теме первой записи дневника: „Мне кажется, что я хожу среди людей, стараясь скрыть от них свою тайну — что я мертвец среди живых, что я живой труп… Сердце мое остается мертво, душа молчит, и мне не удается вполне укрыть от людей свою печальную тайну… Так как я не даю больше тепла, так как я это тепло уже больше не излучаю, то я не могу больше никому дать счастья…"

"Последняя запись помечена 11 сентября (до смерти осталось чуть меньше двух недель)… Инесса в своей конеч­ной записи в этой земной юдоли возвращается к своей старой любимой и вечной теме — любви. Ее переписка с Лениным по этому вопросу вскоре украсит ханже­ские марксистско-ленинские хрестоматии. В этой запи­си Арманд видно влияние Ленина. Они любили друг друга, но вождь большевиков смог внушить хрупкому и нежному созданию первенство „пролетарских интересов" над лич­ными.

„…Значение любви, — пишет Арманд, — по сравнению с общественной жизнью становится совсем маленьким, не выдерживая никакого сравнения с общественным делом. Правда, в моей жизни любовь занимает и сейчас большое место, заставляет меня тяжело страдать, занимает значи­тельно мои мысли. Но все же я ни минуты не перестаю сознавать, что, как бы мне ни было больно, любовь, личные привязанности — ничто по сравнению с нуждами борь­бы…"

Возможно, были еще записи. Может быть, они были утрачены после ее кончины. Но видна рука и строгого цензора, перебиравшего ее бумаги. Некоторые страницы отсутствуют, вырваны.

Мертвую Инессу долго не могли отправить в Москву. Сохранилась целая кипа телеграмм из столицы во Влади­кавказ. Вмешался в дело ЦК, решительно требовал уско­рить отправку тела в столицу и сам Ленин. Не было теплушки. К смертям привыкли. Даже хоронили чаще без гробов. А здесь Москва требовала вагон и гроб. Пока местным властям не пригрозили революционной распра­вой — вагона не находили. Инесса скончалась от холеры 24 сентября 1920 года, а ее тело доставили в Москву лишь 11 октября…

На похоронах 12 октября Ленин был не похож на себя. Очевидцы вспоминали, что вождь, идя за гробом, внушал опасение — не упал бы. Глаза, полные печали, не видели ничего вокруг. Выражение неизбывной тоски застыло на его лице. Участница похорон Анжелика Ба­лабанова вспоминала, уже оставив Россию: „Я искоса посматривала на Ленина. Он казался впавшим в отчаяние, его кепка была надвинута на глаза. Всегда небольшого роста, он, казалось, сморщивался и становился еще меньше. Он выглядел жалким и павшим духом. Я никогда ранее не видела его таким. Это было больше, чем потеря хоро­шего большевика или хорошего друга. Было впечатление, что он потерял что-то очень дорогое и очень близкое ему и не делал попыток маскировать этого".

Свинцовый большой, нелепый гроб, который не откры­вали (прошло много дней со дня смерти), установили в малом зале Дома Союзов. Было немного людей. У под­ножия гроба — несколько венков. Один из них — из живых белых гиацинтов — с лентой:„Тов. Инессе от В.И.Ленина".

Хоронили у Кремлевской стены. Семья Ленина совсем осиротела. Нужно отдать должное: сам Ленин, пока был здоров, а затем и Крупская помогли подняться на ноги детям Инессы — трем сыновьям и двум дочерям. Ленин пишет записки, чтобы постарались сделать скромный па­мятник Арманд, помогли устроиться с учебой и работой ее детям. В декабре 1921 года, например, он шлет теле­грамму Ротштейну: „Прошу позаботиться о Варе Арманд (младшая дочь Инессы. —Д.В.) и, если нужно, отправить ее сюда не одну и снабдив теплым платьем…"

Умерла Инесса Федоровна Арманд трагически рано. Когда в начале февраля 1919 года Арманд уезжала в составе миссии Российского Общества Красного Креста во Францию для работы среди личного состава россий­ского экспедиционного корпуса, задержанного во Франции после окончания мировой войны, она написала дочери письмо.

"Дорогая моя Инуся.

Вот я и в Питере… Сегодня переночевали в Питере и едем дальше… В твое письмо вкладываю: первое письмо для Саши, второе письмо для Феди (сыновья И.Арманд. — Д.В.) и третье письмо для Ильича. О последнем пусть знаешь только ты. Письма первое и второе передай немед­ленно, а письмо 3-е пока оставь у себя. Когда мы вернемся, я его разорву. Если же что со мной случится (говорю это не потому, что считаю, что в моем путешествии есть какая-либо особая опасность, но в дороге, конечно, всякое может быть, одним словом, на всякий случай),тогда передай это письмо Вл. Ил. Лично ему. Передать можно таким образом: зайти в „Правду", там сидит Мария Ильинична, и передашь это письмо и скажешь, что это письмо от меня и лично для В.И. А пока письмо держи у себя… Письмо В.И. запечатано в конверте".

Тогда Инесса вернулась в мае 1919 года. Поэтому то, что было в том письме, останется вечной тайной истории. Хотя, как мне кажется, мы вправе теперь считать, что отношения вождя и „русской француженки", унесенные от нас рекой времени в вечность, больше не предстают загадкой. Впрочем, духовный космос людей всегда загадо­чен и обычно несет в себе некую тайну…

Инесса Арманд — солнечное пятно в судьбе вождя русской революции.

Глава 4  Мавзолей ленинизма

Ленинизм — есть вождизм нового типа, он выдвигает вождя масс, наделенного диктаторской властью. Николай Бердяев

Я уже упоминал в книге о „Вечере воспоминаний", кото­рый состоялся 23 апреля 1924 года, вскоре после смерти Ленина. Выступили тогда на вечере Каменев, Троцкий и Радек. В то время еще не было культа Ленина, и многое из сказанного звучит сегодня как редкое откровение. Но имен­но это „откровение" и высвечивает истинного Ленина.

Радек, одна из самых оригинальных и даже комических личностей большевизма, говорил, что Ленин был „первым человеком, который в то, что мы писали, поверил не как в вещь, возможную через 100 лет… а как во что-то неслыхан­но конкретное…". Величие Ленина в том, продолжал Радек, что он оказался способным „преодолеть все колебания в партии и повести ее на борьбу за власть". Радек привел пример, который, по его мнению, подтверждает это „вели­чие". В одном из своих выступлений в 1921 году Ленин заявил, что „военный коммунизм" был ошибкой. Я позвонил ему и сказал о своем несогласии с этой оценкой. Он пригла­сил меня к себе и сказал: ,,..кто вам сказал, что историк должен правду устанавливать; партия три года вела одну политику, теперь она смотрит на нэп как на грех. Вы може­те написать сто теоретических статей, что это не грех, но все-таки в душе вы скажете, что это „грех". Надо сказать „наплевать" и сказать, что это была глупость, а потом через год пишете исторические брошюры, в которых вы докажете, что это было гениально…"

Трудно выразиться с большим цинизмом о политике, как, например, в данном случае это продемонстрировал Ле­нин. Но здесь нет „откровения". Это было известно еще до октябрьских событий. Интересно другое — то, что его со­ратники уже без оговорок относят этот циничный, вульгар­ный прагматизм к проявлениям „величия" Ленина.

Я думаю, что А.Н.Потресов имел в виду именно эту черту вождя, говоря „злодейски гениальный Ленин". В раз­вернутом виде фанатичную заряженность Ленина на захват и удержание власти сформулировал известный историк Ми­хаил Геллер на международной конференции в Неаполе (ноябрь 1990 года). „Парадокс Ленина, — говорил М.Геллер, — сочетание фанатичной моноидейности с абсолютной открытостью в отношении средств, которые можно исполь­зовать для реализации идеи. Павел Аксельрод, один из пер­вых русских марксистов, вспоминает, как в 1910 году на конгрессе социалистов в Копенгагене член исполкома II Интернационала спросил его о Ленине: неужели все раско­лы, раздоры и скандалы в вашей партии — это дело рук одного человека? Как может один человек быть таким неу­томимым и опасным?

Аксельрод ответил: представьте себе человека, который 24 часа в сутки занят революцией, который не думает ни о чем другом, кроме революции, который во сне видит сны о революции. Попробуйте иметь дело с таким человеком. Ци­тирую Фому Аквинского, признавшегося: я боюсь человека одной книги. Марк Алданов добавляет еще страшнее: чело­век одной газеты, в особенности если она называется „Прав­да". Ленин был человеком одной идеи, одной книги, одной газеты, одной партии. При единственном условии, что это была его идея, его книга, его газета. И, конечно, его партия. Идею Ленина, которая владела им 24 часа в сутки, можно выразить одним словом: власть".

Геллер весьма удачно охарактеризовал Ленина как по­литика. Но я добавил бы: самое главное, самое основное состоит в том, что он смог свою фанатичную убежденность и кредо передать в конечном счете огромному количеству людей. Свой фанатичный максимализм Ленин направил на достижение поначалу „первой фазы коммунистического об­щества", когда „все граждане превращаются здесь в служа­щих по найму у государства, каковым являются вооружен­ные рабочие. Все граждане становятся служащими и рабочи­ми одною всенародного, государственного „синдиката". Все дело в том, чтобы они работали поровну, правильно соблю­дая меру работы, и получали поровну".

Ленин смог случайную идею диктатуры пролетариата, встречающуюся у Маркса, кажется, всего раз-другой, в частности, в письме 1875 года, но совсем не как орудие власти, сделать главным стержнем всей своей политики и практических действий.

И в этом тоже нет ничего удивительного. Сколько на свете существует одержимых какой-либо идеей людей, чу­даков, последователей, которых можно усадить всех на од­ном диване… Ленин же смог заразить своей верой огром­ное число людей, несмотря на ее большевистскую бредовость. Даже трезвые люди из числа социалистов не были услышаны. Г.В.Плеханов согласился с определением репор­тера „Единства", назвавшего курс Ленина на социалистиче­скую революцию „бредом". Он, „бред", бывает иногда весь­ма поучителен в психиатрическом или в политическом от­ношении. Плеханов ссылается на Чехова и Гоголя, ярко исследовавших феномен „бреда". Но „это не значит, конеч­но, что я ставлю Ленина на одну доску с Гоголем или Чеховым. Нет, — пусть он извинит меня за откровенность. Он сам вызвал меня на нее. Я только сравниваю его тезисы с речами ненормальных героев названных великих художни­ков…".

Но ленинский „бред", вопреки всему, стал действитель­ностью, материализовался в советской государственности, новых формах образа жизни и идеологических институтах. Более того, ленинизм (так стал называться российский марксизм) проявил поразительную жизнестойкость и даже порой некую привлекательность. На духовной пище лени­низма вскормлены многие поколения советских людей. Но с началом процесса разрушения тоталитарной системы, на­званной М.С.Горбачевым почему-то „перестройкой", выясни­лось, что ленинизм потерпел огромную историческую неу­дачу.

Говоря о Ленине, важно ответить: была ли случайностью эта неудача и, более того, явилась ли случай­ностью живучесть ленинской модели и самого ленинизма?

На часть вопроса мы попытались ответить в книге. Но, думаю, история еще не сказала по этому поводу своего последнего слова. Идея социальной справедливости, на ко­торой откровенно паразитировал Ленин, не умрет никогда. Но, разумеется, средневековые методы ее достижения едва ли смогут вновь когда-нибудь заразить миллионы людей. Ленинизм в его классической форме (как и его воплощение) рухнул не потому, что Горбачев это „спланировал". Нет и еще раз нет. Весь мир (цивилизованный) после октябрьских событий 1917 года постепенно сделал для себя выводы: так нельзя идти в будущее. В этом смысле в огромном „выигры­ше" от Октября оказались западные демократии, но никак не народы России.

Подтачивало монолитную ленинскую Систему не ее не­совершенство, а неспособность выиграть соревнование у капиталистического мира в экономической, гуманитарной сферах. Историческая же миссия Горбачева свелась к тому, что он не мешал (часто этого не осознавая) самораспаду ленинской Системы. При этом Михаил Сергеевич все время призывал учиться у Ленина крутым поворотам.

А она, эта Система, превратив ленинизм в светскую ре­лигию, не уставала заклинать общество святостью образа, идей, программ Ленина, их мессианской роли. Иной раз складывается впечатление, что высший орган государства — ЦК КПСС (так оно и было) львиную долю своих усилий тратил на сохранение в общественном сознании ленинских догм и мифов. Ведь, по сути, ленинизм был главной духов­ной, идеологической основой государства, родившегося как .диктатура пролетариата".

Давайте откроем не постановления Политбюро (это мы в нашей книге делали часто), а протоколы Секретариата ЦК КПСС, как рабочего органа верховной партийной власти за 1967—1970 годы. Эти годы — канун столетия со дня рожде­ния В.И.Ленина.

Долго обсуждается на секретариате проект застройки центральной мемориальной зоны в городе Ульяновске. Ре­шено многие миллионы отпустить на очередное идеологиче­ски святое место. Правда, без светских мощей. Рассматрива­ется на заседании, которое обычно ведет М.А.Суслов, за­писка отдела культуры ЦК КПСС „О недостатках в ху­дожественном воплощении образа Ленина в литературе и искусстве". Принимается постановление, ужесточающее контроль партийных органов за публикациями, экранизациями произведений, где фигурирует Ленин.

Даже Мавзолей, как высшая трибуна для советских ру­ководителей, — под постоянным контролем. Накануне 60-й годовщины Октября планируются, естественно, парад и де­монстрация на Красной площади. Но как на Мавзолее Лени­на разместить всех знатных людей? Секретариат рассматри­вает этот вопрос как особый государственный — долго, дотошно.

„Капитонов: Обычно на трибуне Мавзолея размещается около 40—42 человек. Мы имеем в виду пригласить на цен­тральную трибуну членов Политбюро — 10 человек, руко­водителей социалистических стран — 18 человек, министра обороны, товарищей Роше, Лонго, Ибаррури, Кекконена, президента Йемена Саляля, товарищей Ворошилова, Швер­ника, Микояна, представителя Фронта национального осво­бождения Южного Вьетнама.

Суслов: Если приедет Индира Ганди, то ее тоже, види­мо, следует пригласить на трибуну. Тогда как же будет с секретарем ЦК компартии Индии, его мы не намечаем при­глашать… Возникает довольно сложное положение. Но, мо­жет быть, Индира Ганди и не приедет…

Капитонов: На левом крыле трибуны Мавзолея предпо­лагается разместить кандидатов в члены Политбюро, секре­тарей ЦК КПСС, заместителей Председателя Совета Мини­стров. На правой стороне — маршалов и генералов. На площадке перед входом в Мавзолей — руководителей де­легаций коммунистических и рабочих партий. Министры СССР будут располагаться там, где они обычно располага­ются.

Суслов: Следовало бы кандидатов в члены Политбюро и секретарей ЦК расположить на трибуне…"

„Мавзолейный" вопрос обсуждается долго, серьезно, об­стоятельно; ведь потоптаться на трибуне — усыпальнице вождя — самая высокая честь приобщения к лику „вели­ких".

Идеологические, политические вопросы в ленинском го­сударстве всегда имели приоритет перед вопросами эконо­мическими, социальными.

Вот, например, как секретариат скрупулезно рассматри­вает в мае 1968 года вопрос „О задачах, структуре и штатах Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС". Посколь­ку филиалы этого института имеются во всех союзных рес­публиках, а также в Москве, Ленинграде и некоторых дру­гих городах, теперь необходимо координировать их работу. Выступают Суслов, Демичев, Пономарев, другие члены По­литбюро и секретари ЦК. Устинов считает, например, что институту следует больше заниматься проблемами научно­го коммунизма. А „что касается кадров, то их нужно дать Институту марксизма-ленинизма в таком количестве, в ка­ком это необходимо". Русаков обращает внимание присут­ствующих на то, что „в братских партиях допускается очень много случаев извращения марксистско-ленинской теории… У нас не хватает сил для того, чтобы дать отпор этим неправильным течениям, толкованиям отдельных во­просов марксизма-ленинизма… Нужно следить и давать от­пор…". В этом духе все говорят долго, детально и „обстоя­тельно".

Рассматривает секретариат и „ошибку Центрального те­левидения в освещении образа Ленина". Перед членами се­кретариата — виновные идеологические начальники. Одно­го из них Суслов отчитывает:

„Разве то, что известный сценарист и известный актер принимали участие в организации этой передачи, избавляет Вас от контроля? Вы имеете достаточное образование — и специальное, и политическое, а выглядите здесь как полити­ческий слепец…"

Устинов вторит ему:

„Вам нужно как следует было просмотреть пленку, тем более что речь шла об образе Ленина. И если она такая по содержанию — уничтожить ее, а не передавать в эфир".

Разговорами дело, естественно, не ограничивается. Дела­ются и оргвыводы.

До 100-летия со дня рождения Ленина еще очень дале­ко, а Секретариат ЦК 31 мая 1968 года этот вопрос обсуж­дает, намечает широкую программу идеологических и поли­тических мер. Рассматривается проблема строительства но­вого здания Центрального музея В.И. Ленина (хотя ленин­ских музеев в стране уже множество).

На заседании Секретариата ЦК тщательному допросу подвергаются люди, допустившие ошибку, приписав Лени­ну цитату, автором которой в действительности оказывает­ся ревизионист Бауэр. И все это попало в тезисы ЦК КПСС ,Д 100-летию со дня рождения В.И.Ленина". Виновных С.Л.Титоренко и Э.П.Плетнева предложено наказать… Ну и, конечно, с особым пристрастием обсуждаются вопросы о создании новых государственных заповедников, например, „Горки Ленинские", о присуждении Ленинских премий, строительстве новых ленинских памятников и другие столь же „важные" проблемы…

Могло ли хоть одно светское государство уделять фак­тически религиозным вопросам такое систематическое вни­мание? В такой уродливой, средневековой форме? Разве мог бы ленинизм жить в стране, если бы его так не культивиро­вали?

Предполагал ли сам Ленин, что подобное идолопок­лонство будет рассматриваться как высший смысл государ­ственной политики?

Не является ли подобная практика примером массового, многолетнего, глубокого затмения сознания великого наро­да идеями и мифами человека, который был по духу чуже­роден России?

Истории еще предстоит продолжать выяснять роль это­го поразительного феномена. Но как бы там ни было, Ле­нин проявил удивительную целеустремленность, изворотли­вость, хитрость, волю в достижении цели, в которую, похо­же, вначале верил он один.

Ленин, улучив момент, ловко подобрал почти валявшу­юся власть. Он успел заложить только фундамент монолит­ного и прочного здания, пока его не подкосила болезнь. Но не повлияла ли она на его политические решения? Особен­но в 1921—1922 годах?

Власть и болезнь

В декабре 1935 года начальник Лечебно-санитарного управления Кремля Ходоровский обнаружил в секретном архиве записки покойного профессора-невропатолога В.Крамера, лечившего Ленина. Естественно, он тут же доло­жил о них высшим властям Кремля. Однако их уже мало интересовало то прошлое, которое было скрыто от всех. Записки Крамера отправили в совершенно секретный архив ЦК, где они и пролежали еще более полувека.

Профессор пишет, что болезнь Ленина, закончившаяся смертью, "длилась в общей сложности около двух с полови­ною лет, причем общая характеристика ее таила в себе та­кие признаки, что все невропатологи, как русские, так и заграничные, останавливались на ней как на чем-то, что не соответствовало трафаретным заболеваниям нервной систе­мы".

Уже во второй половине 1921 года Председатель Сов­наркома был серьезно болен. Однако Ленин работает по– прежнему очень много и напряженно. Вот, например, один такой день 21 июня 1921 года, каковых (по нагрузке) было много.

В 11 часов Ленин приезжает на автомобиле из Горок и сразу отправляется на заседание Политбюро. Там целая куча вопросов: о чистке личного состава партии, о борьбе с голодом, о III Конгрессе Коминтерна, о налогах, о приезде американского сенатора Д.Франса, о предстоящей Московской губернской партийной конференции, о предложении китайскому правительству о выдаче белогвардейцев, о до­пуске представителей Великобритании в Петроград, об ут­верждении В.Л.Коппа полномочным представителем РСФСР в Германии, множество кадровых вопросов.

То было рядовое заседание Политбюро, которое реша­ло и предрешало все государственные дела. Партия уже подменила и подмяла государство.

До вечернего заседания правительства, начавшегося в этот день в 18 часов, Ленин занимается работой, которую он любил: писать или диктовать записки. На этот раз он пишет письма, телеграммы, записки уполномоченному Наркомпрода на Северном Кавказе М.Н.Фрумкину, заместите­лю наркома внешней торговли А.М.Лежаве, своему заме­стителю по Совнаркому А.И.Рыкову, заместителю наркома продовольствия Н.П. Брюханову, членам коллегии Накрома– та внешней торговли Войкову и Хинчуку, секретарю ВЦИК А.С.Енукидзе, в Наркомат земледелия И.О.Теодоровичу, се­кретарю Л.А.Фотиевой, библиотекарю Манучарьянц, заме­стителю наркома просвещения Е.А.Литкенсу. В этот же от­резок времени читает письма, телеграммы, подписывает де­нежные документы, мандаты, рассматривает прошения, зво­нит по телефону, знакомится с письмом японского коррес­пондента П.Саваямы, которому отказывают в приезде в Рос­сию, и т.п. и т.д.

Вечером Ленин председательствует на заседании Совета Народных Комиссаров, который рассмотрел несколько де­сятков вопросов. В ходе заседания Председатель правитель­ства вновь пишет записки, подписывает документы, обрыва­ет говорунов, требует тишины, раздражается, если кто-то входит или выходит…

Таков лишь один рабочий день Ленина*. Нагрузка на человека, который лишь на сорок восьмом году своей жиз­ни, по существу, узнал, что такое государственная служба, огромна. Организм Ленина болезненно адаптируется к со­стоянию бесконечного переключения внимания с вопросов экономических на политические, с партийных — на дипло­матические, рассмотрение огромной массы мелких текущих дел, которые тогда называли „вермишелью", встречи с мно­жеством людей. Ленин из зарубежного наблюдателя рос­сийской государственной жизни и ее ожесточенного крити­ка (что всегда проще) превращается в TBopija этой жизни. Он перемещается в эпицентр всех драматических и трагиче­ских событий огромной страны. Нервная система работает напряженно, с огромными перегрузками. А ведь, судя по ряду косвенных признаков и свидетельств, она никогда не была у него крепкой. Известно, что он очень быстро воз­буждался, получая сообщения о драматических событиях, возникшей опасности, — терялся, бледнел. Как рассказы­вал К.Радек, когда Ленин возвращался в Россию и пере­ехал шведскую границу в апреле 1917 года, в вагон вошли солдаты. „Ильич начал с ними говорить о войне и ужасно побледнел".

Его порой раздражала музыка (скрипка), он не перено­сит внешнего шума, стука за стеной, суеты, разговоров на заседаниях. Как вспоминала Лидия Александрювна Фотиева, в июле 1921 года, когда ремонтировалась его квартира в Кремле, Ленин требовал, чтобы перегородки между комна­тами были "абсолютно звуконепроницаемые", а полы — „аб­солютно нескрипучие".

На свои нервы Ленин жаловался довольно часто. Так, в письме к сестре Марии Ильиничне в феврале 1917 года брат пишет: „Работоспособность из-за больных нервов отчаянно плохая". По ряду косвенных признаков Ленин знал о не­благополучии со своими нервами. Так, в его ранних бумагах обнаружены адреса врачей по нервным, психическим болез­ням, которые проживали в Лейпциге в 1900 году.

Несколько лет после октябрьского переворота, насы­щенных драматизмом революционных событий, форсирова­ли у вождя болезнь мозга и нервов. Особенно это стало заметно с весны 1922 года. Как писал В.Крамер, ему, как врачу, уже тогда стало ясно, что „в основе его болезни лежит действительно не одно только мозговое переутомле­ние, но и тяжелое заболевание сосудистой системы голов­ного мозга".

Известно, что болезнь сосудов головного мозга очень тесно связана с психическими заболеваниями. Не случайно, что большинство врачей, лечивших Ленина в 1922—1923 го­дах, были психиатры и невропатологи. Психические заболе­вания на почве атеросклероза сосудов, как гласит медицин­ская литература, проявляются в систематических головных болях, раздражительности, тревоге, состояниях депрессии, навязчивых идеях… Все это можно проследить у больного Ленина. Например, как установил Евгений Данилов (мной найдены подтверждения этих выводов), в ходе болезни Ле­нин был часто раздражителен, гнал врачей от себя, иногда не хотел видеть Крупскую… Болезнью не только повреж­дены сосуды, но затронута и психика.

Однако Ленин продолжал руководить партией и стра­ной. Периодами его мучает какая-либо навязчивая, маниа­кальная идея, пока он не найдет для нее практического выхода. Весной 1922 года, например, это была проблема церкви: Ленину казалось, что после разгрома сил контрре­волюции в гражданской войне церковь возглавила весь тайный антисоветский лагерь. Председатель Совнаркома инициирует ряд самых жестоких решений правительства антирелигиозного характера, исподволь готовит решающий удар по церкви.

Вернемся еще раз к церковной теме, но уже в связи с болезнью.

В начале марта 1922 года Ленин, как мы знаем, уезжает на отдых в Корзинкино, близ Троицко-Лыково Москов­ской губернии, где отдыхает три недели. Церковь не дает ему покоя. Он все больше убеждается (такова идея, которая его мучает): церковь — последний бастион контрреволю­ции. Несколько дней он увлеченно работает над програм­мной статьей „О значении воинствующего материализма", размышляет над практическими шагами по резкому ограни­чению влияния церкви. Мысли его радикальны и беспощад­ны. Ленину кажется, что программа разгрома церкви в Рос­сии не только даст крупные денежные средства советской власти, но и резко продвинет страну вперед по пути социа­лизма. Золото плюс безраздельное влияние коммунистиче­ской идеологии! Это так важно и ценно!

19 марта 1922 года он пишет письмо (его любимый жанр) И.И.Скворцову-Степанову с предложением подгото­вить книгу по истории религии резко выраженного атеисти­ческого характера, где надо показать политическую связь церкви с буржуазией.

Закончив письмо, он садится за другое, членам Полит­бюро, может быть, одно из самых страшных в его наследии: „По поводу происшествия в Шуе…". Сообщение о протесте и сопротивлении верующих церковному погрому в Шуе привело Ленина в бешенство. Слова из его письма: „Чем большее число представителей реакционного духовенства и реакционной буржуазии удастся нам по этому поводу рас­стрелять, тем лучше" — свидетельствовали, что их автор находился в воинственно-возбужденном состоянии. Даже во времена средневековой инквизиции столь откровенное палачество чем-то маскировалось.

Мы, видимо, никогда доподлинно не узнаем, в какой степени болезнь наложила свой отпечаток на многие реше­ния Ленина. Он, как мы знаем, был способен на жестокие решения и раньше. Вспомним его директивы и распоряже­ния о расстрелах, повешениях в 1918 году. Внимательный анализ ситуаций, в которых принимались эти беспощадные решения, показывает: чем была выше нервная перегрузка лидера большевиков, тем радикальнее и беспощаднее были его решения. Власть — огромная, бесконтрольная, необъят­ная — усугубила болезненно-патологические проявления в психике Ленина.

Вспомним, в августе—сентябре 1922 года Ленин высту­пает инициатором высылки российской интеллигенции за рубеж, беспощадной и бесчеловечной. Выгнать цвет россий­ской культуры за околицу отечества — такое могло прийти в голову только больному или абсолютно жестокому чело­веку. Но еще за месяц-два до этих роковых решений боль­ной Ленин с помощью Крупской учится писать, делает элементарные примеры по арифметике, пишет простенькие диктанты…

Листки бумаги, исписанные едва понятным, ломающим­ся почерком, фиолетовыми чернилами и химическим каран­дашом, — это упражнения, которые выполнял вождь под руководством Крупской. Именно в это время, после май­ского удара, у Ленина усилились провалы в памяти, ослабла адекватность реакции на события; рассеянность, „невозмож­ность", как пишет В.Крамер, „выполнения самых простых арифметических задач и утрата способности запоминания хотя бы нескольких коротких фраз при полной сохранно­сти интеллекта".

В „полной сохранности интеллекта" приходится, конеч­но, усомниться. Например, 30 мая, как вспоминала М.И.Ульянова, когда „врачи предложили ему помножить 12 на 7 и он не смог этого сделать, то был этим очень подавлен. Но и тут сказалось обычное упорство. После ухо­да врачей он в течение трех часов бился над задачей и решил ее путем сложения (12+12=24, 24+12=36 и т.д.). Однако после этого всего через месяц-другой вождь прини­мает решения, имеющие огромное значение для судеб Рос­сии и мирового сообщества: высылка интеллигенции за гра­ницу, одобрение постановления ВЦИК „О внесудебных ре­шениях ГПУ, вплоть до расстрела", определение вопросов стратегии и тактики III Интернационала — переход от не­посредственного штурма буржуазной крепости к ее методи­ческой осаде. Кто схажет, восстановился ли вождь больше­виков после болезни, принимая эти решения?

Ленин опасно болен. Политбюро вызывает врачей из-за рубежа. Сталин дает инструкции Крестинскому в Берлин: „Всеми средствами воздействовать на Германское правитель­ство с тем, чтобы врачи Ферстер и Клемперер были отпуще­ны в Москву на лето… Выдать Ферстеру (Клемпереру выда­дут в Москве) пятьдесят тысяч золотых рублей. Могут при­везти семьи, условия в Москве будут созданы наилучшие".

Ленину врачи своей методичностью надоедают. Он пи­шет Сталину: „Покорнейшая просьба освободить меня от Клемперера… Убедительно прошу избавить меня от Ферстера. Своими врачами Крамером и Кожевниковым я доволен сверх избытка".

Однако соратники в переписке между собой не очень слушают больного. Зиновьев предлагает: „Немцев оставить; Ильичу — для утешения — сообщить, что намечен новый осмотр всех 80 товарищей, ранее осмотренных немцами…" Члены Политбюро соглашаются.

Ленин настойчив, хочет, чтобы его держали в курсе политических дел. „Т. Сталин! Врачи, видимо, создают ле­генду, которую нельзя оставить без опровержения. Они рас­терялись от сильного припадка в пятницу и сделали сугу­бую глупость: пытались запретить „политические" совеща­ния (сами плохо понимая, что это значит). Я чрезвычайно рассердился и отшил их. В четверг у меня был Каменев. Оживленный политический разговор. Прекрасный сон, чу­десное самочувствие. В пятницу паралич. Я требую Вас эк­стренно, чтобы успеть сказать, на «случай обострения болез­ни. Только дураки могут тут валить на политические раз­говоры. Если я когда волнуюсь, то из-за отсутствия свое­временных и компетентных разговоров. Надеюсь, Вы пойме­те это, и дурака немецкого профессора и К° отошьете. О пленуме ЦК непременно приезжайте рассказать или присы­лайте кого-либо из участников…"

Для Ленина политика — это жизнь, а жизнь — это политика.

Ленин болен, но совершенно нет серьезного „позыва", чтобы снять с себя бремя власти, освободиться от нее, выйти в отставку, — нет, власть для него — высший смысл его жизни. Правда, летом 1922 года он несколько раз заво­дит разговоры о том, что если он не сможет занимать­ся политикой, то попробует себя в сельском хозяйстве. М.И.Ульянова вспоминала даже его рассуждения о селекции, выращивании шампиньонов и разведении кроликов. Но, как и следовало ожидать, эти „сельскохозяйственные" разго­воры были мимолетными, несерьезными и навеяны, видимо, сельской обстановкой усадьбы в Горках.

Мучительно переживая приступы болезни не только в силу ее физиологического влияния, сколько от безмерной духовной горечи в результате отстраненности от текущих дел, Ленин часто раздражается. По любому поводу. Его гнетет вынужденное бездействие, он замечает, что соратни­ки своей заботой о здоровье фактически все дальше отодви­гают его от штурвала непосредственного управления рево­люционным российским кораблем. Думаю, что осознание этого факта особенно усугубляет страдания больного.

Власть для Ленина — смысл его жизни. Он не собирает­ся с ней расставаться, будучи совершенно больным. Одна мысль о ее потере для него невыносима. Для Ленина власть — понятие более широкое, философское, нежели собственное участие в процессе управления государством. Однажды А.А.Иоффе прислал Председателю Совнаркома письмо, в котором отождествлял Ленина с ЦК.

Вождь тут же ему категорически возразил: „Вы ошибае­тесь, повторяя (неоднократно), что „Цека — это я". Это можно писать только в состоянии большого нервного раз­дражения и переутомления".

Просто власть для Ленина как личности была высшим смыслом его существования, способом реализации своих убеждений, хотя он не был тщеславным человеком. Утверж­дения Иоффе, как я понимаю, основываются на констата­ции огромного личного влияния лидера большевиков. И это влияние определялось не только тем, что он был Председа­телем СНК, Совета Труда и Обороны и членом Политбюро. Его фанатичная убежденность, непреклонная воля, поли­тическая энергия, безапелляционность выводов и решений производили большое впечатление на окружающих. Как пи­сал В.С.Войтинский, .Ленин был окружен атмосферой без­условного подчинения… Все смотрели на действительность „глазами Ильича".

Повторяющиеся спазмы сосудов все больше угнетали больного, и он довольно часто пессимистически высказы­вался по поводу перспектив своего выздоровления. Так, 14 июня 1922 года „после одного короткого спазма сосудов Владимир Ильич сказал Кожевникову:„Вот история, так бу­дет кондрашка". И позднее, в начале зимы 1923 года, опять–таки после короткого спазма, который продолжался не­сколько минут, Владимир Ильич сказал Крамеру и Кожев­никову, присутствовавшим при этом: „Так когда-нибудь бу­дет у меня кондрашка, мне уже много лет назад один кре­стьянин сказал: „А ты, Ильич, помрешь от кондрашки", и на мой вопрос, почему он так думает, он ответил: „Да шея у тебя больно короткая". И хотя Ленин пробовал шутить, чувствовалось, что он и сам придерживается мнения этого крестьянина".

Ленина угнетали предчувствия, он замечает утрату спо­собности работать так, как он мог это делать раньше. Од­нажды, когда к Владимиру Ильичу пригласили профессора. Доршкевича, больной пожаловался на бессонницу, отсут­ствие „душевного покоя". Прюфессор, осмотрев больного, в итоге констатировал: „Во-первых, масса чрезвычайно тяже­лых неврастенических проявлений, совершенно лишавших его возможности работать так, как он работал раньше, а во–вторых, ряд навязчивостей, которые своим появлением силь­но пугали больного".

—  Ведь это, конечно, не грозит сумасшествием? — спросил Доршкевича Ленин. Профессор сказал:

—   Навязчивости тяжелы субъективно, но они никогда не ведут за собой расстройство психики.

Врачи, которых около Ленина после 1921 года всегда было весьма много, стали вести историю его болезни с 29 мая 1922 года. В течение года записи вел невропатолог A.М.Кожевников, весьма наблюдательный врач; с 6 мая до 4 июля 1923 года состояние Ленина фиксировал в журнале B.В.Крамер и на заключительном, роковом отрезке болез­ни — профессор В.П.Осипов, в прошлом начальник кафед­ры психиатрии Санкт-Петербургской военно-медицинской академии, один из крупнейших специалистов в своей обла­сти.

Я приведу несколько характерных наблюдений врачей, зафиксированных в истории болезни В.И.Ленина, позволяющих глубже оценить его состояние, когда больной с огромной настойчивостью пытается вернуться на политическую сцену. Этот документ свидетельствует, что, даже когда Ле­нин был второй раз повержен новым ударом, все его помыс­лы только там — в Политбюро, Совнаркоме, в Кремле. Ле­нин не может представить, что власть, которую он так нео­жиданно получил, в результате болезни переходит в другие руки. Однако лидер большевиков борется, борется, не теряя надежды вернуться на вершину холма власти. Вот несколь­ко фрагментов записей из истории болезни В.И.Ленина с 3 октября 1922 года (времени относительного выздоровле­ния) до второго удара в декабре того же года. Дата записи, хотя и помечена конкретным числом, иногда охватывает не­сколько дней.

10 октября. Кожевников и Крамер беседовали с Лени­ным после вечернего заседания в Совнаркоме. „Зуб почти прошел, но благодаря бывшей болезни нервы несколько ра­зошлись и временами появляется желание плакать, слезы готовы брызнуть из глаз, но Владимиру Ильичу все же уда­ется это подавить; не плакал ни разу".

31 октября. В 12 часов Владимир Ильич выступил с ре­чью во ВЦИКе (первое публичное выступление после май­ского удара. —Д.В.). „Говорил сильно, громким голосом, был спокоен, ни разу не сбился… Дома слушал музыку, рояль его не расстроил, скрипку же слушать не мог, так как она слишком сильно на него действовала.

Накануне, в воскресенье, 29-го врачи были у Каменева, где были еще Сталин и Зиновьев. Каменев сообщил, что на последнем заседании СНК Владимир Ильич критиковал один из пунктов законопроекта, затем не заметил, что пере­вернулась страница, и вторично стал читать, но уже другой пункт, снова стал его критиковать, не заметив, что содержа­ние этого пункта было совершенно иное".

13 ноября. „Владимир Ильич выступал на пленуме Кон­гресса Коминтерна и произнес на немецком языке часовую речь. Говорил свободно, без запинок, не сбивался… После речи Владимир Ильич сказал доктору Кожевникову, что в одном месте забыл, что он уже говорил, что ему еще нужно сказать…" Сообщил, что накануне „был очень коротенький паралич в правой ноге".

Сделаю отступление по поводу речи 13 ноября на IV Конгрессе Коминтерна: „Пять лет российской революции и перепективы мировой революции". По сути, она была посвя­щена нэпу и чистосердечному признанию: „Мы сделали и еще сделаем огромное количество глупостей. Никто не мо­жет судить об этом лучше и видеть это нагляднее, чем я". Но Ленин после серии международных поражений явно ох­ладел к мировой революции. Вождь назвал перспективы ее „благоприятными", но был в их конкретном рассмотрении очень краток. В конце речи Ленин довольно осторожно, но в то же время определенно высказался об итальянском фа­шизме, который может оказать „большие услуги" в разъяс­нении недостаточной просвещенности людей и в показе того, что „их страна еще не гарантирована от черной со­тни".

Действительно, речь была довольно обычной для Лени­на; в ней трудно усмотреть умственную болезнь человека. Однако она стоила ему огромного, запредельного напряже­ния — окончив ее, оратор был весь мокрый. Врачи продолжают лечение и наблюдение за Председателем Совнаркома.

25 ноября. Ленин шел по коридору, и у него начались судороги ноги. Он упал. С трудом поднялся. Решили, после совета с врачами, не участвовать в очередных заседаниях и отдыхать целую неделю.

12   декабря 1922 года Ленин работал у себя в крем­левском кабинете, принимал А.И.Рыкова, Л.В.Каменева, А.Д.Цюрупу, Ф.Э.Дзержинского, Б.С.Стомонякова. По теле­фону дал согласие об очередной высылке антисоветских элементов за границу. Словом, это был обычный день Ленина.

Но никто еще не знает, что это был последний рабочий день Ленина в его служебном кабинете.

13  дека6р>я. .Доктор Кожевников и прюфессор Крамер были у Владимира Ильича… параличи бывают ежедневно. Сегодня утром в кровати был небольшой паралич, а в сидя­чей ванне был другой… Владимир Ильич расстроен, озабо­чен ухудшениями состояния".

16 декабря. „Состояние ухудшилось". Ленин с трудом может писать, но текст неразборчив, буквы лезут одна на другую. В течение 35 минут ни рука, ни нога (правые) не могли прюизвести ни одного движения. Попадание кончи­ком пальца на кончик носа не удается.

Почти каждый день врачи записывают: „к вечеру стал нервничать", „настроение стало хуже", „к вечеру Владимир Ильич стал нервничать", „настроение плохое".

Ленин мучительно переживает свою вынужденную от­страненность от политической жизни. Писать он, как рань­ше, уже не может. Документы ему почти не докладывают, бумаги на подпись почти не несут. Хотя вождь еще несколь­ко раз косвенным образом (заочное голосование, телефон­ные разговоры, записки) участвует в работе Совнаркома и Политбюро. Но забота соратников и врачей, как вата, изо­лирует лидера большевиков от коллизий российской жизни.

Еще раньше, на заседании Политбюро 20 июля 1922 года, решили: „Свидания с т. Лениным должны допу­скаться лишь с разрешения Политбюро, без всяких исклю­чений…" Следить за исполнением решения поручили Гене­ральному секретарю. После октябрьского улучшения сдела­ли послабления: к Ленину понемногу идут люди: Каменев, Зиновьев, Молотов, Лозовский, Свидерский, Смилга, Уншлихт, некоторые другие. Как будто Ленин опять включился в бурный поток жизни. Но настроение Ленина было тре­вожным. Он чувствовал симптомы ухудшения.

Ленин спешил. Он хотел что-то еще сделать, что-то поправить, что-то сказать. Больной в состоянии связно гово­рить и приступает к диктовке материалов, которые в истории известны как „Последние письма и статьи В.И.Ленина" (23 декабря 1922 г. — 2 марта 1923 г.).

Днем 23 декабря он продиктовал дежурному секрета­рю М.А.Володичевой часть драматического документа, ко­торый, как он сказал стенографистке, есть его „Письмо к съезду".

Первая фраза потрясающа: советовал бы очень пред­принять на этом съезде ряд перемен в нашем политическом строе…"

Когда я писал книгу о Сталине (около пятнадцати лет назад и когда мое сознание еще не полностью освободилось от догматического обруча), мне эта фраза и то, что следова­ло дальше, казалось великим откровением. Сейчас я так уже не думаю.

Ленин не был способен на „перемены в нашем полити­ческом строе". Ведь этот строй обеспечил ему власть и на­дежду на достижение планетарной цели — победы мировой коммунистической революции. Ленин ничего не хотел ме­нять в стратегии. Он намерен осуществить лишь изменения оперативного и тактического характера: увеличить число членов ЦК, ввести туда больше рабочих. И все это накану­не обострения борьбы с „враждебными государствами". Ка­кие же это перемены в „политическом строе"?

На другой день врачи побывали у Сталина, Каменева и Бухарина, доложили о состоянии Ленина, о его диктовке 23 декабря. „Тройка" задним числом решает, что больной „имеет право" ежедневно диктовать по 5—10 минут, „но это не должно носить характер переписки, и на эти записки Владимир Ильич не должен ожидать ответа".

Ленин продолжал диктовать „Письмо к съезду" 24, 25 и 26 декабря. К этому документу он вернулся еще 4 января 1923 года, продиктовав известное добавление к письму от 24 декабря, касающееся Сталина и частично Троцкого.

Что хотел сказать больной вождь, отрешенный от поли­тической стремнины недугом и соратниками?

Ленина заботит прежде всего единство партии, опас­ность раскола Центрального Комитета, бюрократичность существующего аппарата власти. Он не видит корней бюро­кратической опасности. Ленин находится во власти одной идеи: больше рабочих и крестьян в ЦК, в аппарат партии. Он верит, что „рабочие, присутствуя на всех заседаниях ЦК, на всех заседаниях Политбюро, читая все документы ЦК, могут составить кадры преданных сторонников совет­ского строя…".

Мы все были наивными людьми, да и сейчас остались ими в немалой мере, веря, что стоит „поменять" людей, „ко­манду", ввести туда побольше выходцев из „рабочих" — и все изменится. А надо, как сказал сам Ленин в начале до­кумента, произвести перемены в „политическом строе". Но этого Ленин как раз делать и не хотел. И не мог.

Ведь Хрущев, Брежнев, Андропов, Черненко, Горба­чев — все „из крестьян и рабочих". Почти все члены По­литбюро и ЦК — тоже Однако железобетон бюрократиз­ма скоро стал сутью ленинской системы. Дело далеко не в конкретных людях и их социальном происхождении.

„Письмо к съезду" интересно анализом ленинского окружения, возможных преемников, хотя Ленин не решился прямо назвать своего наследника. Однако назвал того и тех, кто, по его мнению, не могли быть им. Документ, который иногда называют ,Завещанием" Ленина, автор хотел сделать абсолютно секретным. Ленин просил, чтобы пять экземпля­ров документа хранились в опечатанных сургучом конвер­тах, которые может вскрыть после его смерти только На­дежда Константиновна. Володичева не стала писать на кон­верте об этой посмертной воле С Лениным уже не очень считались не только его соратники, но и технические се­кретари. Фотиева, заведовавшая секретариатом Совнаркома, проинформировала Сталина, а затем и некоторых других членов Политбюро о содержании диктовок Ленина. Сталин, таким образом, имел возможность подготовиться к нейтра­лизации воли Ленина и заручиться поддержкой сотовари­щей накануне ХIII съезда партии. (Когда проходил XII съезд, Ленин был жив и, таким образом, письмо должно было оставаться „секретным".)

Думаю, что „Письмо к съезду", став .досрочно" извест­ным членам Политбюрю, сыграло в разжигании борьбы за власть роковую роль. Как ни крути текст, а из него выхо­дит, что Троцкий, хотя и чрезмерно самоуверен и увлекает­ся администрированием, тем не менее „самый способный человек в настоящем ЦК", обладающий выдающимися спо­собностями. О Сталине сказано, что он „слишком груб" и едва ли сумеет "достаточно осторожно" воспользовать­ся предоставленной властью. Получилось: Ленин хотел из­бежать борьбы и раскола из-за личных отношений Сталина и Троцкого, а фактически (помимо своего желания) вызвал ее крайнее обострение в последующем.

Судьба „Письма к съезду" драматична. Оно было дове­дено до делегатов ХIII съезда, но с рекомендацией Полит­бюро оставить Сталина на посту Генерального секретаря, с устранением у него отмеченных Лениным недостатков. За­тем на долгие десятилетия документ был замурован в тай­никах партийных архивов. Но сегодня нам уже ясно (еще десятилетие назад мы думали по-другому) — дело не в Сталине. Главным образом не в Сталине. Созданная Лени­ным Система своего „Сталина" все равно бы нашла. Возмож­но, без чудовищных экспериментов Джугашвили-Сталина. Но однопартийная "диктатура пролетариата" с неизбеж­ностью пришла бы к авторитарному режиму. Поэтому, вероятно, мы серьезно переоценивали роль этого ленинского документа — никаких „перемен в нашем политическом строе" он не предлагал. Он хотел ослабить бюрократиче­скую хватку в обществе, но… бюрократическими методами. Я еще раз подчеркиваю, что этот же сюжет в книге о Ста­лине я писал (такими пятнадцать лет назад мы были почти все), видя в Ленине неземную безгрешность.

До начала марта Ленин продиктовал несколько писем и статей о законодательных функциях Госплана, по нацио­нальному вопросу, о кооперации, особенностях революции, рабоче-крестьянской инспекции. В 1929 году на траурном заседании, посвященном пятилетию со дня смерти Ленина, Н.И.Бухарин сделал доклад „Политическое завещание Ле­нина", в котором оратор назвал последние работы вождя „перспективным планом всей нашей коммунистической ра­боты". С легкой руки докладчика на протяжении десятиле­тий эти статьи мы называли .ленинским планом социалисти­ческого строительства". Не вспомнили сталинские пропаган­дисты об авторстве этого тезиса даже тогда, когда несчаст­ный Бухарин обреченно ждал расстрела. Последние работы Ленина названы „планом"; так они и вошли надолго в нашу жизнь.

Нельзя отрицать политического и практического значе­ния последних диктовок Ленина, особенно по национально­му вопросу и о кооперации. Останется непреходящей его идея о значении „союза социалистических республик" и роли кооперации. В этих вопросах Ленин поднялся до изме­нения „всей точки зрения нашей на социализм". Однако многие верные положения явно обесцениваются старым по­литическим мотивом: все это необходимо осуществлять, ибо ..весь мир уже переходит теперь к такому движению, кото­рое должно породить всемирную социалистическую рево­люцию".

Пожалуй, самое удивительное то, что Ленин оказался способен продиктовать эти достаточно большие по объему материалы в основном в течение конца декабря и января. Нужно учитывать и то, что в ночь с 16-го на 17-е, а затем и в ночь с 22 на 23 декабря 1922 года состояние Ленина резко ухудшается. Профессор В.Крамер отмечает в своих запи­сках, что в это время появились заметные симптомы осла­бления памяти. Эту "однообразность" болезни, ее „свое­образное течение" подтвердили и другие врачи: Штрюмпель, Геншен, Нонне, Бумке, Ферстер, Кожевников, Елистратов .

Природа как бы дала еще один шанс Ленину заявить о себе, своем значении. И он им воспользовался в полной мере. Поэтому едва ли прав его давний и талантливый оппо­нент Виктор Михайлович Чернов, написавший после смерти Ленина статью о нем, где утверждал, что „духовно и поли­тически он умер уже давно, по меньшей мере год тому назад". Но мы видим, что Ленин как раз больше всего боялся смерти политической. И хотя последние статьи и письма его соратниками, которых он растил по своему обра­зу и подобию, расценивались не более чем политические конвульсии, Ленин боролся… Он не мог, не хотел лишаться смысла своего существования: политической борьбы, поли­тического руководства, политических устремлений.

Политбюро, начиная со второй половины 1921 года, то и дело предоставляло и продлевало отпуска Ленину. После мая 1922 года, по всей видимости, многие члены Политбюро уже мало верили в окончательное выздоровление Ленина и прикидывали свои шансы в новой расстановке сил в партий­ной коллегии после отхода вождя от активной деятельно­сти. Не случайными были и постановления ЦК о контроле „за режимом лечения Ленина", который, по сути, означал почти полную изолятор лидера от политической и обще­ственной жизни. Ленин настойчиво учился говорить и пи­сать в Горках, а другие вожди в Кремле готовили почву для решающей схватки за личную власть, за свое влияние. Ста­лин, Каменев и Зиновьев не скрывали своих опасений в отношении Троцкого, который, похоже, давно в душе счи­тал, что только он может быть преемником Ленина, что это место логикой истории давно „забронировано" для него.

Больной надеялся на выздоровление, хотя мысли о смерти приходили к нему все чаще. Об этом можно судить, если вспомнить тему смерти Лафаргов, которую не раз поднимал Ленин в разговорах с Крупской; повышенный интерес к медицинской литературе, просьбы к жене, сводящиеся к тому, что она даст ему яд, когда уже не будет надежды. Очень часто врачей он встречает почти враждебно.

— К чему все мучения и заботы, если нет надежды?

И конечно, в ответ слышал (возможно, эти вопросы и задавались в расчете на эти ответы) уверения в больших шансах полного выздоровления и т.д.

Ленин все чаще думал о вечности, которая поглотит его, и, естественно, интересовался, что говорят и пишут о нем. Будучи больным, он перечитал статью Горького „Вла­димир Ильич Ленин", спрашивал статью Троцкого „Нацио­нальное в Ленине", выискивал хвалебное упоминание его имени в статьях Бухарина, других соратников, стал просить читать ему письма и телеграммы (чего раньше не наблюда­лось) из различных уголков России с пожеланиями выздо­ровления и дифирамбами в его адрес. Ленин, видимо, заду­мывался: каким он останется в памяти людей, что он им дал, чего он добился?

Давно замечено, что люди, которые ощущают, что их земной путь подходит к концу, как бы подводя итоги жиз­ни, возвращаются вновь и вновь к памятным событиям и датам. Интересные наблюдения на этот счет содержатся в работе Б.Равдина „История одной болезни". Ленин вспоми­нал прошлое, знакомых, повороты, которые он так часто делал. Люди, прошедшие на экране его жизни, все были связаны с революционным делом: друзья или враги. Лично­го в его отношениях было мало (разве к жене, И.Арманд и к матери).

Виктор Чернов верно подметил, что Ленин соратникам „легко прощал их ошибки, даже их измены, хотя порой задавал им хорошие головомойки, чтобы возвратить „на путь истинный": злопамятства, злобности в нем не было; но зато враги его дела для него были не живыми людьми, а подлежащими уничтожению абстрактными величинами; он ими не интересовался; они были для него лишь математиче­скими точками приложения силы его ударов, мишенью для постоянного, беспощадного обстрела. За простую идейную оппозицию партии в критический для нее момент он спосо­бен был, не моргнув глазом, обречь на расстрел десятки и сотни людей; а сам любил беззаботно хохотать с детьми, любовно возиться с щенками и котятами".

У него было время пристально посмотреть на свою жизнь как бы со стороны, философски оценивающе. Но нет ни одного признака и даже намека в его последних беседах, записках, статьях, что он в чем-то раскаивался. Ошибки, просчеты, неудачи Ленин считал естественными элементами революционного процесса. Он никогда не жалел, что похо­ронил социал-демократию в России, пресек в зародыше по­ползновения либералов к парламентаризму, ничем не выдал своего сожаления о бесчеловечном физическом уничтоже­нии династии Романовых, расстреле Каплан, разгроме союз­ников-эсеров, запрещении всей небольшевистской печати, чудовищном церковном погроме, изгнании из отечества цвета российской интеллигенции, разрушении губернского устройства России, разбазаривании огромного количества национальных богатств на мировую революцию… Ленин ни­когда не сожалел о том, о чем скорбели и скорбят подлин­ные российские патриоты. Цель была для него универсаль­ным и вечным оправданием. Что не вписывалось в про­крустово ложе его схем, он с легкостью предавал коммуни­стической анафеме.

Ленин был как бы рожден для такой власти: решитель­ной, беспощадной, идеологизированной. Болезнь постепен­но, но неумолимо отодвинула вождя от рычагов управле­ния, которые были его высшей целью, но целью не личной, а классовой. До марта 1923 года Ленин не терял надежды на возвращение, но она просто в одночасье рухнула в нача­ле той далекой весны.

Долгая агония

Ленин в конце жизни уже не был режиссером собствен­ной судьбы.

Профессор В.Крамер в своих воспоминаниях отмечает, что к марту 1923 года надежды на выздоровление все еще сохранялись. Хотя уже в феврале вновь отмечались „сперва незначительные, а потом и более глубокие, но всегда только мимолетные нарушения в речи… Владимиру Ильичу было трудно вспомнить то слово, которое ему было нужно, то они проявлялись тем, что продиктованное им секретарше он не был в состоянии прочесть, то, наконец, он начинал гово­рить нечто такое, что нельзя было совершенно понять".

Лучшим „переводчиком" для него была Надежда Кон­стантиновна, которая с поразительным стоицизмом несла свой мученический крест.

После того памятного разговора по телефону Сталин больше ее не беспокоил, он просто не замечал Крупскую. Теперь Генеральный секретарь, мало веря в выздоровление вождя, явно тяготился обязанностями по контролю за его лечением. Известно, что 1 февраля 1923 года он демонстра­тивно зачитал на заседании Политбюро свое заявление с просьбой освободить его от полномочий „по наблюдению за исполнением режима, установленного врачами для т. Ле­нина". Ответ партийной коллегии был единогласным: „От­клонить".

В начале марта 1923 года Ленин был увлечен так назы­ваемым „грузинским делом". Конфликт между группой Мди­вани и Закавказским крайкомом РКП расшатывал только что созданный союз республик. Ленин не был согласен с Мдивани, но в настоящий момент видел большую опасность не в местном национализме, а в великодержавном шовиниз­ме, позицию которого в этом вопросе заняли Г.К.Орджони­кидзе, Ф.Э.Дзержинский и И.В.Сталин.

Придавая особое значение национальному вопросу, Ле­нин продиктовал записку Троцкому с просьбой „взять на себя защиту грузинского дела на ЦК партии. Дело это сей­час находится под „преследованием" Сталина и Дзержин­ского, и я не могу положиться на их беспристрастие". Троцкий, однако, ссылаясь на болезнь, уклонился от выпол­нения этой последней просьбы к нему вождя. „Второй человек" в русской революции понимал, что браться за „грузин­ское дело" — это значит идти на прямой, открытый кон­фликт с Генеральным секретарем. Троцкий просто выжи­дал.

На другой день, узнав об отказе Троцкого, Ленин про­диктовал последнее в своей жизни письмо П.Г.Мдивани, Ф.Е.Махарадзе и другим: „Всей душой слежу за вашим де­лом. Возмущен грубостью Орджоникидзе и потачками Ста­лина и Дзержинского. Готовлю для вас записки и речь". Он еще не знает, что не только не будет этой „записки и речи", не будет почти ничего, что напоминало бы окружаю­щим прежнего решительного, энергичного и властного Ле­нина.

Но накануне, 5 марта, произошло одно внешне незамет­ное, но важное событие. Ленин был возмущен поведением

Сталина в „грузинском деле"; к тому же он припомнил дик­таторские замашки генсека, поставившие его, Председателя Совнаркома, в положение "домашнего ареста".

Он, как обычно, обсуждал волнующие его вопросы с Крупской. Ленин не забыл о своем „секретном письме" в отношении его соратников и особенно Сталина, а здесь еще это „грузинское дело". Этот обрусевший „национал" может серьезно испортить ситуацию. Слушая довольно бессвяз­ную речь мужа, Крупская не выдержала и рассказала о вы­ходке Сталинав декабре 1922 года, два с половиной месяца назад…

В своих записках Мария Ильинична Ульянова отметила детали этого уже ушедшего далеко в прошлое инцидента: „Сталин вызвал ее (Н.К.Крупскую. —Д.В.) к телефону и в довольно резкой форме, рассчитывая, видимо, что до В.И. это не дойдет, стал указывать ей, чтобы она не говорила с В.И. о делах, а то, мол, он ее в ЦКК потянет. Н.К. этот разговор взволновал чрезвычайно: она была совершенно не похожа сама на себя, рыдала, каталась по полу и пр.". Крупская, долго державшая в памяти тот неприятный эпи­зод, поведала наконец мужу о хамстве Сталина.

Ленин быстро возбудился и, несмотря на уговоры Круп­ской не делать этого, видимо, в этот же день продиктовал письмо, окончательно определив свое отношение к Гене­ральному секретарю.

„Товарищу Сталину.

Строго секретно. Лично.

Копия т.т. Каменеву и Зиновьеву.

Уважаемый т. Сталин.

Вы имели грубость позвать мою жену к телефону и обругать ее. Хотя она Вам выразила согласие забыть сказан­ное, но тем не менее этот факт стал известен через нее же Зиновьеву и Каменеву… Поэтому прошу Вас взвесить, со­гласны ли Вы взять сказанное назад и извиниться или пред­почитаете порвать между нами отношения.

С уважением Ленин".

Больной вождь до предела обостряет отношения с Гене­ральным секретарем, делает свою жену на все оставшие­ся годы объектом недоброжелательных выходок Сталина. Хрупкая, болезненная конструкция ленинских сосудов в эти дни вновь испытала высокую перегрузку, которой она не выдержала.

Как пишет В.Крамер, имевшиеся постоянно нарушения речи и параличи конечностей „привели 6 марта, без всяких видимых к тому причин, к двухчасовому припадку, выразив­шемуся полной потерей речи , и полным параличом правых конечностей". Врачи, конечно, едва ли знали тогда о драме отношений вождя партии и ее Генерального секретаря. Во­круг Ленина хлопочут врачи, а Сталин передает через М.А.Володичеву свой ответ Ленину, который, однако, едва ли был ему зачитан из-за резкого обострения болезни.

Сталин, получив письмо о фактическом разрыве отно­шений с Лениным, ведет себя со своим больным патроном почти дерзко. На трех страничках, вырванных из служебно­го блокнота со штампом „Секретарь Центрального Комите­та И.В.Сталин", генсек 7 марта фактически дезавуирует ска­занное Крупской, ибо, как он пишет, всего-навсего ей яко­бы сказал: „…Вы, Н.К., оказывается, нарушаете этот режим. Нельзя играть жизнью Ильича и пр.". Сталин продолжал: „Я не считаю, чтобы в этих случаях можно было усмотреть что-либо против или непозволительное предприн. против Вас…"

В конце письма Сталин, в весьма неуважительном тоне, резюмирует: „Впрочем, если Вы считаете, что для сохране­ния „отношений" я должен взять назад сказанные выше сло­ва, я их могу взять назад, отказываясь, однако, понять, в чем тут дело, где моя вина и чего собственно от меня хотят.

И.Сталин".

Ленин в своем письме, дважды обращаясь к Сталину, употребляет слово „уважаемый". Генсек обходится без этих эпитетов.

8 и 9 марта казалось, что приступ мимолетен, как уже бывало, тем более что накануне Ленин дает понять Круп­ской, что ему стало лучше. Он хочет видеть доктора Ф.А.Гетье. Но 10 марта 1923 года, как фиксирует в своих записях профессор В.Крамер, припадок повторился и повел „к стой­ким изменениям как со стороны речи, так и правых конечно­стей".

Крупская в феврале 1924 года (почти сразу после кон­чины и похорон Ленина) написала воспоминания „Послед­ние полгода жизни Владимира Ильича". Впервые они были опубликованы в 1989 году. Спутница вождя утверждала, что „последняя болезнь" Владимира Ильича „распадается на два периода. В первый период, продолжавшийся до июля, шло еще ухудшение. Этот период связан с тяжелыми физи­ческими страданиями и тяжелыми нервными возбуждения­ми…". А с конца лета начинается медленное улучшение, что Крупская относит ко второму периоду болезни Ленина.

Как только об ударе стало известно руководству пар­тии, по инициативе Зиновьева 10 марта 1923 года вечером собрали, как говорится в протоколе, „совещание наличных членов Политбюро". Кроме Зиновьева были Троцкий, Моло­тов, Рыков. Послали телеграммы Калинину, Каменеву, Куй­бышеву, всем членам ЦК об ухудшении состояния здоровья Ленина.

Сонм врачей спешит к Ленину. Пока из Москвы. Но идут телеграммы Крестинскому в Берлин, чтобы прибыли лучшие терапевты, невропатологи, психиатры. 15 марта По­литбюро принимает решение о расширении консилиума вра­чей и „привлечении всех медицинских сил, которые в какой бы то ни было степени могут быть полезны для постановки диагноза и лечения т. Ленина". Даются конкретные органи­зационные поручения Сталину, Зиновьеву, Рыкову…

Традиция политического, партийного лечения уже су­ществует. Одних врачей отводят, других предлагают, не торгуются по поводу гонораров.

Н.Крестинский сообщает шифром из Берлина, что при­едут профессора Минковски, Штрюмпель, Бумке, Нонне. С другими „идет работа". Выясняются вопросы, как платить врачам: фунтами, долларами или марками. Но этих специа­листов мало. Сталин телеграфом поручает А. Симановскому в Швеции командировать известного специалиста Геншена. Тот требует 25 000 шведских крон, Москва тотчас соглаша­ется.

После 11 марта, когда начались регулярные публикации бюллетеней о состоянии здоровья В.И.Ленина, стали посту­пать и инициативные предложения о приглашении тех или иных врачей. Например, Клара Цеткин обращает внимание кремлевских руководителей на профессора Фогта,„который лечил в свое время Адольфа Гека, Жюля Геда, Вурма и др.".

По словам Цеткин, „это человек с мировым именем и ком­мунист" по своим убеждениям". Все члены Политбюро под­держали предложение Цеткин специальным голосовани­ем, однако, когда запросили мнение немецкого профессора Ферстера, он, как заявил Зиновьев, высказался против. Ры­ков воздержался.

Из Монголии советский посол сообщал, например, что Народная партия готова прислать тибетского врача. Посол считал, что „по политическим соображениям весьма жела­тельна его поездка в Москву".

В общем, Ленина после удара 10 марта решили лечить интернациональными силами. Компания, „пользовавшая" и консультировавшая лечение, в конечном счете подобра­лась внушительная. Терапевты П.И.Елистратов, Г.Клемпе­рер, Л.Г.Левин, О.Минховски, А. фон Штрюмпель; невро­патологи и психиатры В.М.Бехтерев, О.Бумке, С.М.Доброгаев, А.М.Кожевников, В.В.Крамер, М.Б.Кроль, М.Нонне, В.П.Осипов, О.Ферстер, С.Э.Геншен и другие врачи.

В важном консилиуме, состоявшемся 21 марта, приняли участие Геншен, Бумке, Штрюмпель, Нонне, Ферстер, Ко­жевников, Елистратов, Крамер. Врачи констатировали, что после 10 марта произошло ухудшение состояния Ленина: появилось явление сенсорной афазии, то есть затруднение понимания обращенной к нему речи. Но к маю положение несколько улучшилось, и больного перевезли в Горки, со­блюдая всяческие меры предосторожности.

Но до этого в марте произошло еще одно событие, тща­тельно скрывавшееся долгие годы. Правда, М.И.Ульянова в своих записях, которые увидели свет только в декабре 1989 года, указывала: "Зимой 20/21, 21/22 годов В.И. чув­ствовал себя плохо. Головные боли, потеря работоспособно­сти сильно беспокоили его. Не знаю точно когда (курсив мой. —Д.В.), но как-то в этот период В.И. сказал Сталину, что он, вероятно, кончит параличом, и взял со Сталина сло­во, что в этом случае тот поможет ему достать и даст ему цианистого калия. Сталин обещал.

Почему В.И. обратился с этой просьбой к Сталину? По­тому что он знал его за человека твердого, стального, чуж­дого всякой сентиментальности. Больше ему не к кому было обратиться с такого рода просьбой".

Мария Ильинична еще раз возвращается в своих восьми страничных записях к этому мотиву: „С той же просьбой обратился В.И. к Сталину в мае 1922 года после первого удара. В.И. решил тогда, что все кончено для него, и потре­бовал, чтобы к нему вызвали на самый короткий срок Ста­лина. Эта просьба была настолько настойчива, что ему не решились отказать. Сталин пробыл у В.И. действительно минут пять, не больше. И когда вышел от Ильича, рассказал мне и Бухарину, что В.И.просил его доставить ему яд, так как, мол, время исполнить данное раньше обещание пришло. Сталин обещал. Они поцеловались с В.И., и Сталин вышел. Но потом, обсудив совместно, мы решили, что надо обо­дрить В.И., и Сталин вернулся снова к В.И. Он сказал ему, что, переговорив с врачами, он убедился, что не все еще потеряно… В.И. заметно повеселел и согласился, хотя и ска­зал Сталину:

—  Лукавите?

—  Когда же Вы видели, чтобы я лукавил…"

Воспоминания М.И.Ульяновой хотя и страдают некото­рой неточностью, тем не менее свидетельствуют, что мысль о самоубийстве не покидала Ленина с момента прихода к нему роковой болезни.

Характерно, что Сталин в обоих случаях обещал испол­нить волю Председателя Совнаркома. Думаю, это было в личных интересах Сталина, который боялся сближения Ле­нина с Троцким и давно уже вынашивал далеко идущие честолюбивые планы.

Но архивы партии сохранили для истории более точный документ. В силу важности приведу его полностью.

„Строго секретно.

Членам Пол. Бюро

В субботу 17 марта т. Ульянова (Н.К.) сообщила мне в порядке архиконспиративном „просьбу Вл. Ильича Стали­ну" о том, чтобы я, Сталин, взял на себя обязанность до­стать и передать Вл. Ильичу порцию цианистого калия. В беседе со мной Н.К. говорила, между прочим, что „Вл. Ильич переживает неимоверные страдания", что .дальше жить так немыслимо", и упорно настаивала „не отказывать Ильичу в его просьбе". Ввиду особой настойчивости Н.К. и ввиду того, что В. Ильич требовал моего согласия (В.И.дважды вызывал к себе Н.К. во время беседы со мной и с волнением требовал „согласия Сталина"), я не счел возмож­ным ответить отказом, заявив: „Прошу В. Ильича успокоить­ся и верить, что, когда нужно будет, я без колебаний испол­ню его требование". В. Ильич действительно успокоился.

Должен, однако, заявить, что у меня не хватит сил вы­полнить просьбу В. Ильича, и вынужден отказаться от этой миссии, как бы она ни была гуманна и необходима, о чем и довожу до сведения членов П. Бюро ЦК.

21 марта 1923 г. И.Сталин".

Ниже выражена реакция членов Политбюро на записку.

„Читал. Полагаю, что „нерешительность" Сталина — правильна. Следовало бы в строгом составе членов Пол. Бюро обменяться мнениями. Без секретарей (технич.).

Томский Читал: Г.Зиновьев Молотов Читал: Н.Бухарин Троцкий Л.Каменев".

Без даты, но есть еще одна записка, написанная Стали­ным, видимо, 17 марта 1923 года, такого содержания:

„Строго секретно"

Зин., Каменеву.

Только что вызвала меня Надежда Константиновна и сообщила в секретном порядке, что Ильич в „ужасном" со­стоянии, с ним припадки, „не хочет, не может дольше жить и требует цианистого калия, обязательно". Сообщила, что пробовала дать калий, но „не хватило выдержки", ввиду чего требует „поддержки Сталина".

Сталин".

„Нельзя этого никак. Ферстер дает надежды — как же можно? Да если бы и не было этого! Нельзя, нельзя, нельзя!

Г.Зиновьев Л.Каменев".

Документы чрезвычайно примечательны и свидетель­ствуют, что идея самоубийства в мыслях Ленина была устойчивой, даже навязчивой.

Стоит отметить несколько обстоятельств этих писем. Не очень ясно, как Ленин, утративший возможность гово­рить, 17 марта 1923 года просил „порцию цианистого ка­лия". Возможно, жестами. Сталин подчеркивает несколько раз, что Надежда Константиновна „упорно настаивала" с „особой настойчивостью" дать цианистый калий и даже „пробовала" это сделать… Это утверждения Сталина. Воз­можно, что Крупская, доведенная до отчаяния состоянием мужа, подавленная собственным бессилием уменьшить его страдания, была близка к исполнению желания Ленина. Но откуда у нее цианистый калий? Ведь это не просто препа­рат, который лежит рядом с таблетками от кашля… Или яд был уже раньше приготовлен? А может быть, его передал Сталин? Это загадка истории.

Не менее важно и другое обстоятельство: Сталин каж­дый раз соглашается дать яд „без колебаний". Более того, он считает эту „миссию гуманной и необходимой". В этом фак­те рельефно прослеживаются не только нравственные пара­метры личности Сталина, но и трудно скрываемое желание ускорить развязку. Пока с превратившимся в несмышленого ребенка Лениным возятся врачи, правда без особых надежд, в Политбюро разгорается борьба за наследие. На Ленина не жалеют денег и сил, но, похоже, уже больше для того, чтобы продемонстрировать свою правоверность ленинизму, идее, делу вождя. Кто больше… Бюллетени для народа ежедневно публикуются такого содержания, что почти не­возможно понять истинное состояние больного. Политиче­ский контроль уже в действии.

„Бюллетень № 3

О состоянии здоровья Владимира Ильича.

Затруднение речи, слабость правой руки и правой ноги в том же положении. Общее состояние здоровья лучше, температура 37,0, пульс 90 в минуту, ровный и хорошего наполнения.

14 марта, 2 часа дня 1923 г. Проф. Минковски, проф. Ферстер, проф. Крамер, прив. доцент Кожевников, наркомздрав Семашко".

„Бюллетень № 6

Вместе с продолжающимся улучшением со стороны речи и движений правой руки наступило заметное улучше­ние и в движениях правой ноги. Общее состояние здоровья продолжает быть хорошим. 17 марта, 1 час дня 1923 года".

Трудно было судить по этим сообщениям об истинном состоянии парализованного вождя. Многие считали, что это очередное „недомогание". В Кремль шли телеграммы из пар­тийных организаций: как реально себя чувствует Ленин? Орджоникидзе из Тифлиса запрашивал Сталина: „Сообщи действительное положение здоровья Ильича". Но ЦК пар­тии уже научился манипулировать информацией. Сообща­лось то, что считалось необходимым для политического спокойствия.

Троцкий, выступая 5 апреля 1923 года на VII Всеукраинской партийной конференции, заявил: „Когда мы обсуж­дали первый бюллетень о здоровье Ленина в марте, мы ду­мали не только о его здоровье, но мы думали также о том, какое впечатление число ударов его сердца произведет на политический пульс рабочего класса и нашей партии". Троцкий задает тон в оценке роли Ленина: „Нет и не было в историческом прошлом влияния одного лица на судьбы человечества, не было такого масштаба, не создан он, чтобы позволил нам измерить историческое значение Ленина…"

Каждый старался продемонстрировать свою особую приверженность вождю, его идеям и устремлениям. Хотя в действительности ни для кого не было особых сомнений в окончательном отходе их лидера от активной политической деятельности. Все понимали, что эта длинная политическая агония — фактически переход в неизвестность. После удара 10 марта 1923 года в "Дневнике дежурного врача" появляют­ся записи, которые дают весьма полную картину состояния больного.

11   марта. „…Доктор Кожевников зашел к Владимиру Ильичу в 11 с четвертью часов. Цвет лица бледный, земли­стый, выражение лица и глаз грустное… Все время делает попытки что-то сказать, но раздаются негромкие, нечлено­раздельные звуки… Сегодня Владимир Ильич, в особенности к вечеру, стал хуже понимать то, что ему говорят, иногда он отвечает „нет", когда, по всем данным, ответ должен быть положительным".

12  марта. „Сегодня приехали проф. Минковски и Ферстер. С вокзала доктор Кожевников с ними поехал на засе­дание Политбюро, а оттуда к Владимиру Ильичу… Со сто­роны нервной системы сознание ясное (по-видимому!), поч­ти полная моторная афазия, сегодня Владимир Ильич ниче­го не может сказать… Владимир Ильич плохо понимает, что его просят сделать. Ему были поднесены ручка, очки и реза­тельный нож. По предложению дать очки Владимир Ильич их дал, по просьбе дать ручку Владимир Ильич снова дал очки (они ближе всего лежали к нему)… После посещения Владимира Ильича все врачи снова были в Политбюро…"

Сделаю небольшое отступление. Никто еще не знает, что Политбюро, беря на себя функции организатора и кон­тролера лечения вождя, закладывало новую партийную тра­дицию.

…Когда после удара в марте 1953 года Сталин проле­жал без медицинской помощи более десяти часов (никто не имел права к нему вызвать врачей без разрешения Берии, а того долго не могли найти), почти каждое решение кон­силиума перепуганных медицинских светил требовало ут­верждения Президиума ЦК КПСС (как тогда называлось Политбюро). Начальник Лечебно-санитарного управления Кремля И.И.Куперин докладывал всемогущей коллегии свои выводы и предложения для утверждения. Вот, напри­мер, что решил Президиум, заседавший 2 марта 1953 года в 12 часов дня в комнате по соседству с умиравшим „вождем всех народов".

„1. Одобрить меры по лечению товарища Сталина, при­нятые и намеченные к проведению врачебным консилиумом в составе начальника Лечсануправ Кремля т. Куперина И.И., проф. Лукомского П.Е., проф. Глазунова, проф. Ткачева Р.А. и доцента Иванова-Незнамова В.И.

2. Установить постоянное дежурство у товарища Стали­на членов бюро Президиума ЦК.

3.  Назначить следующее заседание бюро Президиума сегодня в 8 часов вечера, на котором заслушать сообщение врачебного консилиума".

Приняли, как тогда уже стало железным правилом, „единогласно". И так — до самой кончины диктатора, с небольшими нюансами: привлекали все новые медицинские силы, хорошо зная, что надежд на выздоровление Сталина не существовало. И это было не просто заботой или осто– рожностью, а формой демонстрации своей верности „делу вождя".

Почти так было и при болезни Ленина. Правда, Полит­бюро не заседало у постели больного, пока он находился в Москве и в Горках, и не организовывало дежурства своих членов. Однако врачи неоднократно докладывали на Полит­бюро о ходе лечения и „видах" на выздоровление.

Приведем еще несколько выдержек из ,Дневника де­журных врачей", чтобы полнее почувствовать трагичность положения, в котором оказался лидер большевиков.

17 марта. „После врачебного визита Владимир Ильич хо­рошо пообедал. Через некоторое время он хотел высказать какую-то мысль или какое-то желание, но ни сестра, ни Мария Ильинична, ни Надежда Константиновна совершен­но не могли понять Владимира Ильича, он начал страшно волноваться, ему дали брома, Мария Ильинична позвонила доктору Кожевникову, он приехал…"

21 марта. „Было снова совещание, в котором… принял участие приехавший сегодня Геншен. После этого все по­ехали в Кремль. Затем приехали к Ленину Штрюмпель, Ген­шен, Бумке и Нонне. Владимир Ильич с ними со всеми поз­доровался, но, видимо, был недоволен этим нашествием. Исследовал Штрюмпель, остальные только присутствовали. Когда Нонне подошел ближе к Владимиру Ильичу, то он сделал жест рукой и как бы просил отойти подальше…"

Больной уже мало верил врачам. Ленин понимал тра­гизм и безысходность своего положения: физическая беспо­мощность плюс заточение мысли в немоте.

Однако в мае состояние здоровья неожиданно начинает медленно улучшаться. Его выносят на веранду квартиры в Кремле, а 15 мая со всеми предосторожностями в сопровож­дении группы врачей перевозят в Горки.

Кожевников пишет, что Ленин „окреп физически, стал проявлять интерес как к своему состоянию, так и всему окружающему, оправился от так называемых сенсорных яв­лений афазии, начал учиться говорить…". К нему приезжа­ет врач-логопед С.МДобрюгаев, и они вместе с Крупской начинают заниматься с Лениным восстановлением речи. За­тем это становится только заботой жены .

Как явствует из медицинских записей и основательного исследования Б.Равдина, после 10 марта лексикон Ленина был крайне ограничен: „вот", „веди", „иди", „идите", „оля–ля". Для него стало как бы универсальным выражение „вот–вот", с помощью которого он соглашался, возражал, требо­вал, негодовал, просил, поддерживал разговор. Как прави­ло, использование отдельных слов было случайным, и хотя порой они многократно повторялись, не несли никакой смысловой нагрузки.

Ленин смог после долгих занятий повторять вслед за Надеждой Константиновной отдельные слова: „съезд", „ячейка", „крестьянин", „рабочий", „народ", „революция", „люди". Крупская использовала разрезную азбуку, элемен­тарные дидактические упражнения, самые простейшие спо­собы обучения речи. Однако весь словесный материал со­вершенно не сохранялся в памяти Ленина, и без помощи жены он не мог сам повторить ни единого слова из того, что произносил вслед за Надеждой Константиновной. У че­ловека, который оставил самый глубокий шрам на лике ис­тории XX века, медленно, но неотвратимо угасал мозг.

Могучий мозг был необратимо поврежден болезнью. Мысль постепенно умирала; Ленин превратился почти в младенца. Интересное свидетельство приводит художник Ю.Анненков, сделавший портрет Ленина еще в 1921 году с натуры (вождь позировал два раза). Кстати, в 1924 году Управление Гознака СССР присудило ему первую премию и использовало полотно на почтовых марках.

Так вот, „в декабре 1923 года Л.Б.Каменев повез меня в Горки, чтобы я сделал портрет, точнее, набросок больного Ленина. Нас встретила Крупская. Она сказала, что о пор­трете и думать нельзя. Действительно, полулежавший в шез­лонге, укутанный одеялом и смотревший мимо нас с бес­помощной, искривленной младенческой улыбкой человека, впавшего в детство, Ленин мог служить только моделью для иллюстрации его страшной болезни, но не для портре­та".

В этой связи стоит отметить, что многочисленные „вос­поминания" о встречах с Лениным после маргга 1923 года и „разговорах" с ним — либо мистификация, либо сознатель­ное принятие богатой мимики, жестикуляции и отдельных случайных слов за ленинскую речь. Иногда это делалось с благой целью показать, что Ленин скоро вернется к управ­лению государством и партией. Как пишет Б.Равдин, А.В.Лу­начарский, выступая в мае 1923 года в Томске, заявил: „Рука и нога, которые у Владимира Ильича несколько парализо­ваны… восстанавливаются; речь, которая была одно время очень неясной, тоже восстанавливается. Владимир Ильич уже давно сидит в кресле, довольно спокойно может разго­варивать, в то время как прежде его очень мучила неясность речи".

Есть еще немало примеров, когда после смерти Ленина официальная историография хотела, несмотря на то что речь идет просто о человеческой трагедии, показать „вели­чие больного вождя".

Сотрудник ленинской охраны С.П.Соколов, например, рассказывал, как осенью 1923 года в Горки доставили пода­рок компартии Великобритании — кресло. Ленин задумался и якобы „назвал" фамилию одного комиссара, потерявшего на фронте обе ноги:„Вот ему и пошлем это кресло. Он-то ведь никогда уже не будет ходить. А мне пока и этого хватит".

Мифы и легенды — важный элемент большевистской историографии.

С 10 марта Ленин утратил способность заниматься сво­им любимым делом: писать записочки. Письменная комму­никация была полностью утрачена. Угасающий интеллект лишился речевой и письменной способности общения. Крупская с отчаянным подвижничеством пыталась вернуть Ленина хотя бы к некоторой способности элементарного общения. Во время почти ежедневных занятий Надежда Константиновна пыталась водить непослушной левой рукой Ленина (правая была полностью парализована). Но и левая была не в порядке, вкупе со зрением. Как отмечается в "Дневнике дежурного врача", когда вечером Ленину "дали сухари, он долго не мог сразу попасть рукой на блюдце, а все попадал мимо". Поэтому нетрудно представить, сколь огромные препятствия стояли перед Лениным и Крупской. Но дело не только в руке. Необратимо был поврежден мозг. Это главное.

Крупская, по профессии учительница, пыталась восста­новить с азов способность не только речи, но и письма.» Первые слова, которые вывела рука Ленина, которой водила его жена, были „мама" и „папа". Но несмотря на утвержде­ния официальной историографии, что Ленин сделал „успе­хи" в умении говорить, читать и писать, это совсем не так. В „Биохронике" говорится, что „благодаря исключительной силе воли, мужеству и упорству он в сравнительно корот­кие сроки достигает улучшений, на которые обычно требу­ются многие месяцы".

Жаль, что здесь не добавили, сколько людей его лечи­ли, какие условия были для этого созданы. Простому смерт­ному, действительно, даже для этих микроскопических улучшений может понадобиться значительно больше вре­мени.

Ознакомление с медицинскими документами, дневника­ми, записями, которые до недавнего времени были сокрыты от научной общественности, дают основание сказать, что эти „улучшения" не привели к восстановлению ни речи, ни письма. Нельзя обнаружить ни одной осмысленной записи, сделанной ленинской рукой в это время, за исключением упражнений, когда пальцы Ленина находились в руке Круп­ской. Ведь нельзя же считать за доказательство легенду, что буквально накануне смерти Ленин якобы передает собственноручно написанную записку Гавриилу Волкову: „Гаврилушка, меня отравили…" Все это из области народных сказаний, веры в то, что чья-то злая воля ускорила кончину вождя.

Да, усилиями врачей, Крупской в общем состоянии Ле­нина во второй половине 1923 года наступило некоторое улучшение: он стал способен медленно, с палочкой передви­гаться по комнате, знаками, отдельными словами (особенно „вот-вот"), жестами смог элементарно общаться с окружаю­щими. Врач В.Крамер пишет об этом так: ноябре и еще более в декабре он был в состоянии говорить уже неко­торые слова самостоятельно, научился еще лучше писать левой рукой, мог также читать, по крайней мере, просматри­вая газету, всегда указывал в таких случаях весьма опреде­ленно на то, что его интересовало…"

Элементарные способности медленно восстанавлива­лись, но не было признаков, что интеллект сохранил свою силу. Однако все сообщения для печати, для партакти­ва давались только в оптимистических тонах. С 16 мая 1923 года, когда был опубликован Бюллетень № 35, сообще­ния о здоровье Ленина прекратились. В обществе возникло ощущение, что дело идет на поправку и окончательное вы­здоровление Председателя Совнаркома не за горами.

Большая откровенность в отношении состояния Ленина была по закрытым каналам. Например, Г.Е.Зиновьев 26 сен­тября 1923 года на партсовещании сообщил следующее (приведем фрагменты из стенограммы):

„Примерно с 20 июля началось улучшение в состоянии здоровья В.И., которое до сих пор развивается и с каждым днем становится заметнее… Три дня как он уже самостоя­тельно ходит, а рядом с ним один из товарищей на всякий случай… Он совершает прогулки на автомобиле… В худшем состоянии дело с речью — но и тут идет улучшение… Что касается самостоятельной речи, то теперь это плохо… Когда началось улучшение, дело было так, что он одного слога не мог произнести из двух букв. Теперь и здесь начинается улучшение…

Поднимался вопрос о переезде В.И. куда-нибудь на юг. Мы все предлагали на юг, но врачи против этого, а главное, В.И. против этого. Осипов говорит, по-видимому, он в лич­ной жизни консервативный человек и решительно против всякого юга…

Владимиру Ильичу читают газеты, сначала с пропуска­ми, теперь стали без пропусков. Ему прочитывают оглавле­ние газеты, и он выбирает, что ему читать и что не чи­тать… Относительно рурских событий Над. Конст. его вве­ла в курс событий и потом прочла ему. Он большого удив­ления не выразил. По поводу того, что на Украине у бо­гатых мужиков отбирают излишки, он выразил большое не­удовольствие, что это не было сделано до сих пор. Он отлично отдает себе отчет в своем состоянии и бережет себя очень… он дирижирует лечением, бережет себя…

Врачей он разгоняет вокруг себя, и с трудом им удается выслушать его… Они в конце июля давали отзывы край­не пессимистические, не оставлявшие ни одного процента надежды на хороший исход. Но со средины июля пошло дело к улучшению и не останавливалось".

Думаю, что это более или менее объективное освеще­ние состояния, в котором находился во второй половине года Ленин. Хотя, по ряду признаков, Ленин указывал в газете совсем случайные места: что читать. Положение Ле­нина стало относительно стабильным при параличе правой части тела и серьезном повреждении сосудов мозга. Посто­янное дежурство врачей отменяется.

Ленин несколько раз порывался поехать в Москву. На­конец 18 октября 1923 года на исходе дня такая поездка состоялась. Как писала Крупская, „в один прекрасный день он отправился в гараж, сел в машину и настоял, чтобы ехать в Москву". С ним едут Н.К.Крупская, М.И.Ульянова, про­фессора В.П.Осипов и В.Н.Розанов, сотрудники охраны. В Кремле его уже ждали люди из обслуги. Ленин с трудом поднимается в свою квартиру, с любопытством осматривает вещи, обстановку, книги и вскоре ложится отдыхать. Полу­разрушенный организм с трудом перенес почти полуторача­совую поездку.

На другой день Ленин в последний раз в своей жизни посещает свой кабинет в Кремле (благо, что все рядом), заходит в пустынный зал заседаний Совнаркома, выходит во двор. Отобрав ряд книг в своей библиотеке, Ленин изъявля­ет желание совершить поездку по Москве. „Экспедиция" отправляется на Всероссийскую выставку (сельскохозяй­ственной и кустарно-промышленной продукции). Но силь­ный дождь помешал осмотру. Вернувшись в Кремль за кни­гами, машина с Лениным берет курс на его последнее в жизни пристанище — Горки.

Я слышал однажды от одного уважаемого профессора, что Ленин приезжал „прощаться" с Москвой. Не знаю. Ду­маю только, что общий умственный уровень Ленина в это время едва ли был способен на столь сложные интеллекту­альные решения. Как покажет последующее вскрытие, мозг Ленина был поврежден болезнью в такой степени, что для многих специалистов было удивительно, как он мог даже элементарно общаться. Наркомздрав Семашко утверждал, что склероз сосудов был столь сильным, что при вскрытии по ним стучали металлическим пинцетом, как по камню. Стенки многих сосудов настолько утолщились и сосуды настолько заросли, что не пропускали в просвете даже во­лоса. Это был глубоко больной человек, который продол­жал жить лишь благодаря беспрецедентному вниманию вра­чей и многочисленного окружения.

Художник Ю.Анненков, которого после смерти Ленина привлекли к отбору фотографий и зарисовок для книг, посвящавшихся Ленину, в Институте им. В.ИЛенина увидел стеклянную банку, в „которой лежал заспиртованный ле­нинский мозг… одно полушарие было здоровым и полновес­ным, с отчетливыми извилинами; другое как бы подвешено на тесемочке — сморщено, скомкано, смято и величиной не более грецкого ореха.

Когда к Ленину были в пробном порядке посланы О.А.Пятницкий и И.И.Скворцов-Степанов, чтобы расска­зать о работе Коминтерна и Моссовета, он встретил их сообщения безучастно. Правда, порой возбуждался и не в самых подходящих местах произносил свое „вот-вот". По­пытки официальной историографии воссоздать облик Лени­на последних одиннадцати месяцев его жизни как человека, живо интересовавшегося проблемами партии и страны, — просто неуважение к больному человеку. Столь больному, что приходится лишь удивляться, как он так долго жил после мартовского удара.

Страшные фотографии последних месяцев жизни — об­лик долгой агонии человека, надломившегося от непосиль­ной ноши. Ленин стал жертвой своей неостывающей стра­сти к власти.

Почти вся жизнь до 1917 года для Ленина была свобод­ным политическим, литературным творчеством без каких– либо регламентов, обязательных присутствий, чиновничьего долга, обременительных бытовых и служебных обязанно­стей. И вдруг без какого-либо административного, государ­ственного опыта оказаться на самой вершине власти гигант­ской страны. Организм быстро надломился, хотя, возмож­но, дело не обошлось и без наследственных влияний. Отец, Илья Николаевич, умер в таком же возрасте от схожей, но скоропостижной болезни.

После мартовского удара Ленин редко общался со свои­ми соратниками. Еще в декабре 1922 года Политбюро согла­силось с предложением Сталина „за изоляцию Владимира Ильича как в отношении личных сношений с работниками, так и переписки". Даже многочисленному обслуживающе­му персоналу — повар, кухарка, садовник, санитары, медсе­стры, охрана — не позволялось без нужды „маячить" перед взором больного. Считалось, что частые и несанкционированные контакты вызывают возбуждение, расстройство Ле­нина. Когда появлялось, допустим, в аллее кресло-коляска, которое катил санитар или начальник охраны П.П.Паколи, оказавшиеся там люди незаметно уходили с глаз долой.

Люди, которым довелось встречаться с Лениным в это время, испытывали сложные чувства. Перед ними был чело­век, еще год-полтора тому назад олицетворявший мозг и сердце революции, а сейчас это было существо с жалкой полуулыбкой и печальными больными полусумасшедшими глазами.

Навещали Ленина немногие. В июле приехал к нему брат Д.И.Ульянов. В этом же месяце Ленин, случайно встре­тившись в северном флигеле здания с управляющим совхо­зом „Горки", пробыл у него целых три дня, повергнув в смятение врачей и близких. В ноябре вновь к Ленину приез­жает профессор В.М.Бехтерев; больной встречается с секре­тарем Исполкома Коминтерна О.А.Пятницким, одним из ру­ководителей Госиздата И.И.Скворцовым-Степановым. Поз­же у него были полпред РСФСР в Германии Н.И.Крестинский, редактор журнала „Красная новь" А.К.Воронский. Можно назвать еще двух-трех человек (кроме врачей и об­служивающего персонала), которые встречались с больным вождем. „Каждое свидание волновало Владимира Ильича, — вспоминала Крупская. — Это было видно по тому, как он двигал после свидания стул, как судорожно придвигал к себе доску и брался за мел. На вопрос, не хочет ли он повидать Бухарина, который раньше чаще других бывал у нас, или еще кого-нибудь из товарищей, близко связанных по работе, он отрицательно качал головой, знал, что это будет непомерно тяжело…"

Несколько человек из Политбюро и Совнаркома, бывав­шие здесь во второй половине 1923 года, наблюдали за Ле­ниным издали, во время его прогулок на коляске или отды­ха в доме. Ни Сталин, ни Троцкий, ни другие соратники не хотели иметь встреч, во время которых нормальный контакт был невозможен. Лучше всех понимала его лишь Крупская. Вопросы, которые „задавал" Ленин, приходилось часто про­сто отгадывать. Надежда Константиновна вспоминала, что „отгадывать было возможно потому, что, когда жизнь про­жита вместе, знаешь, какие ассоциации у человека возника­ют. Говоришь, например, о Калмыковой и знаешь, что вопро­сительная интонация слова „что" после этого означает во­прос о Потресове, о его теперешней политической позиции. Так сложилась у нас своеобразная возможность разговари­вать".

В „Биохронике" этот эпизод трактуется уже не как „от­гадывание", а как установленный факт: „Ленин с интересом слушает Н.К.Крупскую, которая рассказывает ему о жиз­ни и работе известной русской общественной деятельни­цы А.М. Калмыковой;спрашивает (курсив мой. — Д.В.) о те­перешней политической позиции А.Н.Потресова…" Хотя ясно, что это лишь догадка Надежды Константиновны.

Хотя врачи, больше по нравственным соображениям, вы­ражали осторожный оптимизм в отношении перспектив вы­здоровления, разрушительная болезнь делала свое дело. По-прежнему по маршруту Москва — Горки сновали врачи; как и раньше, соратники Ленина в своих выступлениях вы­ражали надежду на „постепенное выздоровление" вождя. Крупская также ежедневно тщетно билась с больным, пыта­ясь научить его говорить и писать… А смертельный процесс шел, не останавливаясь. Правда, не иссякали и смелые пред­ложения „поднять на ноги больного". В ноябре 1923 года Троцкий шлет Крупской записку:

Дорогая Надежда Константиновна!

Пересылаю Вам американское предложение, — относи­тельно лечения В.И., — на случай, если оно Вас заинтересу­ет. Априорно говоря, доверия большого к предложению у меня нет.

С товарищеским приветом — Л.Троцкий".

У Крупской надежда на выздоровление сменялась апа­тией, новая надежда — разочарованием и глубокой уста­лостью. В этом отношении более показательны ее письма дочерям (главным образом старшей — Инне) Инессы Ар­манд, нежели ее воспоминания „Последние полгода жизни Владимира Ильича". Вот несколько выдержек из разных послемартовских писем 1923 года. В них столько личного, жен­ского, сокровенного, печального…

Из письма 6 мая 1923 года. „…Живу только тем, что по утрам Володя бывает мне рад, берет мою руку, да иногда говорим мы с ним без слов о разных вещах, которым все равно нет названия…"

Из письма 2 сентября 1923 года. „…Сейчас я целые дни провожу с Володей, который быстро поправляется, а по вечерам я впадаю в очумение и неспособна уже на писание писем…"

Из письма 13 сентября 1923 года. „У нас поправка про­должается, хотя все идет чертовски медленно…"

Из письма 28 октября 1923 года. „Каждый день какое–нибудь у него завоевание, но все завоевания микроскопиче­ские, и все как-то продолжаем висеть между жизнью и смертью. Врачи говорят — все данные, что выздоровеет, но я теперь твердо знаю, что они ни черта не знают, не могут знать".

Казалось, подобное состояние болезненного „равнове­сия" может продолжаться долго. В Политбюро негласно считали, что выздоровление маловероятно, но и кончина в условиях стабилизации болезни — тоже.

В середине января 1924 года открывается ХIII партий­ная конференция. Ленина заочно избирают членом президи­ума. Крупская читает больному материалы конференции.

В ходе конференции И.И.Скворцов-Степанов по пору­чению Л.Б.Каменева связался по телефону с Н.К.Крупской (сам он ездил в Горки 29 ноября 1923 года). В последний день работы партийной конференции, 18 января 1924 года, он передает записку в президиум Каменеву:

„Лев Борисович, я думаю, что удобнее всего Вам в за­ключительном слове сказать пару слов о здоровье В.И., не выделяя этого вопроса". Скворцов-Степанов пишет, чтобы стенографистки не записывали и не давали в газеты эту информацию о здоровье Ленина.

Что же предлагалось сказать делегатам со слов Круп­ской?

Прежде всего, что сама она не может приехать на конференцию и сделать сообщение Скворцов-Степанов напи­сал для Каменева: „…Выздоровление идет удовлетворитель­но. Ходит с палочкой довольно хорошо, но встать без посторонней помощи не может… Произносит отдельные слова, может повторять всякие слова, совершенно ясно по­нимая их значение… Начал читать по партдискуссии. Прочи­тал речь Рыкова и письмо Троцкого.

По словам Над. Конст., окружающие по некоторым при­знакам представляют, как В.И. относится к спорам, но она не хотела бы сообщать о своих умозаключениях на этот счет".

Крупская повторила то, что знали и члены Политбюро. А возможные „умозаключения" — это догадки. Казалось, наступила стабилизация состояния с надеждой на улучше­ние. Хотя, если вновь взять в руки ее воспоминания „Пос­ледние полгода жизни Владимира Ильича", получается, что, сообщив Скворцову-Степанову, что „выздоровление идет удовлетворительно", она тут же заметила: „Начиная с чет­верга, стало чувствоваться, что что-то надвигается; вид стал у В.И. ужасно усталый и измученный. Он часто закрывал глаза, как-то побледнел, а главное, у него как-то измени­лось выражение лица, стал какой-то другой взгляд, что сле­пой".

Вечером 20-го Ленина осмотрел профессор М.И.Авер­бах по поводу жалобы на глаза, но не нашел ничего патоло­гического. На другой день, 21 января, после обеда больного осматривают профессора О.Ферстер и В.П.Осипов. Все вре­мя перед этим Ленин был чрезвычайно вялым; дважды про­сил помочь встать с постели, но тут же ложился. Через четверть часа после того, как за профессором Осиновым закрылась дверь, у Ленина начался последний приступ бо­лезни.

Ленину дали бульон, кофе; он „пил с жадностью, потом успокоился немного, но вскоре заклокотало у него в гру­ди", вспоминала Крупская, заметив перед этим, что „время у меня спуталось как-то".

Как бы притаившаяся болезнь вырвалась на волю, пожи­рая последние надежды на выздоровление.

„…Все больше и больше клокотало у него в груди. Бес­сознательнее становился взгляд, Владимир Александрович и Петр Петрович (санитар и начальник охраны. —Д.В.) держа­ли его почти на весу на руках, временами он глухо стонал, судорога пробегала по телу, я держала его сначала за горя­чую мокрую руку, потом только смотрела, как кровью окра­сился платок, как печать смерти ложилась на мертвенно побледневшее лицо. Проф. Ферстер и доктор Елистратов впрыскивали камфару, старались поддержать искусственное дыхание, ничего не вышло, спасти нельзя было".

Каждый человек во время, уготованное судьбой, пере­ступает невидимую тонкую линию, отделяющую земное бытие от небытия. Перешагнуть ее можно только в одном направлении. Обратного пути нет никому. Владимир Ильич Ульянов-Ленин оказался за этой роковой чертой в 18 часов 50 минут 21 января 1924 года.

Мумия и „бальзамирование" идей

Самая великая и непреодолимая тайна, постичь кото­рую мы пока бессильны, — это тайна сознания. Наши пред­ставления и схемы о том, как рождается мысль и трепетно бьется в человеческом мозгу, — лишь едва заметная тень на древе познания. У полета мысли нет границ. Ее просторы — Вселенная, как и свой интимный, уникальный мир. Мышле­ние Ленина, могучее, масштабное, изощренное, на протяже­нии многих месяцев находилось в плену страшной болезни, которая постепенно своей необратимой коррозией обесси­ливала его.

Мы никогда не узнаем, о чем думал этот человек в страшной немоте, лишь догадываясь, что во многом его со­знание приблизилось к детскому в своей элементарной не­посредственности. Не случайно, как мне удалось устано­вить, Сталин в тридцатые годы в узком кругу не раз прово­дил мысль, что Ленин последние месяцы своей жизни был „умственным инвалидом".

Нельзя объяснить только происками генсека нежелание большинства членов Политбюро обнародовать последние статьи Ленина. Они уже не видели в своем угасающем во­жде полноценной личности.

Страдающий мозг Ленина обнаруживал себя во многих отношениях. Больной часто не понимал, чего от него хотят, бывал по-детски капризен, нередко на его глаза навертыва­лись слезы, особенно если он оставался наедине с собой, — зафиксировал один из врачей. Кто знает, может быть, имен­но в эти минуты он особенно глубоко осознавал трагизм своего умственного заточения?

Все это — безбрежный космос сознания человека. Этот огромный мир исчез, заставив мучиться предположениями и догадками множество исследователей.

Будет много версий причин смерти. Официальная, под­писанная шестью профессорами и наркомом Семашко 23 ян­варя, гласила: „…данные вскрытия выяснили, что у Владими­ра Ильича имелся неизлечимый болезненный процесс в со­судах, который, несмотря на все принятые меры, неминуемо должен был привести к роковому концу". Я не стану рас­сматривать версию, выдвинутую рядом исследователей, о том, что главная причина смерти Ленина — „сифилис сосу­дов мозга". Анализ всей доступной мне литературы привел к выводу, что это маловероятно, и я не могу, например, без существенных оговорок разделить позицию доктора В.Фле­рова, изложенную в статье „Болезнь и смерть Ленина".

По моему мнению, смерть лидера российских большеви­ков — результат интеграции ряда отрицательных факторов, и прежде всего: наследственная предрасположенность Ле­нина к атеросклерозу; неподготовленность организма Лени­на к огромным перегрузкам, которые легли на него начиная с 1917 года.

Что касается наследственности, то смерть И.Н.Ульянова, сестер Ленина А.И.Ульяновой-Елизаровой и М.И.Улья­новой, как и брата Д.И.Ульянова, не оставляет сомнений в известной наследственности болезни сосудов. К этому сле­дует добавить (возможно, это основное), что Ленин прожил всю свою жизнь без „служебного" напряжения. Приехав в революцию 47-летним человеком, он уже имел выработан­ные привычки и стереотипы жизнедеятельности, более при­сущие „свободным художникам", нежели высшим государственным чиновникам. Взяв на свои плечи совершенно непривычные и во многом незнакомые для него функции, Ленин фактически стал уже с 1920 года быстро разрушать­ся. Он берет отпуск за отпуском, но кардинального улучше­ния нет. Например, почти вся вторая половина 1921 года — отпуска: в июне, июле, августе, декабре и обязательно с продлением на несколько недель. 1922 год — также год „отпускной". Организм Ленина, пригодный к литературно­му труду, отпускам в горах и партийным „склокам" среди эмиграции, оказался совершенно неготовым к политическим перегрузкам. Он просто „сломался".

Ленина досрочно погубила его страсть к борьбе и вла­сти. В этом основная отгадка неумолимого раннего физиче­ского крушения вождя большевиков.

Руководители партии и страны, смирившиеся в послед­ние месяцы с положением и состоянием Ленина, почти – не дававшими шансов на его возвращение в политическую жизнь, увидели огромную возможность для укрепления строя в самом акте похорон Ленина. Именно „похорон". Никто вначале ни о каком мавзолее или долгосрочном баль­замировании и не думал.

На другой день после смерти вождя состоялся пленум ЦК РКП(б). В постановлении из множества пунктов предус­матривалось: провести траурное заседание съезда Советов, назначить митинги, определить субботу днем похорон, тело умершего перевезти в Москву в сопровождении 200 человек (делегаты съезда и партийное руководство), принять меры по предупреждению паники в стране. Место погребения устанавливалось однозначно: Красная площадь. Проща­ние — в Доме Союзов.

В этот же день Президиум ЦИК Союза ССР создал комиссию по организации похорон В.И.Ульянова-Ленина в составе: Дзержинский (председатель), Муралов, Лашевич, Бонч-Бруевич, Ворошилов, Молотов, Зеленский, Енукидзе. Сталин направил во все губкомы, обкомы, ЦК республик телеграммы, извещавшие о кончине вождя. В числе неот­ложных мер предписывалось „принять меры по обеспече­нию твердого порядка и недопущения ни малейших прояв­лений паники". Между многочисленными распоряжениями продиктовал еще одну шифровку в Тифлис: „Передать тов. Троцкому. 21 января в 6 час. 50 мин. скоропостижно скон­чался тов. Ленин. Смерть последовала от паралича дыха­тельного центра. Похороны в субботу 26 января 1924 г.

Сталин".

А похороны между тем были перенесены с субботы на воскресенье. Троцкий, не зная этого, оказался отрезанным от похорон как особого политического акта.

Все дни до прощания с Лениным идут неоднократные заседания Политбюро, Центральной контрольной комиссии, комиссии по организации похорон. Принимаются решения по „широкому распространению некоторых речей и биогра­фии Владимира Ильича". Еще никто не знает, что до приня­тия постановления о превращении тела покойного в боль­шевистские мощи уже сделаны далеко идущие шаги по „бальзамированию" ленинских идей. Как его ранение в авгу­сте 1918 года было использовано для инициирования массо­вого террора и насилия над обществом, так и смерть вождя стала исходным пунктом „ленинизации" всей духовной жиз­ни гигантского государства. Никто пока не может и пред­ставить, что скоро начнется невиданная кампания, которая с эффектом снежного кома будет превращать умершего в идеологического святого. Отдаются распоряжения по „мас­совой отливке" бюстов Ленина; Политбюро по инициативе петроградских коммунистов предлагает ЦИК СССР переи­меновать Петроград в Ленинград, отрабатывается сценарий съезда Советов, посвященного памяти вождя. Похороны с субботы переносятся на воскресенье.

Никто пока не думает о создании мумии. „Правда" пи­шет статью „У могилы тов. Ленина". Приступили к ее отрытию на Красной площади. Но комиссия по организации по­хорон предложила продлить прощание с Ульяновым-Лени­ным и на некоторюе время задержать процесс захоронения. Пришло время для созревания абсурдной идеи создания му­мии. А.И.Абрикосов вскоре после кончины вождя забальза­мировал тело обычным способом, имея в виду обеспечить его сохранность на шесть-семь дней.

Однако уже 24 января на Политбюро стали рассматри­ваться варианты сохранения Ленина на „некоторое время" в непостоянном склепе у стены Кремля. Но даже на времен­ное сохранение тела, не преданного земле, не хотели согла­шаться ни Крупская, ни сестры, ни брат Ленина. Политбю­ро поручило Зиновьеву и Бухарину „переговорить с Надеж­дой Константиновной: не согласится ли она не настаивать на принятии ее предложения с тем, что по истечении меся­ца вопрос будет опять обсужден". Труп Ленина превра­тился в предмет политических и идеологических манипуля­ций.

Сталин вначале не высказывал определенно своего от­ношения к мумифицированию тела, но, поразмыслив, уви­дел в акте светского сотворения большевистских мощей большой пропагандистский эффект. Уже 24 января ЦИК СССР по указанию Политбюро постановляет:

1)  гроб с телом В.И.Ленина сохранить в склепе, сделав последний доступным для посещения;

2)  склеп соорудить у Кремлевской стены на Красной площади среди братских могил борцов Октябрьской рево­люции.

В этот же день создается специальная комиссия по устройству мавзолея (пока временного). Академику А.В.Щусеву поручается готовить чертежи мавзолея. Постепенно временное начнет превращаться в постоянное.

26 января в 11 часов дня открывается траурное заседа­ние II Всесоюзного съезда Советов. В „Биохронике" гово­рится, что на заседании выступили И.В.Сталин, К.Цеткин, Н.Нариманов, А.Н.Сергеев, А.Б.Краюшкин, К.Е.Ворошилов, П.И.Смородин, С.Ф.Ольденбург и другие. А "другими" были Г.Е.Зиновьев, Н.И.Бухарин, Л.Б.Каменев. Еще в 1982 году редакторы „Биографической хроники" были со­вершенно несвободны воспроизводить элементарную исто­рическую истину. Авторы древнеримского "Закона об осуж­дении памяти" не могли и думать, что и через многие сто­летия у этого императорского акта будут такие верные сто­ронники.

К слову, в „Правде" речь Сталина вначале была изложе­на всего на 28 строках (меньше всех). Однако через два дня „Правда" (Сталин устроил разнос газете) вновь верну­лась к этому вопросу и опубликовала все речи, теперь уже полностью. Выступления были изданы в последующем в виде брошюр, ну а у Сталина речь была представлена и в 6-м томе его собрания сочинений. То была клятва вождя вождю. Вначале „Правда" сочла неуместным излагать назой­ливый многократный рефрен Сталина: „Клянемся тебе, това­рищ Ленин", хранить в чистоте „великое звание члена партии", „хранить ее единство", „укреплять диктатуру пролета­риата и союз рабочих и крестьян", „укреплять и расширять союз республик", „укреплять и расширять союз трудящихся всего мира — Коммунистический Интернационал".

Сталин назвал Ленина „гениальнейшим из гениальных вождей пролетариата", видимо, для себя твердо решив стать главным ревнителем его дела. Весьма недурно быть преем­ником „гениальнейшего из гениальных". Сталин, уже зная о сооружении „временного" мавзолея, предсказал: „Через не– которое время вы увидите паломничество представителей миллионов трудящихся к могиле товарища Ленина".

Зиновьев в пространной часовой речи делал акцент на том, что „мы, работавшие не год, не два под гениальным руководством Владимира Илиьча", прожившие в партии "две войны и три революции", утверждал, что завтра мы „опу­стим в могилу" Владимира Ильича. Зиновьев верил, что склеп для доступа к Ленину действительно дело временное.

Не знаю, что мог думать Бухарин в 1938 году, находясь в своей камере, откуда он никогда не выйдет, вспоминая о словах, сказанных им на траурном заседании: „…гениальный мастер революционной тактики, Владимир Ильич, провел наш государственный корабль мимо всех опасных рифов и мелей, это значит, что основное дело сделано для нашей страны на девять десятых…".

В речи Каменева говорилось, что с помощью идей Ле­нин „мир завоевал". Не знаю, понимал или нет Лев Борисо­вич, но некоторые части его речи выглядели довольно дву­смысленно, если смотреть на них через историческую ре­троспективу. Весьма долго, например, Каменев говорил о „кровавом следе", который вел к кабинету Ленина. Конечно, оратор хотел говорить о крови вождя, отданной „делу про­летариата". Но можно сегодня толковать это выражение и в буквальном смысле. Ведь сам Ленин, выступая 12 янва­ря 1920 года на заседании коммунистической фракции ВЦСПС, заявил: " ..мы не останавливались перед тем, что­бы тысячи людей перестрелять…". Каменев тоже верил в обычные похороны: „Сейчас мы склоняем головы перед мо­гилой вождя".

Вообще знакомство с полурассыпавшейся подшивкой „Правды" того, январского месяца 1924 года весьма интерес­но. ЦК РКП в обращении к стране заявляет, что благодаря Ленину мы „твердой ногой стоим на земле. В европейской развалине мы являемся единственной страной, которая под властью рабочих возрождается и смело смотрит на свое будущее". Исполком Коминтерна утверждал, что „мировая революция", как и предвидел Ленин, идет вперед „гигант­скими шагами".

В статье „Товарищ", опубликованной 24 января, Буха­рин с горечью пишет: „Мы уже никогда не увидим этого громадного лба, этой чудесной головы, из которой во все стороны излучалась революционная энергия…" Бухарин ут­верждает, что Ленин „был диктатором в лучшем смысле этого слова", обладал „мощным головным аппаратом и же­лезной рукой", имел „бешеный темперамент".

Каменев именовал покойного вождя „великим мятежни­ком". Зиновьев пишет о Ленине как о „бунтовщике из бун­товщиков, мыслителе из мыслителей". Троцкий, находясь на Кавказе, призывает взять в руки „фонарь ленинизма".

Пришлось, куда деваться, писать в газету и митрополи­ту Евдокиму. Похоже, он пророчески предсказал, что „моги­ла эта родит еще миллионы новых Лениных и соединит всех в единую братскую никем неодолимую семью…". А эта могила станет „неумолкаемой трибуной из рода в род…".

Историк М .Покровский вспоминал, как Ленин „спас вы­сшую школу от разгрома" (видимо, высылкой за границу буржуазных профессоров? —Д.В.). Ленин требовал, писал Покровский: „Кто не сдаст специального марксистского эк­замена, будет лишен права преподавания…" Огромное коли­чество статей. Здесь имена Карпинского, Ларина, Ярослав­ского, Кржижановского, Иоффе, Преображенского, Стучки, Калинина, Енукидзе, Горбунова, Петровского, многих, многих других большевиков.

Публикуются постановления о склепе для Ленина, па­мятниках ему в Москве, Ленинграде, столицах союзных рес­публик. Съезд Советов принимает решения об издании из­бранных сочинений Ленина „в миллионах экземпляров", а Институту Ленина подготовить „полное собрание сочине­ний".

Почти каждый день в „Правде" выступает Зиновьев. О „похоронах" 27 января (если их так можно назвать) Зино­вьев пишет: „В зимнюю стужу — как нарочно, грянул же­стокий мороз в 26 градусов — миллион людей пришли на Красную площадь… Как хорошо, что решили хоронить Ильича в склепе! Как хорошо, что мы вовремя догадались это сделать! Зарыть в землю тело Ильича — это было бы слишком уже непереносимо… На склепе короткая, но впол­не достаточная надпись: „Ленин". Сюда уж постине не зара­стет народная тропа. Здесь вырастет поблизости музей Ле­нина. Постепенно вся площадь превратится в Ленинский городок… В 4 часа дня опускаем гроб в склеп при салютах… Ленин умер — ленинизм живет… Когда пролетарская рево­люция победит во всем мире, это будет прежде всего побе­да ленинизма".

Просматривая кадры уникального документального фильма о похоронах Ленина, бросилось в глаза нечто, при­сущее лишь России. Тысячи, десятки тысяч людей в эту январскую стужу пришли хоронить советского царя… В него уже верили, он казался добрым, тем более что знали: в Ленина стреляли, он долго мучился, болея. Русское состра­дание, вера в то, что вождь хотел добра, делали обряд похо­рон важным шагом в создании мифа о новом, мирском свя­том.

На черно-белой пленке тысячи лиц, искренне страдаю­щих и скорбящих… Но меня поразили несколько лозунгов, качающихся над покрытой морозным паром толпой. Авторы текста не могли, наверное, знать, что то были вещие слова: „Могила Ленина — колыбель мировой революции"…

Прошли десятилетия, и могила (простите, мавзолей) Ле­нина символизирует траурную „колыбель" роковой революции.

Со дня „похорон" Ленина, которые обрекли его мощи на долгое обозрение, началось „бальзамирование" его идей. Возможно, это самое печальное последствие его смерти. На­чался неодолимый процесс создания музеев, памятников, из­дания бесчисленных сборников и книг с ленинскими труда­ми, переименование городов, улиц, заводов, дворцов, па­роходов, артелей… Крупская, обладавшая немалым эмпири­ческим чутьем, понимала: канонизация Ленина превращает его посмертно в земного бога. В „Правде" 30 января, через два дня после похорон, публикуется небольшое письмо как ответ на создание фонда, имеющего целью сооружать „па­мятники Ильичу".

„Большая у меня просьба к вам: не давайте своей печали по Ильичу уходить во внешнее почитание его личности. Не устраивайте ему памятников, дворцов его имени, пышных торжеств в его память и т.д. — всему этому он придавал при жизни так мало значения, так тяготился всем этим…"

Вспоминали всегда об этих словах Крупской единствен­но для того, чтобы подчеркнуть скромность и простоту Ле­нина, что трудно ставить под сомнение. Сам Ленин не пови­нен в „бальзамировании" его идей. Хотя, правда, при жизни вождя старинная московская застава Рогожская с его ведо­ма была названа заставой Ильича; уже тогда в Москве поя­вилась в его честь Ульяновская улица, а в Петрограде улица Ленина, агитпоезд „Владимир Ленин", возникла Ленинская волость в Петроградской губерний… Ленин создал систему, которая не могла жить без обожествляемого вождя.

Разве о словах Н.К.Крупской, написанных 30 января 1924 года, не знали члены „ленинского Политбюро" хотя бы последние десятилетия? Конечно, знали. Даже тогда, когда в стране были созданы многие тысячи памятников, бюстов, мемориальных досок вождю, умопомрачительство продол­жалось из года в год, из месяца в месяц:

—  согласно постановлению Политбюро от 13 октября

1967      года создали памятник Ленину в Кремле;

—    по постановлению Политбюро от 24 апреля

1968      года решили создать еще один памятник в Шушен­ском;

—    на основании решения Политбюро от 16 мая 1968 года по ходатайству Рашидова решили строить еще один памятник в Гулистане;

—   Политбюро решило 20 июня 1968 года построить памятник у здания Волжской ГЭС;

—  то же Политбюро согласилось с созданием памятни­ка в Брянске (далеко не первого);

—  Политбюро постановило 20 июня 1968 года создать новый памятник в Абакане (ведь „через Абакан идет тури­стический маршрут в Шушенское");

—  построить памятник во Владивостоке. Решение при­нято 18 июня 1972 года;

—  нужен памятник в Шевченко. Пришли к такому ре­шению 19 июля 1973 года…

Я уже утомил читателей этим чудовищным списком. Я мог бы его продолжить на десятках страниц. Целая эпопея о памятнике в ГДР, поставке туда 300 куб. м и 800 кв. м красного гранита Емельяновского месторождения на Украи­не… Гурьев, Талды-Курган, Целиноград, Клайпеда, Нахиче­вань, Тюмень, Чита, Ош, Сумы, Биробиджан и десятки, десятки других городов. Перепадает и загранице: Капри, Куба, Калькутта… Создаются новые скульптурные мастерские, выделяются все новые и новые сотни миллионов ру­блей, тысячи кубометров гранита, мрамора, нержавеющей стали, бронзы…"

Может быть, в Политбюро, решив покрыть всю страну, а постепенно и планету этими идолами, хотели воскресить надежду на ленинскую мировую революцию?

Временный мавзолей, как потом и постоянный, стал ме­стом паломничества не только правоверных коммунистов, но прежде всего всех любопытных… Большевистский свя­той… Со временем посещение мавзолея, возложение к нему венка станут неотъемлемой частью ритуала посещения большевистской столицы многими государственными делегациями, известными людьми.

Не трудно представить, какое впечатление мог произво­дить мумифицированный Ленин на своих родных и близ­ких. К этому трудно привыкнуть.

Сама Крупская впервые посетила временную усыпаль­ницу с Д.И.Ульяновым 26 мая 1924 года. Вообще Надежда Константиновна посещала мавзолей очень редко, даже не каждый год. Любая подобная „встреча" — удар по психике.

Хранитель мумии Б.И.Збарский вспоминал, что в пос­ледний раз Крупская пришла к мощам супруга за несколько месяцев до своей смерти в 1938 году. Говорят, постояв не­много у саркофага, она тихо сказала:

— Он все такой же, а я так старею…

Сотворив мощи, большевики осуществили решающий шаг по превращению идей Ленина в светскую религию. То безапелляционное поклонение ленинизму, которое ста­ло носить ритуальный характер, можно сравнить лишь с поклонением вере фанатиков-фундаменталистов. Проницательно сказал о рождении и смерти Ульянова-Ленина круп­нейший английский политический деятель XX века Уинстон Черчилль. В пятитомнике своих мемуаров „Мировой кризис" он изложил и свой взгляд на Ленина. После своео­бразного анализа, не лишенного оригинальности и проницательности, Черчилль заключает, что русские люди заведены большевиками и Лениным в болото. „Их величайшим не­счастьем было его рождение, но их следующим несчастьем была его смерть". Канонизация его идей и превращение революционера в святого — действительно „величайшее не­счастье". Черчилль глубоко прав.

Смерть Ленина не освободила Россию от него. Отныне ее граждане были вынуждены на протяжении десятилетий „воплощать его заветы" в жизнь.

Уже первые шаги ЦК РКП(б) после смерти Ленина под­твердили: руководство партии отныне в своей борьбе за „построение коммунистического общества" сделает мумию и все связанное с ней важнейшим орудием достижения сво­их целей. Один из первых шагов подобного рода — усиле­ние партии за счет ленинского призыва в нее „рабочих от станка" (около четверти миллиона). Отныне в РКП(б) (и не только в ней) возникнет новый элемент внутренней жизни: борьба „за чистоту ленинизма" и его „развитие". Вся ожесто­ченная внутрипартийная борьба в двадцатые годы пройдет под знаком стремления к монополии на ленинское наслед­ство. В конце концов это удастся Сталину. Мы долго не могли понять, как Джугашвили-Сталину, который, казалось, во многом уступал не только Троцкому, но и Зиновьеву, и Каменеву, и Бухарину, удалось взгромоздиться на вершину власти. Но именно он сделал главным орудием своей борь­бы „защиту" ленинизма, представив себя основным толкова­телем ленинских идей. Можно привести десятки примеров, когда Сталин в нужный момент, в нужном месте использо­вал это абсолютно безотказное орудие в большевистской стране.

Выступая, например, на Объединенном Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) 1 августа 1927 года, Сталин буквально фехто­вал ленинской рапирой, повергая своих оппонентов. „Я дол­жен, прежде всего, опровергнуть совершенно неправильное, не соответствующее действительности заявление Зиновьева и Троцкого о том, что будто бы я, — говорил генсек, — принадлежал к так называемой „военной оппозиции" на VIII съезде нашей партии. Это совершенно неверно, товари­щи. Это сплетня, сочиненная Зиновьевым и Троцким от не­чего делать. У меня имеется в руках стенограмма, из кото­рой ясно, что я выступал тогда вместе с Лениным против так называемой „военной оппозиции".

Подобные примитивные приемы, тем не менее, действо­вали безотказно: „Сталин защищал Ленина". В своей почти трехчасовой речи 1 августа Сталин то и дело обращался к Ленину. „Мы осуществляем лишь заветы Ленина, — гово­рил Сталин, — в то время как лидеры оппозиции порвали с ленинизмом, предав забвению заветы Ленина".

Обращение генсека к Ленину всегда имело большой эф­фект. Думаю, что Сталин в целях борьбы внимательнее, чем кто-либо другой, прочел Ленина и использовал его марк­систские колларии в борьбе с ересями в большевистской партии.

Мумифицирование вождя и „бальзамирование" его идей создало дополнительные предпосылки утверждения догма­тического склада мышления и характера членов больше­вистской партии. Вначале еще как-то пытались объяснить рациональными мотивами решение сохранить мумию. Так, например, секретарь Президиума ЦИК СССР А.Е.Енукидзе в июле 1924 года заявил на заседании комиссии по увекове­чению памяти В.И.Ульянова-Ленина: „Мы не хотели создать из останков Владимира Ильича какие-то „мощи", посред­ством которых мы могли бы популяризировать или сохра­нять память о Владимире Ильиче… Мы… придавали и прида­ем величайшее значение сохранению облика этого заме­чательного вождя для подрастающего поколения и для бу­дущих поколений, а также для тех сотен тысяч, может быть, и миллионов людей, которые будут в высшей степени счастливы увидеть облик этого человека". Я думаю, те 150 миллионов человек, которые прошли за несколько деся­тилетий мимо ленинского саркофага, и не подозревали, что они должны быть „в высшей степени счастливы…".

Организуя оперативный выпуск ленинской литературы и создание многочисленных памятников вождю, Политбюро одновременно начало процесс избирательного использова­ния его наследия. Многие речи, статьи, сотни писем и запи­сок, некоторые резолюции Председателя Совнаркома были спрятаны, сокрыты почти на семь десятилетий. Прятали многое. Даже информацию о его болезни. Например, ко­миссия ЦИК СССР по организации похорон 28 января 1924 года обратилась в Политбюро „с просьбой сорганизо­вать возможно быстрее правильную и всестороннюю ин­формацию о жизни — до последнего момента — Ильича, об истории его болезни до 21 января и, в особенности, о последних месяцах его жизни". Наивные люди! Очень скоро все эти вопросы станут большой государственной тайной.

Ленин сам страшно любил тайны и секреты, а государство, созданное им, полностью унаследовало его „заветы" и в этой области. Например, как большая тайна хранились данные о расчетах с лечившими Ленина иностранными вра­чами. Всего „пользовало" больного, консультировало и при­нимало участие в многочисленных консилиумах 26 врачей: профессора Доршкевич, Ферстер, Клемперер, Борхардт, Крамер, Россолимо, Минховски, Штрюмпель, Геншен, Нон­не, Бумке, Обух, Вейсборд, Авербах, Осипов, Бехтерев, Кроль, Фельдберг, доктора Кожевников, Левин, Гетье, Ели– стратов, Розанов, Доброгаев, Попов, народный комиссар здравоохранения Семашко. Всем иностранным профессорам, естественно, следовало платить. Вот таких записок, которая приводится ниже, в деле о лечении Ленина множество.

Зачем-то, например, члену коллегии ОГПУ Глебу Ива­новичу Бокию понадобились сведения о суммах, которые получили врачи-немцы. Из советского представительства в Берлине Бродовский ему сообщает:

„1. По поручению ЦК РКП от 24.4.22 проф. Борхардту выдано 220 000 германских марок.

2.   Согласно запискам тт. Карахана и Сталина от 3.6.24 выдано профессору Ферстеру 5000 фунтов (первая поездка).

3.   По постановлению ЦК согласно телеграмме от 20.9.22 выдано профессору Ферстеру 2500 фунтов (вторая поездка).

4.  По поручению тов. Карахана (шифровка от 29.3.23) выплачено проф. Минковски 4400 фунтов стерлингов.

5.  Согласно той же шифровке выдано проф. Бумке 9500 долларов и проф. Штрюмпелю 9500 долларов.

6.  Согласно записке тов. Карахана от 30.4.23 выдано проф. Бумке 19 500 долларов.

7. Согласно той же записке тов. Карахана от 30.4.23 вы­дано проф. Ферстеру 4400 фунтов стерлингов…"

Здесь же бумаги, разрешающие выплату профессору Геншену 25 000 шведских крон, и многие другие подобные документы о том, как расплачивались с врачами в Москве по их приезде.

В этих бумагах обширная переписка Москвы со своими представительствами в западных столицах; предписывалось соглашаться с врачами на любых условиях. Полпреды же давали свои советы по объемам и характеру оплаты труда врачей. Вот, например, полпред в Германии Н.Н.Крестинский пишет Сталину, Троцкому и Молотову: „Ферстер по­лучил уже у нас два раза хороший гонорар; он не сомнева­ется, конечно, что и эти три поездки будут хорошо оплаче­ны… Думаю, что Минковски сможет удовлетвориться мень­шим, чем Вы будете давать Ферстеру…"

Все это обычная деловая практика, и будь эти докумен­ты не скрыты в секретных фондах как тайны исторической важности, они не представляли бы особого интереса.

После необычных похорон (помещения тела Ленина в склеп после различных манипуляций с ним) Политбюро, а также персонально Ф.Э.Дзержинский и Л.Б.Красин совмест­но с учеными начали поиск методов по консервации умер­шего вождя. Политбюро занимается непосредственно даже техническими вопросами. Так, на своем заседании 13 марта 1924 года после докладов Молотова и Красина решают: „Ввиду отсутствия других методов консервации тела В.И. поручить комиссии приступить к осуществлению мер по сохранению его при помощи низких температур". Но уже вскоре партийная коллегия одобрила метод харь­ковчанина В.П.Воробьева, а 24 июля 1924 года признала его удачным, предложив удостоить автора советской концеп­ции бальзамирования „титула заслуженного профессора".

Процесс бальзамирования продолжался четыре месяца, после которого стало ясно, что мумия может сохраняться длительное время.

Высший орган государства (а Политбюро партии факти­чески и было им) занимался вопросом сохранения мумии как проблемой особой важности. Архитектор А.В.Щусев опирался на идеи Л.Б.Красина: „Придать гробнице форму народной трибуны". Все проекты Щусева — сосновый (вре­менный), дубовый (постоянный) и гранитный (вечный) — учитывали эту идею.

Всесильное Политбюро организовало даже конкурс на лучший проект мавзолея. Интересна одна деталь: в поста­новлении Политбюро от 4 января 1925 года устанавлива­лись четыре премии победителям конкурса: 1-я премия — 1000 рублей, 2-я — 750 рублей, 3-я — 600 рублей, 4-я — 500 рублей. Сравните, как оценивало Политбюро труд иностранцев по лечению Ленина и как дешево хотела „отде­латься" от соотечественников за проект сооружения, кото­рому, как позже говорили, предстоит стоять века…

Лишь 4 июля 1929 года Политбюро после многочислен­ных рассмотрений вопроса решило, заслушав доклад Енукидзе: „Признать целесообразным приступить в этом году к постройке Мавзолея Ленина". Фактически к этому време­ни заведовать мощами было поручено политической охран­ке — ОГПУ. Любые поползновения подвергнуть критике языческую идею сохранения мумии светской личности строго пресекались. Стоило „Комсомольской правде" в июле 1929 года статьей Шацкина „О партийной обыватель­щине" поставить под сомнение идею мавзолея, как тут же Политбюро признало это выступление „грубой политиче­ской ошибкой" с соответствующими организационным и вы­водами.

Руководители НКВД в тридцатые годы и позже регуляр­но докладывали Сталину о сохранности тела, проводимых профилактических работах в мавзолее, об эвакуации в годы Отечественной войны саркофага с мумией в Тюмень в июне 1941 года (до весны 1945 года). По сути, спецслужбы „заве­довали" мумией и несли за нее ответственность перед По­литбюро. Особо много сделал для сохранения тела Ленина профессор Борис Ильич Збарский (с 1944 года — академик), которого, однако, в годы сталинского террора эти заслуги не спасли от ареста.

Кстати, и лаборатория по организации работ по сохра­нению тела Ленина во главе с профессором Б.И.Збарским была создана по личному представлению наркома внутрен­них дел Л.П.Берии в ноябре 1939 года. В начале семидеся­тых годов в ней уже, например, работали 27 научных со­трудников и 33 человека научно-вспомогательного персона­ла, в том числе три академика, один член-корреспондент, три доктора и 12 кандидатов наук. В общем, каждое пят­нышко на коже мумии, „слущивание носа", „потемнение кожи", „деформация дермы", как явствует из актов прове­рок, находились под бдительным присмотром специалистов по бальзамированию. Лаборатории власти уделяли неизме­римо большее внимание, чем нашей бедной медицине. По постановлению правительства в 1972 году ввели даже 25-процентную надбавку к окладу… Вождь заслуживал того.

Политбюро регулярно поручало НКВД проводить осмо­тры сохранности мощей и докладывать высшему руковод­ству. Например, тот же Берия сообщал в Политбюро и Сов­нарком в феврале 1940 года о том, что при осмотре тела Ленина обнаружены „отклонения" на лице, „расхождение шва на голове, потемнение на носу" и т.д. Кровавый нарком, словно патологоанатом, сообщал о состоянии мумии".

По инициативе Берии Политбюро ЦК в марте 1940 года принимает решение: „Утвердить следующий проект поста­новления СНК СССР:

1. Изготовить по проекту ВЭИ новый саркофаг для тела Ленина к 20 октября 1940 г. Профессору Збарскому Б.И. к 15.1V. 1940 г. представить СНК СССР эскизные проекты и макеты художественного оформления нового саркофага…" Дальше шли конкретные поручения наркому электростан­ций и электропромышленности М.Г.Первухину, наркому во­оружения Ванникову в деле изготовления нового обитали­ща мумии.

Это не последний саркофаг. В семидесятые годы изгото­вят еще один, более совершенный. За его создание 10 чело­век получат ордена, десятки людей — высокие премии. Мав­золей часто ремонтировался. Например, в 1974 году на его ремонт отпустили дополнительно 5,5 млн. рублей, 400 чело­век наградили орденами и медалями. Везли новые мраморные блоки из разных мест, особую аппаратуру, лучшие строительные материалы. Усыпальница вождя была как бы хранительницей, интегрирующей идеи…

В десятую годовщину смерти Ленина Политбюро от­метило особые заслуги в сохранении тела профессоров В.П.Воробьева и Б.И.Збарского. Их наградили орденами Ле­нина и рекомендовали Совнаркому выделить в личное пользование по одной легковой машине. Это было тогда в СССР исключительной редкостью. Для праха Ленина не жалели ничего, ведь он стал объединяющим началом всей коммунистической державы.

После таких постановлений тело (точнее, то, что от него осталось) перевозили в медицинский зал лаборатории, в течение определенного количества дней выдерживали в специальном растворе (состав — величайшая тайна!), затем облачали в новую рубашку, новый костюм, гримировали и т.д. И опять — „живее всех живых".

Политбюро регулярно обсуждало доклады комиссии о состоянии тела Ленина, изучало все эти вопросы как про­блемы особого государственного значения. Например, в ноя­бре 1983 года председатель КГБ Чебриков вместе с мини­стром здравоохранения пишут записку Генеральному секре­тарю ЦК КПСС: "В связи с необходимостью проведения работ по очередному бальзамированию тела В.И .Ленина просим разрешить закрытие мавзолея на срок с 10 ноября 1983 г. по 10 января 1984 г.". В записке было указано, что будет „изучена научно-практическая деятельность научно– исследовательской лаборатории при Мавзолее В.И.Ленина". Комиссия в составе десяти (!) академиков, одного члена– корреспондента, коменданта Кремля, ряда крупных государ­ственных деятелей приступала к очередной двухмесячной работе… Люди, занимавшиеся новым сотрясением остат­ков праха, уже и сами верили в историческую значимость сего дела. Мощи зловещего атеиста не знали покоя…

Незаметно сложился целый механизм обеспечения функционирования мумии, жизненно необходимой не столько для пропаганды, сколько для воздействия на обы­денное сознание людей, общественную психологию масс. За долгие десятилетия миллионы людей привыкли к языче­ской аномалии и считали (очень многие и сейчас счита­ют) ее особым атрибутом советской политической культу­ры. Этот феномен еще до конца не исследован.

Вместе с тем ясно, что он может существовать только в обществе с господством догматического сознания и мышле­ния. По сути, мумия Ленина стала своеобразным материаль­ным выражением „вечности" ленинских идей.

Однако никто не хочет задуматься, что символ марк­систской вечности — прах. Это почти одно и то же, что и лозунги из 1924 года: „Могила Ильича — колыбель революции". С прахом, мощами Ленина за семь десятилетий проде­лано столько медико-биологических и химических манипу­ляций, что от тела мало что осталось. Распад мумии компенсировался муляжированием отдельных частей тела, бесконечными осмотрами, „профилактическими" работами.

Эксперимент с Лениным чуть не положил начало новой „революционной" традиции: положили в свое время в усы­пальницу для обозрения Георгия Димитрова, Хо Ши Мина, Мао Цзэдуна, Агостиньо Нето… Но раньше нас начали од­ного за другим предавать земле. А когда у нас? Еще не­сколько лет назад эта мысль абсолютному большинству людей в СССР казалась кощунственной. Мне тоже. Но те­перь всем ясно, что большевики, прибегнув к языческому ритуалу „обессмертивания", обрекли дух Ленина на долгие земные страдания. Вождь русских якобинцев, память о нем и так принадлежат вечности.

Независимо от того, каковой будет дальнейшая судьба мумии, ее идеологическое использование является уникаль­ным по продолжительности своего воздействия на психоло­гию миллионов людей. Для большевиков это было одним из способов олицетворения „бессмертия" ленинских устано­вок. Но на пороге XXI века мумия больше свидетельствует не о величии человека, а о глубине исторической неудачи страны, так долго продвигавшейся в неизвестность будуще­го по ленинской тропе.

За десятилетия сотни миллионов рублей были истраче­ны на сохранение ленинских мощей. Для советских руково­дителей не имело большого значения, что останки тысяч воинов до сих пор не захоронены после второй мировой войны, судьба множества пропавших „без вести" до сих пор неизвестна, что инвалиды войны и труда — победители — живут во много раз хуже, чем побежденные. Тысячи ране­ных воинов-афганцев не могут получить квалифицирован­ной медицинской помощи, жилья, инвалидных колясок… Но всегда находились средства, огромные средства на содержа­ние мумии вождя, мавзолея, лаборатории…

Следует сказать, что, кроме всеобщего затмения созна­ния, раздавались, хотя и очень редко, слабые сигналы об абсурдности мавзолея. Уже в послевоенное время несколько раз на Красной площади было обнаружено небольшое коли­чество листовок, выражавших протест против нахождения у святого Кремля „главного богохульника России". Были ак­ции и радикального характера: 20 марта 1959 года один из посетителей музея бросил в саркофаг молоток .и разбил стекло. Был задержан. Дальнейшая судьба неизвестна. Воз­можно, умер в психушке. Другой случай: 1 сентября 1973 года один из посетителей, находясь в траурном зале, взорвал себя вместе с укрепленным под одеждой взрывным устройством. Покушавшийся на мертвого Ленина погиб.

Эти случаи выглядят аномальными, ибо советское обще­ство за многие десятилетия приучили видеть в мумии Лени­на идеологическую святыню.

Однако это одна сторона истории с мумией. Еще в 1925 году по решению Политбюро была создана специаль­ная лаборатория по изучению мозга В.И.Ленина*. Больше­вистские лидеры хотели доказать миру, что „великие идеи" рождены в „необыкновенном мозгу", что подтверждает их исключительность и абсолютную верность. В 1927 году ла­боратория была преобразована в Институт мозга. Первона­чально директором института был известный немецкий про­фессор О.Фогт, затем профессор С.Саркисов, другие уче­ные. В мае 1936 года председатель Комитета по заведова­нию учеными и учебными заведениями докладывал в ЦК ВКП(б), что за десять лет „закончена основная, величайшей важности задача, для каковой и был создан институт — изучение мозга Ленина". Труд содержит 153 страницы ма­шинописного текста и 15 альбомов с 750 микрофотография­ми, таблицами и диаграммами.

Конечно, научное значение изучения человеческого моз­га вообще не вызывает сомнений. Но очевидно стремление партийного руководства получить некие результаты, кото­рые подтверждали бы уникальность, а точнее, своеобразное превосходство мозга Ленина по сравнению с мозгом других людей. (Но ведь это был мозг больного человека!) В мае 1936 года директор Института мозга Саркисов докладывает большой секретной запиской Сталину о ходе изучения моз­га Ленина. Отмечу лишь несколько моментов из этого сооб­щения.

Директор института напоминает, что еще в 1927 году в узком кругу членов правительства Фогт сделал доклад о мозге В.И.Ленина. Директор сообщает, что можно говорить об „исключительно высокой организации мозга В.ИЛенина" по целому ряду признаков (качество борозд и извилин и т.д.). Мозг Ленина сравнивался, как пишет Саркисов, с деся­тью полушариями „средних людей", а также мозгом Сквор– цова-Степанова, Маяковского, известного философа Богда­нова. Мозг Ленина, говорится в докладе, „фиксирован в формалине и спирту, разделен на блоки и залит в парафин. Блоки разложены на 30 963 среза, полностью сохраняющие­ся в институте". Автор доклада утверждает, что в мозгу Ленина более высокий процент борозд лобной доли по сравнению с мозгом Куйбышева, Луначарского, Менжинско­го, Богданова, Мичурина, Маяковского, академика Павлова, Клары Цеткин, академика Лулевича, Циолковского…

Не буду утомлять читателя результатами научных изы­сков коллектива института. Возможно, все это имеет нема­лую научную ценность. Но вызывает протест, что вся мето­дология (как явствует из архивных документов) сводилась в то время к поискам преимуществ, превосходства, особых отличий мозга Ленина от мозга остальных людей. Может, поэту Маяковскому нужны были по качеству совсем другие „борозды" и извилины, и с этой точки зрения мозг Владими­ра Владимировича имел явное „превосходство" над мозгом вождя?

Я бы назвал стремление найти, обязательно найти пре­восходящие особенности мозга Ленина, как это просматри­валось в прошлом, своеобразным „физиологическим" расиз­мом. Пусть не обижаются на меня ученые-специалисты, но каждый мозг нормального человека уникален и поэтому, вероятно, может иметь свои неповторимые особенности, ко­торыми не располагают другие. И это естественно.

Известно, например, что средний вес нормального чело­веческого мозга 1300—1400 граммов. У Ленина — 1340 граммов. Едва дотягивал до нормы. В докладе Саркисова совсем не отмечены те аномалии в мозгу Ленина, кото­рые были вызваны долгой болезнью. То и дело подчеркива­ется, что „мозг В.И. обладал столь высокой организацией, что даже во время болезни, несмотря на большие разруше­ния, он стоял на очень большой высоте". Читая простран­ный доклад, нельзя отделаться от мысли о его политической заданности и предопределенности.

Не знаю, как у других, у меня вызвал внутренний про­тест доклад ученого о том, что в институте „накоплен бога­тейший анатомический материал". В числе их мозг (кроме упоминавшихся выше) Сэн Катая мы, Барбюса, Андрея Бело­го, Багрицкого, Собинова, Ипполитова-Иванова и других известных людей. Если с мозгом экспериментируют с разре­шения бывших „владельцев" — это одно дело. И другое — если он нужен лишь для сравнения с гениальным серым веществом вождя.

Если бы Ленин мог проследить свою судьбу после смер­ти, то отметил бы с удовлетворением, что его идеи, выра­женные в его самой последней статье, написанной в этой бренной жизни, материализовались в действительность. На­помню: тогда Ленин писал, что соединение партийного и советского начал является „источником чрезвычайной силы в нашей политике". Он считает необходимым осуществить также и слияние „контрольного партийного учреждения с контрольным советским". По сути, Ленин предлагает (но так уже было при нем и будет еще больше после него) партийную диктатуру. Однако диктатура немыслима без во­ждя. Сам Ленин оказался первым вождем этой партийной диктатуры. Поэтому посмертное его обожествление не было „перегибом", „извращением", субъективной абсолюти­зацией роли вождя. Это было закономерным следствием господства уже сформировавшейся партийной диктатуры. Свое уродливое мавзолейное бессмертие, по большому сче­ту, Ленин сотворил сам. Вероятно, помимо своей воли и личных амбиций, которых у него, видимо, не было.

Если допустить теперь уже невозможное, что в январе 1924 года на съезде Советов кроме фракции большевиков были бы и фракции меньшевиков, эсеров, кадетов, то разве бы стала возможной вся та эпидемия траурных торжеств, связанная со смертью главы правительства? Разве появился бы мавзолей и тысячи музеев и памятников? Нет и еще раз нет. Но все дело как раз в том и состоит, что умер не просто председатель правительственного кабинета, но чело­век, олицетворяющий высшую партийную власть, кроме ко­торой в стране уже ничего не было…

Возможно, идея мумифицирования родилась спонтанно, даже случайно. Но превращение вождя партийной диктату­ры в идеологического идола — не случайно. Это выражение тоталитарной закономерности. „Ленин — живее всех жи­вых" — этот пропагандистский лозунг, похоже, восприни­мался почти буквально. Судите сами. На заседании Полит­бюро 16 февраля 1973 года обсуждается: "K вопросу о начале обмена партийных документов". Оказывается, этот „вопрос" нужен только для того, чтобы принять следующее постановление:

„Партийный билет № 00000001 образца 1973 года выпи­сать на имя основателя Коммунистической партии Совет­ского Союза и Советского государства В.И.Ленина.

Подписание билета поручить Генеральному секретарю ЦК КПСС т. Брежневу Л.И. При подписании присутство­вать членам Политбюро ЦК КПСС, кандидатам в члены Политбюро ЦК КПСС и секретарям ЦК КПСС.."

Это уже не символический ритуал, а партийное священ­нодействие, очередное поклонение мумии. Естественно, би­лет № 00000002 предназначался другому „Ильичу" — Бреж­неву.

Почти ровно за год до своей смерти, 17 января 1923 года, Ленин продиктовал очень откровенную фразу: „Помнится, Наполеон писал: „On s'engage et puis… on voit". В вольном русском переводе это значит: „Сначала надо ввязаться в серьезный бой, а там уже видно будет". Вот и мы ввязались сначала в октябре 1917 года в серьезный бой, а там уже увидели такие детали развития…"

Ленин ввязывался в бой с абсолютно ясной, главной це­лью: захватить власть. Но сам характер этой цели, словно неумолимый закон, продиктовал все последующие действия вождя и следующего за ним партийного ордена.

Мумия, возможно, случайна. Но идол Ленина закономерен.

Зимой и летом, в стужу и зной идут люди к больше­вистской мумии. Но сегодня ведет их уже больше не по­требность поклониться, а чаще простое человеческое любо­пытство. Человек, нанесший самый страшный удар по рели­гии, церкви и разрушивший многие святыни православных мощей, сам превратился в идеологическую мумию. Вероят­но, на пороге XXI века Мавзолей Ленина превратился в пантеон ленинизма. Символ печальной вечности. Греховно­го величия. Напоминание о сокрушительном крахе гигант­ского эксперимента.

Бальзамировать идейное наследие — это одно и то же, если бы пытаться остановить время.

Наследие и наследники

Претензии марксистов на свою исключительность были потрясающими. Еще Карл Маркс, действительно выдающий­ся мыслитель, тем не менее сделал весьма легковесное заяв­ление: „…буржуазной общественной формацией завершает­ся предыстория человеческого общества". Это утвержде­ние стало восприниматься таким образом, что подлинная, истинная, „настоящая" история началась лишь с того момен­та, как Ленин вскарабкался в апреле 1917 года на броневик у Финляндского вокзала.

Большевики, главным образом усилиями Ленина, смогли внушить великому народу, что дорога к счастью, равенству, процветанию лежит через беззаконие, произвол, насилие. Эта тема стала лейтмотивом ленинских выступлений на протяжении многих лет. Еще в 1906 году, полемизируя с кадетами, Ленин сформулировал доктринальную установку, от которой не отступал никогда: „Научное понятие дикта­туры означает не что иное, как ничем не ограниченную, никакими законами, никакими абсолютно правилами не стесненную, непосредственно на насилие опирающуюся власть…" Позже, разъясняя сущность диктатуры, он пи­шет, что это „власть опирающейся не на закон, не на выборы, а непосредственно на вооруженную силу той или иной части населения".

Могут возразить, что Ленин иногда расширял понятие диктатуры до „нового высокого типа общественной организации труда по сравнению с капитализмом". Но это нико­го не должно вводить в заблуждение. Эта „общественная организация труда" — подневольная, обязательная, регла­ментированная, подконтрольная, несвободная. Ведь „уклоне­ние от этого всенародного учета и контроля неизбежно сделается таким неимоверно трудным, таким редчайшим исключением, будет сопровождаться, вероятно, таким бы­стрым и серьезным наказанием (ибо вооруженные рабо­чие — люди практической жизни, а не сентиментальные интеллигентики, и шутить с собой они едва ли позво­лят)…

Вот на такой методологической основе большевики ста­ли созидать новое общество. Ценой неимоверных страда­ний, чудовищных лишений и жертв было создано мощное милитаризованное полицейское государство, достигшее сво­его апогея к концу жизни Сталина.. Максимум силы и минимум свободы — могло бы быть ленинским девизом пролетарского государства.

Защитники большевизма любят повторять слова Чер­чилля (который вкладывал в них вполне определенный смысл) о том, что Сталин, приняв из рук Ленина государ­ство с сохой, превратил его в мощную страну с атомной бомбой. Но никто не хочет задуматься над тем, каким бы стало государство, если бы в 1917 году большевики не со­вершили переворот, если бы „февраль" устоял. Я думаю, это была бы великая демократическая держава, занимаю­щая передовые позиции по всем направлениям. А главное, Россия не распалась бы, как СССР. Ведь это Ленин и боль­шевики ликвидировали губернское деление (прототип шта­тов), заменив его национальными образованиями. А что ка­сается атомной бомбы, то она совсем не может являться показателем цивилизованности и прогресса государства. Ирак был на пороге получения ядерного монстра, а Федера­тивная Республика Германия не имеет и не стремится к обладанию атомной бомбой. Но разве сопоставим демокра­тизм этих государств?

На ленинских принципах было создано классическое тоталитарное государство. И хотя со временем, после XX съезда КПСС, советское общество постепенно несколько либерализовалось, оно никогда не было подлинно демокра­тическим.

В государстве, провозглашенном общенародным, обще­ственные организации (профсоюзы, комсомол, кооперация), Советы народных депутатов, трудовые коллективы состав­ляли советскую политическую систему, были элементами все той же ленинской диктатуры (но теперь уже не проле­тариата, а одной-единственной партии). Последняя Консти­туция СССР много говорит о полновластии народа. Но до­статочно было задать один-единственный вопрос, на кото­рый коммунистические пропагандисты никогда не могли дать удовлетворительного ответа: почему выборы в органы власти всегда проходили на безальтернативной основе? — как становится ясной вся иллюзорность казенной демокра­тии ленинского государства.

Центральным содержанием и идеей этого государства была „руководящая и направляющая роль КПСС". По сути, ленинское изобретение государства, вопреки тому, что он писал в 33-м томе своих сочинений, свелось к созданию партократического общества. И диктатура КПСС была за­креплена в Конституции. Партия, единственная партия, про­возглашалась „ядром политической системы", что означало: мозг, судья, прокурор, надсмотрщик всего и вся.

Главное ленинское наследие, таким образом, заключа­лось в создании мощной партократической системы, опирав­шейся на бюрократический, военный и полицейский аппара­ты. И мало этого, официальным тезисом партийного руко­водства было: роль партии будет и впредь повышаться. „По мере того как советские люди будут решать все более слож­ные и ответственные задачи строительства коммунизма, — говорил Л.И.Брежнев, — роль Коммунистической партии будет все более возрастать…" Генсек счел нужным далее добавить насквозь лживую фразу: „И это ведет не к ограни­чению, а ко все более глубокому развитию социалистиче­ской демократии…"

Партократизм ленинского общества постепенно выро­дился во всесилие узкого клана партийных бонз в центре и на местах. Это всесилие было абсолютным. Царское само­державие не могло и мечтать о столь неограниченной пол­ноте власти. Государственные органы, начиная с правитель­ства, служили лишь для исполнения воли таинственного и загадочного „Политбюро". Со временем слово „политбюро" приобрело мистический смысл и означало всевластие, всеси­лие, вседозволенность, всезнание.

В этот узкий клан впускали редко и только после все­сторонней проверки. Но для того, чтобы можно было бы­стро освободиться от любого члена, у Генерального секре­таря и главы службы безопасности было тайное досье с компрометирующими материалами на каждого члена По­литбюро. Эти досье были запечатаны в конвертах „Особых папок", которые могло вскрыть только первое лицо партий­ной олигархии — Генеральный секретарь. Даже на такого ортодокса в составе Политбюро, которого побаивались все, М.А.Суслова, имелось в тайном досье несколько неприят­ных для него документов. Например, в одном из них на конкретных фактах доказывалось, как секретарь Ставро­польского крайкома партии М.А.Суслов, бросив во время войны на произвол судьбы раненых бойцов, бежал из горо­да, мобилизовав для своих нужд несколько автомобилей. Другой документ — о злоупотреблениях Суслова в Москве на ниве закрытой торговли, где он и его семья приобретали большие количества дефицитных товаров по символическим ценам.

Подобные компроматы — на всех членов Политбюро: один имел сомнительное „поповское" происхождение, дру­гой — замечен в неосторожных высказываниях среди своей челяди, третий — презрев „коммунистическую мораль", ба­ловался с женщинами из своего технического окружения. По сути, каждый член Политбюро был „заминирован" и мог быть в любой момент удален, если он чем-либо не угодил „первому". Так, Шелепина удалили из ареопага после того, как тот стал проявлять, по словам первого лица, "ложный демократизм": поехал отдыхать не на спецдачу, а в обычный санаторий и — о ужас! — стал ходить питаться в общую столовую! Причины были глубже, но эти факты пригоди­лись для вынесения партийного приговора.

Чем только не занималось „ленинское Политбюро"! Здесь оно полностью унаследовало ленинские традиции. Проиллюстрирую эту мысль несколькими примерами.

Первый ленинский наследник любил обсуждать на По­литбюро вопросы острые и конфиденциальные. В начале сентября 1950 года был рассмотрен вопрос о создании двух бюро по линии МГБ. Бюро № 1 по диверсионной работе за границей и бюро № 2 по выполнению специальных зада­ний внутри Советского Союза. Назначены по представле­нию В. Абакумова конкретные лица.

В Положении о бюро № 1, состоящем из одиннадцати пунктов, есть, например, такой: агентура должна быть гото­ва к проведению в нужный момент диверсионных мероприя­тий. "В необходимых случаях — наблюдение и подвод аген­туры к лицам, ведущим за границей вражескую работу про­тив СССР, пресечение которой может быть произведено особыми способами по специальному разрешению".

Спецслужба после кровавых тридцатых годов научи­лась излагать свои мысли об убийствах почти изящно: „пре­сечение". Терроризмом ленинское государство занималось всегда, теперь же эту „работу" подняли на новый уровень.

Протоколы Политбюро — летопись ленинских наслед­ников. В них история великого государства, захваченного большевиками. Когда-нибудь, возможно, опубликуют тома стенограмм этого органа, который считал себя ленинским. Чего там только нет!

Политбюро после испытания атомной бомбы (изделие РДС-1) рассматривает вопрос „О практических мероприяти­ях по подготовке к защите от действия специальных видов оружия (атомного и биологического)"; обсуждает пути ускорения строительства Байкало-Амурской железной ма­гистрали, задачи по усилению атеистического воспитания, укреплению органов безопасности, вопросы продажи нефти и газа, многое, многое другое, но особенно часто — меро­приятия по празднованию ленинских дат и юбилеев. Пар­тийный ареопаг ежегодно по многу часов был способен об­суждать ленинскую тему. Как заявил Л.И.Брежнев на засе­дании Политбюро 20 июня 1968 года, „главное состоит в том, что нам надо всегда, на всех этапах защищать лени­низм от любых наскоков, от любых нападок… Ленинизм надо защищать, и мы будем защищать его последовательно и непримиримо… Известно, что всю жизнь, всю свою работу мы строим по Ленину. Это не пустая фраза, это действи­тельно наша жизнь, это действительно наша работа".

Видимо, следует согласиться с этим утверждением: все, что создано, построено, возникло в Советской России после смерти Ленина, формировалось по его чертежам, „заветам", принципам. Тоталитарное государство, бюрократическое общество, партократическая власть, господство моноидео­логии, воинствующий атеизм, тотальная слежка, директив­ная экономика, фантастическая эксплуатация человека тру­да, бесконечная милитаризация страны, неутомимый поиск неистребимых врагов — столь обширно ленинское насле­дие. Простой человек приспосабливался к жизни, где госу­дарство обеспечивало прожиточный минимум, давало убо­гую квартиру, распределяло некоторые социальные блага в виде образования, медицины, гарантированных отпусков. Это был полунищенский, но гарантированный минимум в сказочно богатой стране. Люди привыкли к нему и не были готовы к другой жизни. Да и сейчас еще многие не готовы, тем более что другая жизнь пока не очень ладится. Не их вина. За них думали, за них решали. Ленинское общество создало новый социальный тип человека.

Некоторые послабления, выразившиеся в отказе от мас­совых репрессий в стране, не всеми были приняты в верхнем эшелоне. Пришлось, пользуясь сталинскими методами, уда­лить, сослать, изолировать этих людей.

…Политбюро рассматривает записку председателя Ко­митета государственной безопасности А.Шелепина о Л.М.Кагановиче. Один из сталинских приближенных был выслан из Москвы в Калинин, но, как явствует из донесения, не удовольствовался этим. Каганович стал полулегально по­сещать столицу, устанавливать связи со старыми сослужив­цами с целью получения помощи в написании книги воспо­минаний. Но люди (все без исключения!) тут же сообщали о „несанкционированном контакте" в КГБ. Передавали самые мелкие подробности, вроде того как Каганович жаловался, что „пенсию ему дали небольшую, всего 1158 рублей, и с иронией заявил: „Не могли даже дотянуть до 1200 рублей, не хватило стажа". Высказывал обиду, что ему в ЦК КПСС дали понять о том, что он должен проживать только в гор. Калинине". Естественно, Президиум ЦК (так в это время называлось Политбюро) потребовал ужесточения слежки за опальным руководителем. Система не могла быть другой, она была запрограммирована на тоталитарность мышления и тоталитарность действия.

В конце года в Политбюро стало традицией на пос­леднем заседании подводить, количественные итоги рабо­ты. Например, в декабре 1973 года Брежнев сообщил своим коллегам А.А.Гречко, В.В.Гришину, А.А.Громыко, А.П.Кириленко, Ф.Д.Кулакову, К.Т.Мазурову, А.Я.Пелыне, Н.В.Под– горному, Д.С.Полянскому, М.А.Суслову, А.Н.Шелепину, П.Н.Демичеву, Б.Н.Пономареву, Д.Ф.Устинову, И.В.Капито­нову, К.Ф.Катушеву, что в этом году на 53 заседаниях По­литбюро рассмотрено 615 вопросов, а путем заочного голо­сования „в оперативном порядке" — 3256. Из них 2062 — вопросы внешней политики и внешней торговли. Сельхозвопросов — 165, промышленности — 163, материального бла­госостояния — 70. По проблемам идеологии, докладывает генсек, „дело обстоит хуже". Рассмотрено лишь 64 вопроса.

Долго и нудно перечисляя цифры заседаний, совеща­ний, принятых решений, Брежнев ни словом не коснулся: а каковы результаты всех этих разговоров и принятых реше­ний? Докладчик посетовал, что „мы нередко, конечно, уста­ем, перегружаем себя, но все это, товарищи, ради общего блага нашей страны, все это ради служения нашей великой ленинской партии…". Как всегда, даже в этом узком кругу дело не обходилось без идеологических заклинаний. Так было и сейчас: „Мы, товарищи, с вами работаем в согласии, в духе ленинских заветов… Во времена Ленина в нашей пар­тии были оппозиционные группировки, с которыми Ленин вел решительную борьбу. Теперь же у нас в партии полное единство… Я, например, подписываю некоторые решения, хотя с ними не согласен. Правда, таких решений было очень немного. Так я делаю потому, что большинство членов По­литбюро проголосовало „за".

Вот такое получилось у Ленина наследство. Могучее, сильное, догматическое, бюрократическое, несвободное. Даже первое лицо в государстве и партии (а это одно и то же для СССР) пишет по какому-то вопросу „за", хотя он и против. Но ведь Ленин завещал беречь единство партии как „зеницу ока".

Однако бальзамировать наследие, как мы уже говори­ли, — это то же, что пытаться остановить время.

Какими были, если так можно сказать, основные „на­следники" Ленина? Вождь большевиков не был генеральным секретарем партии, но авторитет его был столь велик, что он единодушно считался первым лицом и в государстве, и в партии. В последующем, в духе сталинского истолкования ленинизма, руководитель партии был лидером и государ­ства, и правительства. Представляется интересным с „ленин­ской" стороны взглянуть на первых людей СССР после кон­чины главного вождя. О Сталине в этой книге мы уже писали. Следует, как полагает автор, коротко осветить ле­нинских наследников после смерти диктатора: Хрущева, Брежнева, Андропова, Черненко, Горбачева. Я не имею це­лью давать здесь очерки этих политических деятелей. Это особая тема, тем более что об этих людях написаны книги, а о некоторых (М.С.Горбачев) — множество.

Нас интересует лишь, как несли, берегли, развивали ле­нинскую идею, его методологию эти лица. Мне пришлось, для того чтобы написать по этому поводу всего несколько страниц в этой книге, перечесть горы литературы, стено­грамм, речей и статей этих людей, а также документов в ранее полностью закрытых фондах.

Правда, сразу замечу, что доклады о Ленине, ленинизме, ленинском наследии, ленинских принципах и т.д. писали им совсем другие люди. Генеральные (или первые) секретари их лишь озвучивали или подписывали. Не только статьи, но и книги, и сборники статей. Эта форма интеллектуальной проституции прочно укоренилась в партийной номенклату­ре. Даже редкий первый секретарь райкома опускался до личной подготовки статьи и доклада. Если в США, напри­мер, общественности известны имена спичрайтеров (соста­вителей речей), то в советском обществе это было не при­нято.

Все наследники Ленина (возможно, за исключением Горбачева) несут на себе печать ущербности его идей и глубокой вторичности в личном плане. Все они хотели быть "Ленинцами".

В этом отношении сам Ленин на много голов превосхо­дил своих наследников, ибо умел и мог работать сам. Хотя стиль статей, речей и книг Ленина, как правило, тяжелове­сен, „темен", тавтологичен, тем не менее готовил их он сам лично. Его последователи, как мне удалось установить по ряду признаков, кроме Горбачева, никогда по-настоящему не читали и не знали Ленина, на которого они так любили ссылаться в докладах, написанных их помощниками. Лени­низм был просто марксистским „священным" писанием, на которое следовало ссылаться по любому поводу: при рас­смотрении партийного строительства или обороны страны, борьбы с инакомыслием или обсуждении роли искусства в воспитании людей, при создании совнархозов или сочине­нии продовольственной программы. Ленинская цитата име­ла мистическое значение и в то же время оберегала от кри­тики в безыдейности. Наследники Ленина эксплуатировали его многотомье лишь по самому верхнему слою; основное содержание почти сотни томов его „Полного" собрания со­чинений и „Ленинских сборников" было, допустим, Хруще­ву или Брежневу просто неведомо.

После смерти Сталина совместное заседание пленума

ЦК КПСС, Совета Министров СССР, Президиума Верховно­го Совета СССР решило, чтобы Н.С.Хрущев сосредоточил­ся на работе в ЦК партии. А 7 сентября 1953 года пленум ЦК избрал Н.С.Хрущева Первым секретарем ЦК партии. Энергичный, импульсивный, непоследовательный, но муже­ственный политик навсегда вошел в историю прежде всего тем, что нанес первый и самый страшный удар сталинизму. Но, будучи продуктом сталинской эпохи, он осудил лишь проявления сталинизма, а не его генезис и причины. И в этом ему очень мешало то, что он не знал подлинного Лени­на… Хрущев, как и мы, на протяжении долгого времени видел в сталинизме лишь „культ личности", а не ущербность самой системы.

Дело в том, что главная аргументация Хрущева в докла­де на XX съезде КПСС (подготовленном П.Н.Поспеловым и его идеологической командой) опиралась на Ленина. Хру­щев, буквально раздевая Сталина, своего вчерашнего кумира и патрона, то и дело опирался на ленинские положения, во множестве вмонтированные в доклад.

Например, в докладе „О культе личности и его послед­ствиях" Хрущевым утверждалось: „…Ленин никогда не навя­зывал силой своих взглядов товарищам по работе". Он не знал, что навязывал, и неоднократно — своей духовной силой.

„…Сталин ввел понятие „враг народа". Не Сталин, а Ле­нин еще раньше, вскоре после октябрьского переворота, ис­пользовал этот термин, в частности, в отношении „партии кадетов, как партии врагов народа…".

„…Ленин пользовался такими мерами („жестокая распра­ва". —Д.В.) против действительно классовых врагов…" Но чем лучше Ленин Сталина, если расстрелы позволитель­ны против „действительно классовых врагов"? Где критерий .действительно" и „недействительно" врага?

„…Ленин дал указание в январе 1920 года об отмене массового террора и об отмене смертной казни…" Но как тогда расценить, допустим, указание Ленина в марте 1922 года о том, что „чем больше буржуазии и черносотен­ного духовенства расстреляем, тем лучше…".

Справедливо разоблачая Сталина, но сдирая с него лишь внешние покровы политического и социального порока, Хру­щев и не думал вспоминать, что он был одним из тех, кто внес огромную лепту в его возвеличивание. Выступая на предвыборных собраниях в Москве в 1936 году, Хрущев лейтмотивом своих речей сделал славословие в адрес вождя.

„..Заветы Ленина наша партия выполнила под руковод­ством нашего великого Сталина…"

"Я горжусь и считаю для себя большим счастьем, что мне приходится вести работу… под руководством нашего вели­кого вождя — товарища Сталина…"

"Я даю клятву, что ни на шаг не отступлю от той линии, которая проводится… нашим великим Сталиным!"

Все эти слова встречались бурными аплодисментами. Весь народ был ослеплен, все мы походили на Хрущева, ко­торый тогда искренне верил, что мы по ленинским чертежам во главе с мудрым строителем созидаем лучезарное обще­ство. Видимо, в XXI веке, когда временная дистанция от „средневековья" XX столетия достигнет воистину историче­ских масштабов, можно будет во всей глубине исследовать феномен превращения миллионов людей в одномерных фана­тиков, по-сталински — „винтиков", утративших надолго не­что высокое — человеческое: чувство свободы, достоинства, ответственности.

Ленинский большевизм долгие годы держал в плену мил­лионы людей.

С помощью Хрущева Ленин был использован для развен­чивания Сталина — величайшего тирана XX века, а возмож­но, и всей человеческой истории. Но Хрущеву было невдо­мек, что Ленин — прямой предтеча Сталина, его духовный отец. Как пишет известный английский историк Роберт Сер­вис, "Ленин был вождем большевизма, чьи гены в следующем десятилетии породили сталинизм". У Хрущева не могла даже появиться мысль, хотя бы на один миг, что Ленин мог быть в чем-то не прав, ведь он уничтожал „действительных врагов".

Люди, сидевшие в зале, воспринимали Ленина как боже­ство, непогрешимого святого, а Сталина как человека, нару­шившего его „заветы". Поэтов, когда Хрущев заявил о неу­важении Сталина к памяти Ленина, выразившемся в замо­раживании строительства Дворца Советов как памятника Владимиру Ильичу, весь зал затих. Когда же Первый секре­тарь заявил, что „надо исправить это положение и памятник

Владимиру Ильичу соорудить", его слова утонули в шквале аплодисментов людей, у которых система давно уже сформи­ровала догматическое мышление.

Каким был Хрущев, дает представление, например, его беседа с Мао Цзэдуном 2 октября 1959 года в Пекине. Это был четырехчасовой разговор, и его невозможно полностью привести в книге. Но я упомяну о нескольких фрагментах, которые ярко характеризуют "ленинца" Хрущева. Когда об­суждался вопрос о территориальном споре между Китаем и Индией, Хрущев заявил:

—    Больше на пять километров или меньше на пять кило­метров зашли — это неважно. Я беру пример с Ленина, который отдал Турции Каре, Ардаган и Арарат. И до настоя­щего времени у нас в Закавказье среди части людей имеется определенное недовольство этими мероприятиями Ленина…

—    Что касается ухода далай-ламы из Тибета, то, будь мы на вашем месте, мы бы ему не дали возможности уйти. Лучше бы, если бы он был в гробу. А сейчас он в Индии и, может быть, поедет в США. Разве это выгодно социалистиче­ским странам?

Отвечая на возражения китайцев, а переговоры шли трудно, на грани срыва, Хрущев без дипломатических обиня­ков, как он считал, „по-ленински", сказал много саморазобла­чительного:

—    Что касается Венгрии… Вы поймите, мы имели в Вен­грии армию, мы поддерживали дурака Ракоши — в этом наша ошибка, а не ошибка Соединенных Штатов…

—    Если у нас в Советском Союзе и побили стекла в посольстве Соединенных Штатов и ФРГ, то это мы сами организовали.

В ходе беседы произошла горячая перепалка Хрущева с маршалом Чен Ир.

Хрущев: Если вы считаете нас приспособленцами, това­рищ Чен Ир, то не подавайте мне руки, я ее не приму.

Чень И: Я также. Должен сказать, что я не боюсь вашего гнева.

Хрущев: Не надо на нас плевать с маршальской высоты. Не хватит плевков. Нас не заплюешь… Мы сбили не один американский самолет и всегда говорили, что они сами разби­вались. Это вы никак не можете назвать приспособленче­ством…137

Вот так вел переговоры Хрущев… Прямолинейно, жест­ко, примитивно, бестактно. Но это было отличительной чер­той большинства ленинцев.

Хрущев, как и его предшественник и последователи, лю­бил ссылаться на аргумент, который считался исчерпываю­щим: „Так учил Ленин…"

Ленин помог Хрущеву опрокинуть Сталина и развенчать его.

Но он же, Ленин, „выступил" против Хрущева, когда 14 октября 1964 года пленум ЦК освободил „первого анти­сталиниста" от обязанностей Первого секретаря ЦК КПСС, члена Президиума ЦК и Председателя Совета Министров СССР.

Ленин, как бумеранг, обернулся против Хрущева.

Огромный по объему доклад (целых 70 страниц!) на пле­нуме, низвергнувшем Хрущева, вновь полон ленинских ци­тат. Опять муссируется ленинское "Завещание" („Письмо к съезду") как главный вечный аргумент против „новоявленно­го претендента на новый культ личности". Нашли ленинские цитаты о вреде, бедствии от „охотников перестраивать на всяческий лад", о необходимости „государственного ума", важности ,личных свойств вождей", о „роли Советов" и мно­гое, многое другое. Ленин был мобилизован против Хрущева не меньше, чем бывший Первый секретарь его использовал против культа Сталина.

Какой-то дотошный цековец вспомнил (и это вставили в доклад) эпизод: „На одном большом приеме, где было около двух тысяч человек, и среди них много иностранцев, Хрущев заявил, что Великую Октябрьскую революцию (а ею руково­дил Ленин) будто бы совершили не рабочий класс и воору­женные солдаты, а бабы.

Что это такое, как не попытка принизить роль Владими­ра Ильича и вознести себя! Как только язык поворачивается произносить такие кощунственные вещи!"

Но, конечно, опираясь на Ленина, его вчерашние сорат­ники постарались навесить на Хрущева все грехи, коих было в стране предостаточно. Спады темпов прироста обществен­ного продукта со времени смерти Сталина до 1964 года вдвое? Виноват Хрущев. Замедление научно-технического прогресса? Результат некомпетентного вмешательства Хру­щева. Трудности в сельском хозяйстве? Конечно, причина во вмешательстве Хрущева. Но особенно досталось Первому се­кретарю за бесконечные реорганизации, перестройки и ре­форматорский зуд.

С особой язвительностью высмеяли „верного ленинца" за бесконечные зарубежные вояжи, даже посчитали, что в 1963 году за границей и в поездках по стране Хрущев нахо­дился 170 дней. Да еще с женой… А подарки президентам, ответные сувениры… Партийная ханжеская мораль не могла этого вынести. В кучу соскребли все, как будто не они сами выдвигали полуграмотного, но отважного Хрущева на этот пост. Пусть простят меня читатели, но я приведу одну цита­ту из доклада о „поведении" Хрущева.

Он так „отвратительно сквернословит, что, как говорит­ся, не только уши вянут — чугунные столбы краснеют. Ду­рак, бездельник, лентяй, вонь, грязная муха, мокрая кури! а, дерьмо, говно, жопа" — это только „печатные" из употребля­емых им оскорблений. А наиболее „ходкие", к которым он прибегает гораздо чаще, никакая бумага не выдержит и язык не поворачивается произнести".

Вчерашние соратники не могли обойти и вопрос о крити­ке Хрущевым культа личности Сталина. Фактически Сталин (с оговорками) был взят под защиту. "Разве можно изобра­жать Сталина…. действовавшего с помощью топора и плахи? В каком же свете предстают тогда партия и народ, терпев­шие его так долго у власти… Умалять заслуги Сталина, а тем более зачеркнуть их, нельзя…"

Устранение Хрущева, таким образом, было не следстви­ем его ошибок и промахов (их было немало), а, главным образом, местью, расплатой за его позицию на XX съезде партии, за тот удар, который он нанес по сталинизму. Прак­тически все тогдашние „Ленинцы" в руководстве тосковали по сталинским порядкам, осуждая лишь их крайние проявле­ния. Уход Хрущева означал, что сталинизм еще жив и влия­телен. Эта форма ленинского большевизма пустила глубокие корни, и XX съезд с мужественным Хрущевым серьезно их подрезали, но не вырвали из тоталитарной почвы.

„Верный ленинец", как величали Хрущева в зените его власти, был сыном системы. Долгие десятилетия в высшем эшелоне преданность ленинизму (который большинство по­нимали очень смутно) ценилась выше, чем компетентность, образованность и культура Хрущев, как и Ленин, оказался щедрым на эфемерные, утопические прогнозы. Первый секре­тарь, так же как и первый лидер большевиков, установил точную дату нашего пришествия в землю обетованную. Он был инициатором драматического ядерного кризиса на Кубе. Пожалуй, это была самая опасная отметка сползания челове­чества к ядерной катастрофе. Но именно у него хватило политической смелости пойти на попятную. Но не этим вой­дет Хрущев навсегда в историю.

В сознании, в памяти советских людей, как бы мы раньше сказали, россиян Хрущев останется как освободитель. В этом историческая заслуга мужиковатого, бескультурного, но му­жественного Первого секретаря. Освободитель от мрачного духовного гнета сталинизма. Неполное, непоследовательное, поверхностное, но — освобождение. Хрущев, как и его более удачливые преемники (их не снимут, а они умрут в собствен­ных постелях генсеками), еще более рьяно обратят свои взо­ры к Ленину. Ведь давно известно, что тоталитарная система не может существовать как без своего „святого" — вождя, так и без господствующей единой идеологии. Это очень хо­рошо усвоила крупная посредственность на политическом Олимпе великой страны — Леонид Ильич Брежнев.

Первый секретарь Л.И.Брежнев (а с 8 августа 1966 года — Генеральный секретарь Центрального Комите­та) без ленинских „советов" не делал и шага. Он пошел даль­ше других ленинских наследников в возрождении коминтерновских идей распространения коммунизма по всему миру. Выступая 16 апреля 1970 года на открытии ленинского мемо­риального комплекса в Ульяновске, он заявил, что твердо верит „во всемирное торжество дела социализма… Понадо­бятся немалые усилия, чтобы добиться полной и окончатель­ной победы. Но мы твердо знаем — победа придет". И вновь мы слышим „бурные аплодисменты". А победа, „полная побе­да придет потому, что с нами Ленин". Брежнев, тогда еще сносно и внятно говоривший, утверждает, что благодаря Ле­нину придет время, когда „не останется на земле ни одного, даже малейшего островка, где сохранилась бы эксплуатация.

Новый лидер и сформировавшаяся вокруг него группа его престарелых соратников вновь заговорили категориями континентов и эпох. Нет, они не делали ставку на глобаль­ное столкновение с США, Западом, но верили, что путем расширения „красных пятен" на политической карте планеты можно существенно потеснить мир капитала. Поэтому под­держка Брежневым национальных и антиимпериалистиче­ских движений (стоившая СССР фантастически огромных средств) была широкой и многоплановой. Египет, Эфиопия, Йемен, Ангола, Афганистан, Никарагуа, Ливия, Ирак, Сирия, многие другие страны получали поддержку часто только по­тому, что они придерживались антиамериканских позиций. Конечно, такой подход не мог допустить „своеволия" Чехо­словакии, Венгрии, Польши.

Это было старое мышление: бесплодное, опасное, бес­перспективное. Брежнев и его друзья были неспособны смо­треть далеко вперед и, хотя широко прибегали к миротворче­ской риторике, тем не менее активно включились в бессмыс­ленную гонку вооружений.

Но мне хочется, говоря о Брежневе, сказать несколько о другом: ленинской системе отбора лидеров национального масштаба. За семь десятилетий ни один руководитель страны не был избран народом. Как сам Ленин и его большевистские друзья никогда не были легитимизированы народным избра­нием, так и все последующие ленинские наследники просто передавали друг другу захваченную в 1917 году власть. Мо­нополия на незаконно присвоенную власть — традиция ле­нинизма, которую свято берегли все его последователи. У них и тени сомнений не возникало в законности такого ме­ханизма. „Почти полвека назад, — заявил Л.И.Брежнев на встрече с избирателями Бауманского избирательного округа Москвы 10 июня 1966 года, — трудящиеся доверили ленин­ской партии руководство страной…" Говорится так, как будто прошли всеобщие выборы, где победила компартия, и с тех пор народ регулярно подтверждает свое волеизъявле­ние… Узурпация власти теперь уже привычно трактуется до­верием "народа".

Без естественного всенародного отбора, а по фактическо­му однопартийному назначению на политической сцене со­лировали люди типа Берии, Ежова, Кагановича, Жданова,Суслова и других ленинцев. Первые лица, за единичным ис­ключением , были выражением партийной ограниченности, полицейского мышления и низкой общей культуры.

…У нас стало чуть ли не правилом, желая показать якобы невысокий интеллектуальный уровень Николая II, приводить фрагменты из его личного дневника. Давайте наугад откроем страницу записей последнего российского императора. От­крыли. 10 апреля.

„Спал до 10 часов. Погода стояла теплая. Имел два док­лада. Завтракал Бирилев. Гулял долго. В 6 час принял Федо­рова. Читал. Стана обедала у нас, каталась с нами и осталась ночевать".

Событий негусто. Страна как будто отсутствует вообще. Но хотя бы — „читал". Тем более что мог свободно это проделывать на нескольких языках.

Брежнев тоже вел рабочие записи. Прелюбопытные. Ежедневные. По 10-20 строк каждый день. Фломастером, размашистым почерком. Почти без знаков препинания. От­кроем тоже 10 апреля (естественно, годы в дневниках царя и Брежнева будут разные). Но в данном случае это 1977 год.

„Был дома на даче — обедал. Борщ из свежей капусты Отдых был на дворе дочитывал материалы

Смотрел хоккей сборная ССР Швеция — итог 4-2 в пользу ССР

Смотрел „программу времени" Ужин — сон"

Знаки препинания, точнее, почти полное их отсутствие, сокращенное название СССР — все сохранено как есть.

Приведу еще несколько фрагментов личных записей „верного ленинца" из того же дневника за 1977 год:

„21 января. Первую половину отыхал дома. Обедал дома. Вес 85.200

Вторая половину работал в Кремле

Подписал протокол ПБ — от 20 января. Докладывал Боголюбов…"

„16 февраля. Работа на дому".

„18 марта. Зарядка. Затем говорил с Черненко. Затем с т.т.Громыко А.А., Андроповым Устиновым — читали матери­алы связанные с приездом Венца —

Звонил Павлову Г.С. по стоимости (зачеркнуто начатое слово. —Д.В.)

Читал всякие материалы с Галей Дорошиной Поехал в цирк".

„13 апреля. Утро — обычные — мероприятия домашние. Брали кровь из вены

С 11 часов переговор с Даудом Вопрос о встрече один на один отпал Отдыхал — здорово — (обед) Работа с Дорошиной".

„14 апреля — четверг

Сделал дома — помыл голову Толя Вес 86-700 Переговоры с Подгорным — о вруч. мне к имн. билета Вручение комсомольского билета № 1( речь Тяжельникова мое выступление

Галя читает подвал из „правды" об ограничении стратеги­ческих вооружений.

Кто авторы этого материала Обед и отдых 2.30-4.10"

„15 апреля — пятница.

Завидово 4 утки — 33-я кабан — 21 — таскали".

(Что сие значит? Спросить теперь уже не у кого.)

„22 апреля — пятница 86.400

В 5 часов заседание поев, дню его рождения

Переговорил с Гришиным

Громыко —

Черненко

Дорошина

23-24 Выходные дни"

(Повторю, оставляю орфографию автора записок.) „Наследник" фамильярен, когда пишет, что „в 5 часов заседание поев, дню его рождения". Надо полагать, Ленина. Ведь запись 22 апреля.

„3 мая. Вес — 85.300. Беседа с Рябенко. Разговор но теле­фону со Сторожевым? Известный вопрос. Разговор с Чернен­ко К.У. —? По повестке дня ПБ

Портные — костюм серенький отдал — и тужурку кож. прогулочную взял

Позвонил Ю.В.Андропов — приехал мы с ним бесе­довали

Работал с Дорошиной".

„3 июня. Принял Черненко — подписал протокол рабо­тал с Галей Дорошиной Отдых — улетел в Завидово — 5 каб."

Можно продолжать до бесконечности. Вопросы отды­ха, собственного веса, домашние мероприятия, цирк, кабаны. Правда, когда его чем-либо награждали или удостаивали, он обязательно отмечал специально:

„…Говорил с тов. Копенхиным А.Н. — он сказал голос офицера, слушал, голос генерала слушал — а теперь рад, что слышу голос маршала…"

"Говорил с т. Медуновым на селе — хорошо — поздрав­лял с присвоением и т.п."

„Никуда не ездил — никому не звонил мне тоже са­мое — утром стригся брился и мыл голову

Днем немного погулял — почта

Смотрел как ЦСК проиграл Спартаку Молодо играли хорошо".

"Заплыв. 1 час бассейн 30 м Бритье Забили в косточки с Подгорным. После беседы с Чаушеску говорил с Шарванадзе" (фамилию этого деятеля генсек ни разу, кажется, не на­писал правильно. —Д.В.)

"В Астрахани вечером был на охоте (вечерка) убил 34 гуся… Хорошо покупался под душем…"

"Говорил с подгорным о футболе и хоккее и немного о конституции"

„Переговорил с К.У.Черненко вырезать из картины ком­мунисты — подъем танков…"

Но довольно. Стилистика, орфография, повторюсь, оставлены без изменений. И так на сотнях страниц. Коммен­тировать эти записи первого лица государства не хочется. После этих дневников записи Николая II кажутся почти шекспировского уровня.

Мне хочется сказать лишь одно: ленинская система моно­полии на власть вполне способствовала, даже благоприят­ствовала появлению на самой вершине государственной вла­сти людей бесцветных, посредственных, полуграмотных, с низким уровнем интеллектуального развития. Это знали все. Но это устраивало также почти всех.

У меня не было злорадства, когда я читал эти убогие записи. Мне было жаль Брежнева. Но неизмеримо больше — великую страну. По натуре генсек был, пожалуй, даже до­брым, радушным, сентиментальным человеком. Но им уме­ло манипулировал аппарат, окружение. В известном смысле Брежнев был „высшей" марионеткой партийной системы. В последний раз я увидел Брежнева за две недели до его смер­ти. Маршал Устинов привел его (буквально привел с дюжим молодцем) в Свердловский зал Кремля, где собралось все высшее военное руководство страны на ежегодное совеща­ние по подведению итогов. Генерального секретаря подвели к трибуне (за стол президиума он не смог подняться), поло­жили перед ним бумаги, и он, судорожно держась за края ораторской тумбы, пытался что-то прочесть. Генералы в зале низко опустили головы; было стыдно за страну и жаль боль­ного человека, который волею аппаратной судьбы оказался на самой вершине власти. Теперь оттуда он мог для истории только пасть. Двадцать минут нечленораздельных слов… Я, например, не слушая характерных чавкающих звуrов, думал лишь об одном: устоит ли? Неужели окружение не понимает, что посылать больного человека „на люди" — безнравствен­но? Рядом с оратором стоял молодец как будто бы принес­ший очередной стакан чаю…

Ведь совсем недавно этот человек в докладе "Дело Лени­на живет и побеждает" вновь провозгласил: „Как ни противо­речива картина мира в наши дни, главные ее черты, главная решающая тенденция развития именно такова, как предвидел Ленин. Как ни отличны друг от друга составные части совре­менного мира, каждая из них идет — и обязательно придет в конечном счете — к коммунизму".

И это говорилось не в 1919 году на Конгрессе Коминтер­на, а в апреле 1970 года. Полная утрата чувства реально­сти; наследники Ленина жили в иллюзорном мире, создан­ном идеологическими мифами ленинизма.

Читая архивные документы, я еще раз переживал, как мог такой человек, как Брежнев, руководить гигантской ядер­ной страной, целой группой стран, которую называли „со­дружеством". Все его резолюции безграмотны и полны курье­зов. Например, на справке по Азербайджану фломастером размашисто начертано: "Д.Ч. Положи в дело до послесьездовского периода Л.Брежнев".

Все в обществе потешались над страстью генсека к на­градам. Ходило множество анекдотов, баек о любви Брежне­ва к орденам и любым знакам отличия. Брежнев стал Героем всех coi реалистических стран, где это звание было учрежде­но. В 1973 году ему присудили (в СССР, конечно) Ленин­скую премию "3а укрепление мира между народами". Ему же вручили высшую награду сторонников мира — Золотую ме­даль мира имени Фредерика Жолио-Кюри. Брежнев стал об­ладателем высшей награды Академии наук СССР за особые творческие достижения в развитии марксистско-ленинской теории — медали Карла Маркса. Он очень хотел быть мар­шалом — и стал им… Обладая высшим постом в стране, он инициировал награждение себя всеми мыслимыми и немысли­мыми наградами, титулами, чинами. Тщеславие, доведенное до абсурда, потешало всю страну, а окружение генсека мучи­лось: чем бы еще его ублажить…

Дело доходило до того, что награждали Генерального секретаря не раз прямо на Политбюро, а Указ Президиума Верховного Совета СССР оформляли задним числом. Я удив­ляюсь только одному, как не реализовали одно смелое пред­ложение, пришедшее с Украины, которое прислал в Полит­бюро член КПСС киевлянин Давидюк Сергей Михайлович. Он писал в январе 1974 года: „Назрел вопрос и необходи­мость учредить наивысшее звание нашей Родины „Герой ком­мунистического труда" и первое такое звание заслужил Лео­нид Ильич Брежнев".

Думаю, что члены Политбюро на этот раз просто скры­ли от генсека это эпохальное предложение. А может быть, гражданин Давидюк просто тонко пошутил?

Галерея ленинцев на высшем партийном посту (а следо­вательно, и государства) весьма колоритна своей одномерной заданностью. Ленин до конца своих дней ратовал, чтобы в руководстве партии было как можно больше рабочих и крестьян, хотя в действительности осуществляли диктату­ру „профессиональные революционеры". Ленинская тради­ция сохранилась: профессиональные партократы ни разу не выпустил и из своих рук государственной власти. Хотя все они, естественно, родились в семьях рабочих, крестьян, слу­жащих, но с молодых лет попали в обойму комсомольских, партийных секретарей и неуклонно продвигались по этим ступенькам до кремлевского кабинета.

Все генсеки, чтобы держать около себя своих сателли­тов, должны были полагаться не только на общность идеоло­гии, гигантское количество танков, которые они умели ис­пользовать, но и на готовность дать льготные кредиты, нефть, газ, металл, оружие по ценам ниже мировых. Когда Брежнев встретился 18 марта 1975 года в Будапеште с Э.Гереком, Г.Гусаком, Т.Живковым, Я.Кадаром, Э.Хонеккером, то вопрос очень скоро, естественно, зашел о нефти и другом.

„Г.Гусак: Наши плановики говорят, что надо подбросить дополнительно примерно полмиллиона тонн.

Л.Брежнев: Аппетиты растут. Раньше, я помню, ваш за­вод „Словнафт" получал по три миллиона тонн нефти в год, а теперь, кажется, хочет шесть или семь.

Г.Гусак: Всего получаем 16 миллионов тонн.

В.Щербицкий: Это все, что добывает в год наша Украина.

Л.Брежнев: Освоить новые месторождения — дело не такое легкое… Мы осуществляем поставки и Кубе. Мы и армию кубинскую одеваем бесплатно. И платим им за сахар по льготным ценам. Поставки зерна идут в ряд стран. Поль­ша и ГДР тоже не обеспечивают себя хлебом…"

Коминтерновское мышление продолжало жить. А чтобы питать надежду на распространение советского влияния на другие страны, приходилось много платить. При хронически отстающей собственной экономике. Но опять пример Лени­на вдохновлял: в России был страшный голод, а она продает хлеб другим странам, шлет „золотые" чемоданы своим сто­ронникам во все концы света.

Ленин был проницателен: обосновав историческую роль „профессиональных революционеров", он создал, таким обра­зом, методологию доказательства необходимости профессио­нальных партийных работников. Сталин, Хрущев, Брежнев, Андропов, Черненко, Горбачев — все из этой плеяды.

Если Система при Сталине достигла своего апогея, а при Хрущеве была сделана отчаянная попытка освободиться от ее самых одиозных атрибутов, то властвование Брежнева пришлось на „плоскогорье" ленинского пути. Это были отно­сительно спокойные годы, несмотря на интервенцию в Чехо­словакию и афганскую авантюру. Брежнев подходил для этого времени: ни реформ, ни скачков, ни конвульсий. Все как бы застыло. Генсек не уставал повторять: нужна стабиль­ность. Но какая? Роста? Упадка? Стагнация? Брежнев хотел добиться всего, ничего не меняя. Сегодня есть немало людей, особенно бедствующих, которые с тоской вспоминают то „застойное", как его назвали, время. Но стагнация Системы в действительности означала углубление исторического кризи­са ленинизма. Брежнев и подумать не мог, не то что сказать: „догнать и обогнать Америку…".

Попав на партийный Олимп, каждый „обессмертил" себя деяниями. Но по ленинской традиции нужно было после смерти лидера его и увековечить. Так было до перестрой­ки. Например, после смерти Брежнева Политбюро в ноябре 1982 года долго ухищрялось, как бы запечатлеть „великого ленинца" для истории посолиднее. Хотели переименовать го­род Запорожье в город Брежнев, но Андропов проявил бди­тельность: „Город связан с Запорожской сечью, с казацкими волнениями и т.д. Может быть, нам лучше назвать городом Брежнев Набережные Челны?.." Хотели назвать космодром именем генсека, но опять Андропов оказался всех умнее: раз­ве стоит это имя связывать с ракетами? Лучше „назвать име­нем Леонида Ильича Звездный городок в Щелковском райо­не Московской области". Тихонов предложил присвоить имя генсека Нурекской ГРЭС, шахте „Распадская" Кемеровской области. Но шеф КГБ Андропов вновь в своей бдительности на высоте:

— На шахте „Распадская" недавно была большая авария, погибло много людей-

Тихонов согласился с доводами и тут же взял реванш, предложив присвоить имя незабвенного Леонида Ильича ле­доколу „Арктика". Отвели Новолипецкий завод, но ухвати­лись за Оскольский металлургический. Решили назвать це­лую кучу площадей в городах, да чуть не упустили город Киев. Устинов почему-то посчитал, что „можно присвоить имя Брежнева морскому пассажирскому судну, а речному — пока воздержаться". Андропов почувствовал, что фантазия иссякла, и предложил „присвоить имя Брежнева еще ряду предприятий. Но это несколько позднее". На том и пореши­ли.

Вот так руководило нами мудрое Политбюро во главе с ленинскими последователями.

Очередным наследником ленинского дела стал Юрий Владимирович Андропов. Думаю, что Андропов лучше всех послесталинских генсеков понимал, что Система находится в перманентном кризисе, и мучительно искал пути ее выздо­ровления. Но… только на „рельсах" ленинизма. Не в при­мер предшественнику, этот человек незаурядного ума, лич­ной скромности самую значительную по содержанию часть своей жизни отдал незабвенному чекистскому делу, где оста­вил весьма заметные следы. Лишь четыре гада карьеры были им отданы дипломатической работе в 1953—1957 годах в Будапеште. Почти все оставшееся время Андропов, верный ленинским заветам, боролся с политическими диверсиями, диссидентами, подрывной деятельностью империализма. Был в этом очень последователен. Что греха таить, информа­ция об этой деятельности, распространяемая среди населе­ния СССР, как правило, принималась за чистую монету, на­пример, в отношении Солженицына. Автор настоящей книги кается — был также дезинформирован в отношении велико­го русского писателя. Все советские люди могли знать о "делах" писателя лишь то, что допускали Политбюро и КГБ. То было полнейшей дезинформацией.

А Андропов был тверд. На заседании Политбюро ЦК КПСС, состоявшемся 7 января 1974 года, все были единодуш­ны в выборе мер в отношении А.И.Солженицына. Но наибо­лее настойчив — Ю.В.Андропов. Вот фрагменты из его вы­ступления, выдержанного в ленинском духе (помните, когда по инициативе вождя выдворяли за рубеж русскую интелли­генцию).

„Брежнев: Надо учитывать то, что Солженицын даже не поехал за границу за получением Нобелевской премии.

Андропов: Когда ему предложили поехать за границу за получением Нобелевской премии, то он поставил вопрос о гарантиях возвращения его в Советский Союз. Я, товарищи, с 1965 года ставлю вопрос о Солженицыне. Сейчас он в своей враждебной деятельности поднялся на новый этап. Он пыта­ется создать внутри Советского Союза организацию, скола­чивает ее из бывших заключенных. Он выступает против Ленина, против Октябрьской революции, против социалисти­ческого строя… У нас в стране находятся десятки тысяч вла­совцев, оуновцев и других враждебных элементов. В общем, сотни и тысячи людей, среди которых Солженицын будет находить поддержку…

Я считаю, что мы должны провести Солженицына через суд и применить к нему советские законы… Допустим, что у нас существует враждебное подполье и что КГБ проглядел это. Но Солженицын действует открыто, действует нахаль­ным образом… Поэтому надо предпринять все меры, о кото­рых я писал в ЦК, то есть выдворить его из страны…" Все члены Политбюро поддержали заданный Брежневым и Анд­роповым тон.

Ленинский призыв о высылке интеллигенции за рубеж: „Очистим Россию надолго!" — все еще не был выполнен…

Юрий Владимирович любил порассуждать о демократии, как это он сделал в своем докладе, посвященном 106-й го­довщине со дня рождения В.И.Ленина, 22 апреля 1976 года. Отдав должное диктатуре пролетариата, из которой выросло общенародное государство, подчеркнув, что „нет демократии вообще", а есть лишь „демократия либо буржуазная, либо социалистическая", докладчик пришел к важному выводу. Суть его такова, что „огромные успехи и в развитии социали­стической демократии… давно поставили социализм намного впереди самых демократических буржуазных государств".

Думаю, что читатели могут сами оценить прозорливость и бесспорность этого вывода одного из наиболее ортодок­сальных руководителей Советского Союза.

Я считаю, что из всех названных выше руководителей партии, возглавлявших ВКП(б) — КПСС, Ю.В.Андропова можно назвать одним из наиболее близких Ленину по духу вождей. Он обладал сильным мышлением, был неплохим зна­током литературы, на досуге даже писал стихи. Дух борьбы, постоянный поиск врагов, особая классовая одномерность, любовь к тайнам и секретам, личное бескорыстие, неординар­ные ходы делают Андропова наиболее „чистым" ленинцем. Приведу один неизвестный эпизод.

Андропов часто писал своим руководителям (пока сам не стал генсеком) конфиденциальные личные записки, часто весьма оригинального свойства. Вот одна из них, адресован­ная Л.И.Брежневу.

В ней он пишет, что американцы искусственно привлека­ют внимание всего мира к Ближнему Востоку, Садату, Асаду, Израилю и т.д. Мол, в Вашингтоне без конца интригуют мир и нас с вами какими-то готовящимися шагами и действиями, которые нужно расценить как попытку взять нас на измор и отвлечь от собственных дел. В этой ситуации, пишет Андро­пов, „Вы лично не можете поступать иначе, как, оставляя в стороне все срочные дела, до утра заниматься решением этих вопросов… Я лично расцениваю это как своего рода дивер­сию, рассчитанную на то, чтобы искусственным путем дер­жать нас только вокруг арабо-израильского конфликта, со­здавая перенапряжение для всех и особенно для Вас лично.

Ведь при таком положении Вы вынуждены откладывать многие другие вопросы, не менее важные, чем ближневосточ­ный, например, подготовка Вашего визита в Индию…".

Будущий генсек во всем видит происки врага, диверсии, подвохи. Чисто ленинское мышление Возможно, Андропов знал, как Ленин писал Чичерину „архисекретно" о том, что публично нужно поддерживать Генуэзскую конференцию, а исподволь вести дело к ее срыву . За дымовой завесой пу­бличных благообразных действий вести свою большевист­скую линию. Заокеанский противник, по мысли Андропова, так и действовал, расшатывая, между прочим, драгоценное здоровье генсека. Таких глубокомысленных записок много, часто они на 15-20 страницах. Председатель Комитета госу­дарственной безопасности явно наставлял, незаметно управ­лял поведением и намерениями бесхитростного Брежнева. Пятнадцать лет Ю.В.Андропов был руководителём КГБ и пятнадцать месяцев лидером КПСС.

Став Генеральным секретарем ЦК партии 12 ноября 1982 года, немногим более чем на год, Андропов сделал по­пытку изменить положение вещей в партии и стране Он более, чем кто-либо из руководства, знал, что государство и общество пребывают в глубокой стагнации. Прирост основ­ных показателей стал нулевым. Экономика еще держалась „на плаву" за счет проедания десятков миллиардов долларов, получаемых за нефть, газ, другое сырье. Афганистан (Андро­пов был одним из главным лиц, настоявших на вводе туда советских войск) оказался типичной военно-политической ловушкой. Партийное и государственное руководство, осо­бенно в республиках, погрязло в коррупции. Атмосфера не­верия господствовала в умах миллионов людей. Граждане страны, желая узнать истину, припадали, таясь, к приемни­кам, чтобы сквозь треск глушилок узнать правду из западных источников о событиях в своей стране и за рубежом.

Ленинская система давно прошла свой апогей, подстеги­ваемая террором, страхом, нашествиями. Не лучше положе­ние было и в социалистическом содружестве. Ленинское пророчество о том, что „все нации придут к социализму, это неизбежно…", уже не будоражило умы. Если это „социа­лизм", то почему он не выдерживает соревнования с миром капитала ни по одному пункту? (За исключением ракет.) Изобилия добились лишь в трех областях: ленинских трудах, памятниках вождю да ядерных арсеналах…

Только занавес, только железные запоры и непреодоли­мые препоны удерживали огромное число людей, которые стремились покинуть СССР — страну ГУЛАГа, государство несвободы. Однажды Андропов запросил справку: как мно­гим гражданам СССР удается бежать из страны? Даже не­полные, частичные данные поразили Генерального секретаря. Ученые, артисты, спортсмены, разведчики, моряки, диплома­ты, писатели, летчики, люди множества других профессий, которым удалось официально выехать за рубеж, становились невозвращенцами. Но бежали и нелегально: через границу, через берлинскую стену, спрыгивали незаметно с военных кораблей в темноту ночи и неизвестность. Всех манила сво­бода. Одних военных, ушедших в демократический мир начи­ная с 1946 года, — легион. Глаза Андропова пробегали стро­ку за строкой: ефрейтор Сидоровкин А.И., рядовой Кирий И.В., рядовой Елин Е.В., рядовой Шароппудинов Г.Г., капитан Пятов Ю.М., лейтенант Быстрое Ю.М., капитан Богачев Н.М., рядовой Гонт Е.И., рядовой Галай В.К., сержант Ширяев Б.А., майор Харитонов С.М., лейтенант Мартынов Л.А, лейтенант Овчинников И.В., лейтенант Лимонов Д.С.,сержант Пономаренко А.С, капитан третьего ранга Артамонов, лейтенант Плеткис И.И., рядовой Буденный С.С., сержант Шабалин И.Л….

Список бесконечен… Люди шли на большой риск, манимые радугой свободы.

Андропов захлопнул папку, долго ходил по кабинету. Он был проницательным человеком и понимал глубинные причины происходящего. Однако… было принято еще одно очередное решение об ужесточении контроля за выездами, сведении до минимума „необязательных" контактов, усиле­нии так называемой „профилактической" работы, повышении бдительности.

Андропов, будучи умным человеком, но марксистским ортодоксом до мозга костей, решил сделать отчаянную по­пытку остановить распад, прервать стагнацию, вдохнуть но­вую жизнь в старые идеалы. Однако, являясь большевиком ленинского типа, он не смог придумать ничего нового, как попытаться осуществить обновление страны через "доведе­ние порядка". Конечно, порядок нужен любой системе. Но порядка явно мало для торжества свободы… Вскоре после переселения Андропова в кабинет генсека по всей стране патрули стали вылавливать праздно шатающихся людей, об­лавы милиции захватывали в свои невода тысячи бездомных бродяг, администрация ужесточила режим труда на предпри­ятиях и в учреждениях… Рабочие люди с симпатией отнес­лись к этим мерам, еще не понимая, что болезнь системы в ее фундаменте — директивной экономике, монополии одной политической силы на власть, отсутствии свободы…

Проводя 1 июля 1983 года совещание в узком кругу советников (присутствовали М.С.Горбачев, Г.В.Романов, К.У. Черненко, В.И.Долгих, Н.И.Рыжков), Андропов напирал на необходимость усиления контроля по всем линиям, укре­пления трудовой дисциплины, повышения спроса с каждого функционера. Закрывая совещание, сказал лишь одну фразу:

— Людей, шатающихся без дела, все еще много…

Как и следовало ожидать, ставка на укрепление дисци­плины и наведение порядка в обществе могла дать и дала лишь временные, частичные результаты. Стагнация системы продолжалась и углублялась.

Будучи глубоко больным, Андропов пытался, редко появ­ляясь на заседаниях Политбюро и тем более в республиках и областях, руководить с помощью записок из кремлевской больницы. Например, 4 августа 1983 года Политбюро обсу­дило записку Андропова в связи с размещением американ­ских ракет в Европе. Конечно, в записке ничего не говори­лось, что именно размещение советских мобильных ракет СС-20 на Западе спровоцировало ответные шаги США и НАТО. Андропов, по сути, предлагал привести в движение все рычаги возможного влияния на правительства и парла­менты стран НАТО, чтобы создать максимальные завалы на пути размещения американских ракет в Европе.

Партийное руководство, в очередной раз разорив страну на десятки миллиардов рублей, пытаясь получить односто­ронние стратегические преимущества путем создания ракет средней дальности, в конце концов согласится их вывезти и уничтожить.. Бессмысленная затея стоила фантастических средств. И опять это будет подано как победа „ленинской внешней политики".

Уже не поднимаясь с постели, Андропов продолжал под­писывать записки, которые готовил его аппарат. В октябре 1983   года Политбюро обсудило очередную из них. Чернен­ко, Алиев, Горбачев, Гришин, Громыко, Романов, Демичев, Кузнецов, другие члены расценили ее как „программную". А в ней вновь, как Лениным когда-то, ставится вопрос о борьбе с „ведомственностью и бюрократизмом". Андропов советует подумать над „коренным улучшением организации управле­ния" страной. Это должно стоять на первом плане в работе Центрального Комитета партии. Разработать все эти вопросы могла бы комиссия, которую следует возглавить М.С.Горба­чеву.

Наивные люди все еще верили в возможность вылечить государство и общество от бюрократизма с помощью ад­министративных бюрократических мер. Бесплодность этого пути становилась все более очевидной все большему числу людей. Идеологические заклинания и привлечение все но­вых и новых ленинских цитат уже не помогали.

Рентгеновский аппарат истории все рельефнее высвечи­вал начало тотального кризиса ленинского общества.

Очередной „верный ленинец" Константин Устинович Черненко, ставший после смерти Андропова 13 февраля 1984  года Генеральным секретарем, промелькнул на полити­ческом небосклоне почти незаметно. Прилежный партийный чиновник стал во главе партии и государства. Люди еще надеялись, что парад геронтократов наконец прекратился. Но к очередному заседанию Политбюро, где следовало из­брать Генерального секретаря, роли были уже распределе­ны. По кремлевским неписаным правилам было важно, кто выступит первым, кто предложит кандидатуру нового генсе­ка первым. Ведь после этого выдвигать другую кандидату­ру — это грозить расколом. Открыв заседание 10 февраля 1984 года, Черненко с председательского места демонстра­тивно перешел за общий длинный стол заседаний на свое обычное место.

„Черненко: Какие будут предложения? Прошу товари­щей высказаться. — И тут же посмотрел в сторону Тихо­нова.

Тихонов: Товарищи, мы все переживаем горестные мину­ты. Ушел из жизни выдающийся деятель нашей партии и государства — Генеральный секретарь ЦК КПСС, Председа­тель Президиума Верховного Совета Юрий Владимирович Андропов… Но наша партия располагает большим количе­ством хорошо подготовленных кадров. Я считаю, что в По­литбюро ЦК у нас также имеются достойные товарищи. Поэтому я вношу предложение рекомендовать очередному пленуму ЦК КПСС избрать Генеральным секретарем ЦК т. Черненко Константина Устиновича…"

Самое главное было сделано. Теперь можно было толь­ко поддерживать. Любой, кто предложил бы другую канди­датуру, навесил бы на себя ярлык „раскольника", посягнув­шего на единство рядов руководства. Механика проста: подобное заседание открывает председатель комиссии по по­хоронам. Ему важно знать, кому дать слово первому. Ленин­ская традиция единства далее все оформляет почти автома­тически.

После Тихонова, весьма близкого к Черненко человека, выступили Громыко, Устинов, Гришин. Взял слово и Горба­чев.

„…Обстановка требует того, чтобы наша партия и преж­де всего руководящие органы — Политбюро, Секретариат были сплочены как никогда. И можно безошибочно сказать, что все мы, члены Политбюро, кандидаты в члены Политбю­ро и секретари ЦК, едины в том, что сохраним принцип преемственности, о котором здесь говорили товарищи, если примем предложение рекомендовать Константина Устиновича на должность Генерального секретаря ЦК КПСС.. Едино­душие, с которым мы сегодня говорили о кандидатуре Гене­рального секретаря, называя все однозначно кандидатуру Константина Устиновича, свидетельствует о том, что у нас в Политбюро действительно существует в этом отношении полное единство".

Горбачев сыграл роль, которая была уготована ему, как и другим, сложившимся партийным ритуалом. Выступившие следом Романов, Алиев. Соломенцев, Воротников, Кузнецов, Демичев, Пономарев, Долгих, Зимянин, Лигачев, Чебриков лишь искали слова, чтобы, не слишком повторяясь, выразить высказанную Н.А.Тихоновым мысль.

Если Андропов еще что-то пытался изменить в роковом ходе вещей, то Черненко, будучи самой обычной аппаратной посредственностью, был не в состоянии выдвинуть хоть ка­кую-то новую идею. Фонд бумаг № 83 с его 428-ю делами свидетельствует об умопомрачительной карьере прилежного партийного чиновника.

Работая начальником секретариата Президиума Верхов­ного Совета, заведующим общим отделом ЦК КПСС, Чер­ненко имел постоянный доступ к самым высоким лицам пар­тии и государства. Став фаворитом Брежнева, немолодой и больной чиновник, основным достоинством которого было усердие, Черненко неожиданно для многих совершил в кон­це жизни головокружительную карьеру. С 1977 года — кан­дидат в члены Политбюро, а 13 февраля 1984-го — уже Генеральный секретарь, трижды Герой Социалистического Труда, усыпан множеством орденов и титулов и даже лауре­ат Ленинской премии

Чиновник партии стал главой государства и КПСС. То был апогей разложения ленинской системы.

Каждый член Политбюро обязан был быть „теорети­ком". Политическое издательство систематически наводняло книжные магазины пухлыми фолиантами трудов, которые, конечно, не сочиняли сами .ленинцы", а писали их помощни­ки и референты. Никто эти книги не покупал, и их центра­лизованно рассылали по библиотекам. Не обошелся без сво­его „кирпича" и Черненко. В отличие от других соратников половину своих „сочинений" он посвятил ленинской темати­ке. Когда он был заведующим общим отделом ЦК, его под­чиненные подготовили ему несколько вариантов книги „Не­которые вопросы ленинского наследия в работе партийного и государственного аппарата". Но ничего, кроме тривиаль­ной и бессмысленной идеи о „возрастании роли партии в современных условиях", его сочинители придумать не смог­ли.

Единственное, что, пожалуй, он успел сделать, это пере­распределить обязанности членов Политбюро. Себе, по сло­жившейся в ЦК традиции, взял курирование вопросов обо­роны и госбезопасности, кадры. Но не мог удержаться и „повесил" на себя старые, знакомые по прежней работе чи­новничьи обязанности по руководству общим отделом ЦК и Управлением делами ЦК…".

В душе этот невзрачный и больной человек остался пунктуальным чиновником. Сохранилось его директивное указание, которое он потребовал довести до всех исполните­лей на местах, как только стал генсеком: какой ширины должны оставаться поля на деловых бумагах и сколько стра­ниц (предельно) должна составлять докладная записка. Ина­че — не принимать к рассмотрению…

Его референты, зная страсть Черненко к бюрократи­ческим вопросам, рылись в ленинских рукописях, пытаясь найти нечто новое в борьбе с этим хроническим большевист­ским недугом. В статье „О возрастании руководящей роли КПСС", опубликованной в „Вопросах истории КПСС" № 4 за 1980 год, дотошные помощники украсили матери­ал Черненко малоизвестным письмом Ленина, написанным в сентябре 1921 года Стомонянову. Ленин поучает: Вы „за­давлены работой… Так нельзя. Это ошибка. И ошибка может стать роковой. В большом деле нельзя работать не умея сва­ливать на других все подсобное… Организуйте так, чтобы Вы только направляли и проверяли. Иначе провалитесь".

За три года руководства страной, когда Ленин пытался своими записочками решать все и вся, он пришел к парадок­сальному выводу: руководитель должен „уметь сваливать на других…".

Бюрократическая система с ленинских времен искала ре­цепты своего оздоровления: то рабочий состав ЦК, то „суд за волокиту", теперь вот — умение „сваливать" на других…

Мне несколько раз приходилось встречаться с Черненко. Последний раз в ноябре 1984 года, за четыре месяца до его смерти. На большом правительственном приеме в честь оче­редной годовщины Октября в зале приемов Дворца съездов он должен был зачитать казенный текст приветствия гостям. Руки у генсека тряслись. Он задыхался. Слова было трудно разобрать. Листы речи едва держались в трясущихся руках. Пропускал целые строчки текста; зал в гробовой тишине, испытывая неловкость, жалость и другие подобные чувства, внимал бессмыслице. Генсек, страдавший тяжелой эмфизе­мой легких, почти умирал на глазах блестящей толпы.

У микрофона в Кремле стоял человек, символизировав­ший собой глубокий кризис тоталитарной системы. То кон­чался период безвременья. Ленинская система подошла к рубежу, где было нужно что-то делать.

Наследники Идеи, особенно если она сама подвержена эрозии, всегда несут печать ущербности и вторичности.

Пришло время Горбачева, время больших надежд, какой-то эйфории. Это время имеет точное начало: 11 марта 1985 года. Верилось: наконец-то появился лидер, достойный великой нации! Вначале всех потрясало нечто, обычное для нормального общества: Горбачев, выступая, свободно гово­рил без бумажки! Складно, гладко, умно! Такого в советской стране уже не помнили. Правда, наиболее проницательные уже тогда, в 1985 году, заметили, что, произнося речи в разных аудиториях, на разные темы, по разным поводам, он говорил почти одно и то же. Я, помню, возражал скептикам: он обуреваем одной реформаторской идеей и хочет, чтобы все в стране ее, эту главную идею, поняли и поддержали.

О Горбачеве — последнем „официальном" ленинце в плеяде генеральных и первых секретарей — говорить труд­но. На Западе пишут бесчисленные апологетические книги о нем, а на его родине — чаще сомнительные статейки или грязные книжонки типа „Князь тьмы", состряпанной Б.Олейником. Если судьба будет ко мне милостива и отведет еще некоторое время пожить в этом мире, я напишу хотя бы большой очерк о Горбачеве. Мне приходилось с ним не­сколько раз встречаться в различной обстановке: в период подготовки союзного договора, на презентациях, во время встреч Горбачева и Ельцина. Я был его горячим поклонни­ком, да и сейчас считаю, что его роль полностью будет оценена лишь за порогом XXI века. Но я же был и одним из первых, кто в парламенте его критиковал за „созерцательное" отношение к реформам, пассивность в карабахском кон­фликте и многое другое. Назавтра после выступления меня пригласили в Министерство обороны и предложили напи­сать рапорт об отставке…

А началось его время в духе давно заведенной традиции. Папы в Ватикане избираются по незыблемому обычаю. Пос­ледний Генеральный секретарь КПСС — тоже „короновал­ся" на должность по заведенному партийному ритуалу.

При полном анклаве 11 марта 1985 года открылось засе­дание Политбюро. Среди моих близких товарищей в воен­ной среде со страхом говорили: неужели будет очередной старик на год-полтора? Даже консервативный генералитет страшило такое продолжение перманентных похорон (не столько генеральных секретарей, сколько отечества). В зале заседаний было двадцать членов Политбюро, кандидатов в члены и секретарей ЦК (не прибыл только Щербицкий, опаздывал). Была реальная опасность того, что в кабинет первого лица войдет еще один старец — В.В.Гришин или, что еще хуже, Г.В.Романов.

Горбачев, как председатель комиссии по похоронам (это всегда очень много значило! Знак грядущего восхождения!), сразу же нарушил традицию, предоставив слово министру здравоохранения Чазову. Все услышали то, что уже знали о болезни Черненко, о том, что в 3 часа дня 10 марта больной потерял сознание, а в 19 часов 20 минут — скончался.

„Горбачев: Нам необходимо прежде всего решить вопрос о Генеральном секретаре ЦК КПСС. Прошу товарищей вы­сказаться по этому вопросу".

Громыко А.А. ждал и уже поднял руку…

„Громыко: …какие бы чувства нас ни охватывали, мы должны смотреть в будущее, и ни на йоту нас не должен покидать исторический оптимизм, вера в правое дело нашей теории и практики.

Скажу прямо. Когда думаешь о кандидатуре на пост

"Книга эта выйдет не раньше 1994 года. Я пишу эти строки в конце 1992 года. Идет процесс реанимации КПСС или ее разновидности. Думаю, что, если бы она смогла серьезно перейти на социал-демократические рельсы (о чем я пытался говорить, но меня согнали с трибуны XXVIII съезда), у нее могло быть какое-то историческое будущее. Но я слышал, как говорили новые лидеры коммунистов: «Это будет ленинская партия". Тогда ждать ничего хорошего люди от нее не смогут. Появятся и новые генсеки, но история не может повториться. Даже на какое-то время.

Генерального секретаря ЦК КПСС, то, конечно, думаешь о Михаиле Сергеевиче Горбачеве. Это был бы, на мой взгляд, абсолютно правильный выбор…

Еще одно соображение. Когда заглядываем в будущее, а я не скрою, что многим из нас уже трудно туда заглядывать, мы должны ясно ощущать перспективу. А она состоит в том, что мы не имеем права допустить никакого нарушения нашего единства…"

Как видим, все проходило как всегда. Первый выступаю­щий имеет решающее преимущество, к тому же Громыко использовал безотказное ленинское правило о единстве ря­дов… Другим оставалось только поддерживать

Тихонов, как бы извиняясь за прошлое выдвижение Чер­ненко, говорит: „Мое безоговорочное мнение — Генераль­ным секретарем быть М.С.Горбачеву". Гришин — „за", Соло­менцев, Кунаев, Алиев, Романов, Воротников, Пономарев, Чебриков — тоже все „за". Последний, поддержав кандида­туру, между прочим, заявил: „Чекисты поручили мне назвать кандидатуру т. Горбачева М.С. на пост Генерального секре­таря ЦК КПСС. Вы понимаете, что голос чекистов, голос нашего актива — это и голос народа".

Добавлю — в полицейском государстве, возможно, это и так.

Поддержали кандидатуру Горбачева Кузнецов, Шевард­надзе, Демичев (он напирал на то, что кандидат в генсеки „особенно много сделал в области развития нашего агропро­мышленного комплекса"), Зимянин, Лигачев, Рыжков, Руса­ков.

Горбачев был краток, благодаря за свое выдвижение, с которым они были должны пойти на пленум ЦК, чтобы проштамповать решение Политбюро.

Отмечу лишь несколько характерных моментов из пяти­минутной речи Горбачева: „..Девять лет моей работы в Став­ропольском крае и семь лет работы здесь со всей очевид­ностью показали мне, что в нашей партии заключен огром­ный творческий потенциал…

Нам не нужно менять политику.Она верная, правильная, подлинно ленинская политика (курсив мой. —Д.В). Нам надо набирать темпы, двигаться вперед, выявлять недостатки й преодолевать их, ясно видеть наше светлое будущее".

Не знаю, как напишет Михаил Сергеевич в своей книге воспоминаний об этом моменте Я, следуя документам, кото­рые стенографировались под руководством К.Боголюбова, вижу: Горбачев вел себя вначале абсолютно как все вновь избранные генсеки, клянясь в верности ленинскому курсу. Впрочем, иначе он и не мог, если бы что и „замышлял". Он был просто обязан так говорить

Однако Горбачев — не Брежнев, и не Черненко, и даже не Андропов. Это был партийный деятель, который, конеч­но, чувствовал сильнее других, что стране нужны, просто необходимы крупные перемены. Он также понимал, что сра­зу круто „забирать", поворачивать опасно. Хотя, по моему мнению, Горбачев собирался не ломать старую систему, а хотел лишь попытаться основательно ее отремонтировать, кое-что переделать, изменить. Но и это было необычайно смелым делом для столь заскорузлого, догматического и бю­рократического общества.

Я не собираюсь много писать в этой книге о Горбачеве как ленинце. Но скажу, что уже первые его даже мелкие шажки были по сути революционны. Так, в конце заседания Политбюро 4 апреля 1985 года он неожиданно, вне повестки дня, повел речь о борьбе с парадностью, чванством, славос­ловием и подхалимством.

Чтобы облегчить себе задачу, он просто зачитал боль­шое письмо старого коммуниста В.А.Завьялова из Ленингра­да, в котором тот высмеял Брежнева за бесчисленные золо­тые звезды, почетные президиумы, о славословии в адрес генеральных секретарей.

Горбачев как бы озвучил глас народа и резюмировал: ,Ленин говорил об авторитете руководителей, об авторитете вождей. Но его нельзя смешивать с авторитетом партии… Ведь не секрет, когда Хрущев довел критику действий Ста­лина до невероятных размеров, это принесло только ущерб, после которого мы до сих пор в какой-то мере не можем собрать черепки…"

Как нетрудно заметить, в одной этой фразе триединый Горбачев. Он за ленинский подход, за спокойную критику сталинизма, за осторожность в политике.

С позиции сегодняшнего дня — это робкая и двусмыс­ленная позиция. Но тогда иначе Горбачев говорить не мог, да, видимо, и не собирался.

Как я заметил, Горбачев к Ленину чаще всего обращался как к необходимому ритуалу, без излишней трескотни. Даже в своем программном докладе 23 апреля 1985 года на плену­ме ЦК он сказал лишь несколько дежурных фраз типа: „Вся жизнь, весь ход истории убедительно подтверждают вели­кую правоту ленинского учения". Его отношение к Лени­ну и ленинизму спокойное, без идеологической экзальтации, но и без малейших попыток критического пересмотра несо­стоятельных пророчеств вождя. Правда, иногда он о Ленине высказывался в период перестройки и весьма традиционно, апологетически. Так, на заседании Политбюро 15 октября 1987 года (два с половиной года перестройки прошло!), ког­да обсуждался проекту доклада на торжественном заседании, посвященном 70-летию Октября, он назвал решение Ленина о переходе к социалистической революции „гениальным". Хотя, по моему мнению, которое не было таким еще не­сколько лет назад, это была одна из крупнейших историче­ских ошибок XX века, если не самая крупная. Буржуазно– демократическая Россия сохранилась бы как великое госу­дарство по уровню как своей цивилизованности, так и соци­ально-экономического развития, была бы одной из самых прогрессивных стран планеты. Горбачев в оценке Ленина мыслил очень традиционно, без учета глубокой ущербности ленинской социальной методологии. Но мы все тогда еще были в глубоком плену ленинизма. Никто не может „выско­чить" из своего времени, хотя бы на десятилетие вперед.

Таким был тогда Горбачев: сделав шаг вперед, тут же потихоньку — полшага назад. Он оказался человеком, кото­рый понял жизненную необходимость перемен, как он выра­зился, „перестройки". Но в большинстве случаев его шаги были половинчатыми, нерешительными, иногда двусмыслен­ными. Думаю, это не от ума, а от характера. Но для истории это оказалось в конце концов благом.

Правда, в некоторые решающие моменты у него достава­ло силы воли проявить государственную решимость. Напри­мер, в выводе войск из Афганистана, возвращении Сахарова из ссылки, принятии резкого решения в отношении военных после пролета в мае 1987 года самолета Руста. Порой эта решимость была сомнительного содержания по по­следствиям. Так, когда первый заместитель министра финан­сов В.В.Деменцев пытался на заседании Политбюро возра­жать против огульного сокращения продажи водки, Горба­чев его резко прервал: "В том, что Вы сказали, ничего нового нет. Каждому из нас известно, что имеющиеся на руках деньги покрывать нечем. Но Вы не предлагаете ничего друго­го, как спаивать народ. Так что докладывайте свои сообра­жения короче: вы не в Минфине, а на заседании Политбю­ро…

Горбачев часто поступает как типичный „идеологиче­ский боец", подлаживаясь под голоса и мнения своих стар­ших коллег (когда он еще не был генсеком).

И тем не менее это был, безусловно, новый во многих отношениях Генеральный секретарь, несвободный, однако, от груза партийных привычек цековской верхушки и стерео­типов советского мышления, как и многие из нас. Вместе с тем Горбачев лишь где-то к началу 90-х годов постепенно освободился от сильно заметного вначале провинциализма.

Псевдопатриоты, большевики и националисты часто склоняют его имя в связи с распадом СССР. Но имен­но Горбачев до последнего пытался спасти Союз. Как и Б.Н.Ельцин, я это могу подтвердить, поскольку присутство­вал на некоторых заседаниях по подготовке нового союзно­го договора.

Жаль, до бесконечности жаль, что погиб Союз. А ведь жизнеспособная конфедерация вполне могла сохраниться. Я и сейчас считаю, что время ее еще не ушло. Но не Горбачев и не Ельцин „развалили" Союз. Глубинная мина под Союз была заложена еще Лениным в 1920 году, когда Политбю­ро стало ликвидировать губернии и создавать националь­ные формирования. Это — главная причина распада СССР. В условиях диктатуры это не грозило дезинтеграцией страны, но, как только начался демократический процесс, заработа­ли центробежные силы…

Историческая логика вела к новому типу отношений республик, возможно, повторюсь, в форме демократической конфедерации. Но силы старого, консервативного мира ком­мунистического прошлого 19 августа 1991 года сделали нео­братимый шаг, который, независимо от их намерений, при­вел к распаду великой страны. То была вторая, производная, „вспомогательная" причина краха Союза.

Роль Горбачева как последнего официального „ленинца" заключается не в том, что он разрушил тоталитарную систе­му. Нет. Он ее не разрушал. Он просто не мешал ее саморас­паду.

Ленинские „наследники"… Ленинское „наследство"… Все это уже принадлежит истории, хотя ленинизм еще не умер. Но любые попытки силой возродить его обернутся катастро­фой, сопоставимой лишь с событиями 1917—1921 годов.

Мы с вами спокойно можем сегодня говорить о крес­тьянских вождях: Разине, Болотникове, Пугачеве. А настоя­щих пролетарских вождей в России никогда не было. Ленин, строго говоря, — вождь не классовый, хотя он три десятиле­тия не переставая говорил о диктатуре пролетариата. Это лидер бунта, смуты, катаклизма. Диктатура пролетариата для него была не целью, а средством.

Историческая сила Ленина в том, что он смог затронуть извечные струны надежд людей на счастье и справедливость.

Историческая слабость его в стремлении осуществить эти надежды неограниченным насилием, попранием всех сво­бод и прав людей.

Еще много граждан в России, которые и сегодня молят­ся Ленину. Пусть это не вызывает ни гнева, ни насмешек. Несвобода сидит глубоко в нас, и потребуются долгие годы, когда о Ленине, его наследстве и наследниках мы сможем говорить так же спокойно, как о российских крестьянских вождях, российском самодержавии, феврале 1917 года, став­ших историческими предтечами великой трагедии свободы.

Исторический Ленин

В истории есть люди, о которых спорят целые эпохи. Ленин — один из них. Правда, до недавнего времени на родине Ульянова можно было говорить о нем лишь в превос­ходной, божественной степени. Затем, когда политический маятник качнулся в другую сторону, о вожде большевиков стали говорить совсем иное, часто явно вымышленное и явно незаслуженное

Но каким все же был Ленин? Вы прочли несколько глав о нем, и я хотел бы сделать несколько завершающих мазков на портрете вождя, человека, оставившего самый глубокий шрам в судьбе России. Работая над портретом и прочтя „ку­бические метры" литературы,посвященные вождю, его пар­тии и ее деяниям, я в конце концов пришел к парадоксально­му выводу» что никакой „Ленинианы" у нас нет; о больше­виках мы знаем меньше, чем об эсерах и меньшевиках, об Октябрьской революции меньше, чем о Февральской. По­чему?

Смещенный ракурс исследования, откровенная апологе­тика, умолчания, идеологическая заданносгь, а часто и фаль­сификации привели к тому, что есть гигантская по объему литература, но в высшей степени односторонняя, тенденци­озная, пристрастная.

„Берясь" за Ленина как часть трилогии „Вожди", я пони­мал, что сказать что-то новое и честное можно лишь в том случае, если придерживаться принципа: ни хулы, ни аполо­гетики. У вас, возможно, сложилось впечатление, что я по­дошел предвзято к личности выдающегося российского ре­волюционера. Смею вас уверить, что это не так. Просто я был вынужден сказать много такого, что не было известно простому читателю. Нельзя было создавать слащавую пасто­раль, их написано у нас множество. Мрачный портрет — вина не писателя, а той Системы, которой было выгодно сделать из Ленина идеологическую мумию: беспорочную, безгрешную, всевидящую, всезнающую, правую во всех слу­чаях жизни. А Ленин был грешным человеком, очень греш­ным. Но этого греховного „величия" мы не видели.

Исторический Ленин — это человек во плоти, в коем засела маниакальная мысль добиться с помощью революции утопического правила: „Каждый по способностям, каждому по потребностям". А для этого, по Ленину, нужно было заставить людей, чтобы они „работали поровну, правильно соблюдали меру работы и получали поровну". А контроль за соблюдением „меры работы" будет такой, что „от него нельзя будет никак уклониться", „некуда будет деться". По поводу этих воззрений, стоящих в ряду с взглядами Фу­рье, Сен-Симона, Оуэна, не стоило бы много и говорить*. В человеческой истории всегда было немало мечтателей, про­стодушных людей, утопистов, прожектеров, большинство из которых помнят только самые дотошные историки. Не будь 1917 года, о Ленине сегодня знал бы один человек из тыся­чи, а может быть, и значительно меньше. Хотя в специаль­ных изданиях, словарях М.М.Филиппова, Брокгауза и Эфро­на (малый словарь), Ф.Павленко фамилия Ульянова-Ленина упоминается уже с 1900 года. Но это весьма краткие со­общения, которые могли заинтересовать лишь самых узких специалистов-исследователей.

Исторический Ленин — это человек, который, кроме взращивания маниакальной идеи, оказался способным еще на два деяния: смог создать орудие для попытки реализовать коммунистическую идею на практике и проявить способ­ность заметить, уловить уникальный момент фактического безвластия в России, когда ему ничего не оставалось другого, как поднять и подобрать эту власть.

Исторический Ленин — это революционер, который смог в момент кульминации проявить решительность на гра­ни исторической авантюры, но которая, вопреки всеобщему скепсису буржуазных политических лидеров в России, была тогда вознаграждена. Это был самый крупный приз в XX веке — диктаторская безраздельная власть над великой стра­ной.

Исторический Ленин, вопреки сложившимся стереоти­пам и мифам партийной пропаганды, — человек антигуман­ного склада, видевший высшую реальную ценность не в че­ловеческой жизни, ее свободе и правах, а во власти. Ленин стал главой правительства страны, которую едва ли любил. Его уничижительные, язвительные филиппики о „русском человеке — плохом работнике", о „русских дураках" — на­глядное тому свидетельство. Он не был патриотом России, ибо был готов пожертвовать огромной ее частью для сохра­нения большевистского господства. Могут возразить, что после большевистского переворота Ленин не раз заявлял: „Мы оборонцы" с 25 октября 1917 года. Мы за "защиту отече­ства…".

Фарисейство этих слов поразительно. Нужно было бы точнее сказать: „Мы за защиту своей власти…" Еще вчера желать поражения отечеству (хотя и прикрываемое словами „временного правительства") — а сегодня уже диаметрально противоположная позиция. Беспринципный прагматизм все­гда был оружием большевиков.

Правда, в партийных воспоминаниях довольно часто муссируется идея: насколько Ленин любил Россию, настоль­ко он ненавидел ее врагов. Приводят даже воспоминания А.К.Воронского (павшего, кстати, то ли от "любви" ленин­цев, то ли от большевистской „ненависти" в годы большого террора), якобы заявившего: „Великая любовь рождает и ве­ликую ненависть. И то, и другое у Ленина до краев: нена­висть к России царей, дворян и помещиков и любовь к Рос­сии непрестанного, страдальческого труда".

Великая любовь может рождать только любовь. У нена­висти иные корни.

Ленин не сразу стал таким. Но его эволюция к тому, что я сказал выше, была без больших зигзагов.

Ранний Ленин на пороге века был почти типичный рос­сийский социал-демократ с радикальным уклоном. Это тот Ленин-Ульянов, который, наблюдая за Россией из-за рубе­жа, мог строить абстрактные революционные схемы, злобно поносить царя, давать советы из спокойной Европы по активизации революционных выступлений. На этом раннем эта­пе происходит размежевание Ленина с либеральной социал–демократией и переход на радикальные рельсы. Ленин еще со времени первой русской революции повел яростные ата­ки на либералов. В кадетах, либеральной интеллигенции, лю­дях типа Струве, Кусковой, Прокоповича, Пешехонова, Анненского, Муромцева, Чупрова он увидел чуть ли не глав­ную опасность своим планам. Антилиберализм Ленина (не все тогда это поняли) — это противостояние свободе как политической и нравственной ценности. Происходит „боль­шевизация" сознания. Похоже, что ранний Ленин, осев за рубежом, не видел для себя места в России. Только в случае революции. Но еще в январе 1917 года он мало в нее верил.

Зрелый Ленин — это лидер большевиков в годы импери­алистической войны. Ульянов-Ленин оказался одним из не­многих социал-демократов, который увидел в империалиста ческой войне своего союзника. Он понял раньше других, что самодержавие пало в результате неспособности довести войну „до победного конца". Война же явилась и главной причиной поражения Февральской революции. Победители Февраля не знали, как достойно выйти из войны. А Ленин — знал, даже если это недостойный путь. Ленин приходит к парадоксальному выводу, глубоко антипатриотическому по своей сути: войну нужно похоронить, даже ценой пораже­ния России. Исторический Ленин — это человек, сделавший в революции главную ставку на поражение России в войне. До этого никто додуматься не смог. Ибо для этого нужно было не любить свое отечества Он предал союзников Рос­сии, они потом, победив Германию и без России, помогли вернуть Ленину гигантский кусок российского государства, который тот отдал немцам.

Весь вопрос тогда упирался в политическую методоло­гию: как использовать войну для инициирования революци­онного взрыва. Ленин против мира — так может быть похо­ронена революционная идея. В октябре 1914 года, когда европейские социал-демократы лишь искали пути, как при­нудить свои правительства к миру, Ленин писал Шляпнико­ву: „Неверен лозунг „мира" — лозунгом должно быть прев­ращение национальной войны в гражданскую войну". На этом Ленин не остановится: будет добиваться поражения в войне собственного правительства. Это национальное пре­ступление мы десятилетиями считали великой ленинской по­литической мудростью.

Этот момент для понимания исторического Ленина чрез­вычайно важен: для достижения своей цели он готов пере­ступить через святыни патриотизма, национальной чести и просто гражданской порядочности. Цель превыше всего!

Поздний Ленин (если так можно выразиться) — человек, ставший главой революционного правительства. Вооружен­ный только теоретическими схемами и никогда никем не управлявший, Ленин просто беспомощен перед обвалом про­блем. Он может вначале выдвинуть лишь конфискационную идею: изъять, реквизировать, экспроприировать. На этом пути одно средство — беспощадная диктатура. Еще два-три месяца назад с серьезным видом рассуждавший об отмира­нии государства, Ленин вынужден лихорадочно создавать армию, трибуналы, наркоматы, инспекции, секретные отде­лы, дипломатическую службу. Лишь обращение к презрен­ным буржуазным „спецам" позволяет хоть как-то наладить функционирование государственных структур. Распоряже­ния Ленина, как и Совнаркома, на первых порах поверхност­ны, случайны, непродуманны, но жестки и жестоки. А ведь сколько после появилось апологетических книг, сборников и диссертаций типа "Ленин о государственном строитель­стве"…

Исторические штрихи на портрет Ленина нанесли мно­гие люди, как большевики, так и лица, которых нельзя запо­дозрить в ношении „пролетарских очков" или классовом при­страстии. Эти свидетельства весьма важны, ибо многотомье партийных воспоминаний большевиков повторяет лишь на разные лады одно слово: „гений". Только немногие из этих воспоминаний, и прежде всего Н.К.Крупской,Троцкого, Зи­новьева, Каменева, Бухарина, Раскольникова, Луначарского, Крестинского, Иоффе, Ганецкого, Малькова и некоторых других, привносят в палитру красок портрета некие новые человеческие черты исторического Ленина, а не большевист­ской иконы. Тем более что до недавнего времени воспоми­нания В.А.Антонова-Овсеенко, А.С.Бубнова, Н.П.Горбунова, М.С.Кедрова, Г.И.Ломова (Оппокова), В.И.Невского, И.А. Пятницкого, В.Я.Чубаря, А.В.Шотмана, И.С.Уншлихта, Б.З.Шумяцкого и некоторых других были сокрыты в секрет­ных хранилищах (как же — ведь это „враги народа") партии, прямо причастной к уничтожению этих и миллионов других людей. Даже после смерти Ленина не могли быть опублико­ваны честные воспоминания. Он еще при жизни был превра­щен партийной пропагандой в некоего идола, о котором можно было говорить и писать только в соответствии со сложившимися идеологическими канонами.

Справедливо писал после смерти Ленина большой рос­сийский интеллигент, лидер кадетов Павел Николаевич Ми­люков, что „над самой личностью человека, совершившего над своей страной из убеждения величайшее злодейство, ко­торое когда-либо удавалось совершить профессиональному тирану, суждение истории сложится не сразу. Надо будет начать с отделения лица от легенды, которой успело густо покрыться его имя".

Постараюсь к тому, что я написал в книге, добавить наиболее характерные мазки некоторых людей к портрету, эскиз которого — передо мной. Надеюсь, что это придаст больший исторический характер силуэту человека, которого нет среди нас уже семь десятилетий.

Н.К. Крупская. „Таких жестов, как битье кулаком по столу или грожение пальцем, никогда не было.. Говорил быстро. Стенографисты плохо записывали… стенографисты у нас были тогда плохие, и конструкция фраз у него труд­ная… После споров, дискуссий, когда возвращались домой, был часто сумрачен, молчалив, расстроен… Никак и никог­да ничего не рисовал… Очень любил слушать музыку. Но страшно уставал при этом… Как правило, уходил после пер­вого действия как больной… Перед всяким выступлением очень волновался: сосредоточен, неразговорчив, уклонялся от разговоров на другие темы, по лицу видно, что волнуется, продумывает. Обязательно писал план речи… Копанье и му­чительнейший самоанализ в душе ненавидел… Адоратскому до деталей рассказывал, как будет выглядеть социалистиче­ская революция…"

Г.Е. Зиновьев. „..А было ли сознание (ощущение), что он (Ленин. —Д.В.) призван? Да, это было! Без этого он не стал бы Лениным. Без этого (именно ощущение) вообще нет во­ждя. Одно время (когда В.И. боролся еще за признание) отношение к нему лично (то есть именно не ,лично", а поли­тически и теоретически) было для него критерием, мерой вещей…

Ленин любил пугать: если будем делать ошибки — по­летим и т.д.".

М.И.Ульянова. „Больше чего-либо другого занимало Вла­димира Ильича в этот период (1922—1923 гг.) сельское хо­зяйство. „Если нельзя заниматься политикой, надо заняться сельским хозяйством"… Мысли о занятии чем-либо иным, а не политикой, приходили, однако, Владимиру Ильичу в голо­ву лишь тогда, когда он чувствовал себя плохо и пессими­стически смотрел на возможность выздоровления. Но стои­ло наступить хоть небольшому улучшению, как все мыс­ли его направлялись опять-таки к политической деятель­ности".

В .М.Чернов. „Ум Ленина был энергетический, но холод­ный. Я бы сказал даже: это был прежде всего насмешливый, язвительный, циничный ум. Для Ленина не могло быть ниче­го хуже сентиментальности…* Это был отличный революци­онный и государственный деловик, но исторический прови­дец это был просто никакой. Его „малый политический ра­зум" был блестящий; его „большой политический разум" был перманентным банкротом… Как человек „с истиной в карма­не", он не ценил творческих исканий истины, не уважал чужих убеждений, не был проникнут пафосом свободы… Воля Ленина была сильнее его ума. И потому ум его в своих извилинах и зигзагах был угодливо покорен его воле… Ле­нин был добродушен. Но добродушие и доброта не одно и то же… Это добродушие есть просто побочный продукт бла­годушной удовлетворенности, происходящей от сознания силы. Таким же добродушием большого сенбернара по отно­шению к маленьким дворнягам был полон и Ленин по отно­шению к своим „ближним".

Анжелика Балабанова. „Ленину нужны были соучастни­ки, а не соратники. Верность означала для него абсолютную уверенность в том, что человек выполнит все приказы, даже те, которые находятся в противоречии с человеческой со­вестью… Ленин никогда не отрицал тех действий и поступ­ков, за которые он нес ответственность, так же как не пы­тался он уменьшить тяжесть их последствий, потому что он всегда действовал с самонадеянностью в правоте своего дела и был пропитан уверенностью, что только его теория — большевизм — сможет восторжествовать… Он был нетерпи­мым, упрямым, жестоким и несправедливым в общении со своими оппонентами (оппонентами большевизма и никог­да — личными врагами)".

А.Д.Нагловский. "Ленин ходил по трибуне из угла в угол и, сильно картавя на „р", говорил резко, отчетливо, ясно. Это была не митинговая речь… У Ленина была даже не речь. Ленин не был оратором, как, например, Плеханов, гово­ривший в французской манере с повышениями и понижения­ми голоса, с жестами рук. Ленин не обладал искусством речи. Ленин был только логик. Говоря ясно, резко, со всеми точками над i, он с огромной самоуверенностью расхаживал на трибуне и говорил обо всем таким тоном, что в истинно­сти всего им высказываемого вообще не могло быть никаких сомнений…"

А.Ф.Керенский. „Везде с 11 ноября 1918 года — переми­рие, мир. Только Россия постоянно мобилизуется, милитари­зуется, обороняет красное отечество". Разве не большевики во имя немедленного мира подняли знамя бунта против все­народной революции и начали гражданскую войну?.. Не по­тому ли, что в России четвертый год свирепствует нелепый, выдуманный Лениным и его сподручными, коммунистиче­ский строй?"

А.Ш.Суприн. „Из-за стола поднимается Ленин и делает навстречу несколько шагов. У него странная походка: он так переваливается с боку на бок, как будто хромает на обе ноги; так ходят кривоногие, прирожденные всадники.. Ни отталкивающего, ни величественного, ни глубокомысленно­го нет в наружности Ленина… Разговаривая, он делает рука­ми близко к лицу короткие тыкающие жесты. Руки у него большие и очень неприятные: духовного выражения мне так и не удалось поймать…

Ночью, уже в постели, без огня, я опять обратился памя­тью к Ленину, с необычайной ясностью вызвал его образ и… испугался. Мне показалось, что на мгновение я как будто бы вошел в него, почувствовал себя им.

В сущности, подумал я, этот человек — такой простой, вежливый и здоровый — гораздо страшнее Нерона, Тиберия, Иоанна Грозного. Те, при всем своем душевном уродстве, были все-таки люди, доступные капризам дня и колебаниям характера. Этот же — нечто вроде камня, вроде утеса, кото­рый оторвался от горного кряжа и стремительно катится вниз, уничтожая все на своем пути. И притом — подумай­те — камень, в силу какого-то волшебства —мыслящий?"

К.В.Радек. „Это было в марте 1916 года. Это было в Берне. В.И. ужасно устал, страдал бессонницей, и Надежда Константиновна попросила затащить его каким-нибудь об­разом в кабак, чтобы Ильич немного проветрился… Ильич любил пильзенское пиво. В марте месяце немцы, которые изобрели не только марксизм, но и самое лучшее пиво, про­изводят самое чудеснейшее пиво, которое называется „Сальватор". Вот этим „Сальватором" я соблазнил Ильича. …Нече­го греха таить, мы выпили несколько крупных кувшинов этого пива, и, может быть, благодаря этому Ильич, несмотря на свою глубочайшую сдержанность, на одну минуту поте­рял ее. Это было ночью, когда я его проводил домой… тогда он сказал несколько слов, которые врезались мне в память на всю жизнь: „Что же, я двадцать лет посылаю людей на нелегальную работу, проваливаются один за другим, сотни людей, но это необходимо…"

А.Н. Потресов. „Легенды о Ленине меняют легенды о Марксе. В самом деле: Маркс — он только создал учение, Ленин же создал дело. Пусть ошибался Ленин, но он оши­бался, искренне веря и лично принося этой вере жертвы, которые редко кто приносил. Маркс — это Иоанн, создав­ший учение Христа, но Ленин — это сам Христос, который был распят на кресте… Он до сих пор еще жив, этот гип­ноз"

Думаю, хватит приводить свидетельства лиц, лично знавших, видевших Ленина, встречавшихся с ним. Этой мо­заичной картиной впечатлений, воспоминаний и наблюде­ний я хотел лишь подчеркнуть, что любой самый тщательно выписанный портрет, даже профессиональная фотография, не в состоянии схватить все оттенки, полутона, черты, гра­ни личности, ее характер» и тем более интеллекта. Приве­денные зарисовки (а их в литературе множество) не являют­ся свидетельством того, что лишь Ленин обладал бесконеч­ным личностным богатством. Нет. Каждая личность не­повторима, уникальна, но так уж принято у людей, что прожектор своего внимания они направляют прежде всего на лидеров, вождей, полководцев, эстрадных див, олимпий­ских чемпионов, ясновидящих, выдающихся музыкантов, танцовщиц и художников. Такова особенность человече­ской психологии.

Приведенной мозаикой наблюдений людей, которые и сами оставили заметный след на пыльных ступенях исто­рии, автор стремился подчеркнуть, что Ленин, при всей своей интеллектуальной мощи, огромной воле, умении гиб­ко маневрировать в самых безнадежных ситуациях, был од­номерным человеком. Он всю жизнь был в плену идеи ре­волюции, идеи диктатуры пролетариата. Это не может не „повредить" человека. Жизнь свою он подчинил только ре­волюции, историческая ценность которой в XX веке по крайней мере сомнительна. Мое заключение не является ни одобрением, ни осуждением. Но человеческая история была бы слишком однообразной, если бы в ней не было под­вижников, пионеров, бунтарей, первооткрывателей, мятежников, возмутителей. Людям остается лишь сожалеть, если вед эта сверхчеловеческая устремленность не приводит к Богу. В случае с Лениным все так, к сожалению, и прои­зошло.

Смею утверждать, что Ленин не в полной мере стал только историческим, ибо его деяния, мысли, программы и принципы еще живут в сегодняшней политике, волнуют не­мало людей, становятся объектом идеологических и полити­ческих схваток. Ленин пока часть нашего взъерошенного бытия: в названиях колхозов, обесцененных ассигнациях, орденских колодочках, призывах новых коммунистических лидеров следовать ленинским путем. Ленин — глубоко в нас, нашем сознании. Многие из нас все еще пленники Ле­нина.

Века истории тушат страсти, хоронят мелкие бытовые детали, притупляют боль противостояния и борьбы. Пока Ленин не стал таким и, видимо, не скоро станет. Лишь время отольет его в нашей памяти историческим, каким он был. Хотя легенды и мифы обладают способностью жить очень долго. Одно ясно: великий мятежник Ленин навсегда вошел в историю человеческой цивилизации. За порогом XXI века взгляд на него станет более спокойным, взвешен­ным, проницательным.

В историческом Ленине останется группа интеллекту­альных и нравственных черт, которые, на мой взгляд, и де­лают его портрет цельным и монолитным. Он не может быть Янусом, как бы его ни изображали. Цельность харак­тера — несомненна. Я бы назвал Ленина тотальным боль­шевиком, который смог в себе аккумулировать, соединить, переплавить многие черты, которые сделали вождя неповто­римым явлением. Хотя бы бегло назову некоторые качества.

Ленин — одержимый до исступления революционер. Он останется в памяти человеческой как Антихрист XX века, социальный еретик, основатель и проводник жестокой философии, посягнувший на вечную ценность — Свободу, соблазнивший людей стадным „раем". Достаточно еще раз вспомнить те несколько дней до октябрьского переворота, когда лидер большевиков как будто советовался с Провиде­нием, столь безгранична была его вера в наступление непов­торимого момента. В критической ситуации он обычно тре­бовал: „Если не сделаем — погибли!" Его уверенность в успехе революции была фанатичной. „Мы должны пом­нить, — говорил Ленин, — что у нас должно быть либо величайшее напряжение сил в ежедневном труде, либо нас ждет неминуемая гибель". Он был готов ходить по само­му острию ножа, сжигая все мосты, когда путей к отступле­нию уже не было. Хорошо сказал об этом Виктор Чер­нов: „Много раз Ленину удавалось выжить только благо­даря просчетам его противников. Часто это была слепая удача, но она обычно приходит к тем, кто знает, как продер­жаться в периоды неудач…

Есть некий высший здравый смысл в человеке, который тратит последние капли своей энергии, несмотря на то что все против него — логика, судьба, обстоятельства. Этим „иррациональным здравым смыслом" природа наделила Ле­нина в избытке. Благодаря такому упорству он неоднократ­но спасал партию в ситуациях, которые казались безнадеж­ными".

В решающий момент у Керенского не оказалось ни одной верной дивизии; Деникин рано поверил, что Москва в его руках; белые генералы не смогли договориться об эле­ментарном — координации своих усилий на различных фронтах. О неожиданных подарках судьбы Ленину мож­но говорить долго. Казалось, слепой случай спас Ленина и большевиков. Но нужно было суметь использовать эти шансы. Ленинская одержимость, до исступления, порой поч­ти до истерики, и готовность пожертвовать пол-Россией спасли его неправое дело.

Ленин при всей его внешней мягкости, даже доброду­шии, внутренне был готов к страшной жестокости во имя спасения революции. Вождь большевиков никогда в сво­их сочинениях не ссылается на Нечаева, хотя по своему духу — его глубокий единомышленник. Как вспоминал В.Бонч-Бруевич, Ленин говорил ему о Нечаеве с восторгом, в частности, о той части брошюры террориста, где он пред­лагал уничтожить всю царскую семью184 . Не удивляет в этой связи его роль в трагических событиях в Екатеринбур­ге летом 1918 года, множество личных распоряжений о рас­стрелах и даже повешениях.

В Ленине жил особый тип диктатора — верховного вы­разителя революционной диктатуры. Если Сталин мог унич­тожить человека лишь потому, что он когда-то заметил в нем уличное сопротивление, строптивость или несогласие, то Ленин одобрял самые жестокие меры в уверенности, что без этого большевики не смогут осуществить диктатуру пролетариата. Ленин лично не был мстителен, но считал, что жернова диктатуры не должны ни на минуту останавли­ваться, иначе погибнет революция. Это якобинство души не менее опасно, чем сталинское вампирство, ибо как-то „обла­гораживало" насилие, жестокость, придавало им революци­онный ореол. Для Ленина насилие — тотальный фактор.

В 51-м томе Полного собрания сочинений на странице 68 опубликовано письмо Ленина к Троцкому, написанное 22 октября 1919 года. Даже те, кто читал это письмо (повто­рю — ленинские труды по „своей охоте" изучало очень мало людей), не могли ведать, что и здесь есть купюра. В этом письме Ленин убеждает Председателя Реввоенсовета Республики: „Покончить с Юденичем (именно покончить — добить) нам дьявольски важно". Дает советы, как быстрее „добить". Один из советов редакторы сочинений (но всегда такие вещи утверждались в ЦК партии) опустили. А он был такой: „…мобилизовать 10 тысяч буржуев, поставить позади их пулеметы, расстрелять несколько сот", чтобы „добиться настоящего массового напора на Юденича…".

У Ленина нашлись последователи. Через два десятиле­тия. …Осенью 1941 года Жуков и Жданов докладывали Сталину из Ленинграда, что немецкие войска, атакуя наши войска, гнали перед собой женщин, детей, стариков, ставя тем самым в исключительно трудное положение обороняю­щихся. Дети и женщины кричали: „Не стреляйте!", „Мы — свои!", „Мы — свои!..".

Сталин среагировал немедленно. Ведь он был настоя­щим ленинцем. „Говорят, что немецкие мерзавцы, — дикто­вал Верховный Главнокомандующий, — идя на Ленинград, посылают вперед своих войск стариков, старух, женщин, детей… Мой совет: не сентиментальничать, а бить врага и его пособников, вольных или невольных, по зубам… Бейте вовсю по немцам и по их делегатам, кто бы они ни были, косите врагов, все равно, являются ли они вольными или невольными врагами…"

Комментировать эти красноречивые и страшные доку­менты нет необходимости. Ленин, подчеркнем лишь, оказал­ся в XX веке „пионером" этого чудовищного „метода".

Но Ленин полагал, что жестокость уместна не только на войне. На заседании коммунистической фракции ВЦСПС он говорил 12 января 1920 года: „Кровавая война окончена, а война бескровная, но настоящая война, с военной дисци­плиной… не окончена". Ленин хотел бросить армию на тру­довой фронт, милитаризовав труд, и не испытывал в этом колебаний. „Если мы не останавливались перед тем, чтобы тысячи людей перестрелять, мы не остановимся и перед этим…" Готовность к жестокости во имя революционной целесообразности была имманентно присуща Ленину. Толь­ко Сталин и Троцкий, из большевистских лидеров, могут быть сопоставимы с этой тотальной готовностью к жестокостям во имя достижения политических целей.

Для исторического Ленина присуще отсутствие нрав­ственной щепетильности, если дело заходило об интересах партии и революции. В соотношении политики и морали последняя всегда занимала у Ленина подчиненное положе­ние. Часто это касалось весьма важных вопросов. В июле 1921 года Ленин одобрил парафированное в Риге соглаше­ние о поддержке дашнаков в вопросе о присоединении туpецкой Армении к Армянской республике. Но по представ­лению Чичерина через неделю на сто восемьдесят градусов изменил свою точку зрения. В политике так бывает, но какова в этом случае мораль? Ленин всегда жертвовал мора­лью во имя политического выигрыша.

Вождь одобрил сватовство и женитьбу большевика Вик­тора Таратуты во имя получения в партийную кассу денег фабриканта Шмита.

—    Но каков Виктор? Ведь это подло по отношению к девушке? — заметил профессор Рожков.

—    Ни Вы, ни я не смогли бы жениться на богатой купчихе из-за денег. А Виктор смог, значит, он весьма по­лезный для партии человек! — заключил с улыбкой Улья­нов.

Нравственный релятивизм Ленина глубоко осознан и подчинен делу, которому он посвятил свою жизнь. Ведь „нравственно все то", гласит его знаменитая формула, „что способствует победе коммунизма". Если бы все люди при­держивались таких принципов (в соответствии со своими политическими убеждениями), то жизнь была бы всеобщим кошмаром. В том-то и сила человеческой цивилизации, что, несмотря на попрание людьми, группами, общностями раз­личных масштабов различных моральных установлений, ос­новная часть людей основные нормы общечеловеческой нравственности соблюдает.

Может быть, в конце концов, в XXI веке нашу цивили­зацию спасут именно общепринятые нормы морали, а не политики перед глобальными угрозами экологической опас­ности, военной конфронтации, расовыми и национальными аномалиями. Это было бы, в известном смысле, планетарное сознание, большевиков же волновала, лишь планетарная ре­волюция.

Исторический Ленин предпочитал исторической страте­гии стратегию момента. Часто он действовал без ясного пла­на, имея в виду лишь общие цели. Был готов диаметрально изменить политические лозунги, если видел, что это бы­стрее продвинет его к цели.

Поддерживая длительное время Учредительное собра­ние, решительно отказался от него, как только убедился, что большевики будут там в меньшинстве. Заявлял до рево­люции, что сепаратный мир недопустим с немцами; придя к власти, сразу же стал искать пути сепаратного мира с Гер­манией. "Уже к 20-му году „военный коммунизм", основан­ный на сплошных реквизициях, завел страну в голодный тупик. Казарменная методология ставила под вопрос суще­ствование страны. Даже радикальный Троцкий, приехав в январе 1920 года с Урала, стал говорить в ЦК: „Надо отка­заться от „военного коммунизма"… Методы „военного ком­мунизма", навязывавшиеся всей обстановкой гражданской войны, исчерпали себя, и для подъема хозяйства необходи­мо во что бы то ни стало ввести элемент личной заинтере­сованности, т.е. восстановить в той или другой степени вну­тренний рынок. Я представил Центральному Комитету про­ект замены продовольственной разверстки хлебным налогом и введения товарообмена".

Ленин был решительно против. ЦК поддержал Ленина. Еще почти год страна, благодаря ортодоксальному упор­ству Ленина, умирала. Продовольственные отряды опусто­шали уже разграбленные деревни. Вождь большевиков все еще продолжал верить, что нажим, напор, угрозы, репрес­сии заставят мужика безвозмездно трудиться. Аргументы у него были прежние: „Мы уложили десятки тысяч лучших коммунистов за десять тысяч белогвардейских офицеров и этим спасли страну. Эти методы нужно сейчас приме­нять — без этого хлеба не подвезете…"

Ленин продолжал упорствовать в сохранении курса „во­енного коммунизма". И лишь когда погибли еще сотни ты­сяч людей — от расстрелов, мятежей, голода, — он сдался. Родился нэп. И Ленина стали считать „отцом новой эконо­мической политики". Но это совсем не так. Вождь больше­виков был вынужден сделать шаг навстречу элементарному товарообороту. Иначе — гибель.

Однако уже через год Ленин и сам уверовал, что про­тив нэпа он не выступал. Хотя и признавал, что „на эконо­мическом фронте с попыткой перехода к коммунизму мы к весне 1921 года потерпели поражение более серьезное, чем какое бы то ни было поражение, нанесенное нам Колчаком, Деникиным или Пилсудским, поражение гораздо более се­рьезное, гораздо более существенное и опасное". Всего через год после того, как Ленин настаивал на сохранении политики „военного коммунизма", он уже уверенно говорил другое: „Мы не должны рассчитывать на непосредственно коммунистический переход…"

Стратегия момента для Ленина всегда играла особое значение.

Я должен высказаться еще об одной черте историческо­го Ленина, изложение которой, вероятно, вызовет наиболь­шие возражения, протесты и опровержения. Но все же…

Все идеи Ленина совершить кардинальные экономиче­ские и социальные преобразования в России, создать обще­ство коммунистического равенства и справедливости есть идея бредовая и безумная. Впрочем, Плеханов так и характе­ризовал ленинскую попытку. Но тем не менее ленинский бред и безумие имели свою железную логику. Дело в том, что Ленин, затевая российскую авантюру, видел в ней толь­ко начало. Россия должна была стать запалом, детонато­ром, взрывателем мировой ситуации. А в условиях глубо­чайшего мирового кризиса, вызванного всеобщей войной, крушения ряда великих монархий, всеобщего смятения определенные шансы на возгорание (хотя бы временное) ми­рового пожара были: Китай, Индия, Россия, Персия, Ита­лия, Венгрия, Германия… Ленин был готов пожертвовать Россией, чтобы инициировать хотя бы континентальный по­жар. Поход на Варшаву, напомним, был осуществлен по личной инициативе вождя, и попытка эта, по словам Троц­кого, „обошлась страшно дорого". Он писал, что польская „ошибка" не только „привела нас к рижскому миру, кото­рый отрезал нас от Германии, но и дала, наряду с другими событиями того же периода, могущественный толчок консо­лидации буржуазной Европы". И тем не менее Троцкий, такой же якобинец, как и Ленин, воспевает ленинское „му­жество замысла. Риск был велик, но цель превосходила риск".

Троцкий не пишет, что безумная идея зажечь революци­онный факел в Европе стоила жизни нескольким десяткам тысяч российских солдат. Я уже не говорю о том, что вели­кое государство, благодаря бредовой политике Ленина, уни­жаясь, платило военную контрибуцию своей бывшей про­винции — Польше (более 30 млн. рублей золотом). Бук­вально за два месяца до военного краха Германии в 1918 году Ленин соглашается на отправку в Берлин 93 тонн царккого золота (оговоренных брестскими соглашениями).

Для Ленина соображения морального порядка не имели никакого значения в его международных проектах и пла­нах, имевших часто тоже просто бредовый характер. Если выразиться точнее и корректнее, вождь большевиков был главным носителем исторической безответственности. Идея сделать планету „красной" основывалась на ложной посыл­ке кабинетного человека, который на протяжении долгих лет строил многочисленные схемы мировой коммунистиче­ской революции, не учитывая множество таких факторов, как этнический, национальный, религиозный, географиче­ский, культурный, научный и т.д. Ленин признавал только классовые политику и экономику. Для него существовала лишь одна ценность, которую он был готов защищать какой угодно ценой, — власть. Именно с помощью этого рычага вождь надеялся рано или поздно сделать российскую рево­люцию международной.

Исторический Ленин чувствовал ответственность толь­ко перед большевистской властью. Но его никогда не сму­щали „химеры" общечеловеческого, демократического, гума­нистического характара. Как я мог установить (не нашел ни одного свидетельства!), Ленина никогда не мучили угрызе­ния совести: за то, что он похоронил первое в истории России демократическое правительство; унизил Россию пре­ступным миром; разогнал Учредительное собрание; ликви­дировал имевшиеся гражданские свободы и права человека; разрушил экономику гигантской страны; низвел Советы до придатка партийных комитетов; изгнал цвет национальной интеллигенции за пределы отечества; ликвидировал россий­скую социал-демократию; уничтожил царскую семью; по­давил в крови тамбовское, кронштадтское, донское, ярослав­ское и другие народные восстания; почти уничтожил цер­ковь; с помощью террора, голода и развязанной граж­данской войны в стране погубил в России 13 миллионов человеческих жизней…

Перечень неполный. Но и Ленин пока не совсем „исто­рический".

Ленин не был честолюбив. Он редкий тип человека, который искренне отождествлял себя с идеей, в которую он верил, с делом, которому он служил. Потерпев в конце концов историческое поражение, Ленин тем не менее смог добиться невозможного: превратил бредовость своей поли­тики в программу миллионов людей на многие десятилетия. Произошло это прежде всего потому, что эпохальные, кон­тинентальные, исторические планы Ленина были густо за­мешаны на христианской идее социальной справедливости, которая вечна и бессмертна… Ну и, конечно, все это стало возможным благодаря неограниченному насилию — универ­сальному методу большевиков.

Ленин всегда претендовал на родство октябрьского переворота большевиков в 1917 году с Французской рево­люцией. Но он, по крайней мере, неточен: российские нис­провергатели унаследовали лишь якобинский радикализм, отрицая идею свободы французских революционеров как основную ценность. Как выразился известный итальянский ученый Витторио Страда, „траектория коммунистической революции окончена. Но историческая реальность говорит нам также, что живы ее последствия". Они далеко не од­нозначны и не исчерпаны. Ленинизм жив и имеет много сторонников. Даже люди, многие годы служившие этим идеям и испытавшие горечь поражения и разочарований, не спешат с ним расстаться: они боятся духовного вакуума. Их можно понять.

Повторю: ленинский бастион в моей душе пал послед­ним. Пал тогда, когда я осознал исторический крах ленин­ского „дела". Попытка исторического опережения есте­ственного хода событий обернулась огромным историче­ским отставанием. Этому способствовало и то, что я смог ознакомиться с тысячами ленинских документов, которые медленно, слишком медленно становятся доступными для критического анализа многих людей.

Приходу в нашу жизнь правды о Ленине мешала не только вся система идеологического манипулирования об­щественным сознанием людей, но и возведенные в ранг на­циональных событий годовщины и юбилеи ленинского дня рождения, конкретные даты появления его книг, статей, произнесения речей.

Как обычно это делалось?

Отдел пропаганды готовил кучу документов к памятной дате. Сталину, например, докладывали два:

„Товарищу Сталину И.В.

Представляю Вам проект доклада на торжественно–траурном заседании, посвященном 26-й годовщине со дня смерти В.И.Ленина.

Прошу указаний.

16 января 1950 г.

П.Поспелов.

Копии проекта доклада посланы: тт. Маленкову, Молотову, Берии, Микояну, Булганину".

Докладывался Сталину и проект постановления ЦК ВКП(б) „О 26-й годовщине со дня смерти В.И.Ленина". В документе, который Сталин утверждал, и он публиковался, о Ленине говорилось мало. Несколько страниц живописали, как, „выполняя заветы Ленина под мудрым водительством товарища Сталина", перевыполняют планы промышлен­ность, сельское хозяйство, осуществляется сталинская про­грамма преобразования природы, возводятся великие строй­ки коммунизма. И все это удается в условиях „милитариза­ции капиталистических обществ и снижения жизненного уровня трудящихся буржуазных государств". Империали­стические страны перешли от подготовки к прямым актам агрессии. И далее все в том же духе, с указанием, что все всемирно-исторические победы СССР стали возможны бла­годаря „гениальному руководству нашего вождя и учителя товарища Сталина".

В конкретной части постановления указывалось: что пе­чатать в газетах в честь этой даты, какие фильмы крутить, в какие сроки проводить собрания… Даже предписывалось „литературно-художественным журналам публиковать ма­териалы, посвященные памяти В.И.Ленина". В редакциях за­годя, за несколько месяцев находили очевидцев историче­ских событий, видевших или слышавших Ленина и Сталина в годы революции и гражданской войны. Могли помочь и сами писатели своими воспоминаниями о Ленине; следова­ли звонки П.А.Арскому, „штурмовавшему" Зимний дворец, А.И.Безыменскому, лицезревшему вождя на комсомольском съезде, В.Н. Биллю–Белоцерковскому, прошедшему дорога­ми гражданской войны, Е.Я.Драбкиной — бывшему се­кретарю Свердлова, А.М.Коллонтай, лично выполнявшей поручения Ленина, И.Г.Эренбургу, встречавшемуся с Лени­ным в Париже еще в начале века…

Тысячеустый и тысячеголовый легион рабочих, крес­тьян, писателей, военных, профессиональных революционе­ров, вспоминавших мельчайшие детали из жизни вождя, из года в год создавал героическую летопись необыкновенного человека с гениальным умом, радевшего о каждом человеке. С детского сада дети, еще говорившие мало слов, кроме „мама" и „папа", старательно выговаривали „дедушка Ле­нин". До 1953 года — в дуэте с "дедушкой Сталиным". Шло великое, неповторимое, непрерывное, массированное обо­лванивание миллионов людей. Неважно, что многие из них не могли назвать ни одного выдающегося российского фи­лософа, историка начала XX века, считали всех меньшеви­ков предателями революционного дела, искренне верили, что в мире существует гигантское коммунистическое движе­ние, которое вот-вот возьмет судьбы человечества в свои руки.

Хотя, когда начиналась эта многолетняя промывка моз­гов нации, даже сами вожди были откровеннее.

…Институт Ленина в конце декабря 1924 года обратил­ся к ряду вождей, в том числе к Сталину и Зиновьеву, с просьбой выступить на инструктивном собрании с установ­ками, что и как рассказывать о Ленине. Сталин пишет запи­ску Зиновьеву.

„Ей-ей, не могу, не хочу готовиться, и, вообще, хоте­лось бы уйти к черту, от всякой „подготовки к докладу". Надоело хуже горькой редьки.

Ст.".

Зиновьев отвечает Сталину в том же духе:

„Я тоже думаю, что сейчас у нас не выйдет. Давайте слукавим. Устал до черта.

Г.З.".

То, что „надоело" сразу же вождям, регулярно предпи­сывалось народу на протяжении почти семи десятилетий.

Были попытки увековечить Ленина не только в делах, но и в гигантских, циклопических монументах. Нужно было поразить воображение людей. В 1932 году Советское прави­тельство объявило конкурс на сооружение скульптуры Ле­нина, которая, будучи высотой 110 метров, должна была выполнять функцию маяка в Ленинградском порту. Но на­шлись дела поважнее в связи с разгоревшейся борьбой с „врагами народа". Когда, разрушив храм Христа Спасителя, решили возвести Дворец Советов, то, естественно, встал во­прос и о гигантской скульптуре вождя. Это должен быть стометровый монумент… Хотели такого же гигантского идо­ла соорудить и на Воробьевых горах в Москве.

Слава богу, решения об этих жутких гигантах-инопла­нетянах оказалось принять легче, чем соорудить их…

Особенно помпезно отмечалось в 1970 году 100-летие со дня рождения Ленина. Политбюро начало еще за два года до этого события регулярно обсуждать вопрос, все уточняя и уточняя план подготовки. Например, еще 20 июня 1968 года обсудили документ „О подготовке к столетию со дня рождения Ленина". Члены .ленинского Политбюро" внесли много нового в предложенный доку­мент. Воронов удивился, почему „выпал вопрос о ленинском кооперативном плане, а это ведь важнейший этап в жизни партии и в заветах Ленина". Гришин был озабочен фестива­лем, Шелепин предлагал „провести ленинский призыв в пар­тию". Косыгин счел ошибочным писать, что „партия у нас стала руководящей силой.Я думаю, это неправильно, она всегда была руководящей силой". Пельше предлагает уси­лить отпор ревизионизму. Все высказываются примерно в этом же духе.

Брежнев, резюмируя, педалирует на одну мысль: „Всю жизнь, всю свою работу мы строим по Ленину".

Когда юбилей уже был, как говорится, „на носу", на очередном заседании Председатель Совета Министров А.Н.Косыгин взмолился: в стране эпидемия увековечения Ленина, везде „идет повальное строительство памятников, бюстов и т.д. …Мы начали эту волну".

Денег действительно шло фантастическое количество. Посетовали, посетовали и… все оставили по-старому. Похо­же, смирились с тем, что изобилие в стране должно начать­ся с множества ленинских памятников, его сочинений, книг и фильмов о нем.

Шли ленинские фестивали, ленинские субботники, ле­нинские производственные вахты, ленинские чтения, ленин­ские конференции, походы по ленинским местам, чекани­лись ленинские медали, открывались новые ленинские музеи, возводились новые памятники Ленину, защищались новые, бесчисленные диссертации по ленинскому теорети­ческому наследию, присваивались наименования „ленин­ских" новым сотням улиц и поселков, выпускались фильмы, книги, марки и пластинки, посвященные Ленину. В стране работал завод, поставивший на конвейер отливку ленин­ских гипсовых, бронзовых, чугунных бюстов, барельефов, скульптур…

Люди в XXI веке назовут это выворачивание мозгов идеологическим безумством, которое, как СПИД, как некая тотальная эпидемия, охватило самую большую по площади страну на планете Земля…

А в Кремле между тем священнодействовали: на всю страну передавали ритуал вручения высшим партийным бонзам юбилейной медали в честь столетия со дня рожде­ния В.И.Ленина.

Подгорный, прицепляя к лацкану брежневского пиджа­ка очередной блестящий металлический кружок, молвит:

— Я не знаю точно, проводил ли заседание и работал ли в этом зале В.И.Ленин, но будем считать, что он присут­ствует вместе с нами в этот торжественный час…

После такого спиритического начала он нацепил по очереди медали всем ленинцам.

Само двухдневное действо — торжественное заседание, которое проходило 21 и 22 апреля 1970 года, впечатляло. Приехали делегации всех социалистических стран, предста­вители 66 коммунистических и рабочих партий капитали­стических и развивающихся государств, 18 делегаций наци­онально-демократической ориентации, около десяти социа­листических партий, множество делегаций полулегальных и нелегальных организаций, прибывших в Москву с помощью советских спецслужб. Руководство КПСС хотело поразить мировое общественное мнение размахом, влиянием и коли­чеством ленинцев, населяющих нашу планету. Конечно, ни­когда публично не говорилось, что множество компартий, групп, движений находилось на содержании (как и во вре­мена Ленина) КПСС, а их руководители годами тихо про­живали в Москве. Некоторые приехали в надежде получить очередную долларовую инъекцию, ибо не секрет, что мно­гие „генеральные секретари" и „председатели партий" давно состояли на содержании Москвы. Многие партии получали деньги у ленинцев не только сразу после образования Ко­минтерна, но и позже.

Вот только один обобщающий документ из множества таких. Именуется он "Денежные расписки".

1.     Две расписки от 27.1Х.39г. на 20 000 000 фин. марок.

2.     От т. Суслова: 1) Расписка Чжоу-Энь Лая от 16.Х.46 г. 50 000 ам.дал.

2) Расписка Георгиу Дежа от 4.Х1.46 г. 200 000 ам. дол.

3.     От т. Суслова: расписка Захариадиса от З.Х.47 г. 100 000 ам. дол.

4.     От т. Суслова: расписка Д.Ибаррури и др. от 12.V111.48 г. 500 000 ам. дол.

5.     От т. Суслова: 1) расписка т. Костова от 28.Х1.45 г. 100 000 ам. дол.;

2)     расписка Захариадиса от 2.V 1.47 г. 100 000 ам. дол.;

3)     расписка Тореза от 2.11.48 г. 5 00 000 фр. франков; 208 350 ам. дол.;

4)     расписка Тореза (Жак Менье) на 1 млн. фр. и 5000 ам. дол.;

5)     расписка Менье (Тореза) на 45 000 ам. дол.;

6)     расписка П.Секкия (Рим) 1.1Х.48 г. 40 000 ам. дол.;

7)     расписка П.Гроота, ноябрь 1948 г. 50 000 ам. дол.;

8)     расписка Захариадиса 30.1IX.48 г. 100 000 ам.дол.

6.     От т. Суслова четыре расписки В.Песси (194^—1948 гг.) на 55 000 000 фин. марок.

7.     От т.Григорьяна и X. 17.11.50 г. на 500 000 ам. дол.

8.     От Г .Дежа расписка от 8.V 111.46 г. на 300 000 ам. дол.

Можно продолжать долго. Так было и до войны. Так — после войны. Так и в последующие десятилетия (правда, без китайцев). Но зато — множество других партий…

Бурные аплодисменты заглушили слова Н.В.Подгорного — Председателя Президиума Верховного Совета СССР: „То, что свершил за свою светлую жизнь Владимир Ильич Ленин, то, что свершают миллионы последователей его дела, — это, товарищи, не на сто лет, это на века и тысяче­летия".

Многим казалось, что все это так и есть. Пройдет ка­кое-то время, и планета просто станет советской, чего так страстно желал Ленин. По-прежнему в этот миф многие в СССР верили. К дню юбилея в партии состоял каждый одиннадцатый гражданин СССР старше восемнадцати лет. А когда Ленин начинал свое дело, в России было всего несколько десятков марксистов. Шаг, сделанный за две тре­ти века, потрясает воображение.

"Дайте нам организацию революционеров, — говорил Ленин на пороге XX века, — и мы перевернем Россию!"

И перевернул. Вверх дном.

Но это только начало. У руководителей КПСС, хотя бы на словах, не умерла вера в то, что удастся рано или поздно „перевернуть" и всю планету. Брежнев сказал в своем докла­де 21 апреля 1970 года: „…если известны основные движу­щие силы всемирной истории, если выявлены главные тен­денции исторического развития, то становится очевидным и конечный итог борьбы двух мировых систем — победа ком­мунизма во всемирном масштабе". (Но аплодисменты здесь были уже неуверенными, у людей поиссякла ленинская вера в возможность создания Всемирной Советской Федерации.) Брежнев продолжал: у истоков этой „коммунистической ци­вилизации стоит исполинская фигура Ленина — мыслителя и революционера".

Ленин и его последователи построили могучее государ­ство. Но никто из них так и не понял, что мощь не обяза­тельно рождает гуманизм и высокую мораль, а сила далеко не всегда означает торжество прав и свобод человека. Чело­вечество, его самая цивилизованная часть, готовясь выйти из XX века, все больше убеждалась в исторических приорите­тах свободы и ей сопутствующих ценностях. Коммунисты (а это миллионы землян) продолжали мыслить классовыми категориями, завещанными Лениным. Это одна из главных предпосылок эрозии и распада коммунистической идеоло­гии и системы. Только те коммунистические организации могут выжить и иметь хоть какие-то исторические шансы, если они перейдут на социал-демократические рельсы. Но к этому готовы и способны совсем немногие.

Мы не все понимали еще четверть века назад: судьба Ленина — это судьба ленинизма. После долгой и мучитель­ной агонии ему останется место только в мавзолее и музее социальных движений XX века. Там, где ленинизм живет и сегодня, это возможно лишь по двум причинам: сохраняется партийная диктатура и монополия на власть и мысль. Это причина первая. Вторая — если в процессе эволюции и реформ от ленинизма остается лишь название, от которого рано или поздно тоже освободятся.

А между тем до начала девяностых годов все шло так, как будто Ленин и вправду будет определять развитие че­ловечества, как прозвучало на торжественном собрании в честь 100-летия со дня рождения Ленина, — века и тысяче­летия.

В июне 1981 года ЦК КПСС решил начать подготовку нового, шестого собрания сочинений В.И.Ленина. В каждом новом издании прибавлялось по 10-15 томов. Теперь пред­полагалось издать примерно 70 томов! А первое было — всего два десятка. Вождь давно умер, а сочинения его росли. Безостановочно. Однако уверен, если бы и вышло очеред­ное, шестое собрание сочинений Ленина, большинство из тех, замурованных в партийном архиве, 3725 ленинских до­кументов света бы не увидели. Для этого нужно было бы спускать вождя с пьедестала.

Кстати, Горбачев, еще будучи относительным новичком на партийном Олимпе, предлагал: „Оставить пятое издание, а новые работы поместить в сборнике или дать дополни­тельный тираж к пятому изданию".

С ним не согласились. Институту марксизма-ленинизма при ЦК КПСС была поручена подготовка очередного изда­ния. А к 120-летию со дня рождения Ленина решили выпу­стить еще и десятитомник воспоминаний (восемь томов ус­пело выйти).

Редакция издания в духе перестроечных настроений даже решила позволить появиться на страницах мемуаров (конечно, в отрывочном, усеченном, тенденциозно подо­бранном виде) Троцкому, Мартову, Валентинову, Каутско­му, некоторым другим еретикам.

Все изданное и издаваемое о Ленине до начала девяно­стых годов следовало принципу: пусть только Ленин лежит в мавзолее, ленинизм же продолжает шествовать по плане­те. Никто не мог и подумать, что рано или поздно для ленинизма тоже будет уготована судьба мавзолейной, му­зейной памяти.

Трогательное ленинское единство „ленинского Полит­бюро" и приверженность его идеалам в народе, однако, раз­делялись уже далеко не всеми. Ленинизм давно начал под­вергаться духовной эрозии. Власть, конечно, реагировала. В „Особых папках" Политбюро множество документов подоб­ного рода, часть которых я приведу. Почти в то же самое время, когда Брежнев читал доклад в Кремле, посвященный гениальному Ленину, или выписывал ему партбилет, а мо­жет, соглашался со строительством нового памятника во­ждю во Владивостоке, на Лубянке сочиняли другие доку­менты. О ходе борьбы с антиленинизмом.

„ЦК КПСС

Об итогах работы в 1982 году по розыску авторов анти­советских анонимных документов.

…В истекшем году на территории страны проявили себя 1688 авторов, которыми было распространено 10 407 ано­нимных документов антисоветского, националистического и политически вредного содержания, а также учинено 770 надписей.

Большое количество распространенных антисоветских документов было изготовлено анонимами с применением различных ухищрений: использование аэрозольных красок, самодельных клише, трафаретов и фоторепродукционных устройств…

В числе разысканных авторов 118 членов и кандидатов в члены КПСС и 204 комсомольца".

Далее говорится, что мотивами антисоветской деятель­ности являются: „под влиянием идеологических диверсий противника" — 498 человек; на основе „психических заболе­ваний" — 228; из хулиганских целей — 220; материально–бытовых затруднений — 37 и т.д.

Председатель Комитета государственной безопасности докладывает далее, сколько человек „профилактировано", арестовано или подвержено мерям „медицинского характе­ра".

Все члены Политбюро привычно расписались о своем ознакомлении на документе, они давно привыкли к такой полицейской информации.

После XX съезда партии в 1956 году народ вздохнул, появилась надежда на раскрепощение. Однако период пост­сталинизма оказался равным трети века. Все это время люди как-то приспосабливались жить, формально исполняя ле­нинские, партийные ритуалы, не бунтуя, не митингуя, по­немногу работая и на что-то надеясь. Бюрократическая корка общества осталась старой, а внизу, в гуще, все чаще проявлялись элементы свободомыслия, внутреннего дисси­дентства, попытки эзоповым языком сказать, что наболело. Возникло целое психологическое явление — „кухонные от­кровения". То были едва заметные на поверхности процессы неумолимой эрозии ленинизма, трещины в его монолите.

Партийная элита на всех уровнях (чем выше — тем строже) пыталась сохранить большевистскую „чистоту" ле­нинизма.

В ходе заседаний Политбюро и Секретариата ЦК существовала интересная практика: обсуждение некоторых теку­щих вопросов и проблем как бы за официальными скобка­ми. И назывались эти обсуждения: „после повестки".

Вот один пример разговора „после повестки". Закончи­лось заседание Секретариата ЦК. Д.Ф. Устинов предложил обговорить вопрос „О Ленинских премиях в области лите­ратуры и искусства", заявив при этом: „Недавно был опу­бликован список кандидатов на соискание Ленинских пре­мий в области литературы и искусства. Странно было видеть среди кандидатов имя поэта Евтушенко, да и не­которых других, недостойных этой высокой премии".

Его поддержал Демичев: „Конечно, массы не поймут, если Ленинская премия будет присуждена Евтушенко. Сре­ди части писателей имеются нездоровые настроения, о чем свидетельствуют собрания, устраиваемые у памятника Мая­ковскому. Плохо действуют на читателей, особенно на мо­лодежь, многие материалы, публикуемые в „Юности" и „Но­вом мире". Я думаю, что Твардовского больше не следует избирать в состав ЦК…"

В этом же духе продолжили Брежнев, Кириленко, Сус­лов.

Руководители не хотели осознать, что наступает не про­сто экономическая стагнация, а душевный разлад у людей, сомнения в „ценностях", которым верили всю жизнь. В обществе все шире утверждался дуализм сознания, когда люди публично говорили одно, а думали другое.

Наступил период, когда в общественном сознании воз­никло состояние, схожее с положением Ленина после 10 марта 1923 года. Ленинизм как будто и жив, но не может выдавить из себя ни одной свежей, человеческой идеи. К началу процесса „перестройки" ленинизм вступил в долгий период агонии.

Тогда, после 1985 года, мы не поняли главного: лени­низм — неподвластен реформам. Он или есть, такой, каким существовал десятилетия, или должен покинуть историче­скую сцену. Впрочем, делать этого он, к сожалению, пока не собирается.

Поражение в победе

Ленин не верил в человека. Но он бесконечно верил в общественную муштровку человека. Николай Бердяев

Мной замечено, что человеку на этом свете всегда не хватает одного, последнего темпа: частной удачи, еще одного земного шага, правильного решения, предвидения конкретно­го события. Ленину не хватило жизни. Хотя бы на три-пять лет активной деятельности. Так долго думали мы все.

Казалось (так считали советские люди, чье сознание было схвачено обручем марксистского мышления), проживи Ленин еще хоть немного, и он обязательно бы вывел проле­тарский корабль на верный курс. В итоге мы не пришли бы в гавань Исторического тупика. Ленин в своей ослепительной святости, созданной партийной пропагандой, всегда казался нам человеком, у которого судьба не только обидно рано украла жизнь, но и не дала ему завершить им начатое. Дума­лось: Ленину действительно не хватило одного, последнего, но решающего темпа.

Но это такое же искреннее заблуждение, как когда мы полагали, что существует классовая истина. Однако есть только классовая ложь. Истина общечеловечна.

Выступая 23 апреля 1924 года на съезде горняков, Л.Б.Каменев заявил: залогом грядущего счастья „является сохране­ние точности и неукоснительности выполнения революци­онных пролетарских заветов Ленина…". Соратник недавно умершего вождя с глубокой убежденностью заявил: „…толь­ко идя по дороге ленинизма, мы доживем до того момента, когда, подойдя к Мавзолею Ленина на Красной площади, принесем ему радостную весть о том, что ленинизм, а значит, и пролетарский коммунизм победил во всем мире".

Давно уже стало ясно, что эту весть никто и никогда не принесет к мавзолею. Да едва ли там еще долго задержится и сама мумия вождя, заявившего еще в 1918 году, что победа мирового коммунизма обеспечена.

Еще в середине восьмидесятых годов мы верили (очень многие), что стоит „вернуться к Ленину", и ускользающая коммунистическая жар-птица победы вновь окажется в на­ших руках. Даже реформатор М.С.Горбачев, выступая на По­литбюро ЦК КПСС в октябре 1987 года, убежденно заявил, что нужно „перекинуть мост от Ленина, связать ленинские идеи, ленинские подходы к событиям тех лет с делами сегод­няшних наших дней. Ведь эта диалектика, с которой решал вопросы Ленин, — это ключ к решению нынешних задач".

Дело в том, что стараниями партийной пропаганды в на­шем сознании Ленин жил как человек, осуществивший исто­рический прорыв к новой, справедливой жизни, как творец нэпа, как идеолог кооперативного плана, инициатор мирного сосуществования, неустанный борец против бюрократизма… Нам никогда не разрешали думать над реальностью этих ми­фов. Ибо массовый каток большевистской Системы сплющил личность, вдавив ее в одноцветный монолит, горделиво име­нуемый „массы".

Мы не задумывались над тем, что октябрьский „прорыв" 1917-го в значительной мере был контрреволюцией по отно­шению к Февралю. Исторический шанс, появившийся в свя­зи с Февральской революцией, всенародным представитель­ством в форме Учредительного собрания естественным разно­мыслием и многопартийностью, был ленинцами безжалостно ликвидирован.

Мы не хотели понять, что нэп был не экономической стратегией, а лишь вынужденным тактическим маневром в результате сокрушительного краха подлинно ленинского курса „военного коммунизма". Ленин не только не является инициатором нэпа, а наоборот, человеком, который долго ему сопротивлялся. Выступая 5 декабря 1919 года на VII Всероссийском съезде Советов, когда уже витал призрак нэпа, Ленин с пафосом заявил, что тот, кто хочет „свободы торговли хлебом", ошибается. „Против этого мы будем бо­роться до последней капли крови. Здесь не может быть ника­ких уступок". На пороге нэпа Ленин и не думал о нем!

Мы не понимали, что, несмотря на некоторые общие вер­ные рассуждения о кооперации, линия Ленина, его курс все­гда были антикрестьянскими. Хотя и без Ленина, в 1916 году кооперативное движение (в различных формах) в России на­считывало десять миллионов пятьсот тысяч членов! Самой ставкой на решающую роль рабочего класса, диктатуру про­летариата Ленин обрекал крестьянство на роль строитель­ного материала того сияющего здания коммунизма, которое вождь уже давно построил в своей голове. Именно его усили­ями кровавая Вандея классовой борьбы была развернута и в российском крестьянстве. Были обычными ленинские советы типа того, который он давал исполкому в Ливнах: „..органи­зовать бедноту везде, конфисковать весь хлеб и все имуще­ство у восставших кулаков, повесить зачинщиков из кулаков, мобилизовать и вооружить бедноту при надежных вождях из нашего отряда, арестовать заложников из богачей и держать их, пока не будут собраны и ссыпаны в их волости все из­лишки хлеба". То был путь к ленинскому кооперативному плану и социалистической индустриализации. Расстреливали для этого, по словам вождя, тысячами.

А ведь еще в 1916 году, когда социалист Хеглунд был посажен на несколько месяцев в тюрьму за пораженческую пропаганду, Ленин в письме к А.Коллонтай по этому поводу восклицает: „Свирепость неслыханная, невероятная!!!"

У Ленина были разные критерии оценки поступков: для других — одни, для себя — другие.

Мы не учитывали, что мирное сосуществование стало вынужденной необходимостью, когда рухнула ставка на не­медленный штурм капиталистической цитадели. Как писал в неопубликованных воспоминаниях А.А.Иоффе — крупный дипломат ленинской школы, „мировая революция казалась (и действительно была) столь близкой, что всякое соглашение с буржуазией считалось весьма недолговечным и было поэто­му совершенно безразличным. Важно было не то, чего до­бьешься в переговорах с буржуазией, а только то, чтобы и переговоры, и сам договор действовали максимально революционизирующе на широкие массы… как бы для вящего под­черкивания своего безразличия к содержанию этих догово­ров и уверенности в их недолговечности. Владимир Ильич, когда я по окончании переговоров приносил ему переплетен­ный экземпляр договора, хитро прищурившись, похлопывая по крышке переплета, спрашивал: „Ну, а что, много тут гадо­стей понаписали?"

Иоффе пишет, что лишь замедление темпа революции вызвало переход к политике „мирного наступления" как вы­нужденной и временной тактике Ленин никогда не отказы­вался и не отказался от будущего революционизирования планеты. „Когда в 1921 году ЦК направил меня на работу в Туркестан, Владимир Ильич в разговоре перед отъездом и потом в своих письмах ко мне в Ташкент постоянно внушал и подчеркивал: „Туркестан — это наша мировая политика. Туркестан — это Индия…"

Десятилетиями в нашем сознании культивировалась мысль, что Ленин был представителем „подлинного" комму­низма. „Образ Ленина, — писал проницательный английский историк Роберт Сервис, — как олицетворение советского коммунизма с человеческим лицом, был достаточно широко распространен и на Западе". Мы не хотели обращать вни­мания даже на давно известные заявления вождя, которые полностью дезавуируют эти представления.

Когда Мартов на VII Всероссийском съезде Советов предложил Демократическую Декларацию, Л.С.Сосновский, редактор „Бедноты", язвительно бросил из президиума:

—    Не прошлогодняя ли у Вас декларация?

На что Мартов с достоинством ответил:

—    Декларация эта на „веки веков"…

Сосновскому было, конечно, неизвестно, что, высмеяв Мартова, восстававшего против безбрежного насилия боль­шевиков, редактор „Бедноты" падет в 1937 году от гильотины террора, который был освящен Лениным. Вождь же отреаги­ровал на донкихотство Мартова предельно определенно:

—    Когда мы слышим такие декларации от людей, заяв­лявших о сочувствии к нам, мы говорим себе: нет, и террор и ЧК — вещь абсолютно необходимая.

В этой речи Ленин, полностью защищая курс на револю­ционный террор, воскликнет под аплодисменты:

—    Нет, ЧК у нас организована великолепно!

Нам долго внушали, что история подтвердила ленин­скую правоту во многих вопросах. Но это только казалось для одномерного мышления, которым мы обладали.

Во внешнем Хаосе истории, если внимательно в него вглядеться, виден величайший Порядок, созданный неизбеж­ностью, необходимостью, случайностями и закономерностя­ми. Ленин победил в 1917 году политически, чтобы безогово­рочно и навсегда проиграть исторически.

Вероятно, Ленин был единственным в истории челове­ком, который вознамерился осуществить коренные револю­ционные перемены не в масштабе общины, региона, государ­ства, континента, а всей планеты. Его мятежный дух не знал границ, не хотел ограничиваться национальными рамками и абсолютно не был связан соображениями морали и религии. Ленин был готов к самосожжению не только своей собствен­ной души, но и всей человеческой цивилизации. Повторимся, вождь был готов на гибель огромной части русского народа, лишь бы оставшиеся на этом пепелище дожили до мирового пожара. Можно сказать, что Ленин был не только тотальный большевик, но и планетарный реформатор. К счастью для людей, чрезмерное сбывается крайне редко, и эксперимен­тальным полем истории стала лишь часть планеты, правда, очень большая.

Ленину не хватило главного темпа: не зажглась револю­ция в Германии. Ленин так и не понял, что немецкая револю­ция угасла, так и не разгоревшись, не в результате предатель­ства „ренегата Каутского" и германской социал-демократии, а потому что рабочие в нее не верили, интеллигенция ее не хотела, а крестьянам она была просто чужда. Я уж не гово­рю, что для армии и средних классов революция была враж­дебна. Немецкие миллионы марок помогли Ленину совер­шить революцию в России, а большевистские деньги (в еще большем количестве) оказались в Германии выброшенными на ветер. Революция в России стала в немалой степени воз­можной потому, что большевики разложили армию. Карлу Либкнехту с немецкими революционерами сделать это не удалось. Германская армия, уже неспособная противостоять Антанте, оказалась достаточно сильной, чтобы быстро пода­вить инспирированную революцию.

Так что, победив в октябре 1917 года и добившись глав­ного: захватив власть в гигантском государстве, Ленин уже вскоре начал терпеть одно поражение за другим. Во внешней сфере это крах надежд в Германии, Венгрии, Персии, Индии, Китае, Польше, других странах. В силу ряда причин, среди которых большевики всегда выделяли „предательство рабо­чих вождей", произошла, как пишет А.АИоффе, „задержка мировой революции".

Но и в сфере внутренней поражения Ленина не застави­ли себя ждать: несостоятельность политики „военного ком­мунизма", неистребимость новой бюрократии, глухая оппо­зиция всего общества большевизму, отсутствие партийного единства, которого так добивался вождь… Поэтому правиль­но будет сказать, что поражение ленинизма свершилось не через семь десятилетий после октябрьского триумфа, — оно обозначило свои роковые контуры еще при жизни вождя.

Это выразилось, в частности, в замене социалистического строительства строительством государственным. Большевики частью осознанно, а частью стихийно стали использовать огромнейший арсенал, накопленный самодержавием: всевла­стие чиновничества, жесткая централизация, государствен­ное единоначалие, регламентация общественной жизни, опоpa на религию (большевики — на идеологию). Все это означа­ло сохранение имперского стиля правления, к которому при­бегли большевики. Ломая государственную машину самодер­жавия, буржуазии, Ленин быстро воссоздавал ее в зловещем большевистском виде

Еще никому не удавалось показать кукиш Истории. Не смог этого сделать и Ленин. Разрушая самодержавную, а за­тем буржуазную диктатуру, лидер большевиков не придумал ничего другого, как заменить ее диктатурой своей партии. Исторические традиции крепко держали российских якобин­цев за фалды. Неспособные к позитивной эволюции, они ре­волюционным путем заменили одну форму гнета на другую, более жестокую и отвратительную. А все это произошло потому, чтосвобода как цель никогда не была у Ленина в числе главных приоритетов. Побеждая меньшевиков, кадетов, эсеров, Ленин прямым путем шел к историческому пораже­нию.

Я слышал много раз, когда честные люди, выращенные в условиях советской системы, с убежденностью говорили: „Проживи Ленин еще десяток лет, все пошло бы по-другому…" В интонации часто слышались тоска и утраченная на­дежда.

Действительно, можно с немалой далей реального допу­стить, что едва ли Ленин стал бы уничтожать своих соратни­ков по Политбюро, трудно представить, чтобы он провел коллективизацию ценой десяти миллионов крестьян, а устра­нение инакомыслия (даже потенциального) приняло бы такие размеры, как в конце тридцатых годов. Все это так.

Но даже более „умеренный" коммунизм Ленина был бы большевистским! Несомненно! Были бы и террор, и коллекти­визация, и охота за „нечистыми". Та система, которую создал Ленин, не могла действовать иначе, нюансы возможны лишь в масштабах и размерах. Но совершенно ясно одно: Ленин, как и его соратники, никогда не смог бы отказаться от дикта­туры. Ибо верно отмечает Бердяев: „Ленин — антигуманист, как и антидемократ". Добавим — абсолютный.

Приверженность к диктатуре (неважно какой: пролетар­ской, партийной, идеологической, личностной) устраняет вначале политические, а затем и моральные ограничители. Это с неизбежностью ведет к трагедии свободы, которую Ленин никогда по-настоящему не ценил.

Естественно, генетические основы системы, заложенные Лениным, не дают оснований для прямых обвинений лидера российских большевиков во множестве преступлений, оши­бок и просчетов, которые совершили его последователи.

Ленин, например, не несет ответственности за чудовищ­ный расстрел тысяч поляков в 1940 году по решению Полит­бюро. Мне говорил один большевистский старец, что Сталин не мог простить постыдного для Советской России Рижского мира с Польшей и, мол, это злодейское решение несет печать мести за позор поражения в 1920 году. А затем, уничтожив несчастных в Катыни, попытались все свалить на фашистов.

Но разве Ленин не давал в августе 1920 года поручения Склянскому, Дзержинскому „вешать кулаков, попов и поме­щиков", имея в виду „свалить эти преступления на находив­шиеся в Польше части Булах-Балаховича". Разве эта мето­дология насилия и лжи была забыта?

Ленин не несет, разумеется, ответственности за „подго­товку и организацию террористического акта против Тито с использованием агента-нелегала Макса. Задание в Москве было сформулировано весьма ясно: „Поручите Максу (совет­ский агент Григулевич имел статус дипломата третьей стра­ны) добиться личной аудиенции у Тито, во время которой он должен будет из замаскированного в одежде бесшумно дей­ствующего механизма выпустить дозу бактерий легочной чумы, что гарантирует заражение и смерть Тито и присут­ствующих в помещении лиц. Сам Макс не будет знать о существе применяемого препарата. В целях сохранения жиз­ни Максу ему будет предварительно привита противочумная сыворотка".

Конечно, Ленин и здесь ни при чем, когда мы читаем о подобных бериевских методах. Но еще в 1920 году Ленин поучал своих руководителей в связи с конкретными события­ми: „Тайно подготовить террор: необходимо и срочно". Дол­го размышляя над истоками и сущностью ленинской жесто­кости, закамуфлированной под внешнее добродушие, я при­шел к выводу о ее особом типе. Это не криминальная, политическая или национальная черта, а жестокость всего ленинского мировоззрения, жестокость его философии. Ле­нин настолько подчиняет себя цели, что все остальное, даже социально значимое, теряет свою ценность. Этому способ­ствует и верховенство его воли над собственным интеллек­том.

Конечно, Ленин не может нести ответственность за под­готовку интервенции в Польшу в 1980 году. В документе, подписанном М.А.Сусловым, А.А.Громыко, Ю.В.Андроповым,

Д.Ф.Устиновым и К.У.Черненко, перед ЦК КПСС ставится вопрос о приведении ряда соединений нескольких округов в полную боевую готовность, а также о разрешении дополни­тельно „призвать из народного хозяйства до 100 тысяч воен­нообязанных и 15 тысяч автомобилей…".

Впрочем, здесь стоит вспомнить об одном теперь уже известном факте, который рельефно характеризует ленин­ское мышление советских руководителей.

В мае 1960 года посол в ПНР Пономаренко сообщил в Москву, что после XX съезда КПСС в рядах Польской рабо­чей партии идет „бурление". Хрущев, Микоян, Булганин, Мо­лотов и Каганович решили лететь в Варшаву накануне плену­ма ЦК ПОРП. Охаб, Гомулка и другие польские руководите­ли запротестовали. Тогда Хрущев с соратниками прилетели без приглашения.

Во дворце Бельведера, как явствует из стенографической записи, которую вел Микоян, после пленума состоялся бурный разговор. Гомулка и другие польские руководители хо­тели лишь одного — невмешательства во внутренние дела ПОРП, определения статуса советских войск в Польше, со­кращения советских советников, отзыва маршала Рокоссов­ского с поста министра обороны в Варшаве.

Хрущев, Булганин, Молотов вели себя воинственно, кри­чали:„Вы хотите повернуться к Западу лицом, а к нам спи­ной…", „Вы забыли, что в Германии находится наша огромная армия…". Страсти накалялись.

„Во время этой беседы кто-то из польских товарищей передал Гомулке записку. Тот, обращаясь к Хрущеву, гово­рит: „Мне сообщили, что ваши части, находящиеся в запад­ном районе Польши, движутся сейчас с танками на Варшаву". Гомулка попросил вернуть их в места своей дислокации. Мы переглянулись, и Хрущев дал указание Коневу (Главнокоман­дующий войсками Варшавского Договора. —Д.В.) остановить движение танков и вернуть их в места своего расположе­ния".

Таковы были аргументы советских лидеров в перегово­рах даже со своими союзниками. „Танковое" мышление…

Давно ушедший Ленин здесь ни при чем. Но по указанию вождя в свое время вводились войска в Грузию, рассматрива­лись варианты и готовились конкретные акции по иницииро­ванию и поддержке революционных выступлений в Китае, Индии, Венгрии, Германии, Персии, других странах. Порой предлагал вождь акции и помельче „Наказать Латвию и Эстляндию военным образом". Как? Путем обычных бандитских „экспедиций" через границу.

Разве Ленин ответствен за то, что высокое партийное руководство в республиках, краях и областях советского госу­дарства часто проворовывалось, коррумпировалось, разлага­лось? Нет, конечно. Все это знали, но говорили шепотом. Этих людей просто передвигали на другие должности. Обыч­но не менее весомые, чем те, от которых они отрешались.

Но и у Ленина были замашки прикрыть, спасти, защи­тить партийного руководителя. „Секретно. Тов. Орджоникид­зе. Т. Серго, получил сообщение, что Вы плюс командарм 14 пьянствовали и гуляли с бабами неделю. Формальная бу­мага… Скандал и позор. А я то Вас направо-налево всем нахваливал… Ответьте тотчас. Лучше дадим Вам отдых. Но подтянуться надо. Нельзя. Пример подаете дурной.

Привет. Ваш Ленин".

Кончилась долгая война в Афганистане, куда совет­ское руководство бездумно вмешалось. Ведь оно до самого 1991 года не освободилось от коминтерновсхого мышления. Министр обороны СССР Д.Т.Язов докладывает в Политбюро „итоги" десятилетнего „интернационального похода" в сосед­нюю страну. С декабря 1979-го по февраль 1989-го по гор­ным дорогам Афганистана прошло 546 255 советских воен­нослужащих. Сложили свои головы, выполняя „интернаци­ональный долг", 13 826 человек, из них 1977 офицеров. Аван­тюра стоила десятков миллиардов рублей21 .

При чем здесь Ленин? Но ведь он, пообещав мир народу в 1917 году, остался верен своему лозунгу превращения войны „империалистической в гражданскую", которая стоила России миллионов жизней. В мироощущении советских руко­водителей с тех ленинских времен жизнь человеческая не более чем статистическая единица. Сталин часто добавлял лично фразу к своим приказам в годы минувшей войны:"До­биться выполнения задачи, не считаясь с жертвами…"

Подобные сравнения и аналогии можно продолжать до бесконечности. Мертвый Ленин, повторю еще раз, не может нести прямой ответственности за деяния его последователей. Многого можно было бы не допустить, иного избежать. Это очевидно всем. Да и могут разве люди судить прошлое? Суд людей призрачен, суд Истории вечен. Она все и всех расстав­ляет по своим местам.

Никому еще не удавалось создать рай на Земле. Но подо­бие ада уже знакомо людям.

Ленинский максимализм и радикализм, помноженные на его волю и одержимость, безусловно сыграли решающую роль в формировании диктаторской системы, которая долгие годы жила по имманентно присущим ей ленинским законам. Даже после оттепели, последовавшей в 1956 году после XX съезда партии, система внутренне мало в чем изменилась. Внешне проявилась лишь одна особенность: политическая диктатура одной партии стала избегать физического насилия. Но насилие духовное сохранилось.

Ленинская система, исторически обреченная на пораже­ние, тем не менее оказалась исключительно живучей. И это объясняется не только социальной инерцией, монополией на власть и мысль одной политической силы, но и некими весь­ма привлекательными постулатами, которыми обладал ленин­ский „социализм".

На всех производило большое впечатление наличие ши­роких атрибутов элементарной социальной обеспеченности граждан: бесплатные образование, медицина, символическая плата за организованный отдых детей, граждан, за жилье. Отсутствие безработицы, обеспечение гарантированного ми­нимума жизнеобеспечения людей и другое. И многое из это­го заслуживает уважения. Лучшее из достигнутого важно сохранить. Это было бы разумно и естественно.

Разумеется, все это достигалось за счет сверхэксплуата­ции трудящихся и государственного перераспределения име­ющихся национальных ресурсов. Идея социальной справед­ливости, казалось, нашла свое материальное воплощение. Но при внимательном рассмотрении всего социального блока жизни советских людей сразу же бросаются в глаза куцые права и свободы, которыми они обладали, фактическое до­вольствование уровнем гарантированной бедности и тоталь­ной зависимости от идеологических постулатов единствен­ной господствующей партии. И все же… идеальных обществ не было в истории и, видимо, никогда не будет. При всей уродливости и тотальности ленинской системы ежа могла держаться столько лет не только в результате насилия или угрозы его применения.

Некоторые социальные завоевания, часто элементарного уровня, заслуживают, безусловно, того, чтобы они были со­хранены. Страна, идя по "ленинскому пути", не могла игнори­ровать не только научно-технический прогресс, но и полити­ческие, социальные реалии западных демократий.

Тем не менее все, что пережили советские люди за семь десятилетий, не было социализмом. Подпольщики и полити­ческая эмиграция, возглавившие после октября 1917 года со­ветское государство, не имели шансов сохранить свой кон­троль над огромной страной без диктатуры. Парламентаризм ими отвергался с самого начала, и отвергался бесповоротно. Ленин не колеблясь пошел на крайнее ужесточение диктату­ры — единственного способа выживания его режима.

Отныне важнейшим качеством большевика стали нена­висть к классовым врагам, непримиримость к империализму, враждебное отношение ко всему несоциалистичесхому, не­марксистскому, неленинскому. Личные качества вождя сыграли здесь далеко не последнюю роль.

У Ленина не было аристократии ума. Аристократический интеллект не допускает оскорбительного унижения своих оппонентов, к чему всегда прибегал лидер российского боль­шевизма. Весьма характерны в этом отношении письма Лени­на к Горькому. Казалось бы, интеллигент пишет интеллиген­ту. Но необузданная, непримиримая враждебность Ленина к своим оппонентам выплескивается из каждого письма. Читая эти послания, невольно вспоминаешь суждение Бердяева о стиле большевистского вождя: "Ленин был почти гением гру­бости…" Впрочем, вот лишь несколько небольших фрагмен­тов.

„Теперь „голосовцы" (меньшевики. —Д.В.) отпадают. Сей нарыв надо удалить. Без склоки, скандалов, мести, грязи, на­кипи сего не сделаешь. Мы сейчас сидим в самой гуще этой склоки… Эмигрантщина и склока неразрывны…"

„Пятницкого надо засудить и без никаких. Ежели Вам будут за сие упреки — наплюйте в харю упрекающим".

Ленинский словарь ругательств и общения неповторим и неистощим: ,дайте мне полаяться", „пустозвон Троцкий", „шельмец Троцкий", „ренегат Каутский", „пиявка Пятниц­кий", „Чужак — дура петая, махровая, с претензиями", „бол­тун Суханов", „надо русского дикаря учить с азов", „уче­ные шалопаи, бездельники и прочая сволочь", ..профессор­ский вой", „банда сволочей", „идейное труположество"… Впрочем, хватит. Все стотомье (почти) ленинских сочинений (включая его „Сборники") усыпано перлами, которые едва ли еще где встретишь. Вера Засулич, сравнивая Ленина и Плеха­нова как полемистов, отмечала: „Жорж (Плеханов. —Д.В.) — борзая, — потреплет, потреплет и бросит, а вы — бульдог, у вас — мертвая хватка". Как писал Виктор Чернов: „Обманы­вать врага сознательно, клеветать на него, очернять имя — все это Ленин рассматривал как нормальные вещи. Он про­возглашал их с жестокой циничностью. Совесть Ленина за­ключалась в том, что он ставил себя вне рамок человеческой совести по отношению к своим врагам". Но в данном случае я хотел бы не просто повторить слова Бердяева: „..в духов­ной культуре Ленин был очень отсталый и элементарный человек…", а, прежде всего, отметить огромное влияние во­ждя в целом на нравственный характер отношения большеви­ков к своим оппонентам.

Одно бесспорно: Ленин умел ненавидеть сильнее, чем любить. Благодаря ему возник особый стиль партийной пу­блицистики и полемики — беспощадной, уничтожающей, унижающей, оскорбляющей, циничной. Мы всегда учились у Ленина. В том числе и глубокой непримиримости ко всему несоциалистическому, несоветскому, немарксистскому. Мы до сих пор несем в себе эту духовную воинственность. Когда появился в августе 1991 года шанс создать подлинно новое, демократическое общество — мы не можем договориться между собой. Многие готовы к борьбе „до победного конца". Мы привыкли по-ленински мыслить категориями побед и по­ражений, битв и врагов, диверсий и недоверия. А ведь сколь­ко написано благоговейных, слащавых книг: „О языке Лени­на", „О полемическом искусстве Ленина" и других подобных им, где грубость, хлесткость и элементарное неуважение к оппоненту возводились в ранг морального, политического и эстетического совершенства. Прославляя „гения грубости", мы воспитывали в себе рабскую психологию, дурной вкус, догматические навыки.

Ленин — певец диктатуры. Для него мир был лишь со­стоянием подготовки к новому революционному натиску. Его „миротворчество" (наподобие брестской эпопеи) было вынужденным. Если бы человечество не оказало сопротивле­ния революционному экстремизму после октября 1917 года, то планета могла стать „советской федерацией", о чем не раз заявляли сами большевики.

Только классовой слепотой или полной дезинформированностью можно расценивать факт выдвижения в ноябре 1917 года Ленина на присуждение ему Нобелевской пре­мии мира. Выдвинула его норвежская coциал-демократиче­ская партия: „До настоящего времени для торжества идеи мира больше всего сделал Ленин, который не только все­ми силами пропагандирует мир, но и принимает конкретные меры к его достижению".

Комитет по Нобелевским премиям отклонил предложе­ние в связи с тем, что оно „опоздало" (принимались пред­ложения к рассмотрению, поступившие до 1 февраля 1917 года). А может быть, в Комитете просто знали, что Ленин буквально накануне этого срока (в сотый раз) 31 января 1917 года заявил, что мы подтверждаем свой лозунг, выдви­нутый осенью 1914 года: „Превращение империалистической войны в гражданскую за coциализм!" Еще никто не мог знать тогда, что Ленину с его партией этот чудовищный лозунг удастся реализовать…

Ленин все еще в нас и едва ли скоро покинет наши души. Поражение ленинизма было ускорено изменением междуна­родного климата. Тоталитарная система всегда милитаризо­вана. Это скрепы общества. Как только политика Горбачева на международной сцене стала приносить плоды в виде ро­ста доверия между традиционными противниками (история еще не оценила его вклада в этом вопросе), эрозия лениниз­ма ускорилась. Ленин и его система могли существовать, лишь глядя на оппонентов через перекрестье прицела, лишь создавая все новые и новые редуты войны, лишь лихорадочно соревнуясь за военное превосходство. Коммунизму для его „процветания" нужна военная угроза, нужно напряжение, нужны внутренние и внешние враги. Эту особенность проницательно заметил еще в конце двадцатых годов А.Н.Потресов: „Коммунизм — это падающая волна той мертвой зыби, которая порождена мировой войной. Мертвая зыбь стихает, и с ней вместе умирает коммунизм, несмотря на все искус­ственные возбуждения…"

Поражение ленинизма было запрограммировано исто­рией. У него, Ленина, был некоторый шанс только в од­ном случае: сохранив политический плюрализм после ок­тября 1917 года и дав простор социал-демократическим устремлениям и традициям. Но это был бы уже не лени­низм…

Ленин умер на пятьдесят четвертом году жизни… стари­ком. Впрочем, он всегда оправдывал партийную кличку Ста­рик, начиная с двадцатипятилетнего возраста, своей расчет­ливостью, умом и основательностью. История украла у во­ждя не только последний темп, но отобрала его и у ленин­ской партии. Эксперимент, спланированный в эпохальном и планетарном масштабе, закончился исторической неудачей. Еще раз подтверждена печальная истина: удел России — страдать, надеяться и снова страдать…

Все, что сказано в этой книге, будучи опубликованным, на какое-то время увеличит число моих недругов. А их и сейчас немало. Сколько в последние годы я получал писем с приговорами, угрозами, слушал злобные анонимные звонки и грязные слова в спину… Колоссальная апалогетичность одно­стороннего взгляда на Ленина сталь велика, что на многих совершенно не действуют даже самые достоверные докумен­тальные аргументы. Ленинская судьба стала роком миллио­нов людей. От ленинизма людей окончательно вылечит лишь время.

Возможно, что на Ленина как историческую личность мы спокойно сможем взглянуть лишь где-то в глубине XXI века. А пока Ленин еще „жив" в России и рождает у разных людей либо поклонение, либо ненависть. А теперь — и рав­нодушие.

Луис Фишер (русское издание) и Роберт Кларк, написав­шие честные книги о лидере большевиков, умерли еще до выхода книг в свет. Ленин как будто излучает поражающую радиацию в отношении тех, кто вознамерится правдиво ска­зать о нем.

Впрочем, порой Ленин буквально излучает… Как сообща­ла российская печать, ленинский памятник из гранита, по­ставленный вождю в Бишкеке, оказался радиоактивным. Он создает гамма-поле интенсивностью 80 микрорентген в час Находиться рядом с памятником опасно. Факт весьма симво­личный… Я не мистик. И я не знаю, удастся ли мне увидеть эту книгу напечатанной. Но все же, думаю, я успел сказать: „Эпоха Ленина навсегда минула. Но мы еще долго будем испытывать ее влияние".

Легенда гласит, что Александр Македонский, подойдя к могиле царя Кира, прочел: „Не лишай же меня той горстки земли, которая покрывает мое тело…"

Наследники Ленина, превратив вождя в земного бога, "Лишили" его этой „горстки". С тех пор космический реквием вечности звучит не только над мумией, но и над его „делом".