religion_self sci_psychology sci_philosophy Александр Александрович Шевцов (А.Р.Андреев, Саныч, Скоморох) Основы Науки думать. Кн.1. Рассуждение

Книга продолжает выпускаемую Академией Самопознания серию «Школа самопознания». Первая книга серии «Введение в самопознание» определила общий подход к самопознанию через очищение, затем в трехтомнике «Очищение» исследовались сознание, душа и способы их очищения. Во «Введении в Науку думать» автор перешел к рассмотрению работы разума и ввел понятия, необходимые для дальнейшей работы.

«Основы Науки думать» в двух книгах посвящены исследованию того, как мы думаем. В первой книге рассматривается Рассуждение.

Исследование ведется в ключе культурно-исторической психологии.

Для всех интересующихся самопознанием, психологией и философией и желающих усовершенствовать работу своего разума.

ru
FB Editor v2.0 16 September 2011 6BBB974A-E13A-4A43-9504-B3EEB19BE41F 1.0

1.0 — создание fb2 из pdf — Bykaed

"Тропа Троянова" Санкт-Петербург 2008 978-5-89798-066-6 (Книга первая); 978-5-89798-065-9

ШЕВЦОВ (А.Р.Андреев, Саныч, Скоморох) Александр Александрович

"ОСНОВЫ НАУКИ ДУМАТЬ"

Книга 1

"РАССУЖДЕНИЕ"

Введение

Писать книгу с названием «Основы» чрезвычайно трудно. Как и с названием «Начала». Особенно если эта книга хоть в какой-то мера философская. В быту, когда мы берем книгу с названием «Основы чего-то…», мы понимаем, что это просто первая книга о предмете, и в ней изложено то, с чего проще всего начать разговор.

Но в философии, что Основы, что Начала — это не то, с чего надо начинать, чтобы было попроще. Это то, что удается достичь глубочайшим проникновением в свой предмет, когда удалось прорваться под слои поверхностных и сложных понятий. Основы и Начала, говоря на научном языке, — это Принципы, то есть первокирпичики, из которых строится все здание этого Знания или Науки. В них нельзя ошибаться, в отличие от сложных и запутанных поверхностных понятий. Иначе все здание окажется кривым.

Но как же тогда назвать то, с чего можно начать, чтобы было попроще? Введением? К сожалению, я уже исчерпал эту возможность в предыдущей книге. Введение сделано и оказалось недостаточным для того, чтобы можно было излагать собственно Основы. Надо бы двигаться от крыши вниз, последовательно описывая само строение или устройство Науки думать. Но как это сделать попроще? Как сначала дать самый общий очерк того, что так обильно и сложно?

Вот и приходится говорить об основах с маленькой буквы — то есть о чем-то, что еще не Начала, не Принципы, но основное, без чего точно нельзя, если собрались изучать эту науку. И получается, что мне надо говорить просто и весьма обобщенно, но при этом о том, без чего точно нельзя. А это опять же Основы, только пока описанные еще не тем окончательным языком, какой обретает человек, действительно достигший истинного видения.

В общем, Основы науки думать — это не изложение тех ее непременных Начал или Принципов, из которых действительно слагается всё в этой науке. Это попытка очертить и сузить предмет исследования до такого состояния, чтобы однажды суметь прийти к Основанию, которое действительно не будет иметь ничего лишнего, но при этом будет обосновывать прикладную работу, как полагается точной науке.

Следовательно, в этой книге я еще не смогу в каждой главе уверенно сказать, что описанное мною является одной из Основ, на которой вы можете строить точное рассуждение или прикладную работу. Но я точно могу заверить, что каждая глава — это движение к Основам и Началам Науки думать.

Предисловие

Эта книга для меня естественно вытекает из предыдущей — из «Введения в Науку думать». Поэтому столь же естественно сказать несколько слов о том, что можно считать выводами предыдущего исследования.

В сущности, кроме самого общего описания того, как происходит думание, «Введение» дало лишь одну мысль, которую я считаю действительно важной. Оно показало, что в мире за последние тысячелетия не сделано ничего, что может быть названо Наукой думать, и, что еще страшней, за последние век-полтора произошел отказ не только от души, но и от разума.

По мере того, как в мире побеждали наука и научное, точнее, естественнонаучное мировоззрение, разум вместе с душой выбрасывались из рассмотрения, все больше превращаясь в бытовые понятия, заслуживающие вытравливания или, в лучшем случае, высокомерной насмешки.

Сама современная наука не только считает понятие о душе суеверием и даже мракобесием, но и почти не поминает разум, заменив все многообразие народных понятий о разумности и способах думать, на одну большую свалку мусора по имени «мышление». Научное мышление в узком смысле — это наука о мысли, а в широком — обо всем, что происходит «в голове». Допущение, что мысль может существовать и не в голове, с тех пор, как появилось учение о мозге, недопустима… даже если верна.

Наука явно занята не тем, как познать человека. Обилие публикаций в психологических и философских научных сборниках последних лет оставляют ощущение странного сна, в котором люди лихорадочно плодят какие-то тексты, кажущиеся им осмысленными и последовательными по мысли. Так же осмысленны и последовательны кажутся открытия, которые совершаешь во сне.

Пока не начнешь их пересматривать, проснувшись…

Наука определенно чем-то не лениво занята. К сожалению, к этому источнику мудрости не стало дорожек для простых смертных. Язык науки больше не напоминает человеческую речь. Как и когда наука утеряла разум?

Эта операция над собой длилась довольно долго, но все же есть рубеж, на котором произошел слом. Сломан был весь мир и в том числе и мировая наука. Почему-то это до сих пор не признано. Думаю, исключительно по политическим соображениям Запада, всеми силами показывающего, что он не зависит от России.

Однако, рубеж этот — русская революция 17-го года, про которую американский писатель сказал: десять дней, которые потрясли мир. Как это относится к науке?

После русской революции весь мир раскололся на два враждебных лагеря, точнее, на два воинствующих лагеря. Начинается гонка вооружений, рождаются военно-промышленные комплексы, а наука становится служанкой технологии.

Иными словами, с этого времени ученый знает, что будет хорошо зарабатывать, только работая на войну. Вся современная государственная наука — это орудие войны — технической, экономической или идеологической. Ее задача — побеждать. Победа в войне требует мобилизации сил и ресурсов. Для этого надо отбросить лишнее. И лишнее отбрасывается…

В 1914 году один из творцов русской науки, создатель Петербургского философского общества, Александр Иванович Введенский выпустил манифест новой науки. К 1917 году эта его работа — «Психология без всякой метафизики» выдержала уже три издания.

Какое значение эта работа имела для развития последующей русской, то есть советской психологии, определенно сказать трудно: советские психологи Введенского в своих трудах поминали редко. К тому же в Советской России, когда происходит усиление центральной власти, то есть власти Москвы, тон в психологии задают московские ученые, а Введенский был петербуржцем.

И все же работа эта, пожалуй, была последним полноценным учебником психологии, написанным до революции. К тому же, как пишет Н. О. Лосский, Введенский «был одарен не только точным и ясным умом, но также исключительным талантом педагога. Тысячи студентов посещали его лекции в университете, на Высших женских курсах и в Военно-юридической академии. Введенский вдохновлял их своими идеями с необычайной силой» (Цит. по: Алексеев П.В., Философы, с. 171).

Советские психологи вполне осознанно замалчивали труды русских предшественников за исключением тех, кто соответствовал политической идеологии нового строя. В 1925 году революционное издательство «Работник просвещения», взявшее на себя роль «Энциклопедии» Дидро и Даламбера в невежественной России, издавшее множество книг, предназначенных закрепить политический переворот переворотом мировоззрения, выпускает «Очерк психологии» С. Кравкова.

Переворот мировоззрения, как это предполагается, должен поменять местами верх и низ. Для психологии это означает, что вместо души должно стать тело. Чтобы это получилось, нужно оторвать народное мировоззрение от его корней — иначе дерево продолжит расти, как и раньше. Поэтому издательство, ставя себе целью создание «выдержанного марксистского руководства по психологии», объявляет, кого психологам считать своими корнями:

«Задача построения такого руководства, впрочем, далеко еще не решена: предстоит большая и сложная работа по пересмотру основных положений современной американской "науки о поведении человека", учения об условных рефлексах, методов так называемой объективной психологии и т. д. в смысле использования их положительного содержания под углом зрения диалектического материализма» (Кравков, Очерк, с. 3).

Наша довоенная психология строила себя заново, выводя из американцев, Павлова, Бехтерева и нескольких естественников, вроде Корнилова, Ланге, Блонского. Выглядит это жутко, будто Россия — страна американских антиподов. Те же американцы, только вверх ногами…

Введенский не поминается «Работником просвещения», но его не могли не знать те, кто по революционному призыву пришел делать новую психологию. К примеру, на него опирается Выготский. У кого-то учиться было надо. Введенский не поминается государственниками потому, что до этой работы он был кантианцем и метафизиком. Он говорил о вере как об источнике познания и даже утверждал, что у нас есть особый орган познания — «метафизическое чувство». Как его занесло в создание курса естественнонаучной психологии?! Подсуетился, чтобы идти в ногу с мэйнстримом, как сейчас говорят? Как подсуетились Блок с его «Двенадцатью», Маяковский, Горький…

Исходная мысль революционной работы Введенского: «Изучение душевных явлений в основной психологии удобнее всего начинать с познавательных явлений. Они делятся на два главных класса: восприятия и мысли, причем термин мысль возник уже в обыденной жизни, термин же восприятие установлен наукой и составляет перевод латинского perception (Введенский, Психология, с. 89).

Введенский здесь не чист. Или не точен в своих рассуждениях. Само по себе слово «восприятие» существовало в русском языке издревле и самостоятельно. Срезневский отмечает его еще в Ефремовской кормчей книге, написанной около 1100-го года: «О божественном восприятии» и «О вещах естества восприятие» (Срезневский, т. 1, с. 417).

Значит, речь идет не о русском языке, а о языке научном, где русскому слову «восприятие» уже давно приписано значение латинского perceptio, а вот русскому слову «мысль» такое значение еще не приписали. Именно этим Введенский и занят дальше. Он посвящает изрядную часть книги тому, чтобы выхолостить из слова «мысль» его исконное содержание и придать новое, удобное для целей естественнонаучной психологии. Поскольку я работаю в ключе психологии культурно-исторической, подобная подмена воспринимается преступной. Обойти молчанием ее недопустимо, потому что именно из этого корня растут и накапливаются ошибки в изучении души.

Суть своего предложения — изучать мысли, а не душу — Введенский заимствует у американского психолога Уильяма Джемса. Думаю, он был поражен образом «потока сознания», описанного Джемсом. В действительности, Джемс не писал ни о каком «потоке сознания», так его стали переводить позже. В оригинале он пишет о «потоке мыслей», а Введенский читал его в оригинале и был очарован.

Вся психология свелась для него сначала к тому, что можно изучать естественнонаучно. И он, по образцу Вундта и Челпанова, создает лабораторию и различные приборы для «быстрого демонстрирования опытов с реакциями». А затем, начитавшись Джемса, приходит к убеждению, что если упростить психологию до изучения только мыслей и того, что можно изучать приборно, будет здорово! И вот он принимается плести сети для улучения вновь обращенных:

«…следует ли изучать мысли посредством изучения тех душевных способностей и душевных актов, которым обыкновенно приписывают возникновение и все особенности мыслей, или же, напротив, надо изучать их прямо, независимо от этих способностей и актов?

Дело в том, что разнообразие душевных явлений внушает нам в обыденной жизни мысль о существовании разнообразных способностей души. Например: воспоминания внушают мысль о памяти, желания о воле, т. д. Понятно, что и в науке, когда впервые стали рассматривать душевные явления, тотчас же, под влиянием взглядов обыденной жизни, стали говорить о разных душевных способностях» (Введенский, Психология, с. 136).

Действительно, если «заглянуть себе в голову» с помощью простейшего самонаблюдения, обнаруживаешь там одни только мысли и ничего кроме них. Никакой души и никаких ее способностей мы при этом не видим. Значит, мы делаем вывод, что они есть, лишь с помощью рассуждения, обобщая наблюдения над разными мыслями и состояниями. А еще больше, над языком, в котором народ отложил и закрепил все подобные наблюдения.

Но, во-первых, народу доверять нельзя! Он же не образованный! Во-вторых, и души-то, собственно говоря, нет. Есть психика.

Значит, любые разговоры о способностях того, чего нет, — условность! Так отбросим условности и будем изучать лишь явления, в данном случае — мысли.

Рассуждение выглядит заманчивым и правдоподобным. Тем более, что призыв изучать явления прозвучал уже в Европе и в России из уст Гуссерля и Шпета. К тому же, на его основе, родилась целая Вюрцбургская школа психологии, изучавшая именно явления мысли и ставшая весьма авторитетной к тому времени, когда пишет Введенский. Его друзья Радлов и Лосский публикуют работы вюрцбургцев в сборниках «Новое в вопросах философии». Введенский о них знал.

Чем такой призыв оказался на деле? Примерно тем, чем оказался бы призыв изучать Собор Василия Блаженного не как памятник зодчества или духовное место, а по кирпичам, из которых он сложен.

Лично мне этот призыв напоминает анекдот из теории вероятностей о том, что если стаду обезьян дать неломающиеся письменные машинки, то за бесконечное время они, барабаня по клавишам, напечатают все «Войны и миры», созданные человечеством.

По математической теории вероятностей это возможно, как считают ее приверженцы. Возможность эта — механически повторить последовательность знаков — только математическая, но она так очаровывает самих математиков, что они просто не хотят смотреть в сторону людей и действительности.

Вот и психологу, который хочет отбросить все человеческие условности, плевать на тех, кто должен будет возиться с этой горой хлама. Когда обезьяны будут стучать по клавишам, для того чтобы понять, что из-под их пальцев вышло что-то осмысленное, нужно будет целое человечество, трудящееся в поте лица. Человечество, в поте лица своего, потрудилось и вычленило в потоке мыслительного хлама какие-то закономерности, которые позволяют говорить об устройстве того, что производит мысли. И явно разглядело, что у души и сознания есть качества и способности. Это великий труд, но весь мир насилья мы разрушим до основанья…

И потрудимся над тем же самым еще раз! Но это потом, и не мы. Это мы предоставим нашим глуповатым потомкам, которые будут восхищены нашим титаническим подвигом разрушения.

Себе же мы заберем разрушительную часть!

Итак, разрушение.

«Но употребляя язык душевных способностей, то есть называя группы душевных явлений именами тех или других душевных способностей, очень легко сбиться на старинный способ изучения психологии. Чтобы предохранить себя от этой ошибки, следует так поступать: надо рассматривать душевные явления и управляющие ими законы сначала без употребления понятия душевных способностей; а когда будет окончен какой-нибудь вопрос, показать, как полученные результаты могут быть высказаны и на языке душевных способностей» (Там же, с. 137–138).

Это значит, что там, где новый подход уж совсем не работает и выглядит глупо, все же можно кое-что из потока мыслей увязывать с прежними понятиями. Но так, чтобы это выглядело лишь уступкой бытовому языку профанов. Ну, чтобы те, кто платит за наш труд, имели хоть какую-то иллюзию, что понимают науку…

«Но есть названия и таких душевных способностей, что от их употребления может быть только вред, так что от них надо отказаться в науке. Прежде всего это — разум и рассудок» (Там же, с. 138).

Вот и добрались до главного врага! И это — философ и кантианец! Объяснение просто, как тот пароход, с помощью которого Советская Россия избавлялась от своих слишком сложных мозгов, отправляя вон лучших своих философов. Кстати, Введенского не посчитали достойным этого парохода, и он до двадцать пятого года бегал по Питеру и вел от лица естественной науки споры с попами на публичных диспутах.

«В самом деле: не только в обыденной жизни, но даже и в философской литературе эти названия стали столь неопределенными и многомысленными, что их употребление взамен удобства выражений делает нашу речь крайне сбивчивой и нелепой…

По всему этому слово «разум» пригодно только для того, чтобы прикрывать им в наших мыслях неопределенность, туманность и произвольность, а отнюдь не для того, чтобы служить полезным вспомогательным средством для науки» (Там же).

Мыслящий тростник предчувствовал приближающуюся бурю и клонился так, чтобы его не сломали. Разума у наших людей накануне революции оставалось так мало, что они, похоже, плохо соображали, что говорили.

Зачем Введенский приплел «обыденную жизнь», понять нельзя.

Наверное, под ней он к этому времени понимал то светское околофилософское общение, которое имел вокруг себя. И там все было так же, как и в науке. А в науке определенно было только одно: запутали сами себя с понятием разума, запутали в попытке Разум превратить во вспомогательное средство для науки. Ну, не лез Разум в эту узкую глотку и очень тем раздражал!

Можно было принять решение отступить на шаг-другой и попробовать понять разум еще раз. Но ведь революция! Поэтому проще выкинуть и разум, и рассудок из нового мира, оставив лишь тех, кто согласен угождать.

«Со словом же «разум» находится в тесной связи и значение слова «рассудок», так что оно тоже становится каким-то неопределенным и сбивчивым, вследствие чего оно вместе с разумом тоже должно быть изгнано из науки» (Там же).

Кто не сдается, будет просто уничтожен! Кстати, ум Введенский тоже выкинул из рассмотрения всего через несколько строк.

Как это похоже на то, что творила Советская власть, убирая неугодных, а потом и просто инакомыслящих:

«Отсюда ясно, что если слово «разум» имеет колеблющееся, сбивчивое значение, то его колебания и сбивчивость должны отражаться также и на значении слова «рассудок». Поэтому приходится выбросить за борт их оба вместе.

Некоторые выдающиеся психологи, например — Джемс, Гефдинг и другие давно уже так и поступают: в их психологиях вовсе не упоминается ни о разуме, ни о рассудке» (Там же, с. 138–139).

Я не встречал в работах советских психологов, кроме работы Выготского, посвященной психологическому кризису, ссылок на этот труд Введенского. Но им их идейностью было запрещено поминать всех, кроме одобренных. А вот по сути, американско-марксистская психология Советского Союза прямо вырастает из этого завета Введенского. И даже более того, она жестко и однозначно принимает его второе главное требование, вытекающие из изгнания Разума и Рассудка:

«Но как же нам сокращенным образом высказываться о душевных явлениях, если мы откажемся от употребления слов разум и рассудок?

Очень просто: в науке выработался и сделался общепринятым термин — мышление» (Введенский, с. 139).

Далее Александр Иванович бодро бредит по поводу мышления. Рассуждения его напоминают откровения сноразума, но ведь и те, кто изучал мышление после него, звучат не лучше. Главным доводом в пользу мышления и у них остается:

«Правда, относительно состава тех и других переживаний (входящих в мышление — АШ) существуют различные теории, и каждая из них по-своему определяет, в чем состоит сущность мышления.

Но это не беда; ибо первоначально термин «мышление» обозначает неоспоримый факт, признаваемый всеми теориями без исключения, именно — переживаний, суждений и умозаключений» (Там же).

Едва ли современные психологи согласятся с последним «неоспоримым фактом», да и бог с ними. Главное, революция свершилась, главные опоры Души — Разум, Ум и Рассудок разрушены.

По крайней мере, их удалось завесить декорацией Мышления.

Вот с таким итогом я завершаю «Введение в Науку думать» и перехожу к ее «Основам».

Часть I. САМЫЕ ОБЩИЕ ПОНЯТИЯ

Думать — это, бесспорно, решать задачи. Задачи любые, но исходно все они — задачи выживания, поскольку разум — это орудие, обеспечивающее нам возможность выжить на Земле. Выжить телесно, как кажется.

Но при внимательном отношении к этому вопросу, с очевидностью понимаешь: выживаем мы как души. Воплощенные в тела, но все же души. Это душа нуждается в теле для решения какой-то своей большой задачи, ради которой пришла. Именно поэтому мы иногда жертвуем своими телами и жизнями, если дальнейшая жизнь пойдет не по душе.

Разум обеспечивает душе возможность решить эту ее большую задачу, которую мазыки, чьи понятия я буду использовать и в этой работе, называли Скумой. Для решения ее душе воплощенной необходимо тело, и потому разум в первую очередь занимается обеспечением телесного выживания. Что и застит видение.

Но все же за этим большее. И большее это всегда есть задача.

Задачи эти не похожи на школьные, поэтому их решают не математически. Их решают совсем другими способами. Вот с их описания и надо начать рассказ о самых общих понятиях Науки думать.

Самые общие понятия о Науке думать рождаются для меня из короткого отрывка, который я поместил в одной из заключительных глав «Введения в науку думать»:

«Думать — это представлять себя в тех условиях, в которых тебе предстоит решить жизненную задачу.

Если развернуть это до шагов думания или частей разума, то надо иметь несколько видов образов:

— образ мечты или того, что ты хочешь достичь;

— образ мира. В данном случае суженный, поскольку для решения задачи достаточно иметь образ условий задачи;

— образ себя, чтобы можно было его в этом образе задачи поводить;

— образ действия. Точнее, множество образов действия, из которых и нужно выбрать лучший;

— и образы возможных последствий, чтобы можно было вынести суждение о том, как же решать эту задачу, и тем завершить думание и перейти к действию».

От этого образа можно двигаться к более точному и утонченному пониманию. Для этого надо задаться вопросами. Вопросы эти, на мой взгляд, довольно естественно рождаются, когда читаешь сказанное выше. Их немало.

Например: думать — это представлять. Что такое представлять и что такое представление? Как оно связано с воображением, и что такое воображение? Что такое образы, в частности, образы мира и образы действия? Что такое мечта? Что такое действие?

Как думание связано с мышлением и как оно связано с вниманием? Является ли рассуждение составной частью думания, или же оно — его особый вид?

И многие, многие другие.

Предугадывать их заранее было бы напрасным трудом. Поэтому я пойду прямо от начала, пытаясь удерживать строгое рассуждение. Оно само родит все необходимые вопросы, которые и составят путь, а значит, и способ решения моей задачи. Возможно, из этого родится кусочек Науки думать.

Раздел 1. РАЗУМ ДУМАЕТ, ЗАДАВАЯ ВОПРОСЫ

Глава 1. Разум думает

В своем утверждении, что мы думаем, представляя ту задачу, которую хотим решить, как кусочек мира, его образ, в котором водим образ себя, проигрывая все возможные последствия, по которым и делаем выбор лучшего образа действия, я основываюсь исключительно на самонаблюдении. Никаких авторитетов или предшественников, говоривших то же самое, я не нашел.

Конечно, само понимание, что мы используем некие модели или образы себя, мира, возможных последствий и тому подобного, давно существует и в психологии, и в философии. Но почему-то никто не связал это с разумом и не сделал определением того, как разум думает. Наверное, это было очевидностью, которую просто не посчитали нужным назвать. Или не догадались — так это очевидно.

Очевидно не значит истинно.

Я вполне могу ошибаться. И я определенно ошибусь, если ограничусь этим определением, хотя бы потому, что живой русский язык подсказывает и другие составляющие думания. К примеру, для меня естественно прозвучит предложение:

— Давайте подумаем: если это так, то…

Силлогизм «если—то», как кажется, относит подобные высказывания к логике. Но это только для испорченного академическим образованием ума. В действительности мы имеем просто пример рассуждения. Следовательно, рассуждение является частью думания. А значит, скорее всего, и рассудок является частью разума, одним из его устройств для работы с особым видом образов.

Вот это надо отметить: рассудок не может работать ни с чем другим, кроме образов, как и разум, просто потому, что ничего иного в сознании не существует. Его содержания — это образы и только образы. А разум и рассудок — это имена для устройства сознания.

Правда у самого сознания еще могут быть состояния. Но они у него, а не в нем. И с ними тоже можно работать, причем разумно вызывая или меняя. Но разум тут становится лишь орудием управления выбором, а не изменением состояний. Состояния меняет не разум, он лишь используется и в этой работе. Но об этом особо и не в этой книге.

Итак, что важно: разум думает представляя и рассуждая. Это очевидно. Но в чем разница? В качестве образов, которые используются. Если бы можно было говорить на языке, используемом логикой и современной наукой, можно было бы сказать, что образы разума — формальные. Это бредовое высказывание, масло масляное, поскольку формы — это и есть образы на латыни. Но сейчас это не важно, важно бытовое значение слова «формальный». Формальный — это как-то отделенный от жизни, высушенный до безжизненности в отличие от образов представлений.

Пока этим и ограничусь: разум, думая, может использовать образы разного вида. Это тоже бред, поскольку переводящиеся русским словом «образ» греческие идея или эйдос имеют другим переводом именно вид. Образ — это то, что видится. Поэтому лучше будет сказать, что разум может использовать в своей работе образы разного качества.

Но тогда становится неправомерно противопоставлять эти образы друг другу как образы разума и рассудка. Если разум использует рассудок, то рассудок не равнозначен разуму, а есть лишь одно из его орудий или частей, приспособленное для использования только определенных образов. Пока можно условно обозначить их как рассудочные. Это абсолютно точное и столь же пустое наименование, поскольку поспорить с ним нельзя, но оно и ничего не раскрывает в природе этих образов. Но пусть у них будет не имя, но хотя бы знак имени, по которому мы их будем различать.

Но если для думания рассудочными образами, для их использования и обработки, разум создает или имеет устройство, которое народ назвал рассудком, то и использование образов представлений не может идти всем разумом, а должно идти той его частью или тем устройством, что использует для думания образы представлений.

Как может быть названа эта часть разума?

Если опять же идти по самым прямым соответствиям, то думать представляя должно Представление как часть разума или его способность. Это бесспорно, но как-то сомнительно. Сомневается в этом мое языковое чутье, которое не помнит такого использования слова «представление» в живом русском языке. Для меня этой способностью скорее было бы воображение. Вот оно определенно есть и столь же определенно является способностью. Не ясно только, чего.

Ни психология, ни философия не связывают воображение с разумом. Но они не авторитет, поскольку вообще ничего с разумом не связывают. Они его просто не знают или знают хуже, чем обычные люди.

Поэтому остается лишь проверять и исследовать.

Но пока я склонен сделать допущение, что Представление вполне может быть способностью разума, поскольку мы всегда представляем себе нечто. И это бесспорно. И представляем мы это вроде как в воображении. И все бы хорошо, да вот беда, у воображения в таком случае появляются образы двух разных качеств. А именно те, что мы используем в представлениях, и те, которые рождаются, когда мы творим нечто новое, создавая воображаемые вещи.

Иными словами, есть ощущение, что воображение либо двойственно, либо ему по сходству приписали и то, что принадлежит другой способности. Мазыки, которых я считаю гораздо более знающими, чем современных психологов и философов, разделяли Представление и Воображение, считая их разными способностями. И я пойду вслед за ними.

И заявлю: думать можно представляя, рассуждая и воображая.

Но если попытаться выйти к неким основам, пройдя за эти способности, то обобщенно можно сказать: разум думает, решая задачи с помощью представления, рассуждения и воображения.

Конечно, это не научные задачи — математические или физические — хотя они тоже могут решаться разумом. Это всё задачи выживания или жизненные задачи. Но в них тоже есть нечто общее.

Мы решаем задачи, чтобы получить ответы на свои вопросы.

Это не слишком строгое рассуждение. Совершенно строгим было бы: мы решаем задачу, чтобы обрести решение. Решение не есть ответ, но может быть так названо. Точнее, иногда ответы бывают и решениями. Иногда — нет.

Но мы привыкаем, особенно в школе, что у задач есть ответы, и в них можно подглядеть вместо того, чтобы решать задачу. И у нас складывается убеждение, что можно решать задачи, задавая вопросы и получая ответы. Верно ли оно? Я пока не знаю. Надо исследовать.

Разум наверняка может что-то еще, но я пока не в силах говорить об этом определенно. И поэтому последовательно пойду по тем шагам, что наметились, пытаясь понять, как же работают эти устройства разума и что они представляют из себя как способности.

Глава 2. Думать, задавая вопросы

То, что вопросы ведут к обретению знаний, — это глубокое научное убеждение. Отсюда рождался научный фольклор о почемучках и журналах «Хочу всё знать», колющих орешек знания.

Охота за знаниями, а не за решениями, — похоже, сильная ловушка, поскольку со времен Аристотеля наука живет именно поиском знаний.

Собственно говоря, она и создавалась как орудие обретения знаний, поэтому к ней претензий нет. Наука — узконаправленное орудие, предназначенное добывать, а когда добыть негде, то и создавать товар по имени знания. Поэтому наука разрабатывала способы добывания знаний и не занималась тем, как думать, оставляя это бытовому разуму.

Вопрос как способ добычи знания оказывается основным орудием науки в ее широкой части, охватывающей человечество почти поголовно. Лишь там, где находится ее передовой фронт и идут исследования, ученым приходится думать. Всё остальное пространство этого искусства не предполагает, просто потому, что есть предписание: прежде чем думать самому, нужно обрести на это право. А право дается вместе с эрудицией, то есть с достаточным и проверенным товарищами объемом знаний.

Поэтому во всей огромной пирамиде науки, почти до самого исследовательского острия, люди решают свои задачи, спрашивая, как их надо решать. Пирамида же эта сама вырастает из еще более широкого основания школы и дошкольного воспитания.

То есть охватывает всё человечество, навязав ему свой подход.

W человечество его приняло, потому что обретать знания, не думая и не решая задачи, а спрашивая и получая готовые ответы, проще и легче.

И мы с детства отучаем себя думать и переучиваем на то, что принято в этом мире. Для нас в том возрасте это тоже задача выживания, как научиться сдерживать исследовательский порыв и заставить себя жить чужим умом. Мы решаем ее и становимся успешными… но бездумными.

Я не шучу и не перегибаю палку. Если вспомните детей и даже зверей, то увидите, что изначально нам свойственно исследовать, думать и решать те задачи, которые жизнь ставит на нашем пути, как задачи выживания. Вспомните и то, как в итоге этих исследований мы портили вещи, а нам объясняли, иногда мягко, а иногда и очень болезненно: прежде чем соваться со своим умом, спрашивать надо!

Вы даже вспомните или узнаете выражения вроде:

— Я думал…

— Нечего тебе думать! Кто тебе велел думать?! Кто ты такой, чтобы думать?! Думать за тебя умные люди будут! Ты должен не думать, а делать то, что тебе говорят те, кому думать полагается!

Они действенны даже когда мы взрослые, потому что в ответ рождается злое решение: ну и думайте сами, а я буду тупым исполнителем и так вам отомщу. Вы еще пожалеете! Это состояние тем хорошо, что оно приходит на памяти, и часто даже болезненной, и мы можем легко раскрыть его содержание.

В итоге такого решения мы начинаем изображать тупых, считая, что где-то внутри мы гораздо умней, чем изображаем. Мы всего лишь играем в тупого исполнителя, всего лишь набираем выражения вроде: нам думать не полагается, мы людишки маленькие! Но в итоге это состояние становится образом жизни. А когда оно оказывается спасительным, то мы еще начинаем чувствовать в нем силу, будто живем в бронежилете. И тогда воздействие решения не думать сказывается на всей жизни.

Но важнее этого то, что, вспоминая подобные решения, мы можем понять, что было с нами в детстве. Там тоже принимались такие же решения. Пусть они звучали несколько иначе, вроде: надо всегда спрашиваться! Или: прежде чем что-то взять или что-то сделать, надо спросить разрешения! Или: надо быть по-хитрее, и если можно спросить готовый ответ, нечего самому гробиться!

Но при этом они точно так же сдерживали творческий порыв разума и заставляли вести себя определенным, предписанным обществом способом. Так мы становились удобными и управляемыми. И это значит, что наше общественное устройство не нуждается не просто в тех, кто умеет думать, а в самом разуме!

Но все же, может ли способ задавать вопросы ради ответов быть одним из устройств разума?

Как кажется, может. Вот я стою перед задачей, которую не в силах сразу решить. К примеру, что-нибудь техническое, вроде неработающего прибора. Я пытаюсь его изучить, осматриваю, ощупываю, кручу в руках, жму осторожно различные кнопки, трясу.

Таким образом я пытаюсь понять, что у него внутри и как он устроен.

Как я это пытаюсь понять? Я пытаюсь представить, то есть создать некий образ, складывающийся из множества образов, полученных во время моего обследования. Представив, то есть сложив перед внутренним взором образ устройства, я смогу сделать предположение о том, как же он работает, и окажу нужное воздействие, чтобы эта работа началась.

Значит, в своем представлении я создам образ возможного действия и образ предполагаемых последствий. Пока я еще не вышел за рамки того, как думать представляя. Но выйду, потому что, глядя на это устройство, я скоро начну рассуждать, а потом и воображать, достраивая те его части, которые не смог рассмотреть, но которые бы объяснили мне, почему же он все-таки не работает.

А потом я сдамся и пойду спрашивать знающего человека. И запущу прибор.

Это определенно будет решением моей жизненной задачи.

Не его ответ и не то знание, которое он даст мне готовым, а то, что я пойду его искать.

Вот почему разум детей так легко принимает требование не думать, а спрашивать — оно естественно для разума как один из способов работы.

И значит это то, что человечество живет с перекосом, используя по преимуществу лишь одно из устройств разума и развивая его чрезмерно, в ущерб остальным.

Но можно увидеть это и иначе: человечество пару тысяч лет назад рассмотрело эту часть разума и решило обеспечить ее работу, выстроив внешние приспособления. Все огромное научное здание взращено для того, чтобы человечку можно было пойти и спросить ответ. И взращено основательно в виде приспособления, соответствующего самому устройству разума, так что поиск ответов оказывается очень естественным и относительно простым.

Здание науки, со всеми его строениями и отделениями, раскладывает все возможные вопросы о мире по полочкам, соответствующим устройству мира. И если нам нужен ответ на вопрос о какой-то части мира, мы всегда можем найти науку, соответствующую этой части. А в ней тех, кто подскажет, где лежат заготовленные впрок знания.

Следовательно, мы вполне можем достроить и остальные устройства разума до такого же развитого состояния. И тогда никакого перекоса в развитии человечества больше не будет. Надо только понять, что и как достраивать.

Глава 3. Отучение или приучение?

Со способностью разума думать, задавая вопросы, в общем-то, почти все ясно. В сущности, если мы задаем вопрос не ради ответа, а ради решения какой-то задачи, это действительно думание.

Но есть кое-что, что нельзя обойти молчанием. Первое — это сама возможность решать задачи спрашивая, то есть задавая вопросы. Как кажется, это вполне бытовое действие есть нечто парадоксальное и даже невозможное. По крайней мере, с точки зрения и европейский философии и, к примеру, буддизма, в этом есть странность.

Суть ее в том, что если я хочу изучить разум, я должен изучить его как таковой, как некое когито: я мыслю, значит, я существую. И мыслю Я и просто существую Я в одиночестве. И все мои качества и способности — это части моего разума, никак не зависящие от других разумов. Разум должен быть самодостаточен.

Только тогда он соответствует Я.

Этот самодостаточный разум, как некое Я, может столкнуться или встретиться с другим Я-разумом. И европейская философия двадцатого века описала эту встречу как «проблему Другого».

Но Я-разум не может иметь устройство, изначально предполагающее, что сможет обеспечить выживание только с помощью Другого разума. Другое Я, как и другой разум, в данном случае не рассматриваются чем-то отличным от любой внешней вещи, которую я могу использовать для выживания. В силу этого другое я всегда неведомо и должно исследоваться наравне с любыми вещами мира на предмет полезности.

Иначе говоря, воплотившись, я должен буду познать этот мир и познать в нем каждую вещь, с которой встречусь. В том числе я познаю, что яблоко съедобно, мех теплый, этот человек может за меня заступиться, а этот знает, как устроен электрический выключатель. По общефилософским взглядам, извлечение пользы из других — это предмет познания других. Но отнюдь не изначального знания.

Но если способность разума думать, задавая вопросы, есть часть его устройства, значит, я не просто изначально готов к встрече с другим и знаю, как его использовать, но мы вообще шли в этот мир вместе, зная, что в одиночку не выжить.

И более того: мы по своему устройству не являемся некими обособленными Я. Мы сделаны так, что можем соединяться в огромные разумные цепи, будто мы одно единое существо, состоящее из условно самостоятельных клеточек…

В прошлой главе я говорил о том, что в детстве для нас естественно исследовать и решать задачи самостоятельно. Конечно, мы много ошибаемся и портим много вещей. Поэтому окружающие люди переучивают нас, приучая не решать задачи самостоятельно, а спрашивать у тех, кто знает готовые или лучшие ответы. И это точно обеспечивает нам лучшее выживание в мире людей.

Совет и требование не изобретать велосипеды, а сначала учиться и познавать, то есть спрашивать тех, кто знает, кажется мудрым.

Но если вдуматься, то только для тех, кто собрался выживать легче.

И отнюдь не для тех, кто хочет научиться думать. Для этих ошибаться полезно и даже жизненно важно.

Поэтому с точки зрения обучения думать требование спрашивать выглядит как отучение думать. Детей человечества ломают, заставляя жить по образцам, а значит, стать послушными и управляемыми. Это очевидно.

Но очевидность оказывается сомнительной, если мы допускаем, что способность думать, спрашивая другие разумы, является исходно одним из устройств разума вообще. Если разум рождается, изначально предполагая, что надо выживать сообществом, тогда требование спрашивать очень важно.

Оно не переучивает, а приучает и воспитывает определенную культуру думания.

Конечно, и в этой культуре возможны перегибы, когда лучшие решения разума превращаются в образцы, а разум в мышление. Но это я оставляю за скобками, как говорится. Побочные явления возможны везде.

Главное: должны ли мы научить себя думать, спрашивая? Должны ли мы осознать, что мы — один большой разум или одно большое сознание, и это надо не только принять, но и освоить, то есть обучиться не просто думать, но и жить большим?

Не думаю, что это будет для нас просто, поскольку слишком похоже на иное качественное состояние человеческого бытия.

Раздел 2. ДУМАТЬ РАССУЖДАЯ

Вот уж чему было посвящено много работ, так это искусству рассуждения. Собственно говоря, им были и софистика, и диалектика, и логика. И даже научный метод — это, в первую очередь, способ рассуждать. С нового способа рассуждать началось все Новое время Европы и мира, если принять за его начало «Рассуждение о методе» Декарта. Так что открывать здесь что-то новое вряд ли стоит.

Впрочем, Декарт начал именно с того, что усомнился во всех прежних способах рассуждения. И оказалось, что они не подходили для того, что задумала нарождающаяся Европейская буржуазия — для переворота мира и перераспределения мест в его устройстве.

А вот предложенный Декартом метод, легший в основу современной Науки, вполне для этого подходил. Таким образом, рассуждение оказывается чем-то большим, чем искусством увязывать между собой слова. Да и новое в нем иногда открывают, если на это есть заказ…

Впрочем, открыл ли Декарт что-то действительно новое в самой способности нашего разума рассуждать, я не знаю. А вот его сомнение в правящем мировоззрении использовали…

Моя задача проще: мне не нужно переворачивать мир. Мне нужно лишь познать себя. Поэтому мне будет достаточно просто описать то, как я думаю рассуждая, а также саму мою способность рассуждать. Думаю, не ошибусь, если назову ее рассудком.

Глава 1. Что такое рассуждать?

Что такое рассудок, я писать не буду. Что думают об этом ученые и философы, я приводил во Введении. Сам же я уже дал определение: рассудок — это часть или устройство разума, обеспечивающее способность рассуждения. Это совершенно точное определение, если исходить из значений слов русского языка.

Конечно, действительность может оказаться несколько шире.

К примеру, к рассудку может относиться и способность суждения. Но пока я предпочту ввести разделение понятий и здесь, отнеся суждение и вынесение оценок к способности судить, Суду.

Пусть даже это лишь часть рассудка. Суждения же безоценочные, если таковые бывают, я понимаю как простые высказывания, из которых строится рас-суждение.

Но я могу ошибаться и, что определенно, не учитывать то, что человечество достигло в понимании способности рассуждения за то время, что изучает ее. Поэтому я намерен не открывать Америк, а сначала поднять то, что считается сегодняшним уровнем понимания этой моей способности. Начну с языковедческих словарей, в которых, безусловно, отразились и научные достижения сегодняшнего дня, и народные понятия.

«Толковый словарь русского языка» Ожегова и Шведовой дает очень короткие определения. Поэтому я приведу и определение «Рассудка», чтобы сделать очевидным, что на научные определения рассудка можно не обращать внимания — они как-то странно не вяжутся с определениями рассуждения.

«Рассудок. 1. Способность к мыслительной деятельности, к осмыслению чего-нибудь. 2. Здравый смысл, разумность.

Рассуждение. 1. Умозаключение, ряд мыслей, изложенных в логически последовательной форме. 2. Высказывание, обсуждение».

Конечно, рассудок можно увязать с рассуждением, как ряд мыслей с мыслительной деятельностью… только куда при этом девать мышление? Подобное определение настолько общо, что перестает быть определением. Впрочем, и Толковый словарь этот самый общий, так что с него и спросу нет.

Словарь под редакцией Евгеньевой тоже немножко бредит насчет самого рассудка — «способность логически мыслить, рассуждать, осмыслять действительность; ум, сознание», — но среди прочего, как видите, высказывает и здравые суждения. К бреду я отношу не только приравнивание рассудка к уму и сознанию, но и «логическое мышление». Для русского языковеда это постыдное высказывание, потому что оно просто подменяет понимание на модное иностранное словечко, в сущности, мешая понимать, что же такое сам рассудок. После такого определения можно только отправиться за пониманием рассудка из языковедения в логику.

Зато Словарь увязывает рассудок с рассуждением и дает подсказку исследовать, не дает ли рассуждение в итоге своей деятельности осмысления действительности. Итак, рассуждение.

«Рассуждать. Мыслить, строить умозаключения // Приводить, излагать (в доказательство или объяснение чего-либо) логически обоснованные суждения, умозаключения. // Излагать, высказывать свои мысли, суждения. // Вступать в пререкания, возражать, обсуждать».

Почему я так жестко исключаю из языковедческих определений все, что связано с логикой? Во-первых, потому что языковеды логики не знают и используют это словечко простонаучно, то есть как модное и действенное. За логикой я схожу к логикам. Во-вторых, это к стыду языковедов, русский человек узнал о логике лишь в восемнадцатом столетии, да и то лишь о том, что она есть.

Кроме узкого круга философов, логики никто из наших людей не знает, да и философы сомневаются, что среди них найдется много ее знатоков.

Но при этом русские люди рассуждали и рассуждают, причем даже тогда, когда говорят: логично и нелогично! Способность рассуждения не нуждается в логике и к логике не относится. Это логика, быть может, относится к способности рассуждать. Определять сущность через ее вторичные признаки — плохой тон. В сущности, это определение примерно такого рода: и еще про рассудок распускают сплетни, что он замечен в связях с логикой… по ним и можете составить себе о нем мнение.

Точно так же придется отбросить попытки определить рассудок через мышление. Если сами ученые считают, что мышление — это общее понятие по отношению к частным, вроде разума и рассудка, то Мыслить — это думать и рассуждать, но не наоборот.

Это определение тоже сомнительно, поскольку это мышление — частный случай работы разума. Поэтому мышление, скорее, способность разума, равнозначная рассудку как его другой способности. Смешивать их можно лишь в том случае, если мы исходно отказываемся разделить понятия и навести в них порядок.

Из всего большого определения этого словаря остается, пожалуй, лишь: строить умозаключения и приводить в доказательство «логически» обоснованные суждения.

«Логически» — я ставлю в кавычки, потому что Словарь что-то понимает под этим неведомым ему речением. Скорее всего, словечко это совсем излишне в данном высказывании, и было бы достаточно просто сказать, что суждения эти обоснованные.

Но я все же посмотрю, что же он сам понимает под «логическим».

Заодно и сниму это проклятие русского языкознания.

Конечно, писавший это языковед знает, что есть логика как наука — «о законах и формах мышления». Но он также знает и иную «логику», под которой понимает:

«2. Ход рассуждений, умозаключений. // Правильность, разумность умозаключений.

3. Внутренняя закономерность. Логика событий».

Бедное, бедное языковедение! Как ход рассуждений или умозаключений стал вдруг логикой? Прямо хоть детектив писать начинай! Даже если логика действительно наука о законах и формах мышления, то как сам ход рассуждений стал ею? Ведь он может соответствовать или не соответствовать тому, что языковед считает логичным.

Впрочем, в эту материю лучше бы не соваться, потому что определение, использованное языковедом, исходно неверно. Если логика — это наука о законах и формах мышления, то к ней неприменимо понятие правильности. «Неправильное» мышление — тоже одна из форм мышления. Но мы знаем, да это видно и из определения, что для логиков и самого языковеда, логика — это наука о правильном мышлении! Так она рождалась, и так всегда себя подавала.

Ход рассуждений не может быть логикой! Он лишь предмет для ее исследования.

Но даже если языковед имел в виду «правильность» мышления, когда говорил о «логичности суждений», вопросы остаются.

Во-первых, стоило бы определить, что считать «правильным» рассуждением. Можно ли их приравнять к разумности, как это и сделал Словарь, поставив через запятую. А если можно, что это означает: что словом «логично» просто подменили русское слово разумно?

Во-вторых, хотелось бы понять, что такое «внутренняя закономерность»? У меня есть подозрение, что со времен софистики это всего лишь убедительность. Словарь приводит к определению логики как хода рассуждений и умозаключений такие примеры:

«Это был человек безукоризненной логики, всегда лучше других умевший обосновать то, в чем он был убежден. Сергеев-Ценский. После долгих споров, после обидных и резких разговоров Коля сдался: железная логика и опыт прожитых лет победили».

Убедительность или искусство побеждать в споре, вот что понимается под логичностью. И это не правильное мышление, это — ораторское искусство!

Для того чтобы строить разумные умозаключения и видеть присутствующую в них «внутреннюю закономерность», логикой владеть не надо. Надо видеть эту закономерность и хорошо знать, что хочешь. От людей. И для себя.

Закономерность, скрывающаяся внутри умозаключений, которые ты высказываешь в рассуждении, очевидно, дает им силу, которой нельзя противостоять, как богам или природе. Просто потому, что она и есть выявление законов природы или богов.

Рассуждение переведенное в искусство спора превращается в искусство сталкивать своего человеческого противника с силами, которые ему не по зубам. И так принуждать его подчиниться и стать управляемым. Это с психологической точки зрения.

И это относится к той способности рассуждать, которую в быту стали именовать логикой. Но относится ли это к рассудку?!

Рассудок, безусловно, может делать и это. Но он может и в научную логику играть. Рассудок — это машина рассуждений, условно говоря, ему все равно, что делать, если это нужно хозяину и соответствует его природе. А какова природа рассудка?

Раздел 3. ДУМАТЬ ПРЕДСТАВЛЯЯ И ДУМАТЬ ВООБРАЖАЯ

Эти две способности разума я намерен вынести в отдельную книгу. Поэтому пока лишь кратко обозначаю их как темы.

Могу сказать определенно, что в отношении представления наука поймала саму себя в ловушку, которую подстроил ей еще Кант. Во-первых, он сумел сделать логику частью теории познания, и это привело научное сообщество к обеднению предмета психологии, поскольку психологи вслед за философами стали считать, что основное содержание сознания — это стремление к познанию. Задача выживания и прочие жизненные задачи были утеряны.

Во-вторых, чтобы обосновать движение от бытового использования разума к некоему «чистому», «трансцендентному» разуму, то есть, в сущности, к божественному Логосу, Кант построил своеобразную лестницу качественных состояний сознания во время познания. Ей соответствовали и орудия познания — различные виды образов, в которых это познание закреплялось. Естественно, лестница должна начинаться с низшей ступени, и ею оказалось представление…

В действительности, представление — это как театральный спектакль — большое зрелище, во время которого нечто пред чем-то ставят для обозрения. А именно какие-то образы, чаще чрезвычайно сложные, пред внутренним оком или глазом души.

Эти образы представлений могут включать в себя как простейшие образы, только что созданные из впечатлений органов восприятия, так и многоуровневые понятия. Но для того, чтобы лестница вела на Небеса, всем богатством содержания понятия «представление» пришлось пожертвовать и сделать из него простейший кирпичик психологии…

В итоге большая часть европейской научной психологии неверна, поскольку использует искаженное понятие в качестве основания для всех своих рассуждений. Но об этом надо говорить подробней, что я уже делал в предыдущей книге и сделаю в следу ющей.

Что касается воображения, то это тоже очень богато исследовавшаяся тема. Психология много занималась воображением, и ею накоплен обильный материал наблюдений и осмысления. Я надеюсь, что смогу им воспользоваться и для понимания того, как надо думать, и для того, чтобы перейти к изучению творческого воображения.

Воображение я тоже оставляю для следующей части моего исследования.

Заключение

Эта часть науки думать, по моим понятиям, не является прикладной. Поэтому я просто делаю описание того, что очевидно используется при думаний. Именно эти очевидные вещи и оказываются, на мой взгляд, основами, из которых складывается работа разума.

Пока я выделяю четыре способности разума: думать задавая вопросы, думать рассуждая, думать представляя и думать воображая. В эту книгу войдут две первые.

Часть II. НАУЧНЫЕ РАССУЖДЕНИЯ

Наука, начиная с философии древности, очень много внимания уделяла искусству рассуждения. Поэтому я не посвящаю особого раздела тому, как думать задавая вопросы, но рассуждение потребует особого разговора.

Лично мое мнение о научном рассуждении весьма противоречиво. С одной стороны, наука, начиная с софистики, диалектики и логики древних греков, очень много сказала о рассуждении. С другой, научиться у науки рассуждать почему-то не удается. Бесконечные логические штудии, которыми болел предыдущий век, учат рассуждать логически, что почти не имеет отношения к жизни… Это все игры с иными мирами и иными законами и геометриями.

Просто же рассуждать, чтобы решать те задачи, которые ставит перед собой разум ради жизни, похоже, никто из ученых не учил. А если и учили, то лишь снисходя, будто спускаясь с Олимпа… При этом сами ученые, если только им не везло сверх меры, в жизни оказывались беспомощными и неприспособленными. Их разум, столь готовый к чужим мирам, почему-то отказывался служить, когда дело доходило до простых земных задач.

Это очень напоминает мне шарлатанов от тайноведения, которые проникают своими щупальцами в какие-то «тонкие планы», воздействуют на «карму», судьбу, что там еще есть за пределами моего земного разума, но не могут просто увидеть то, что у них перед глазами. Правда, они прекрасно читают мысли тех, кто думает о них плохо и сомневается…

Искусство, которым владеют ученые, очень важное и, наверное, необходимо для того, кто хочет развить свой разум в полном объеме. Но если его развивать сразу с этой части, разум оказывается оторванным от жизни, а значит, его рассуждения развиваются не на той основе, которую предоставляет нам действительность. Возможно, такое уродство необходимо затем, чтобы разум научился выживать в любых условиях.

Но я бы пока хотел понять Основы науки думать, и понять их психологически, то есть через то, чем живет моя душа в повседневности. Мне нужно как раз то, что позволяет думать просто и не сбегая от жизни. Поэтому я попытаюсь описать то, как думают ученые рассуждая. Точнее, что они сами говорят о том, как надо рассуждать или, на их языке, как работает мышление. Да, именно так, поскольку в последний век наука отреклась и от разума и от рассудка, упростив свою задачу до изучения одного лишь мышления…

Нам с вами от этого проще не будет, не надейтесь!

Слой I. ОЧИЩЕНИЕ

Я уже очень много работаю в моем исследовании с наукой и научными сочинениями. Я опытный, меня на мякине не проведешь. Поэтому я не полезу сразу извлекать из психологии, философии и логики то, что относится к рассуждению, сначала я разгребу завалы, которыми наука перекрыла подходы к простым вещам.

И я не сомневаюсь, что завалы эти есть, и немалые. Мои знания психологии и философии не позволяют мне в этом сомневаться.

В этом подходе есть и простой здравый смысл и сметка, но в действительности я просто верно иду путем культурно-исторической психологии. И не просто хочу как можно быстрей и легче пробиться к тому, что мне нужно, но и создаю КИ-психологическое пособие по очищению сознания.

Наука — один из сильнейших раздражителей и возбудителей нашего внимания. В силу этого, мы очень обильно впитываем в себя научные образы. Но это было бы еще полбеды, если бы наука была чем-то вроде яркого циркового представления, составленного из поражающих воображение номеров. Эти номера забылись бы и уж точно не оказывали бы влияния на наши жизни. Но наука обладает образами большего размера, чем мы в состоянии сходу осознать.

Наука рождалась как смена мировоззрений, для ее развития были созданы и составили множество исторических слоев несколько новых философий. Кроме того, она создала отвлекающие приемы, вроде «Научной картины мира», которая и кажется даже самим ученым действительным мировоззрением ученого, его образом мира. Соответственно, люди непосвященные, неспособные схватить научное мировоззрение целиком и уж тем более окинуть его одним взглядом снаружи, извне, попадают в зависимость от Научной картины мира, а с ней и от мнений ученых.

Научно — значит истинно!

А между тем, научно — это всего лишь: в соответствии с сегодняшним мнением научного сообщества. И не только потому, что сама наука постоянно отрицает то, что еще совсем недавно считала истинным, а значит шествует из одной лжи в другую, выкладывая ошибками весь научный путь к истине. Но и потому, что она до сих пор не в состоянии дать определения понятию «научно».

Попыток определить, что такое наука, делалось немало, но по какому-то большому счету они так далеко и не ушли от сомнений Декарта, которые и легли в основания научного подхода четыре века назад.

Наука может быть поиском истины, и этот поиск в ней, безусловно, есть. Но так же глубоко под горами хлама, как и рассуждение. А снаружи — огромное научное сообщество, которое занято вполне мирскими делами, даже — делишками. Оно делит большой пирог, который отвоевало у общества, торгует местами у общественной кормушки и торгуется из-за них. Наука — это шумный, многолюдный и весьма нечистоплотный базар. То есть то место, где мы надеемся купить чистую пищу в соответствии с обещаниями, развешанными на самых видных местах…

И ведь что поразительно: такую пищу на рынке найти можно, потому что она там есть. Хотя вероятность, что тебя там обжулят и всунут рыбу второй тухлости, многократно больше. К чистому и настоящему в науке еще надо суметь пробиться. Жить, как жили на Руси в старину, с простодушным доверием, что в книгах врать не будут, я уже не могу. Все-таки наука многому нас научила…

Поэтому я намерен сначала снять тот культурно-исторический слой в избранных мною науках, в которой ни психология, ни философия, ни логика вообще ничего не знают о том, как думать и как рассуждать. Я просто не буду разбирать эти книги, в крайнем случае лишь указывая, что в них рыбы нет.

Затем я займусь тем слоем культуры, который несут эти науки в общественное сознание, в котором рассуждение поминается, но так, что воспользоваться этим не получается. Например, потому, что оно подменяется словами о мышлении. Убедительными, должен сразу предупредить, словами, научными! Ему и будет посвящен этот раздел моего исследования, называющийся Слой первый.

И лишь в следующем разделе, во Втором слое, я постараюсь погрузиться в тот культурно-исторический слой своего и научного сознания, в котором ведется хоть какой-то разговор о том, что я ищу.

Раздел 1. РАССУЖДЕНИЕ ПСИХОЛОГОВ

В этом разделе я буду заниматься, скорее, не собственно рассуждением, а отношением к нему психологов. Это позволит освободиться от того обаяния, которое живет для обычного человека в слове «психология». Мы непроизвольно ожидаем, что психолог может чудо, он способен изменить нашу жизнь, найти решения, спасти…

Психологи не знают, что делать с таким подарком судьбы.

Пока они были простыми людьми, которые только мечтали стать психологами, они и сами верили, что психолог — это душевед и немножко кудесник. Но поступив учиться, довольно быстро поняли, что психология — это естественная наука, которая чудес не делает и даже изгоняет их вместе со всем чудесным из жизни этого мира.

И если они не сбежали тогда, то, значит, сломались и приняли договор психологического сообщества о том, что они — одно большое сообщество, ведущее битву за долю общественных благ.

Можно сказать, войсковой лагерь, где все подчинены общему командованию, но каждый хочет что-то поиметь и лично себе…

После этого, чтобы их узнавали, они долго и тщательно подбирали наряды, оружие, знамена и опознавательные значки, изучали язык и способы поведения… Теперь они узнаваемо свои, но они больше ничего не знают о душе и даже хуже: именно психологи и должны убедить покоренное население этой страны, что души нет! Они шли, чтобы изучать душу, а оказались завербованы во вражескую армию только потому, что она назвала себя психологией…

С рассудком и рассуждением у верных бойцов армии научной психологии примерно так же, как и с душой. И в том смысле, что психологи не изучают рассуждение, и в том, что сами они рассуждают плохо… Все-таки рассуждению, чтобы им владеть, надо учиться.

А как учиться тому, что изгнал из своего мира вместе с рассудком, разумом и даже умом?!

Глава 1. Рассуждение психологов

То, что у психологов сложности с рассудком, я показывал в предыдущей книге. Для них рассудок — один из типов работы логического мышления. Что такое логика, психологические словари не объясняют, предоставляя читателю самостоятельно сделать простейшее умозаключение, что это именно та логика, что описывается в учебниках логики. Соответственно, и за определением логического мышления, очевидно, нужно обращаться не к психологам, а все к тем же логикам…

Тем самым психологи отбирают у себя понятие логического мышления и передают философам, скрыто намекая, где таится их источник знаний о рассуждении. И все же я попробую посмотреть, что думали психологи о рассуждении. Начну с самого верхнего слоя психологической культуры — со словарей и учебников.

Начну с последних, опускаясь по слоям истории.

В Предисловии к этой книге я приводил выдержки из манифеста новой, революционной психологии, созданного Введенским, в которых он изгоняет разум, ум и рассудок из своей науки. Как ни странно, но его призыв сработал. Чем ближе психологические словари к нашему времени, тем реже встречаются в них эти понятия.

«Энциклопедический словарь Психология» В. Бачинина в 2005 году не знает ни одного из этих понятий. В 2003 году их не знает словарь-справочник «Психология» Р. Немова. В том же 2003 году их не знает «Психологический словарь» Копорулиной и проч., а «Большой психологический словарь» Мещерякова и Зинченко знает только «разум», да и то в значении «формы мышления, которая позволяет человеку переработать данные созерцания и представления». В общем, завещание дедушки Введенского в действии.

В 2001 году «Словарь практического психолога» Головина просто перепечатывает статью из словаря Петровского и Ярошевского слово в слово, наверное, пользуясь тем, что в Советском Союзе не действовало авторское право.

Словарь «Психология» Петровского и Ярошевского 1990 года не имеет статьи «рассуждение». Придется извлекать понимание из имеющейся в нем статьи «Рассудок и разум». Она же, лишь с переставленным названием — «Разум и рассудок», без изменений перепечатана в словаре «Общая психология» Петровского в 2005-м. Приведу начало этой статьи, чтобы дать понятие о том, как непросто у психологов с рассудком:

«Рассудок и разум (в философско-психологической традиции) — два типа работы логического мышления. Рассудок, будучи одним из моментов движения мысли к истине, оперирует в пределах сложившегося знания данными опыта, упорядочивая их согласно твердо установленным правилам, что придает ему характер "некоего духовного автомата " (Б. Спиноза), которому присущи жесткая определенность, строгость разграничений и утверждений, тенденция к упрощению и схематизации.

Это позволяет правильно классифицировать явления, приводить знания в систему. Рассудок обеспечивает успешную адаптацию индивида к привычным познавательным ситуациям, в особенности при решении утилитарных задач. Ограниченность рассудка заключается в его негибкости и категоричности, в его неспособности выйти за пределы анализируемого содержания. В тех случаях, когда умственная деятельность человека исчерпывается операциями рассудка, она становится абстрактно-формальной».

А ограниченность клавиатуры, на которой я печатаю эти строки, наверное, заключается в том, что ею нельзя забивать гвозди…

Я вообще не понимаю, что пишут эти люди! Не дав определения собственно рассудка, они сокрушаются по поводу его ограниченности, будто хотели, чтобы он был не рассудком, а, к примеру, творческим воображением. К тому же осуждают его за то, что он работает «абстрактно-формально», будто рассудок должен постараться и стать тем, что нравится психологу как личностная черта.

Рассудок — это рассудок. Он данность, и его надо бы познать и понять. Психологи же сокрушаются, что рассудок плохо работает моментом движения к истине, ни на миг не усомнившись в том, что рассудок — часть познавательной способности человека, как это заявили философы. Философы, вроде Введенского, сами признавались, что набредили с понятиями разума и рассудка, что же держаться за научные предрассудки?! Ведь у психологов в руках орудие, позволяющее обеспечивать философов знаниями о действительности. Телега явно поставлена впереди лошади.

Рассудок — это способность рассуждать. О рассуждении в этом словаре нет ни слова…

Любопытное определение рассудка появилось в 2007 году в «Психологическом иллюстрированном словаре» И. Кондакова.

Определение не слишком удачное и самостоятельное, но в нем есть определенная смелость:

«Рассудок (от древнерусского розсудъ — рассуждение, решение).

В рамках философской традиции, которая берет свое начало в античности, рассудок, как способность к рассуждению, к дискурсу, отличается от разума, предназначение которого состоит в познании божественного, абсолютного, бесконечного. Рассудок, получая свое содержание от чувств, разводит все в стороны, а разум, выступая высшей ступенью познания и имея своим предметом безусловные основания мироздания, все охватывает в едином акте (Н.Кузанский, И.Кант, Ф.В.Й.Шеллинг).

В психологии данная традиция находит свое выражение в трактовках рассудка как формы логического мышления, основанного прежде всего на данных эмпирического опыта, в отношении которого применяются определенные, заранее известные алгоритмы (сравнение, выделение, классификация, подведение под понятие и т. д.). Синоним. Дискурсивное мышление».

Любопытно: древние греки так прямо и говорили о рассудке и разуме? Или же они все же говорили о логосе, нусе, фрэнесе, доксе, в конце концов?

А если они не говорили о наших разуме и рассудке, как удалось увязать их именно с тем, что называет Кондаков. К примеру, что там разводит рассудок? И как это наш разум занимается познанием божественного и абсолютного? Да и насчет того, как понимание рассудка древними греками отразилось в психологии, мы уже читали у Введенского. И все же, что такое, по понятиям Кондакова, дискурсивное мышление?

«Дискурсивное мышление (от лат. Discursus — рассуждение).

Форма мышления, которая характеризуется последовательным перебором различных вариантов решения задачи. Чаще всего осуществляется на основе связного логического рассуждения, где каждый последующий шаг обусловлен результатом предыдущего».

Если я правильно понял, рассудок — это форма мышления, работающая на основе связного логического рассуждения. Следовательно, не все виды рассуждения относятся к рассудку? К тому же, рассудок — не совсем связное и логичное рассуждение?

Либо Кондаков перемудрил, либо я его не понимаю.

Однако, так обстоит дело с самым общедоступным слоем психологической культуры, запечатленной в психологических словарях.

Вслед за ними идет слой культуры, воплощенной в общедоступных учебниках. Я хотел пройтись по ним так же, как по словарям, последовательно разбирая их понятия о рассуждении. Но просмотр примерно десятка учебников новой России и Советского Союза показал: у всех их есть общий источник понимания рассуждения. Источник этот — «Основы общей психологии» Рубинштейна. Этим источником и стоит заняться.

Глава 2. Рубинштейн

История все расставила по своим местам, и с ее высоты стало очевидно: в довоенном Советском Союзе было лишь два крупных психолога — Выготский и Рубинштейн. В науке, конечно, в политике их было значительно больше. Все остальные либо были зависимы от них, либо были самостоятельны, но не доросли. При этом Выготский выглядит как-то романтичней и одаренней, но у него нет работ по общей психологии, и поэтому его последователи не могут стать школой. Школа осталась только после Рубинштейна, и по ней до сих пор развивается вся наша научная психология.

Сергей Леонидович Рубинштейн (1889–1960) учился в Марбурге. Там он в 1913 году окончил философский факультет и защитил докторскую диссертацию «Очерк проблемы метода», которая в 1914 и была там же опубликована. Затем он переехал в Одессу и с 1919-го доцент, а потом и профессор кафедры философии и психологии Одесского университета. С 1930 по 1942 — зав. кафедрой психологии Ленинградского государственного педагогического института. Затем он переезжает в Москву и заведует кафедрой психологии МГУ, с 1945 по 1949, а потом с 1956 по 1960 — заведует сектором психологии в Институте Философии АН СССР.

Чтобы стать действительно ведущей фигурой в нашей психологии, надо работать в Москве. В 1940-м году Рубинштейн создает работу, которая и заложила основы всей советской школы психологии — «Основы общей психологии». В 1942 году он получает за нее Сталинскую премию, что позволяет ему оказываться в Москве.

Это определенно было «кадровой перестановкой» — власть подсказывала психологам, что есть верный курс в их науке. Поэтому предшествовавший поиск Рубинштейна можно считать одобренным, как путь к созданию подлинно марксисткой психологии, о которой было заявлено красными идеологами еще в начале двадцатых.

Правда, в 1947 году Рубинштейн оказался одним из тех, кого «критиковали» как космополита, то есть человека без родины, живущего мировыми ценностями, а не ценностями этой страны.

Какой страны, любопытно узнать?

Если Советского Союза, то и весь марксизм был космополитичен. Если же России, то не было после революции такого психолога, который бы исходил из своих русских предшественников. Сочинения их действительно оставляют ощущение, что это стая американского воронья, готовая, как германские евреи с приходом фашистов к власти, сняться и улететь в Америку. Как они и сделали, когда начались гонения.

Но увязывать эту черту ранней советской науки с тем, что ее, по преимуществу, делали евреи, не приходится — все наши психологи той поры космополитичны. Думаю, по двум причинам: русскими быть нельзя, потому что тогда ты затаившийся враг «из бывших», а сама наука, включая марксизм, требует от ученого оторваться от родных корней и стать членом международного научного сообщества. И Рубинштейн, и Лурия начинали с зарубежных публикаций. Значит, вполне могли уехать или остаться там. Но не уехали. Не уехал и Выготский. Они и не хотели, они хотели жить здесь. Но вот душой они действительно были не в России, а в Науке…

Рубинштейна в 1949 сняли со всех постов, подвергли критике и «Основы общей психологии», но это не имело значения, не было в Советском Союзе психолога, который мог бы действительно с правом критиковать эту книгу. Для этого надо было быть хотя бы равным Рубинштейну. Поэтому после смерти Сталина Рубинштейна восстановили на всех должностях, а «Основы» стали основами, и все наши учебники психологии так или иначе повторяют их. По крайней мере, в общем устройстве и в той части, что касается рассуждения.

Главная книга Рубинштейна «Основы общей психологии» выросла из работы, которую Рубинштейн писал тогда, когда Выготский работал над своей главной книгой — «Мышление и речь». Выготский умирает в 1934 году, тогда же посмертно издают и эту его книгу. А в 1935 Рубинштейн издает «Основы психологии», за которую в 1937 ему без защиты была присуждена степень доктора педагогических наук по психологии. В 1940-м он сам напишет, что именно из нее выросла его новая работа, «но по существу — как по тематике, так и по ряду основных своих тенденций — это новая книга».

Но и издание 1940 года было изрядно переделано Рубинштейном, когда он переиздавал «Основы» в 1946. В частности, была в значительной мере убрана критика Выготского, в частности, в интересующих меня вопросах. В 1989 году ученики Рубинштейна осуществили третье издание «Основ», в сущности, переиздав текст издания сорок шестого года, но дополнив его своими комментариями и отрывками из тех работ Рубинштейна, что позволяли полней раскрыть его взгляды на отдельные предметы.

Поэтому я буду пользоваться первым и третьим изданием, говоря о последнем, и как о втором.

Рубинштейн крупный психолог, к тому же рассматривающий психологию философски. Как и Выготский. Его нельзя просто пересказать, как словари или университетские учебники, — от этого ошибки, если они у него есть, не станут очевидными. Его надо понять, насколько это мне доступно. Для этого придется сначала взглянуть на его работу как на явление культуры.

А это значит, мне придется сделать отступление и дать краткий очерк той культурной среды, в которой рождалась психология Рубинштейна. Точнее, тот ее раздел, что, так или иначе, посвящен нашей способности рассуждать. Раздел этот в современной психологии называется Мышление.

Отступление. Психологическое мышление

Культурная среда, в которой вызревали заложенные Рубинштейном в основания всей советской психологии понятия о мышлении, конечно, была психологическим сообществом. Это люди с их взглядами. Безусловно, при этом надо учитывать идущее извне воздействие общества на это сообщество. В советское время это воздействие очевидно, оно определяется идеологической политикой новой власти, подкрепленной репрессивным аппаратом.

Требования советской идеологии ложатся вполне распознаваемым слоем культуры во все, что пишут психологи. Наружную его часть распознают все, потому что эти очевидные вкрапления цитат из классиков марксизма-ленинизма и призывы к правильному поведению похожи на политические лозунги. Однако есть и внутренняя часть, так сказать, присутствие искреннего марксиста, как писали про себя метры советской психологии, вроде Леонтьева.

Тут надо учитывать, что никакого давления на психологов до 1928 года не было. Да и после двадцать восьмого года оно было незначительно. Действительные сложности начинаются с середины тридцатых, когда психологам понемножку начинают «вправлять мозги» партийные товарищи. Тем не менее, уже с начала двадцатых психологи сами ставят себе задачу разработать новую науку — марксистскую психологию. И ее просто по цитатам не распознаешь, она — в самом строе мысли.

Следовательно, у советских психологов надо различать не меньше двух слоев культуры — внешний идеологический и мировоззренческий, — лежащих поверх собственно поиска истины.

В действительности, этих слоев больше. Но третий слой, в какой-то мере, исторически шире, чем советская культура. Внешне он выглядит как зависимость от западных — европейских и американских — интересов в психологии.

Именно интересов, а не психологов. С их психологами наши ученые свободно спорили. Но вот освободиться от тематики не могли — у Советского Союза стояла задача ДИП — догнать и перегнать — сначала весь капитализм, а лотом Америку в частности. Как военного врага. А врага надо знать…

Однако слой культуры, который можно назвать «любыми силами не отстать от Запада», уходит корнями в дореволюционное прошлое. В нашей философии бытует мнение, что Россия не философская страна, и вся наша философия была заимствована.

В силу этого, можно сказать, что задача не отстать всегда стояла перед нашей философией вообще и психологией в частности. Но это будет верно лишь отчасти.

Зависимость нашей философии от западной до середины девятнадцатого века была иного качества, чем после появления естественнонаучного мировоззрения. Она была романтической.

Философы наши, конечно, учились у западных философствованию. Особенно ярко это было во времена увлечения вольтерьянством и после появления немецкого идеализма Канта, Фихте, Шеллинга и Гегеля.

Но романтичность предполагала свободный душевный выбор, а значит, и вполне определенную свободу в отношении к предмету почитания. Об этом прекрасно написала Татьяна Владимировна Артемьева, рассказывая о русской метафизике считающегося философическим восемнадцатого века:

«Таким образом, совокупность принятых в западных системах терминов не играла в русской философии роль категориального аппарата, а имела другой, хотя и достаточно важный для понимания смысл. <… >

Для нее прежде всего важен сам процесс исследования, "размышление над", а не "приведение к". Законченное рассуждение с логическим выводом — это не итог метафизичествования, а его составная часть, «концепт» категория, «кирпичик», из которого построено причудливое здание философствования. Мыслитель добывает материал для своей постройки в разных культурных рудниках. Он использует мрамор античной культуры, и добротный гранит Нового времени, и причудливые украшения, привезенные с Востока» (Артемьева, с. 15).

Эта мысль о метафизике восемнадцатого столетия полностью относится и к первой половине века девятнадцатого. Наши философы, вроде Авсенева, Галича, Карпова, Голубинского, безусловно перерабатывают то, что пишут в других странах, но при этом пытаются сказать что-то свое. Для меня это особенно ярко видно на примере Василия Николаевича Карпова, издателя и переводчика Платона.

Историки русской философии, вроде Введенского или Шпета, отзывались о нем язвительно. В итоге Карпов ушел в забвение и неизвестен русскому читателю, в том числе и профессиональному, то есть получившему философское образование. Между тем он пишет о феноменологии на полвека раньше Гуссерля и того же Шпета. Пишет, обгоняя свое время. Но Шпет не видит этого. Увлечение платонизмом, к которому Карпов приходит, не удовлетворившись немецким идеализмом, приводит его к обоснованию прикладной философии самопознания. Но этого не видит вообще никто из философов, писавших о нем.

Точнее, видят как личное чудачество, как исторический факт, который никому не интересен. В последнем слове скрыт ответ: интерес — англоязычное слово, обозначавшее исходно денежную выгоду. Видеть самопознание современному философу не выгодно. Не выгодно же стало с того времени, когда понятие выгоды стало правящим в научном мировоззрении вместо истины — со второй половины девятнадцатого века.

Происходит это более, чем не случайно. Это такая же неизбежность, как русская революция. В это время по всей Европе завершается одна большая революция — к власти приходит новый класс — буржуазия. С его приходом правящим становится буржуазное мировоззрение, основой которого и является выгода.

Орудием захвата власти буржуазией было Просвещение. Но сутью этого захвата был именно переворот мировоззрения.

В мире, который видится иначе, который перевернут, то, что было вверху, оказывается внизу. В силу этого оно вызывает отторжение и отвращение. Так поступили с ценностями аристократии, чтобы освободить свято место на престоле. А заполнили его тем, что было главным для нового Властителя. В итоге старые философские понятия были объявлены смешными или вредными, а на смену им пришел «свет разума» по имени естественнонаучное мировоззрение.

Мировоззрение это строилось на гипотезах, но подавало себя как единственную истину. В сущности, произошла подмена. Истина из мира была перенесена в науку. Теперь истиной стало не то, что есть, не естина, а то, что говорит Наука! Научно — значит истинно…

И вот множество ученых, чувствуя, что в новом мире надо вести борьбу за выживание, суетливо изъявляют приверженность новому мировоззрению, отрекаясь от старых, метафизических или идеалистических взглядов. Все это — не более чем политическая борьба, ничем не отличающаяся от того, что будет происходить в России после революции. Но принято считать, что это была выработка новых научных парадигм или борьба за научную чистоту.

Всё это ложь. И мы ее хлебнули сполна в Советском Союзе, где просто нельзя было исследовать то, что не соответствует правящей идеологии, даже если это есть и без этого мы в тупике.

Самое главное, что за рубежом, где в это время правили «свобода и демократия», было то же самое. Только там власти не так сильно лезли править мировоззрение ученых. Поэтому они делали это сами и вполне успешно травили своих собратьев.

Чего стоит один пример дианетики, которую вытравили из США исключительно по экономическим соображениям, даже не озаботившись понять, было ли за этой странной наукой зерно истины. Конкурентная борьба за рынки при капитализме — вещь жестокая и кровавая!

Третий слой сознания наших психологов, безусловно, связан с естественнонаучностью. В психологии это особенно заметно — она, в отличие от философии, уж слишком откровенно попыталась предать себя и стать частью биологии, то есть естествознания.

И с тех пор всё тянутся перед ней неверные, кривые пути… Наука о душе без души!

Все эти напластования над тем, что соответствует действительности, как-то надо суметь разглядеть в тех работах, которые составили культуру нашей современной психологии. Признаюсь, мне это совсем не просто.

Глава 1. Тело советской психологической науки

В науке есть такое понятие — корпус — свод или совокупность основных работ или понятий. В сущности, это лишь просто-научно названное тело, что я и предпочту. Корпус научных понятий — это то, что составляет тело определенной науки или научной дисциплины. И проще всего его рассмотреть по оглавлениям тех книг, которые считаются основными в этом направлении. Сейчас, правда, предпочитают использовать словечко еще красивые — парадигма.

Для психологии в целом такими книгами, в которых выложены корпус или тело психологических понятий, являются учебники или работы вроде Рубинштейновских «Основ общей психологии». В самом кратком виде он описан в их оглавлениях.

Беру, можно сказать, наобум несколько книг с полки и изучаю названия разделов.

Крутецкий В.А. Психология. Для пед. училищ. 1986 год.

Введение. Немножко мути про материалистически понимаемую психику и мозг.

Личность и деятельность.

Познавательные процессы личности:

— Ощущения

— Восприятие

— Память

— Мышление и речь

— Воображение

Эмоционально-волевая характеристика личности

— Эмоции и чувства

— Воля

Психологические особенности личности

— Темперамент

— Характер

— Способности

Вот, в сущности, и всё, что изучает современная психология.

За этим только специальные темы, вроде возрастной и педагогической психологии. Учебник Крутецкого — это, условно говоря, научный ширпотреб.

А вот мэтр психологии:

Леонтьев А.Н. Лекции по обшей психологии. 2000. На самом

деле это издание лекций, отчитанных еще в 1973-75 годах:

Введение. Изрядно мути о марксистской мечте о марксистской психологии.

Восприятие

Внимание и память

Мышление и речь

Мотивация и личность

Видны авторские предпочтения. К тому же это не учебник, а лекции, в которых автор чувствовал себя свободней. И все же, это и есть основной корпус современной психологии. Он узнаваем.

Еще один учебник, теперь университетский и более ранний.

Иванов П.И. Общая психология. 1964.

Раздел 1.

Предмет, значение и методы психологии. Немножко мути в свете марксистско-ленинской философии.

Нервно-физиологические основы психики.

Развитие психики.

Раздел 2. Психические процессы

Ощущения

Восприятие

Память

Воображение (фантазия)

Мышление

Речь

Внимание

Чувства (эмоции)

Воля

Умения, навыки, привычки

Раздел 3. Индивидуальные особенности личности

Темперамент и характер

Способности и интересы

Но вот беру «Общую психологию», так сказать, классика советской психологии Узнадзе:

Введение. В нем даже о самонаблюдении, наблюдении и эксперименте.

Биологические основы личности.

Психология установки.

Психология эмоциональных переживаний.

Психология поведения

Психология восприятия

Психология мнемических процессов. Это о памяти.

Психология мышления

Психология внимания

Психология воображения

Это в изрядной мере иная наука. Корпус ее наполовину не совпадает с современным. Почему? Потому что эта книга написана в 1940-м году. То есть Узнадзе писал до того, как «Основы общей психологии» Рубинштейна получили Сталинскую премию.

А что предложил Рубинштейн?

Часть 1.

Предмет психологии

Методы психологии. И тоже о наблюдении и самонаблюдении.

История психологии

Часть 2.

Проблема развития в психологии

Развитие поведения в психике животных

Сознание человека

Часть 3.

Психические процессы в действии

Ощущение и восприятие

Память

Воображение

Мышление

Речь

Внимание

Эмоциональные процессы

Волевые процессы

Часть 4.

Деятельность

Часть 5.

Направленность личности

Способности

Темперамент и характер

Самосознание личности и ее жизненный путь

Вот это и есть корпус современной психологии как науки.

Это ее тело. Как видите, учебники попроще стараются повторить его как можно ближе к первоисточнику. Мэтры творчески отступают. Слегка. Чтобы не очень выделиться…

А что было до Рубинштейна?

В сущности, полноценных учебников общей психологии до него не было. В советскую пору, конечно. Хотя задача такая была поставлена еще в середине двадцатых. И уже в 1925 году в издательстве «Работник просвещения» вышла работа С. В. Кравкова «Очерк психологии», которая как раз и пыталась решить задачу создания марксистского учебника обшей психологии. Вот как виделся корпус психологии тогда:

Целостность психо-физического существа

Реактивный характер психической жизни

Психическое развитие

Восприятие

Память

Внимание

Чувства

Мышление

Воля

Это заказ идеологической машины, которая ведет просвещение. Он еще не точен, идет поиск. Через десять лет, в 1934 году выйдет работа Выготского «Мышление и речь», которая многое уточнит. А в 1935 году, как вы помните, первая попытка Рубинштейна — «Общая психология», из которой и вырастут «Основы».

И в том же 1935 году появится книга Блонского «Память и мышление», которая, как и работы Выготского, была посвящена лишь части корпуса, а именно, мышлению.

Я отмечаю это, чтобы сделать очевидным: в советское время идет мощная разработка именно этой части психологии. И я назову ее новой частью. И эта часть уверенно и определенно входит в современную психологическую парадигму. Однако так было не всегда.

До этой книги было несколько работ переходного периода.

Одна из них принадлежит человеку, чье дело продолжал Выготский и который умер достаточно рано, чтобы Советская власть не успела объявить его врагом. Николай Николаевич Ланге (1858–1921), в сущности, был преемником и продолжателем дела Сеченова. Классик при жизни. После революции он возглавлял кафедру психологии Одесского университета. На этом посту его сменил Рубинштейн.

Последней книгой Ланге, завершенной, очевидно, в годы революции, была «Психология», где он попытался создать новый образ этой науки. Казалось бы, именно Рубинштейн должен был продолжить его дело. Однако, как пишет Ярошевский, издавший эту книгу Ланге под названием «Психический мир», «Рубинштейн оказался безразличным к полной новаторских идей книге Ланге «Психология» о которой сказано только то, что она "хороший сводный очерк психологии"» (Ярошевский, с. 34).

«Сказано» было в некрологе, который Рубинштейн написал на кончину Ланге. Прав ли он был? Мы знаем, как развивалась психология. Значит, в том, что предложил Кравков, а Рубинштейн закрепил, была сила. А вот, что предлагал Ланге:

Психический мир и его эволюция. (Много о биологическом происхождении психики.)

Борьба воззрений современных психологов

Душа и мозг

Ощущения

Восприятия и иллюзии

Ассоциации и память

Чувство и эмоции

Волевая деятельность

Ланге определенно не был бездарен или лишен чутья. Но у него еще нет мышления. И есть сильно устаревшие ассоциации и уж совсем неприемлемая душа. И даже если он ее и отрицает, а это именно он придумал понятие «психология без души», он все равно ведет себя неприлично.

Книга Ланге показательна тем, что в ней еще нет культурных наслоений марксизма. Он исключительно естественник. И тем она страшней. Но мне сейчас важно, что это — переходная книга от марксистской, идеологизированной психологии, к естественнонаучной психологии предреволюционной поры.

Глава 2. Естественнонаучная психология

Как понять, как разглядеть, что психолог в ловушке культуры, а не честного исследования, если он по собственному выбору пишет психологию естественнонаучно? Думаю, это не сложно.

Психология — это наука о душе, и ни один ученый не доказал, что души нет. Если же ее нет в его работах, значит, он сделал выбор исходить из определенных мировоззренческих установок, никак не связанных с истиной.

Честный ученый должен был всегда оставлять возможность и для допущения, что ошибается. Если же в работе психолога звучит убежденность, значит, он убедил себя… Например, как убеждал еще в 1747 году Ламетри, когда доказывал, что может предложить иную, чем религиозная, гипотезу для объяснения союза души и тела. Гипотеза эта выразилась в названии его трактата — «Человек-машина»:

«Душа и тело засыпают одновременно. По мере того, как затихает движение крови, приятное чувство мира и спокойствия распространяется по всему организму; душа чувствует, как вместе с веками томно тяжелеет она, как слабеет вместе с волокнами мозга и как, мало-помалу, словно парализуется вместе со всеми мускулами тела» (Ламетри, с. 184).

Как вы понимаете, это одно из доказательств, что душа — это телесные проявления. И не думайте, что у Ламетри и прочих предшественников современных естественников было много действительно достойных доводов в пользу их гипотезы. И тем не менее, они были неистово увлечены возможностью разрушить весь прежний мир до основанья, как все революционеры. Вот еще доводы Ламетри:

«Человеческое тело, это — самостоятельно заводящаяся машина, живое олицетворение беспрерывного движения. Пища восстанавливает в нем то, что пожирается лихорадкой. Без пищи душа изнемогает, впадает в неистовство и, наконец, изнуренная, умирает.

Она напоминает тогда свечу, которая на минуту вспыхивает, прежде чем окончательно потухнуть. Но если питать тело и наполнять его сосуды живительными соками и подкрепляющими напитками, то душа становится бодрой…

Пища имеет над нами огромную власть!» (Там же, с. 185).

С точки зрения всей предшествующей культуры, это откровенное и наглое извращение. Века патристика советовала усмирять тело постом, чтобы душа могла вырваться из-под власти тела и ожить. Как родился этот бред? Как подмена. Вспомним: исконно именно душа считалась источником жизни и движения.

Без души тела лежат кусками плоти. Душа — самодвижущееся начало в нас.

Но если мы заявляем, что живое олицетворение беспрерывного движения тело, то тем самым мы делаем именно его душой.

И тогда понятно, что эта душа обмирает без пищи. Какая возможность для пищевой и фармакологической промышленности создать рынки сбыта и назвать их обществом всеобщего благоденствия!

К власти рвалась буржуазия, ветер дул в сторону наживы, и мыслящий тростник чуял это своим поэтическим даром…

Самое любопытное и трудно вмещающееся в сознание — это то, что жрецами нового экономического порядка почему-то были избраны врачи. Наша культура говорит нам, что врачи и учителя — это те, кто больше всех заботится о нас, кто нас любит и желает добра. Но экономический взгляд на мир, который принесла с собой буржуазия, жестокая вещь. Он говорит: люди делают то, что им выгодно. И служат тому, кто им платит. Если в мире есть тела, то выгодно тем, кто их обслуживает. Врачи обслуживают тела. Даже психиатры.

Врач Ламетри предсказал это. Весь трактат адресован именно врачам. Какой-то лукавый дух улучает их гордыню и запускает в работу мышление исключительности:

«Итак, в данной работе нами должны руководить только опыт и наблюдение. Они имеются в бесчисленном количестве в дневниках врачей, бывших в то же время философами, но их нет у философов, которые не были врачами. Первые прошли по лабиринту человека, осветив его; только они одни сняли покровы с пружин, спрятанных под оболочкой, скрывающей от наших глаз столько чудес; только они, спокойно созерцая нашу душу, тысячу раз наблюдали ее как в ее низменных проявлениях, так и в ее величии…» (Там же, с. 181–182).

О чем бредит этот выскочка? Как врачи наблюдали душу?

В советское время у хирургов родилась шутка: сколько раз людей вскрывал, но души там что-то не видел! Какую душу наблюдали врачи среди пружин и шестеренок вскрытых человеческих тел?

Хамство и наглость, творящие нечто вроде молодежного сообщества, которому плевать на истину и достаточно того, что мы — круче всех других! Так рождается сообщество физиологов, которое через сто лет устами Сеченова задаст вопрос: «Кому делать психологию?»:

«Итак, различные состояния души всегда соответствуют аналогичным состояниям тела. По для лучшего обнаружения этой зависимости и ее причин воспользуемся здесь сравнительной анатомией: вскроем внутренности человека и животных. Ибо как познать природу человека, если не сопоставить его строение со строением животных?» (Там же, с. 189).

Откуда взялось это «итак»? Из чего сделан вывод? Никаких доказательств ранее нет. Но как строится убеждение! Как еще познать анатомическую природу человека, как не сличая ее с животными?! Очевидно же. А значит, верно. Вот только легкая натяжка: речь идет не о телесной природе, а обо всей природе, включая и душу. И как физиолог собирается познавать душу человека по телам животных?

Вопрос неверный. Автор и не предполагает ответа на этот вопрос. Ведь он в предисловии сказал, что всего лишь выдвигает гипотезу. И теперь он, в действительности, не утверждает, что все так. Он строит возможность исследовать этот путь. Просто его язык — язык бульварной газеты, где желаемое уже есть действительное. Поэтому, если быть строгим в рассуждении, надо бы добавлять к каждому своему высказыванию: чтобы доказать эту гипотезу, попробуем пройти вот таким путем.

Он молод, хотя ему в это время под сорок, забывчив, мечтателен. Поэтому он сразу живет уже в том мире, где всё доказал:

«Человек — настолько сложная машина, что совершенно невозможно составить себе о ней ясное представление, а затем дать точное определение. Вот почему оказались тщетными все исследования a priori (то есть до опыта, только рассуждением — АШ) самых крупных философов, желавших, так сказать, воспарить на крыльях разума.

Поэтому только путем исследования a posteriori (путем опытного исследования — АШ), то есть пытаясь найти душу как бы внутри органов тела, можно — не скажу открыть с полной несомненностью самую природу человека, — но достигнуть в этой области максимальной степени вероятности» (Там же, с. 182).

Крошечная неточность, забыл помянуть, что так мы проверим выдвинутую гипотезу… и уже родился Великий учитель. Пустячок, а как приятно! И что же такого он намерен обнаружить в телах людей и животных, что позволит физиологу судить о душе?

Конечно же, то, что и до сих пор очаровывает всех естественников!

«В общем и целом, форма и строение мозга у четвероногих почти такие же, как и у человека: те же очертания, то же расположение всех частей, лишь с той существенной разницей, что у человека мозг, в отношении к объему тела, больше, чем у всех животных, и притом обладает большим количеством извилин» (Там же, с. 189).

И ведь как просто и очевидно: повредили мозг, человек становится неполноценным и начинает хуже думать. Иногда и совсем перестает. Эта очевидность, как и очевидность соответствия размеров мозга умности будет впоследствии опровергнута и даже высмеяна самими физиологами. Как будет осмеяно все, что сказал Ламетри и все вульгарные материалисты вслед за ним. Но обаяние придуманной сказки про телесную душу каким-то чудом все равно сохранится.

Я не собираюсь сейчас спорить с физиологами, меня они интересуют лишь как культурная среда, которая стала разрушительной для наших психологов во второй половине девятнадцатого века. Как раз в то время, когда идеи Ламетри развивали Бюхнеры, Фогты и Молешоты в Европе, Сеченовы, Чернышевские и Антоновичи у нас.

Соблазн увидеть человека живой машиной был так силен, что доводил людей до остервенения, будто те, кто пытался их образумить, мешали их измотанным душам достичь желанного отдохновения от непосильных трудов. Противников сносили буквально как помехи, встающие на пути перед последним рывком к спасению. Общее ощущение от просветителей той поры, как и от врачей до сих пор, что они в угаре или толстой коросте засохшей грязи. Они знают, что есть истина, и их не поколебать в своей уверенности.

Откуда в этой гипотезе о машинности и бездушности человека эта силища? Что ее дает?!

Причем бог с тем, что гипотеза явно неверна и давно превратилась просто в веру. Достаточно почитать признания самих ведущих физиологов, вроде той же внучки академика Бехтерева академика Натальи Бехтеревой: да, есть много на земле, мой друг Горацио, что и не снилось нашим физиологам, но говорить об этом нельзя! Затравят! Сами затравят, без властей и идеологов.

Просто сообщество избрало травить и изгонять всех, кто не верит в физиологию машины. Но ведь в итоге пропускают явно важные подсказки.

Вот тот же Ламетри пишет о соответствии мозга объему тела.

Это же так очевидно: объемы мозгов соответствуют объемам голов, а объемы голов соответствуют объемам тел. Так может, объем мозга важен именно для управления телами? И чем больше и сложней тело, тем сложнее им управлять?

Я-то говорю это как человек, бывавший, подобно многим, вне тела и испытывавший, что душа продолжает думать без мозга.

Поэтому мне сомневаться легче — я нашел абсолютную точку несоответствия физиологической теории с действительностью и теперь ее не отпущу. Но и любой честный ученый, не доказав, что души нет, не может исходить в своих исследованиях лишь из убежденности, являющейся символом веры его сообщества. Это выбор.

Либо истина, либо рынки и выгода, рубежом, на котором в сознание русских психологов проникает допущение, что душу можно выкинуть из науки и изучать человека как физиологическую машину, был 1863 год, когда Сеченов опубликовал в «Современнике» «Рефлексы головного мозга» — полемическую работу, предназначенную для того, чтобы оскорбить читающую публику и так создать сенсацию. В итоге и с помощью Чернышевского и его своры он преуспел и стал властителем дум молодежи.

В работе 1873 года «Кому и как разрабатывать психологию?» он не просто отвечал возмутившимся его наглостью Кавелину, Самарину и многим другим русским людям, как это пишут в учебниках истории психологии. Он обращался к уже сложившемуся сообществу, которое избрало путь, предложенный Ламетри.

До этого времени в трудах наших психологов содержались рассказы о том, что многие зарубежные психологи считают нужным изучать нервную систему, и она важна для понимания человека. А после психологи начинают исходить из того, что нервная система и есть душа.

Почти все наши психологические труды с семидесятых годов девятнадцатого века и до революции содержат слой естественнонаучной культуры как часть мировоззрения самих авторов. При этом они еще верят в душу, как это видно в трудах Челпанова или Лопатина. Но, скорее, уже только верят и не хотят предавать, хотя прогресс осудил и объявил уже душу вне закона…

Глава 3. Тело естественнонаучной психологии

Суть изменений, произошедших с нашей психологией во второй половине девятнадцатого века, хорошо выразил Лев Лопатин (1855–1920) во введении в свой «Курс психологии», отчитанный в 1903–1904 годах.

«Психология, по буквальному значению слова, есть наука о душе (душеведение). Когда впервые возникли психологические теории, их задача вполне отвечала такому определению: их авторы старались объяснить, в чем заключается сущность души, взаимодействие каких элементов обусловливает ее существование, принадлежит ли она по своей природе к материальному миру, или, напротив, относится к высшей, невещественной сфере бытия…

В сравнительно недавнее время положение дела изменилось.

Этот вопрос о существе души отступил на второй план или даже совсем был выброшен из психологии. Предметом психологических исследований были признаны явления души, полито вопроса о том, кто и что их переживает. Среди психологов возобладал взгляд, по которому мы совсем не можем сказать с уверенностью, что такое душа сама по себе, да и существует ли она как независимый от тела источник своих особых явлений.

Начали стараться построить психологию без души» (Лопатин, с. 4).

Естественнонаучная психология — это психология без души.

Примерами ее в России могут быть как творения наших психологов, так и несколько зарубежных книг, вроде психологии Вундта, Гефдинга, Джемса. Они были переведены и использовались как совершенно авторитетные учебники, которые не оспаривались. При этом были оголтелые борцы против души, и были умеренные.

Примером той психологии, которая предпочла заменить душу на ее явления, были «Очерки психологии основанной на опыте» датского философа Гарольда Гефдинга, изданные у нас в 1914 году.

В точном соответствии со словами Лопатина, Гефдинг пишет:

«Мы принимаем слово «душа» только в том же значении, как и сознание — в смысле выражения единства всех наших внутренних опытов (ощущений, представлений, чувствований, влечений и намерений)…» (Гефдинг, с. 33).

Точно так же и умерший в 1910 году Джемс исходил из того, что психологу нет дела до души, доказывать ее существование — это дело метафизиков. Психология же имеет дело лишь с теми или другими состояниями сознания.

Именно его подход постарался воплотить в том же 1914 году Введенский. Итак, корпус психологии, как его видело умеренное крыло естественников. Начну с А. И. Введенского, с оглавления его «Психологии без всякой метафизики». Правда, вынужден буду немножко сократить, поскольку он умудрился сделать из него слишком обширную свалку.

Предмет, задачи и значение современной психологии. Быстрое и доходчивое объяснение, почему надо быть современным и заниматься явлениями, а не душой.

Методы психологии…

Необходимые физиологические сведения Психофизиологический закон А.И. Введенского… Он никогда не страдал от ложной скромности!

Сознание. Восприятие и ощущение…

Количественная сторона ощущений…

Душевные способности и мыслительные акты. Разум, рассудок, ум, мышление, память и воображение. Как вы помните, тут Введенский предлагает выкинуть на свалку разум, рассудок и ум, и оставить только мышление.

Состав представлений…

Состав понятий и суждений

Смена мыслей: ассоциации…

Волевые явления…

Чувства, эмоции, аффекты, современное положение психологии чувств; теория Джемса-Ланге, теория Вундта.

Там, где я поставил отточия, мною пропущено иногда по нескольку строчек оглавления. Но все они на обозначенную тему.

Как видите, это совсем иная парадигма или тело науки. Но Введенский вел себя накануне революции как немножко сумасшедший. Возможно, это его личные «отклонения от нормы».

Но вот знаменитый учебник «Объективной психологии» В. М. Бехтерева, выходивший в свет выпусками с 1907 по 1912 годы. Введенский, если быть честным, был немало напуган успехами рефлектологии Бехтерева, да и завидовал ему изрядно.

И его «Психология без всякой метафизики» во многом писалась для того, чтобы не быть раздавленным Бехтеревым.

Итак:

Задачи объективной психологии

Нервно-психические процессы…

Общая часть

О внешних впечатлениях…

Анатомо-физиологические условия проведения внешних импульсов

О внутренних или органических впечатлениях

О мышечно-суставных впечатлениях

О внешних реакциях…

Об аффективных состояниях

О взаимоотношении между внешними впечатлениями и реакциями…

Анатомо-физологические условия сочетательных процессов…

Специальная часть

Рефлексы и автоматизмы

«Всю обширную область мыслительных процессов можно разбить на две большие группы, или, вернее, во всяком мыслительном процессе можно выделить две различные стороны, которые обычно бывают связаны между собой и идут рука об руку: во-первых, образование общих представлений и отвлеченных понятий, во-вторых, образование суждений и умозаключений» (Лазурский, с. 152).

И далее увязывает суждения и умозаключения с ассоциациями, верно следуя за своими английскими учителями, с которых и началось победное вхождение естествознания в психологию.

Лишь изредка он вынужден оговариваться, но не в том смысле, что это работа рассудка, а в том, что тут он вторгается в сферу влияния логики…

Это была психология, полностью забывшая душу. Можно назвать ее именем, которое придумал для своей науки Вильгельм Вундт — психофизиология. Но рядом еще жила другая психология — умирающая наука о душе.

Глава 4. Тело науки о душе

Среди тех психологов, кто во второй половине девятнадцатого столетия исходил из того, что психология — это наука о душе, тоже были люди, так сказать, полярные. Одни из них считали, что новые веяния, вроде учения о нервной системе, надо лишь поминать в связи с психологией. Другие же, вроде Ушинского, считали, что надо всё отдать за право психологии стать естественной наукой.

Последним из психологов, кто создавал науку о душе, был Григорий Иванович Челпанов. Он значительно пережил революцию и умер лишь в 1936 году. Но работать ему не дали, его просто выгнали из созданного им института экспериментальной психологии, и заселили его юными марксистами.

Но начать стоит с нашего знаменитого педагога Константина Дмитриевича Ушинского. Он издал прославившую его книгу «Человек как предмет воспитания» еще в 1868 году. Весь ее первый том, в сущности, есть учебник психофизиологии. Начну с него.

Шестидесятые годы были временем, когда естествознание разрушало Россию. Шла травля всех, кто пытался вступиться за душу. То, как издевались над заведующим кафедрой философии Московского университета Юркевичем, навсегда останется позорной страницей нашей интеллигенции. Велась мощная пропаганда нового мировоззрения, зарождалось революционное подполье и терроризм. Люди боялись бесов… Так Достоевский назвал новых благодетелей России.

От страха ли, от поражения ли сознания, но Ушинский пишет свой педагогический бестселлер как призыв учителям быстро распрощаться с прежним мировоззрением и перейти на службу Науке. В общем, это было большое и подлое предательство, откровенное предложение подсуетиться и занять местечко потеплей, продавшись новому хозяину мира. Книга начинается с большого раздела, посвященного физиологии.

При этом Ушинский, безусловно, верит в душу. Психологический раздел начинается с рассуждений, которые не позволяют в этом усомниться:

«Отношение, в котором душа поставлена к нервному организму, составляет одну из величайших тайн творения, которая, возбуждая сильнейшее любопытство в человеке, остается для него непостижимою, хотя человек, так сказать, живет посреди этой тайны и каждым своим действием, каждою своею мыслию решает на практике задачу, неразрешимую для него в теории.

Теперь, по крайней мере, ясно для нас уже одно, что нервный организм стоит неизбежным звеном и единственным посредником между внешним миром и душою» (Ушинский, с. 187).

Действительно, восприятие внешнего мира, как и управление телом, идет с помощью нервной системы. Но почему ради этого важного звена надо забывать о душе и заниматься только им?!

Впрочем, вопрос риторический. Важнее то, что вторая часть первого тома книги Ушинского, в сущности, была курсом общей психологии. Перескажу основные понятия, отразившиеся в оглавлении этой части.

Переход от физиологии к психологии

Сознание

Процесс внимания

Что такое значит сознавать?

Припоминание

Ассоциация представлений…

Что такое память?

Процесс воображения

Рассудочный процесс…

Противоречия, вносимые духом в мышление

Противоречия идеи причины и идеи свободы…

Что такое сознание?

Это иная психология. В ней еще есть ассоциации и очень много про рассудок. Есть и глава, поминающая мышление. Но сама она начинается со слов: «рассудочный процесс…» и вся посвящена рассудку. Похоже, Ушинский вовсе не осознавал значения слова мышление и использовал его еще в бытовом смысле.

Зато его осознавал Константин Дмитриевич Кавелин, издавший свои «Задачи психологии» на четыре года позже выхода книги Ушинского. Кавелин был гением психологии, в сущности, он прозревает то, что станет главным для этой науки на век или более вперед. Психологии еще предстоит догнать Кавелина, но произойдет это лишь тогда, когда она снова станет наукой о душе.

Вот оглавление его «Задач»:

Введение

Доказательства самостоятельности и самодеятельности псиического начала (то есть души — АШ)

Отношение психического организма к материальному миру

Явления, имеющие двойственный, и материальный и психический характер

Прирожденные свойства психического организма

Процессы мышления

Произвольная деятельность

В том же 1872 году выходит в свет «Логика» Михаила Ивановича Владиславлева. А в 1881 году он издает двухтомник «Психология». Исследование основных явлений душевной жизни».

После него выйдет «Курс психологии» Льва Михайловича Лопатина (1903), и многократно переиздававшийся «Учебник психологии» Челпанова. О Владиславлеве и Челпанове надо говорить вместе. Поэтому сначала оглавление «Курса психологии» Лопатина:

Основные методологические соображения. (Много о самонаблюдении — АШ)

О предмете психологического изучения

Отношение души к телу

Бессознательная душевная жизнь

Проблема взаимодействия духовного и телесного начал

Краткий очерк психологии ума по данным внутреннего опыта

(Нервы, ощущения и ассоциации — АШ).

И вот Владиславлев и Челпанов. Почему я их объединяю?

Потому что в их психологиях отсутствует мышление. Но при этом они оба писали учебники логики. И оба заявляли в них исходно: логика есть наука о мышлении. О правильном мышлении, если быть совсем точным. И это не психологический подход. Но начинали они свои логики с очерков психологии и прямо задавались вопросом: что есть мышление? И что есть приемы мышления?

Психологии тех, кто не принял естественнонаучного мировоззрения, очень отличаются от того, что мы знаем под этим именем сегодня. Я даже не хочу больше приводить оглавлений. Достаточно сказать, что в них была душа и не было мышления в современном его понимании.

О понимании мышления Владиславлевым и Челпановым я буду говорить особо. Хотя они и были самыми яркими представителями той русской психологии, которая не отреклась от души, но вынуждена была говорить на новом, естественнонаучном языке науки.

Но были и такие мыслители, которые писали о психологии еще тогда, когда о естественной науке не было и слуху. Наши философы первой половины девятнадцатого и все восемнадцатое столетие пытались размышлять о душе. Приведу несколько оглавлений из книг, вышедших в сороковых-пятидесятых годах девятнадцатого столетия.

Приведу, чтобы вспомнить, чем была русская Наука о душе.

«Умозрительная психология» Федора Голубинского:

О том, какое есть сходство с Бесконечным Существом в сущности и главных силах души

Что такое душа в метафизическом смысле?

О связи души с телом

Где седалище души?

О высших силах души

О происхождении души человеческой и разных периодах ее бытия

О первоначальном состоянии души человеческой и причинах ее ниспадения из своего состояния

О значении настоящей жизни души

О бессмертии души человеческой

«Психология» Никифора Зубовского.

Понятие о психологии

Часть первая психологии о душе человеческой, как существе

О природе души человеческой

О союзе души с телом

Часть вторая о душе человеческой, как силе действующей

Предмет деятельности души

Характер деятельности души человеческой

Способы деятельности души

Способности, приобретающие материю для познания

Разум

Способности, преобразующие данный материал в предметы ведения

Рассудок

Способности, сохраняющие приобретенный и преобразованный материал познания

Круг способностей чувствующих

Круг способностей желательных

Из «Вступительной лекции в психологию» Василия Николаевича Карпова, который, кстати, как Владиславлев и Челпанов, тоже занимался мышлением в рамках логики:

«Итак, психология должна изложить:

1) Феноменологию души, 2) Биологию души и 3) Патологию души» (Карпов, с. 250).

Не думайте, что под биологией здесь понимается то, что и в естествознании. Биология, по прямому значению греческой ее основы, — это наука о жизни. Биология души — это наука о жизни души как тела, которое переживет смерть.

Но этой науки уж нет…

Глава 5. Как менялась психология

Думаю, приведенные мною примеры достаточно очевидно показывают, что наука, именовавшая себя психологией, менялась от эпохи к эпохе, и меняла она при этом свои парадигмы, корпус или тело. То есть состав основополагающих понятий, делающих науку мировоззрением. От мировоззрения зависит, в каком мире мы живем.

Это кажется странным: должно бы от мира зависеть, каково наше мировоззрение. Материализм убедил нас, что материя первична, а сознание вторично. Но убедительность не есть истинность. Мы не тела. Мы души, воплотившиеся в тела. Тела наши живут в едином мире по имени Земля. Но мы все живем в очень разных мирах, совмещаясь в пространстве, как это свойственно нашему сознанию — умещать самые разные вещи в одном и том же пространстве.

Да и что ходить за далекими примерами: один человек глядит на меня и видит тело, другой — душу. Один говорит о том, сыт и здоров ли я, одет и обут ли… Другой о том, ради чего я не сыт и не одет… Для одного я неудачник, для другого — гений, которому надо подражать!

Мир был одним для тех психологов, у кого была душа. Он был труден, он был сплошным уроком и испытанием, но он был прекрасен и оправдан. Мир стал другим для психологов без души.

Он несправедлив, в нем хорошо живут только американцы, потому что у них наука финансируется лучше, то есть богаче…

Я хочу сделать несколько сводных образов того, что было телами психологии в разные ее периоды. Я уже показывал, что в оглавлениях психологических трудов много лишнего. Это потому, что психологи часто не владеют как раз искомым мною рассуждением и не в силах обобщать понятия. Поэтому они выносят в оглавление, то есть в Головы своих трудов, на равных как главное, так и второстепенное. Попробую сделать выборку того, что повторяется из работы в работу, начиная с самых ранних психологических трудов.

Если начинать с психологов восемнадцатого века, вроде Аничкова, Золотницкого, Шварца, Щербатова, Радищева, то основным для них был вопрос о бессмертии души, а значит, и вообще о бессмертии. Однако за этим стояло более широкое понятие о душе.

Это ярче всего видно в «Науке о душе» Ивана Кандорского. На основании его образа психологии я и попытаюсь создать сводное тело Науки о душе.

Итак, первое, что утверждает Кандорский как начало психологии:

О том, что душа есть, или о бытии души нашей.

Затем перед ним встает вопрос о том, как ее познавать и как познает она. Отсюда воля и желания. Затем способности и склонности души. О союзе и соединении души и тела. Об идеях. О свойствах духа. О душах животных.

Психологи девятнадцатого века, как вы видели, перерабатывают этот образ. Но в целом сохраняется следующее:

Наука о душе

Душа есть. Она существо или тело, состоящее из особого, духовного вещества.

Душа познаваема. Познание ее доступно каждому в меру его развития. Кто-то может созерцать душу непосредственно, кто-то лишь через ее явления. Путь непосредственного созерцания душ доступен мистикам. Поэтому наука избирает изучать душу через явления ее, тем самым заявляя себя как особый путь познания.

Явления души человеку воплощенному по преимуществу даны через тело. Задача психолога научиться видеть сквозь эту оболочку то, что к нему не относится. Поэтому важнейшим вопросом становится то, как душа соединяется с телом. В сущности, это предмет психофизологии и должен быть признан очень важной частью психологического познания.

Но основное тело психологии связано с «биологией души», то есть с описанием собственно душевных черт, качеств и способностей, включая ее болезни.

Биология, как описание жизни тел, заставляет сравнивать способности тела физического, тели, и способности тела духовного, собственно души. Так выделяются те способности, которые явно не могут быть телесными:

Желания (в отличие от телесных потребностей)

Чувства

Воображение

Разум

Рассудок

Все это нужно затем, чтобы появилась возможность не только познать, но и понять себя. То есть ответить на вопрос о своем предназначении или о задаче, ради которой моя душа пришла в этот мир.

Вот приблизительный образ Науки о душе, как она складывалась в трудах русских мыслителей до появления естествознания.

С появлением же его к этому образу начинают добавляться рассуждения о нервной системе как о действительном деятеле, производящем душевные явления. Тем самым исчезает тот, кто являет себя в явлениях, а вместо него рождается некое темное пятно человеческой природы по имени психика.

Крайними случаями подобного движения были рефлексологии, вроде Бехтеревской, Павловской, Корниловской или бихевиористской (Уотсон). Я не буду делать сводный образ этого тупикового направления. Перейду сразу к тому умеренному корпусу психологии, что победил в советской науке с помощью Рубинштейна.

Я даже не буду обобщать его. Подобную работу проделали сами русские психологи уже значительно позже падения советской идеологии. Причем проделали с тем психологом, с которым Рубинштейн, можно сказать, воевал в своих «Основах общей психологии», с Выготским.

В двухтысячном году один из последователей Выготского, доктор психологических наук, профессор Н. Е. Веракса осуществил грандиозный труд, сведя разрозненные работы своего учителя в один большой том, подобный «Основам» Рубинштейна. В сущности, он сделал то, что не успел сам Выготский. И сделал добротно и с любовью, так что теперь школа Выготского, помимо неудобного в использовании шеститомного собрания сочинений учителя, имеет и Корпус основных работ.

Но вот какую шутку сыграло с психологами мировоззрение.

Корпус этот выстроен строго по тому образу, что был закреплен Рубинштейном. Иначе говоря, школа Выготского, который придерживался иных взглядов, чем Рубинштейн, и, конечно же, сам построил бы Общую психологию иначе, доведись ему это делать, впихнула мастера в ложе, приуготовленное врагом…

Конечно, Рубинштейн не был настоящим врагом Выготского. Это условность. Или как это называется в науке, когда одна школа воюет с другой, как воевали все советское время рубинштейновцы с выготцами? Это же не мешало им вместе выпивать в кулуарах научных конференций! И все же, причесать Выготского под Рубинштейна — это, в общем-то, насилие и предательство. Этакое осквернение могилы…

Тем не менее, если теперь и труды Выготского уложены в тот же парадигмальный образ, значит, он давно перестал быть плодом Рубинштейна, а стал общенаучным. Поэтому я выделю его именно из «Общей психологии», которую никогда не писал Выготский.

Раздел 1. Методология

Раздел 2. Общая психология.

О поведении и реакции

Важнейшие законы высшей нервной деятельности (поведения) человека

Инстинкты

Эмоции

Внимание

Память и воображение

Мышление как особо сложная форма поведения

Темперамент и характер

Далее — специальные разделы, вроде психологии развития или детской психологии.

Вот это и есть основной Корпус современной психологической науки.

И я не намерен его сличать с Наукой о душе. Это так же бессмысленно, как сличать с ней физиологию.

Это разные науки, причем с очевидностью имеющие право на существование. Но если приглядеться, вся современная психология оказалась втиснутой лишь в одну из задач, которую ставила перед собой Наука о душе — она отвечает на вопрос о том, как душа проявляет себя сквозь тело.

Даже до вопроса, как соединяются душа с телом, научная психология пока не дошла. Это явное наследие той заразной болезни, которую наши психологи подхватили от Сеченова, когда увлеклись естествознанием в форме физиологии. И Сеченов был прав, требуя отдать такую психологию делать физиологам. Тут отвлеченному рассуждению делать нечего, тут должны работать «конкретные пацаны», приборно.

К сожалению, болезнь эта была столь разрушительна, что опустошила наши селения, не оставив никого, кто бы сохранил способность рассуждать о душе независимо от тела. Поэтому придется описать психофизиологическое видение мышления достаточно подробно, чтобы научиться его распознавать как явление культуры. В сущности, таким способом зараза нейтрализуется в нашем сознании, потому что воздействовать она может, лишь пока ее не осознаешь.

Сделать это нужно тем более, что сами люди, пораженные этим паразитом сознания, при этом пытались думать о самом главном, о том, чем действительно жили их души. И думали ведь. Подобно тому же метафизику Введенскому. Вот только всё их думание выходило из-под пера странным и искаженным до неузнаваемости. Хотели сказать что-то красивое и нужное, получалась либо идеологическая галиматья, либо закодированное послание несуществующему читателю…

(Конец Отступления)

Глава 3. Мышление Рубинштейна

Рубинштейн был настолько основателен в своих «Основах», что не только утвердил и закрепил новую психологическую парадигму, новое тело психологии, но и перекрыл на долгие десятилетия возможность сомнений и поиска. Его «Основы», подкрепленные всем идеологическим аппаратом Советской власти, были настолько убедительны, что достигли состояния углового камня общественного мировоззрения. Мировоззрение сообщества русских психологов-профессионалов теперь непроизвольно строится на том образе психологии, который взят ими из Рубинштейна.

Те же, кто в целом сомневается и даже воюет с современной психологией, делают это в рамках ее корпуса, утвержденного Рубинштейном. Вот зачем я показал в Отступлении, что были и до сих пор возможны иные парадигмы, иные тела этой науки. Как вы понимаете, это означает, что и понимание того, как идет рассуждение, различно, если рассматривать способность рассуждать из разных мировоззрений или ради разных целей.

Это кажется странным, но вот яркий и однозначный пример, доказывающий это. Создал его Георгий Иванович Челпанов, объясняя разницу между логикой и психологией.

«На мышление мы можем смотреть с двух точек зрения. Мы можем на него смотреть прежде всего как на известный процесс, законы которого мы исследуем. Это будет точка зрения психологическая. Психология описывает, как совершается процесс мышления.

С другой стороны, мы можем смотреть на мышление, как на средство достижения истины. Эта цель может достигаться, может и не достигаться. Логика исследует, каким законам должно подчиняться мышление, чтобы оно могло привести к истине» (Челпанов, Логика, с. 1).

Как вы понимаете, мышление логики и мышление психологии — очень разные мышления. Логика — это не наука о мышлении совсем. Это наука о «правильном мышлении» и о достижении с его помощью какой-то «истины». Челпанов, говоря это, совсем не заметил, что нельзя достигать Истину с помощью орудия, которое для этого не предназначено. А предназначенным оно может стать только в руках того, кто уже знает истину. Иначе это орудие будет заточено под то, чтобы достигать вместо истины то, что посчитал истиной его создатель. Но зачем достигать истину тому, кто уже знает ее?!

Логики создавали это орудие в надежде с его помощью достигнуть чего-то, что им было уже известно. Поэтому логики оказывались успешными, а люди спорили о том, как сделать их еще успешней. Но никто из логиков не спорил о том, что есть истина…

Вот и мышление Рубинштейна, а вслед за ним и всей нашей психологии, это какое-то особое мышление, предназначенное достигать каких-то, вполне известных психологам, целей. Сам Рубинштейн писал в 1940 году в Предисловии к «Основам», что ставил своей задачей:

«…размежевание между всем, что есть живого и передового в советской психологии, со всем отжившим и отмирающим. В коненом счете вопрос сводится к одному: превратить психологию в конкретную «реальную» науку, изучающую сознание человека в условиях его деятельности и таким образом в самых исходных своих позициях связанную с конкретными вопросами, которые ставит практика — такова задача» (Рубинштейн, 1940, с. 9).

Практикой, как мы понимаем, была практика социалистического строительства. Это значит, что мышление, как его разрабатывал Рубинштейн, должно было служить целям той власти, что заказывала эту разработку. Но пусть это останется лишь еще одним слоем культурных искажений, которые необходимо научиться различать. Меня же интересует лишь то, как мышление Рубинштейна скрывает в себе жемчужину рассуждения.

Тут, пожалуй, надо сказать о том, что Рубинштейн, как и все психологи после наглых заявлений Сеченова о том, что психологию должны делать физиологи, и утери души, был занят поиском собственного предмета этой науки. Без него она теряла право на существование. Поэтому он не пропустил рассуждения Челпанова о том, как психология отличается от логики, и почти дословно использовал в своей работе лишь с небольшим идеологическим довеском:

«Мышление является предметом изучения не только психологии, но также — и даже прежде всего — диалектической логики. Каждая из этих научных дисциплин, изучая мышление, имеет, однако, свою отличную проблематику или сферу исследования. Проблемой диалектической логики является вопрос об истине, о познавательном отношении мыимения к бытию.

Проблемой психологии является протекание мыслительного процесса в сознании индивидуума, вопрос о конкретной взаимосвязи мышления с другими сторонами сознания» (Там же, с. 286).

Рубинштейн тут, похоже, не очень понимал, что сказал. В сущности, он выдал себя, признавшись, что является сторонником уже осужденной психологии сознания. И означают эти его слова то, что мышление и все, что входит в корпус психологии — восприятие, память, воображение, воля, желания, — это «стороны» или части сознания. Но после победы естествознания это было недопустимо, сознанию было отказано в праве считаться предметом психологии. Чудо еще, что его не изгнали из нее, как разум или рассудок.

Рубинштейн это прекрасно понимал. Просто нельзя говорить о психологии уж на совсем искусственном языке, не имеющем к действительности вообще никакого отношения. Иногда просто необходимо сказать так, чтобы тебя поняли. И вот выскакивают из уст психологов чуждые им «душевные явления» или «стороны сознания». А в намеренно отведенных сознанию главах поясняется:

«Новые формы общественного бытия порождают и новые формы психики, коренным образом отличные психики животных — сознание человека» (Там же, с. 109).

Как это ни печально, но даже посвящая сознанию отдельную главу, Рубинштейн не дает ему более подробного определения, чем то, что можно извлечь из этого высказывания: сознание — это форма психики. А психика — это работа нервной системы, в частности, мозга — «…у человека органом сознательной деятельности является кора…» (Там же, с. 115). И далее, и далее, вплоть до великих открытий Павлова, объясняющих сознание условными рефлексами…

Правда, в самом начале книги он дает иное определение: «сознание — это специфическая форма отражения объективной действительности» (Там же, с. 10), но оно настолько бессмысленно, что я его просто не принимаю к рассмотрению.

Сознание оказывается иным именем психики.

Подмена и противоречие. И не единственное.

Следующее противоречие, которое обязательно надо отметить, скрыто в первых же строках, посвященных мышлению:

«Наше познание объективной действительности начинается с ощущения и восприятия. Ощущение является источником, и притом единственным источником, нашего познания действительности. Но, начинаясь с ощущений и восприятия, познание действительности не заканчивается ими. От ощущения и восприятия оно переходит к мышлению.

Ощущения и восприятия отражают отдельные стороны явлений, моментов действительности в более или менее случайных сочетаниях. Мышление соотносит данные ощущений и восприятий — сопоставляет, сравнивает, раз/шчает, раскрывает отношения, опосредования и через отношения между непосредственно чувственно данными свойствами вещей и явлений раскрывает новые непосредственно чувственно не данные абстрактные свойства; выявляя взаимосвязи и постигая действительность в этих ее взаимосвязях, мыишение глубже познает ее сущность.

Мышление отражает бытие в его связях и отношениях, в его многообразных опосредованиях» (Там же, с. 283).

Если не считать легкой неловкости языка, который не привык использовать слово «мышление» для выражения таких образов, само высказывание кажется верным. Особенно для профессионального психолога, который привык, что мышление и все остальные «стороны сознания» — это всё «познавательные процессы». И мышление — это познавательный процесс. Или, как говорит сам Рубинштейн:

«Мышление как познавательная теоретическая деятельность познания теснейшим образом связано с действием» (Там же, с. 285).

Это он выводит нас на единицу или «клеточку психического», о которой спорит с Выготским, считавшим такой единицей «значение», а не действия. Но пока это не важно. Важно лишь то, что при таком определении мышления, чуть не вся психология оказывается если не теорией познания, то уж точно наукой о познании.

Но вот беда, психологи не дают определения познания! В сущности, не дает его и Рубинштейн. Хотя он не зря стал классиком, начинает он свой труд с попытки разговора о знании.

Попытка, конечно, слабая и не совсем удачная. Но Рубинштейн, видимо, осознавал это и в конце жизни вернется к ней в прекрасной и очень философичной работе «Человек и мир». Она тоже насквозь идеологизирована как марксизмом, так и естественно-научностью. Но там он думает и думает так, как никто из наших психологов в его время уже думать не умел. Работа эта вышла лишь посмертно.

Но у меня сейчас нет возможности заниматься ею, пока мне важно пройти тот слой культуры, мешающий чистоте моего видения, который создал Рубинштейн, закладывая основы советской науки о мышлении. Поэтому я вынужден ограничиться тем, что он говорит о познании в «Основах общей психологии».

Говорит он о познании в связи с разговором о сознании. Все-таки Рубинштейн чувствовал, что что-то путает с понятием сознания, не в силах дать ему определения, и потому многократно к нему возвращался. В первой главе «Основ» есть раздел «Понятие сознания», который начинается со слов: «природа психического имеет двоякую форму существования или проявления» (Там же, с. 9).

Первая выражается в поведении, в деятельности, в «рефлексе», вторая — в рефлексии, интроспекции, самосознании…

Что-то из разряда откровений во сне, когда все кажется гениальным. Где тут сознание, Рубинштейн так и не сообщает, оставляя думать, что психическое и есть сознание. И принимается спорить с интроспективной психологией сознания, которая все неверно понимала. Завершается этот спор утверждением:

«Психическое не сводится к одному лишь "явлению сознания" к его самоотражению в себе самом. Сознание человека не является замкнутым внутренним миром. Оно определяется в своем собственном внутреннем содержании лишь посредством своего отношения к внешнему, объективному миру, который оно отражает» (Там же, с. 10).

Это сон, сон о научности и марксизме. Рубинштейн просто не мог говорить, не учитывая то, что сказал, к примеру, Ильич, или то, что было принято в научном сообществе. В научном сообществе было принято считать сознание тем, что сознает. Ильич требовал говорить о нем как об отражении.

А жизнь прорывалась словами о содержании сознания, требовала видеть сознание миром, причем внутренним миром. С этим требовалось спорить, в итоге рождались бредовые опровержения, лишь нарушающие точность рассуждения, которые ничего не опровергали: сознание не является внутренним миром, потому что определяется в своем содержании отношением к внешнему миру.

Или же Рубинштейн хотел сказать, что сознание — это внутренний мир человека, лишь не замкнутый, открытый внешним воздействиям? Отчего же так и не сказал?! Тогда, по крайней мере, хотя бы родилось простейшее определение сознания.

Так же не просто складывается и понятие познания. Каким-то образом оно вползает в сон Рубинштейна через переживания.

К тому же оказывается, что сознание — это не психика, психика проявляется в сознании лишь через переживания, его «особым психическим аспектом»… Сноразум — удивительная вещь!

«Переживания человека — это субъективная сторона его реальной жизни, субъективный аспект жизненного пути личности.

Таким образом, понятие переживания выражает особый психический аспект сознания; он может быть в ней более или менее выражен; но он всегда наличен в каждом реальном, конкретном психическом явлении; он всегда дан во взаимопроникновении и единстве с другим моментом — знания, особенно существенного для сознания» (Там же, с. 6).

И ведь я вполне допускаю, что Рубинштейн хотел здесь сказать нечто вполне осмысленное и даже весьма важное. Просто его мысль исказилась, проходя через слои культуры, обрастая в каждом из них признаками образованности и свойства, то есть принадлежности к своим. Вроде красивого простонаучного словечка «момент», которым настоящий русский интеллигент должен «шифроваться», чтобы его не раскусили непосвященные.

«В первичной зачаточной форме момент знания в со-знании заключается в каждом психическом явлении, поскольку всякий психический процесс является отражением объективной реальности; но знанием в подлинном, специфическом смысле слова — познанием, все более глубоким активным познавательным проникновением в действительность оно становится лишь у человека по мере того, как он в своей общественной практике начинает изменять и, изменяя, все глубже познавать действительность.

Знание — существенное качество сознания…» (Там же).

Я даже не в силах выявлять все странные сочетания мысли, которые показались сну Рубинштейна допустимыми. Главное, что познание — это более глубокое активное познавательное проникновение в действительность. Да… определение…

Более глубокое, чем что? Чем психический процесс или психическое явление? То есть любое явление сознания осуществляет, так сказать, производство знания. Но это знание еще не является настоящим, то есть познанием… Иначе говоря, между знанием ненастоящим и настоящим существуют количественные различия, которые однажды позволяют говорить об одном из видов знания, что оно настоящее, потому что родилось в ходе общественной практики…

Не слишком философский подход. Как мне кажется, на философском уровне мы должны говорить о качественной природе знания. И если нечто получает у философа имя знание, значит, то, что его произвело, уже обладает способностью творить знание. И какая бы общественная жизнь к этому ни добавлялась, качественно она уже ничего не прибавит. Следовательно, все это наносное, культура, идеологические требования. А само орудие познания уже пропущено и не описано.

Далее Рубинштейн еще много звонко бредит о том, как общественное познание подымает индивидуальное познание до уровня научного познания. Но все это не имеет значения, потому что мы уже не там…

Вот из таких основ и начинается у Рубинштейна разговор о познавательном процессе, именуемом нашей психологией Мышлением.

Глава 4. Мышление Рубинштейна. Продолжение

Как я уже говорил, мышление нашей психологии меня интересует только потому, что она спрятала в нем и рассудок и разум.

Вот такой научный подход: не разделять понятия, а свалить все в общую кучу, дать почти случайное имя для всего вместе, а потом изучать по кирпичику.

Кстати, вопрос о кирпичике или единице того, что называется мышлением, был очень насущен для психологии вообще и для Рубинштейна в частности. Для Рубинштейна именно потому, что от того, чья первооснова психологии победит, зависело, и кто лучший психолог. Поэтому рассказ о мышлении Рубинштейна надо начинать с главы, где он говорит об этой «клеточке». А говорит он о ней в главе «Психические процессы и действие». Глава начинается с постановки задачи:

«Для того чтобы понять многообразные психические явления в их существенных внутренних взаимосвязях, нужно прежде всего найти ту «клеточку» или "ячейку, в которой можно вскрыть зачатки всех элементов психологии в их единстве. В логике такой клеточкой, или ячейкой, в которой можно вскрыть зачатки всех элементов диалектики, является, как указывал Ленин, любое предложение» (Рубинштейн, 1940, с. 142).

Насчет Ленина Рубинштейн, похоже, придумал неудачно.

Просто попробовал пришить то, что и Ильич вслед за Марксом считал необходимым искать во всем «первокирпичики». Во всяком случае, во втором издании этого изящного телесного изгиба в сторону властей нет. Вместо него там изгиб в сторону естественнонаучное™, который, на мой взгляд, вообще невозможно понять, если не спишь в одном сне с Рубинштейном:

«При этом под «клеточкой», или «ячейкой», мы разумеем не какой-то экстракт или сгусток "чистой "психики, а в соответствии с нашей общей концепцией такое психофизическое единство, в которое заключены основные моменты психики в их реальных взаимосвязях, обусловленных конкретными материальными обстоятельствами и взаимоотношениями индивида с окружающим миром» (Рубинштейн, 1989, с. 192).

Я этой феней не владею, но понимаю, что она должна была вызывать эстетическое удовольствие у тех, кто хотел быть поближе к власти, но не умел так прятать суть в треске и блеске. Сказать же Рубинштейн хотел этим лишь то, что Выготский неправ, а он придумал лучше. Выготский тут, правда, не назван, но знающие люди все понимали верно:

«Если по аналогии спросить, что является «ячейкой», «клеточкой», в которой можно вскрыть зачатки всех элементов психологии, то на этот вопрос наш ответ гласит: этой «ячейкой», или «клеточкой», является любой акт жизнедеятельности у животного, деятельности у человека» (Рубинштейн, 1940, с. 142).

Из этого вполне достойного сноразума утверждения вырастет огромное здание психологии деятельности, посвященное, по большей части, тому, как убедить всех, что это утверждение верно.

Верно же оно только в том, что деятельность — это важная часть человеческого существования и определенно должна изучаться.

Относительно же первокирпичика психологии существует давняя история. Но в данном случае Рубинштейн всего лишь придумал, как обойти Выготского, заявив свой «кирпичик», но постарался это прикрыть рассуждениями о том, что «клеточку» надо рассматривать генетически:

«Генетический, исторический принцип распространяется и на нее. Различие психики на разных ступенях развития находит себе отражение и в развитии соответствующей "клеточки "» (Там же).

Почему я считаю, что эти слова были сказаны лишь для отвода глаз? Потому что в третьем издании ученики Рубинштейна сделали к этому месту пояснение из разряда «на воре шапка горит»:

«Эта генетическая, исторически изменяющаяся на разных этапах развития сущность «клеточки» или «единицы» анализа в психологии до сих пор недостаточно учитывается многими психологами и философами, особенно современными последователями культурно-исторической теории, разработанной Л. С. Выготским…

Если Л. С. Выготский считал, что единицей анализа является такой «продукт», который "обладает всеми основными свойствами, присущими целому", то для СЛ. Рубинштейна "единица "психического изначально содержит в себе лишь "зачатки всех элементов или сторон психики". Легко увидеть, что у Л.С. Выготского недостаточно учтена именно развивающаяся сущность «клеточки», так как последняя уже изначально и сразу обладает всеми основными свойствами целого.

Отметим также и эволюцию в трактовке СЛ. Рубинштейном этой проблемы. Если в "Основах общей психологии" он в качестве «единицы» деятельности и поведения рассматривает действие (изначально практическое) и поступок, то в 50-е годы «единицей» психического для него становится целостный акт психического отражения объекта субъектом, включающий единство познавательного и аффективного компонентов» (Рубинштейн, 1989, с. 193).

Наверное, так же ощущали себя люди, когда слышали, как «базарят» между собой офени… Глокая куздра будланула бокра…

Выготский, конечно, тоже был непрост, но все же в его усилиях был хоть какой-то смысл. И говорил он яснее.

«Единица, к которой мы приходим в анализе, содержит в себе в каком-то наипростейшем виде свойства, присущие речевому мышлению как единству.

Мы нашли эту единицу, отражающую в наипростейшем виде единство мышления и речи в значении слова. Значение слова… представляет собой такое далее неразложимое единство обоих процессов, о котором нельзя сказать, что оно представляет собой: феномен речи или феномен мышления» (Выготский, Мышление, с. 262).

Как видите, этот непрозрачный спор имеет прямое отношение к исследуемому предмету. Выготский, оказывается, искал то, что является единым для вполне различных человеческих способностей — мышления и речи. Раз есть разные имена, значит, за ними разные понятия. При этом мы с очевидностью понимаем, что они родственны, то есть как бы вырастают из одного корня.

Где та развилка, до которой они еще едины?

Выготский был точен и понятен, потому что честно называл то, что хотел найти и достичь. Рубинштейн же скрыл свою истинную цель и поэтому говорил, как советские идеологи, — чтобы звучало весомо, но ничего не было понятно. Похоже, хотел он найти первокирпичик всей психологии. Кажется, он попал в ловушку при изучении сознания, о которой предупреждал еще Вильям Джемс:

«Большинство психологов придерживаются так называемого синтетического способа изложения. Исходя от простейших идей, ощущений и рассматривая их в качестве атомов душевной жизни, психологи слагают из последних высшие состояния сознания — ассоциации, интеграции или смещения, как дома составляют из отдельных кирпичей.

Такой способ изложения обладает всеми педагогическими преимуществами, какими вообще обладает синтетический метод, но в основание его кладется весьма сомнительная теория, будто высшие состояния сознания суть сложные единицы» (Джемс, с. 57).

При этом сам Джемс исходил, что сознание течет как поток мыслей. Точнее, мысли, потому что в оригинале мысль у него стоит в единственном числе. В сознании сами собой меняются «состояния сознания», именно они и есть «кирпичики» сознания Для Джемса, если судить вот по таким словам:

«Когда я говорю: "всякое душевное состояние" или "мысль есть часть личного сознания"…» (Там же, с. 58).

На это, как вы помните, попался и Александр Введенский, предлагая изгнать разум и рассудок и заменить их в психологии на мышление, то есть науку о мыслях.

Но раньше их додумался до «кирпичной» психологии, пожалуй, Герберт Спенсер. Точнее, творчески спер эту идею у ассоцианистов, как спер позитивизм у Конта. В «Основаниях психологии» он выдвинул настолько заманчивое предложение, что им увлекся даже поздний Вундт:

«Мы можем себе представить, что существует один первоначальный элемент сознания и что все бесчисленные роды сознания происходят вследствие комбинирования этого элемента самого с собою и последующего рекомбинирования полученных таким образом сложных элементов между собою, причем эти рекомбинации достигают все более и более возрастающую многочисленность, разнообразие и сложность.

Имеем ли мы какой-нибудь ключ к этому первичному элементу?

Я думаю, что да. То простое душевное впечатление, которое, как оказывается из опытов, представляет собою единицу строения для того ощущения, которое мы называем музыкальным тоном, сродно с некоторыми другими простыми душевными впечатлениями, происходящими отличным от него путем.

Субъективный эффект, произведенный треском или шумом, не имеющим заметной продолжительности, едва ли есть что-либо другое, как нервный толчок» (Спенсер, с. 177).

Вундт, судя по его «Введению в психологию» 1911 года, наверное, искусал себе все локти, что не допер до музыкального тона во времена своей экспериментальной психофизиологической лаборатории.

Что же тут было такого заманчивого в мыслях Спенсера, который дальше, к слову сказать, начинает дико бредить относительно того, как же из нервных толчков рождается человеческое поведение? Ведь ассоциативная психология уже додумалась до простейших кирпичиков сознания?

Ассоцианисты считали таким кирпичиком ассоциацию. Это чистой воды явление сознания. Точно так же, как идеи Локка и Юма. Явления сознания не давали психологам стать естественниками. Ассоцианисты, особенно Александр Бэн, очень хотели считаться естественниками, но бодливой корове бог не дал додуматься до такого кирпичика, который бы соединял психологию с физиологией. А Спенсер додумался! Нервный толчок!

Открытие, выдвинувшее его во властители дум, точнее, мыслей!

Это был пример того, как сделать себя успешным на рынке интеллектуальных товаров. И психологи последующих поколений стремились его превзойти. По крайней мере, Рубинштейн.

Тем более, что превосходить надо было еще и Выготского.

И вот познавательный психический процесс мышления оказывается состоящим из «действий», даже еще и понимаемых как «целостный акт психического отражения объекта субъектом».

Самое любопытное, что за этим действительно что-то было… как за облаками…

Глава 5. Рассуждение Рубинштейна

Советские психологи говорили очень много слов о мышлении. Еще бы, если смешать все создававшиеся тысячелетиями понятия в кучу, а потом заново разбирать ее по «кирпичику», придется потрудиться. Труд, впрочем, могущий оправдаться, если бы они и в самом деле так делали. Просто взяли и пересмотрели все, что есть в сознании. Но они так не делали. В действительности они исходили из каких-то предположений, гипотез, вроде тех, что вели Ламетри. И так же, как он, сами попадались под очарование собственной убедительности.

Мне не нужна вся эта свалка психологического мышления, мне достаточно вычленить из нее то, что относится к рассуждению. Но вначале я бы хотел иметь определение того, чем занимались наши психологи, когда говорили о мышлении. Я имею в виду то, что естественники никогда не исходили из того значения слов, которое вложил в них творец языка народ. Они по-детски вольно приписывали этим словам свои значения, как дед Щукарь, читающий словарь иностранных слов.

К тому же они не слишком страдали склонностью давать определения. Ведь определения определяют, а значит, лишают свободы крутить словами и крутиться.

Вот и Рубинштейн не очень любит четкие и однозначные определения. Ему все время требуется завернуть что-нибудь такое, про что можно будет сказать: вы просто не поняли, я имел в виду совсем другое!

Наверное, определением мышления можно посчитать вот эти слова из первого раздела главы «Мышление»:

«Всякое мышление совершается в обобщениях. Оно всегда идет от единичного к общему и от общего к единичному. Мышление это движение мысли, раскрывающее связь, которая ведет от отдельного к общему и от общего к отдельному, "…уже самое простое обобщение, первое и простейшее образование понятий (суждений, заключений etc.) означает, — пишет Ленин, — познание человека все более и более глубокой объективной связи мира".

Мышление — это опосредованное — основанное на раскрытии связей, отношений, опосредовании — и обобщенное познание объективной реальности» (Рубинштейн, 1940, с. 284).

Следовательно, я могу без страха ошибиться принять за определение, что мышление есть познание. Глупо.

Мышление — это моя способность. Познание же — деятельность, которой я могу заниматься.

К тому же, «всякое мышление совершается в обобщениях».

Вон, например, у меня зачесалось в таком месте, куда я могу дотянуться только рукой, в которой держу книгу. Я думаю, перекладываю книгу в другую руку, и чешусь. Было ли тут обобщение? Не знаю. Только психологу видно. Но если не было, значит, не было и мышления. А что же было?

Я думал, это определенно. Значит, был разум, но не было мышления, так?

А если у меня просто зачесалось, я зачитался и не сразу это осознал, а когда осознал, то просто взял и почесал. Наверное, тут вообще не было ничего, кроме рефлекторного или инстинктивного движения? А что с осознаванием? И с тем, как я чесал? Я ведь чесал так, как это принято в моем обществе. Культурно чесал. Это мышление или нет?

А тут еще этот Ильич! Он-то не о мышлении говорит, он говорит о познании. Но Рубинштейн ввалил его в ту же кучу. И получилось, что мышление — это образование понятий, суждений, заключений. Но ведь это же чистой воды рассуждение!

И что же получается: Рубинштейн под мышлением понимает просто работу рассудка. А как же собственно познание?

Ведь познание, если говорить уж совсем просто, это обретение знаний. Знаний о чем-то вполне определенном, потому что познание ощущается направленным: познание чего-то. Так видит язык. Но психолог вполне мог приписать этому русскому слову и какие-то свои значения. И ведь приписал!

Как соотносится с познанием то, что пишет о нем Рубинштейн через пару страниц?

«Психологическая природа мышления характеризуется специфичностью протекания мыслительного процесса. Специфично прежде всего его начало. Начальным моментом мыслительного процесса обычно является проблемная ситуация. Мыслить человек начинает, когда у него появляется потребность что-то понять. Мышление всегда начинается с проблемы или вопроса, с удивления или недоумения, с противоречия. Этой проблемной ситуацией определяется вовлечение личности в мыслительный процесс; он всегда направлен на разрешение какой-то задачи» (Там же, с. 289).

Все-таки Рубинштейн был потрясающе плохим психологом!

Он постоянно что-то навязывал тому, о чем писал, пытаясь засунуть это себе в глотку, точно устрицу, несмотря на то, что оно пищало и упиралось. Он пишет слова, которые сами по себе и даже во взаимосвязи кажутся вполне верными и осмысленными.

Но не имеющими отношения к действительности. Просто психологическая действительность Рубинштейна не интересовала, он делал Ба-альшую науку!

Судите сами, вот я так отозвался о Рубинштейне, и у вас появился вопрос: о чем это он? Этот вопрос вполне можно посчитать тем, что описал Рубинштейн, как желание понять, лежащее в начале «мыслительного процесса».

Действительно, в начале этого «мыслительного процесса»

лежит именно желание понять. Но теперь вспомните себя за минуту до этого, когда вы просто читали. Наверное, тогда в основе лежало желание познать? А в основе чего? Было ли у вас мышление тогда, когда не было удивления или проблемной ситуации, которую Рубинштейн называет задачей? Отвлекались ли вы на случайные мысли и воспоминания? Текли ли у вас мысли, попросту говоря?

Безусловно.

Это означает, что мышление не укладывается в определение, которое утверждает, что мышление существует только внутри задач.

Более того, такое определение еще и противоречит утверждению, что мышление — это познание.

Решение задач, да еще и практических, что тоже постоянно подчеркивает Рубинштейн, это совсем не познание! Это использование, применение познания для жизни.

Если мышление — это то, что использует мысли, то мы попадаем в любопытную ловушку: тогда все, про что мы можем сказать, что это мысль, оказывается частью и признаком мышления. И если мы про образ задачи можем сказать, что это мысль, то и решение задач — это мышление. Но тогда и то, что идет в нашем сознании помимо задач и познания, тоже мысли, и значит, мышление!

И тогда определение Рубинштейна неверно. И неверен сам подход. Выделять нечто в потоке мыслей, значит, возвращаться к отвергнутому психологами народному способу делить поток сознания на разум, рассудок и собственно мышление. Так стоило ли отвергать?

Но ловушка еще не исчерпана.

Как для вас звучат слова: Мыслить человек начинает, когда у него появляется потребность что-то понять?

Естественно ли это словосочетание для русского человека?

Или же естественнее было бы: думать человек начинает тогда, когда сталкивается со сложностями?

Тут подмена. Все, что описано Рубинштейном в этой части книги, где он говорит про решение задач, относится даже не к рассудку, а к разуму, то есть к тому, что не мыслит, а думает. Вот такой фокус.

И суть этого фокуса в том, что психология отвергла разум и рассудок как предметы своего изучения, объявив их мышлением.

А сама принялась изучать именно их, а мышление, которое существует в нашем сознании в промежутках между работой разума и рассудка, просто не заметила. А ведь именно оно и было собственно психологическим предметом, потому что логика и философия всегда стремились изучать только рассудок и разум, не обращая внимания на обычное мышление.

Однако дело еще хуже. Тайком подменив мышление на разум и рассудок, психологи поняли, что забрались в вотчину философии, и полностью сдались логике. Поэтому в том, как описывать свое «мышление», они вторичны. А их «операции как стороны мыслительного процесса» сводятся к тому, что, наверное, вам знакомо из совсем иных источников:

Сравнение переходящее в классификацию.

Анализ и синтез

Абстракция и обобщение

Понятие и представление

Суждение и

Умозаключение.

Такова парадигма или свод основных понятий нашей современной психологии относительно мышления. И все психологи из книги в книгу переписывают: анализ и синтез, понятие, суждение и умозаключение…

И все это так, чтобы нельзя было понять, что ты это просто переписал у предшественника:

«Суждение — это отражение связей между предметами и явлениями действительности или между их свойствами и признаками» (Петровский и Ярошевский, 2002, с. 436).

Понять нельзя, можно только запомнить…

Что из этого может относиться к рассуждению?

Глава 6. Операции мыслительного процесса

Такое название дал Рубинштейн тому, что раньше относилось к разумению и рассуждению. С тех пор все эпигоны без малейшего сомнения повторяют за ним это странное, но очень сильное, почти магическое выражение: операции мыслительного процесса!

Проще всего эта тема изложена в мелких книжонках, предназначенных облегчать экзамены, вроде сборника шпаргалок «Общая психология» Ф. Р. Филатова. В таких сочинениях корпус науки выложен в самом чистом виде, потому что их задача — обеспечить студенту твердую тройку, которую ставят за то, что ты знаешь только самые общие понятия своей науки.

Я расскажу, как видел «мыслительный процесс» Рубинштейн, а потом приведу краткое переложение его Филатовым, чтобы показать, что именно было взято психологией из всех исканий своего классика. А значит, что было сутью современной психологии на взгляд сообщества профессиональных психологов.

Я не буду повторять, что Рубинштейн связывает свое «мышление» с задачностью, для обозначения которой придумал выражение «проблемная ситуация». То, что он заменил все русские слова на иностранные, говорит о том, что, с одной стороны, это для него признак научности — науку нельзя делать по-русски, — с другой, что он пытается скрыть либо какое-то знание, либо свое непонимание предмета за непонятными словами.

Но задачность — общий признак разума. Мышление, которое является частью разума, безусловно, должно иметь отношение к решению задач. Как и любая иная часть разума. Поэтому задачность не может сама по себе быть какой-то определяющей чертой мышления. Чтобы она ею стала, надо говорить не о задачности вообще, а о какой-то особой задачности, свойственной только мышлению.

Если Рубинштейн действительно говорит о мышлении, то его задачность должна раскрываться в тех свойствах или орудиях, которые составляют мышление. Но для этого надо быть уверенным, что это именно орудия мышления и свойства именно его.

Рубинштейн говорит об этих свойствах и орудиях как об «операциях» и перечисляет их:

«Таковыми являются сравнение, анализ и синтез, абстракция и обобщение» (Рубинштейн, 1940, с. 296).

Являются ли эти «процессы» действительно орудиями мышления?

Конечно, если сделать из понятия «мышление» некое абсолютное обобщение, вмещающее в себя все, что можно привязать к мысли, то все и войдет, как в безразмерную свалку. Но я не Введенский, для меня разум и рассудок существуют. И работают они так, что можно их действия назвать мыслями. Можно, и всегда можно было. Однако народ предпочел выделить их в особые, условно говоря, «устройства» ума или сознания. Следовательно, само понятие «мысль» либо не является строго определяющим всё как принадлежащее мышлению, либо не должно применяться ко всему, что происходит в сознании.

Иными словами, то, что происходит в рассудке, можно назвать мыслями, но это будет неточно, потому что точное название для образов, которые использует рассудок, будет рассуждения. А для образов разума — разумения. Мысль же — это имя для образов мышления. Это первое.

Второе: если перечисленные Рубинштейном операции можно отнести только к мышлению, тогда Рубинштейновская психология верна. Но если часть из них столь же легко соотносится с разумом, рассудком или умом, то рушится все. Почему? Да потому, что показывает произвольность его «классификаций». Иными словами, мышление выбрано произвольно, а составные части его впихнуты в обобщающее понятие насильно. И можно было так же легко впихнуть их все в «разум», например.

И это было бы так же неверно. Просто потому, что точно так же уводило бы от познания действительности, как и любая другая свалка. А разве можно определенно сказать, что сравнение, анализ и синтез, абстракция и обобщение, являются исключительной принадлежностью мышления? Даже если их перевести на русский язык! Боюсь, вообще ни одно из этих понятий не относится собственно к мышлению, вот беда!

Но пойду последовательно. Сравнение.

В отношении сравнения Рубинштейн краток, поэтому приведу целиком:

«Сравнение, сопоставляя вещи, явления, их свойства, вскрывает тожество и различия. Выявляя тожество одних и различия других вещей, сравнение приходит к их классификации. Сравнение является часто первичной формой познания: вещи сначала познаются путем сравнения. Это вместе с тем и элементарная форма познания.

Тожество и различие, основные категории рассудочного познания, выступают сначала как внешние отношения» (Там же, с. 296).

Вот тебе бабушка и Юрьев день! Отменяли, отменяли рассудок, да вдруг пришли к рассудочному познанию. Это высказывание нельзя понять никак иначе, кроме как признание, что в рамках мышления действует рассудок! А значит, сравнение, тожество, различение и классификация — это все части рассудка. Может быть, и так.

Вот только и рассудку и мышлению в действительности почти невозможно сравнивать вещи. Они сравнивают образы вещей и по ним судят о вещах. Рассудку, то есть способности рассуждать, просто нечем к ним, к вещам этим, прикоснуться. Он не имеет рук. И даже хуже того — он не связан и с органами восприятия. Для того чтобы рассудок мог рассуждать, нужно, чтобы некая иная способность подготовила ему такую возможность, превратив восприятия в образы, подходящие для рассуждения.

Рассудок, совершенно очевидно, не может сравнивать вещи, он может лишь выстраивать условия, в которых суждение о вещах или сравнение их стало возможным…

Рубинштейн каким-то образом умудрился посчитать сравнение «первичной формой познания», заявив дальше, что «более глубокое познание требует раскрытия внутренних связей, закономерностей и существенных свойств», что и осуществляется другими операциями мыслительного процесса — анализом и синтезом.

Пока я даже не в состоянии судить о том, что тут глубже, потому что Рубинштейну нужно в мышлении то, что познает. А мне — то, что рассуждает.

И все же, анализ и синтез точно не могут научить рассуждению, потому что русский мужик рассуждать умел, а вот анализировать и синтезировать… Можно, конечно, допустить, что этими словами обозначили что-то, что русский человек умел, да имени дать не догадался. Нечто вроде «мысленного расчленения предмета» на части, а потом восстановления его снова в целое. Можно.

Только так не сказано, а сказано, что это — «логическое содержание мышления». Это означает, что если в действительном рассуждении и есть такие действия, они производятся как-то не так, причем, настолько не так, что даже не узнаются русским человеком под именами анализа и синтеза. А русский человек порассуждать любит…

Но основное возражение против этого утверждения Рубинштейна опять то же: мы не можем расчленять предмет мысленно.

Мы можем расчленять мысленно лишь образ предмета. Если речь идет именно об этом, то тут, пожалуй, описывается способность думать воображая…

Что касается абстракции, то есть «выделения, вычленения и извлечения одной какой-нибудь стороны, свойства, момента явления или предмета, в каком-нибудь отношении существенного, и отвлечения от остальных» (Рубинштейн, 1940, с. 297), то я просто не понимаю, о чем говорит Рубинштейн. Действительное рассуждение как-то уж очень проще описанного.

Упомянутые далее понятие и представление — это просто ошибка. Они, конечно, используются при рассуждении и мышлении, но отнюдь не как процессы. Точнее, процессом, то есть действием, понятия было бы понимание. А вот представление — это действительно действие, как я показывал раньше. Вот только Рубинштейн понимает под ним — «наглядный образ» (Там же, с. 300). Как «наглядный образ» может быть «процессом»? К тому же, представление не относится к рассуждению.

Завершает Рубинштейн эту часть своей книги рассказом о суждении и умозаключении.

Умозаключение, по моим понятиям, бесспорно относится к рассуждению. А вот что касается суждения, тут не все однозначно.

Дело в том, что психологи под ним понимают не то, из чего состоит рассуждение, а способность высказывать мнение, выносить оценку, в общем, судить. Как моя способность судить связана с рассуждением, еще надо суметь показать. А для этого об этой связи надо хотя бы сказать…

Умозаключение же Рубинштейн приравнивает к выводу (с. 302).

Оно, как кажется, и верно. Вот только русский язык сопротивляется: выводить — это обратно заключению. Для того, чтобы вывести, надо сначала нечто в чем-то заключить, в сущности, запереть ключом. Но об этом Рубинштейн не пишет, зато переписывает из некоего Линдворского какие-то логические примеры. То есть говорит не как психолог.

К тому же, весь этот небольшой раздел скучен и невнятен.

Оно и понятно: он писался не психологически, не по наблюдениям из жизни, а по книжкам, которые, по сути своей, хранили схоластическое наследие формальной логики. И задачей себе Рубинштейн ставил — описать то, что назвал «операциями мыслительного процесса», а не научить им.

И я подозреваю, что никто в психологии и не ставил перед собой такую задачу! Но почему? Почему психология не учит думать? Это не ее задача? Тогда чья?

Как же научиться у психологов думать рассуждая, если это не их дело? Пожалуй, за этим надо отправляться к первоисточникам, то есть в философию. Но сначала я хочу посмотреть, может быть, что-то изменилось со времен Рубинштейна.

Глава 7. Мышление после Рубинштейна

После Рубинштейна в нашей психологии правит рубинштейновская парадигма, то есть образ того, что считать телом этой науки. Даже те, кто спорят с рубинштейновцами, последователи Выготского, например, как вы видели, стараются причесывать его под Рубинштейна. Поэтому я не буду делать подробный очерк того, что есть в нашей психологии о мышлении, я приведу лишь три примера.

Первый — это пример честного использования психологического сообщества для личных целей — «Общая психология» Ф.Р. Филатова, которую я поминал в предыдущей главе. В сущности — сборник шпаргалок, изданный карманным форматом, чтобы было удобнее прятать в карманах.

Среди последователей Рубинштейна Филатов наиболее показателен. Поскольку его задача — гарантировать студенту правильный ответ на экзамене, его изложение точно и выверено. Вот весь Рубинштейн в самом кратком, но узнаваемом изложении.

Начать надо с двух обязательных частей. Первая:

«Основная единица, или «молекула» мышления — мысль, представляет собой когнитивное действие…» (Филатов, с. 306).

Вторая — «процесс решения задачи» (Там же, с. 308).

И наконец:

«Основные операции мыаштелъной деятельности. Мыслительная деятельность людей совершается посредством специфических мыслительных операций, к которым относятся: сравнение, анализ и синтез, абстрагирование и конкретизация, обобщение, классификация и систематизация» (Там же, с. 310).

Каждой из «операций» уделяется абзац строк в пять-десять.

Для наглядности, приведу пару выдержек:

«Сравнение — это мысленное сопоставление предметов и явлений с целью установления сходства и различия» (Филатов, с. 301).

«Анализ — это мысленное расчленение предмета или явления на составляющие его части, выделение в нем конкретных элементов, признаков и свойств» (Там же).

Естественно, это пособие не предназначено для того, чтобы учить думать. Оно — для того, чтобы не надо было запоминать ту бессмыслицу, которую нагородили советские психологи после Рубинштейна, это же — шпаргалки.

Но если в нем отсутствует раздел, который бы учил думать, значит, такой дисциплины наша психология не знает. Хотя она учит, как проводить естественнонаучные эксперименты, вроде физиологических, биологических, химических или статистических. Как делать естественную науку, психолог знать должен, а вот как думать…

Филатов очень точен и добросовестен. Его книга — лучшее пособие по нашей общей психологии, потому что оно не перегружает сознание студентов лишним, оно точно и красиво пересказывает то, что сами психологи считают сердцем своей науки.

Рубинштейн гораздо словообильней и размазанней. Но качественно остается в той же рамке.

Филатов затратил на эту тему три страницы карманно-шпаргалочного формата, Рубинштейн восемь огромных. Но можно ли по его «операциям» научиться думать?

Филатов — это пример из самой гущи нашей профессиональной психологии, это то, чем живут наши психфаки, обучая новых членов сообщества. Другой пример — это классик, академик, человек, творивший психологию — А. Н.Леонтьев. «Лекции по общей психологии», отчитанные им незадолго до смерти. Как последователь Выготского, он старался говорить не как Рубинштейн. Удавалось это плохо.

Леонтьев о мышлении писал много. Естественно, в сочетании с речью, что является визитной карточкой всех выготцев. Но, говоря об общей психологии, надо давать определения, и Леонтьев пытался.

Это не очень ему удавалось, настолько «не очень», что даже студенты заваливали его возмущенными записками, усматривая противоречия в его «теории опосредования». Тем не менее, вкратце перескажу суть взглядов Леонтьева. Она, если честно, совсем немного отличается от взглядов Рубинштейна.

Во-первых, и для него мышление оставалось «проблемой» и «процессом». Последнее кажется бесспорным, пока не поймешь, что имел в виду под процессом психолог. И для него оно было познанием: «Восприятие и мышление — два уровня познания, две формы познания» (Леонтьев, с. 332). К тому же он по-прежнему «настаивает» на «истине», вместо того, чтобы ее искать:

«"Ничего нет в интеллекте, — когда-то говорил Ф. Бэкон, которого цитирует Выготский и ряд других авторов, — чего не было бы раньше в чувствах". Всякий материалист настаивает на этой точке зрения» (Там же).

Вопросы, которые пришли в записках студентов после первой же лекции Леонтьева, относятся как раз к попытке определения мышления и одновременно могли бы вывести к рассудку:

«Одна из записок гласит: "Вы дали следующее определение мышлению: мыишение — это процесс, с помощью которого мы можем опосредованно судить о том, что скрыто от нашего чувственного восприятия. Нет ли, — спрашивает товарищ, — в этом определении порочного круга? «Мыслить» и «судить» — термины, определяемые друг через друга. Нет ли в этом определении формальной логической ошибки: определение неизвестного через неизвестное?"» (Там же, с. 338).

Можно ли с помощью процесса судить? Что понимается под словом «процесс»? Это просто обозначение того, что некое действие длится, или же «процесс» незаметно превратился для наших психологов в некое существительное, вещь или, точнее, орудие, заменяющее само мышление? С помощью руки можно брать или щупать. С помощью рассудка — судить. С помощью процесса нельзя ничего. С помощью слова «процесс», правда, можно обозначить длительность и постоянность действия.

Когда наши психологи говорят, что мышление — это процесс, они явно что-то прячут то ли в этом простонаучном словечке, то ли в рукаве.

Что же касается порочного круга между мыслить и судить, то круг этот, похоже, возникает именно тогда, когда запретили рассудок в психологии. Если нет рассудка, то и судить, и рассуждать, и умозаключать, и делать выводы — это все мыслить! Что называется, за что боролись…

И вот Леонтьев долго-долго оправдывается, чтобы прийти вот к такому хитрому решению: «можно здесь слово «судить» заменить словами "переходить от воспринимаемого к тому, что скрыто от восприятия, ощущения". Здесь ударение не на слове «судить», а на "опосредованности"» (Там же, с. 341).

Вот это ответил! Что называется, заткнул все споры на корню.

По крайней мере, я не знаю, куда еще можно двигаться после такого ответа, да еще с довеском: «Поэтому можно мое определение считать правильным» (Там же).

Вот так и жила советская психология от Москвы до самых до окраин…

Однако это не значит, что психология уж совсем не исследовала саму способность рассуждать. По какому ведомству проводили эти исследования советские психологи, я не знаю, а за рубежом их пытались делать в рамках когнитивной психологии, то есть все той же психологии познания. И надо отдать должное нашим психологам, они давали агрессорам вполне достойный отпор.

Один из таких споров разгорелся в самом конце прошлого века и был опубликован в «Психологическом журнале» за 1998 год. Журнал этот возглавляет А. В. Брушлинский — один из учеников и последователей Рубинштейна. Так что понятно, что мнение журнала высказывается от лица рубинштейновцев.

Некто Слуцкий В. М., похоже, из бывших русских, совместно с двумя американцами — Моррисом и Айноном — предложил журналу опубликовать статью с совершенно научным названием, но посвященную рассуждению: «Когнитивные механизмы дедуктивного рассуждения…» Брушлинский, человек, безусловно, острого ума, передал статью для отзыва доктору психологических наук М.А. Холодной. Холодная отозвалась о статье настолько прохладно, что Слуцкий обиделся аж из США:

«Профессор Холодная высказывает два критических замечания в отношении нашей статьи. Во-первых, по мнению рецензента, работа имеет ограниченную актуальность — авторы "ломятся в открытую дверь", защищая позицию, которая и без того хорошо известна читателям журнала. Во-вторых, как считает рецензент, наши эксперименты имеют сомнительную экологическую валидность: методика весьма отдаленно напоминает те задачи, с которыми человеку приходится сталкиваться в своей реальной жизни» (Слуцкий, с. 154).

Из этого ответа может сложиться впечатление, что в Российской психологии все так хорошо с наукой рассуждения, что статья американских психологов была просто неинтересна или устарела еще до написания. Иными словами, либо наших ведущих психологов — Брушлинского и Холодную — не удовлетворил уровень научности статьи, либо нашим психологам все написанное в ней и так давно известно. В общем, спор чисто научный.

Это не так. С научностью у американцев все в порядке. И это следует из отзыва Холодной:

«Психологические механизмы способности рассуждать и психологические механизмы способности строить логически верные умозаключения — конечно же, не тождественные проблемы. Статья посвящена еще более частному вопросу, касающемуся механизмов дедуктивного рассуждения.

Весь материал статьи (теоретическое введение, описание выборок, план эксперимента, результаты и заключение) представлен в очень грамотной, общепринятой для научной статьи форме» (Холодная, с. 153).

Если вопрос не в научности, то, может быть, в исчерпанности этой темы для нашей психологии? Но вот Холодная приводит список работ, посвященный предмету спора. Просто вчитайтесь в названия и попробуйте понять, догадались бы вы взять работу с таким названием, если хотите научиться рассуждать:

«Первое мое сомнение связано с актуальностью данной работы.

Возможно, в западной психологии идея об изначальной рациональности познавательных процессов человека, либо идея о формальнологической основе человеческого рассуждения действительно являются широко распространенными. Для советской психологии (а ныне — для российской) характерна традиция изучения познавательной деятельности «снизу», через реальные характеристики реально функционирующего мыишения.

В частности, были описаны роль невербальных смыслов и эмоциональной активации в процессе поиска решения (O.K. Тихомиров, 1969), предметный, операциональный, рефлексивный и личностный уровни регуляции мыслительного процесса (И.Н.Семенов, 1990), взаимосвязь логического и психологического в мышлении (А.В. Брушлинский, 1996).

С точки зрения полученных в этих исследованиях фактов ясно, что человек крайне редко думает (рассуждает) в режиме требований формальной логики — и, тем не менее, находит правильные решения и в нормальных, и в творческих задачах» (Холодная, с. 154).

Более всего меня из перечисленных работ пугает сочинение Брушлинского. Впрочем, я допускаю, что оно глубоко и содержательно. Просто он обладает даром писать только для докторов психологических наук. Тем не менее, как бы Холодная ни размахивала щитом из этих трех работ, не пустить американцев на наш рынок из-за обилия своих исследований было бы неверно.

Жидковато у нас с исследованиями рассуждения. Значит, причина была не в этом.

Я подозреваю, что она в том, что уподобление рассуждения логике оказалось тупиком для психологии, и талантливые психологи наконец-то начали это чувствовать. Не научно, а нюхом, чутьем, даром каким-то, науке неведомым.

И это видно во втором замечании Холодной:

«Как правило, в когнитивных исследованиях фигурирует настолько специальный и искусственный по содержанию и форме стимульный материал, что возникает вопрос о действительном смысле полученных результатов. Содержание силлогизмов, использованных в экспериментальной части исследования, может ошеломить любого нормального испытуемого, поэтому неясно, что, собственно говоря, делали испытуемые в этих условиях: действительно рассуждали, либо «отделывались» от чудака-экспериментатора» (Там же).

О чем это она? Вы читали названия тех работ, что Холодная приводит в качестве примера настоящей научности, — они сами по себе способны ошеломить психически здорового человека. Что может быть хуже? Ну, только не язык американских собратьев.

С языком у наших психологов, слава богу, и у самих хуже некуда.

Их возмутили вот такие примеры исследований:

«В ряде исследований нами было предложено одно из таких заданий, которое вызывает большое число ошибок рассуждения. Задание сформулировано следующим образом.

Считайте, что первые два утверждения (выделенные жирным шрифтом) истинны. Сделайте заключение, используя оба допущения (выберите 1, 2, 3 или 4).

Все композитные числа делятся на 8 без остатка. 26 — композитное число.

Таким образом:

1) должно быть, 26 — не композитное число

2) 26 — исключение из правила

3) Вероятно, композитные числа не делятся на 8

4) 26 делится на 8

Испытуемые не знали, что означает термин «композитное» эмпирический статус посылок был неясен, а логически верное заключение (26 делится на 8) — эмпирически ложным» (Слуцкий и др., с. 144).

Представляю, как билась в этой ловушке из бреда наша М.А. Холодная. И как она не выдержала и просто рубанула гордиев узел наукообразности мечом своего разума: рассуждать надо, а не бредить о когнитивных процессах!

И ведь не права, хотя и умница!

Неправа потому, что уже забыла, чем мучают наших студентов на всех психфаках, заставляя заполнять бредовые тесты, переведенные с американского, решать вот такие задачи, не имеющие никакого отношения к жизни, резать и бить током обезглавленных лягушек. Забыла, где дверь в первый класс!..

Но ведь умница! Не стала сдерживаться и просто и разумно ответила, в сущности, что истину надо искать, а не публикации плодить. И как ни странно это для меня, но, устроив дискуссию, то же самое заявил и Брушлинский. Тем самым подведя своеобразный итог рубинштейновской науке о мышлении.

Правда, ответ этот неуслышанным утонул в море того копошения вокруг тела науки, в котором бесчисленные ее труженики переваривают выделения великана. Утонул, утопленный ядовитым откликом обиженного американского коллеги, который просто показал, что этикет требует не правду-матку резать, а говорить прилично, то есть как принято в обществе собравшихся за обеденным столом воспитанных людей. И показал на «особо простом» примере, так сказать, для тех, кто сложнее не понимает:

«Не можем согласиться с тем, что дискуссия о рациональности познавательных процессов актуальна лишь для западной, но не для российской психологической мысли. Начну с простого примера.

Допустим, учитель в разговоре с учеником говорит: "Кто правильно решит задачу, тот получит пятерку". Ученик правильно решил задачу. Что он будет ждать от учителя? Ожидания ученика ясны. Результаты многочисленных исследований говорят о том, что более 97 % испытуемых, независимо от содержания задания, делают правильное умозаключение по схеме modus ponens (Если А, то В, то В. А. Следовательно В)…» (Там же, с. 154).

И еще много умных слов о том, что если в некоторых случаях ответы у всех одинаковы, значит, что-то такое есть в рассудке, что это обеспечивает… Например, устройство.

Холодная по поводу таких открытий заметила: «Степень актуальности этого вывода примерно та же, что и в заключении типа "темнота происходит преимущественно от недостатка света"».

Я же скажу: верная мысль, в корень зрит американец. Вот только бы сказал об этом просто, без когнитивных схем и модусов. Может быть, это стало бы полезным многим, хотя и не дотянуло бы до научного открытия.

Но нельзя просто, потому что если это сказать просто, то окажется, что есть не только мышление, но и рассудок. И хуже того: а в рассудке есть нечто врожденное, что не должен принимать ни один материалист. На этом они по-прежнему настаивают.

Глава 8. Мышление Выготского

Другой наш великий психолог — Лев Семенович Выготский (1896–1934) — славен именно тем, что, как кажется, кроме мышления ничем больше и не занимался. Разве что педологией, то есть тем, как через это мышление воздействовать на поведение школьников.

Однако мышление Выготского — довольно-таки странная вещь. Дело в том, что он всячески избегал давать определение этому понятию. Возможно, в этом проявлялась его научная добросовестность — дать определение не исходно, а по итогам исследований. Но даже в завершающей его жизненный путь работе 1934 года «Мышление и речь», он использует понятие «мышление» так, как завещал Введенский — как кучу мусора для всего, что может быть названо мыслью.

Более того, читая название «Мышление и речь», невольно ожидаешь, что рассказ пойдет о мышлении и о речи. Но тут фокус, детский прикол, вроде: А, И, Б сидели на трубе. А упало, Б пропало, кто остался на трубе?

В работе «Мышление и речь» не говорится о мышлении или речи, в ней говорится об И! То есть о том, как связаны между собой речь и мышление. Это прекрасная тема для исследования, это действительно важный предмет для продвинутого психологического исследования, но только в том случае, если определены исходные составляющие всего рассуждения. Если же они оставлены смутными, простите, такое исследование превращается в шарлатанство, способное обмануть и запутать своей наукообразностью многих…

Это чувствовали все крупные психологи той поры и спорили с Выготским. Я уже показывал это на примере Рубинштейна.

Павел Блонский уже в 1935 году издает работу «Память и мышление», где оспаривает положения Выготского. К сожалению, и сам не дает определения исходных понятий, играя со связующим их И.

Возможно, не умри Выготский преждевременно, именно он написал бы основной учебник психологии Советского Союза.

Он любил игры с методологией, что явно видно в тех его работах, где он пишет о других психологах или психологическом кризисе, развившемся из-за перехода психологии в естественнонаучность.

Но быть сильным в критике других еще не означает, что ты так же силен в создании своего. Хоть последователи Выготского и называли его «Моцартом психологии», но трудолюбивый «Сальери психологии», Рубинштейн, обладал даром, которого Выготский, возможно, был лишен. Рубинштейн был основателен.

Выготский скакал по верхушкам, спеша догонять и перегонять тех, кто прославился. Поэтому он не старался сделать себя ясным, а ясным рассуждение может быть только в том случае, если ясны основания, из которых оно развивается. Основания Выготского — довольно мутная водица. Поэтому даже его ученик Эльконин писал: «…при чтении и перечитывании работ Льва Семеновича у меня всегда возникает ощущение, что чего-то я в них до конца не понимаю» (Цит. по: Веракса, с. 5).

Сам себя Выготский объявлял сторонником диалектического метода в психологии, но в отношении мышления он, безусловно, был последователем Введенского, знаменитую работу которого — «Психология без всякой метафизики» — не только читал и цитировал в 1927 году в своей главной методологической работе «Исторический смысл психологического кризиса». Он исходил из нее, когда утверждал, что «созрела потребность в общей психологии, а отчасти наметились границы и приблизительное содержание этого понятия» (Выготский, Психология, с. 17).

«А.И. Введенский полагал, что общую психологию "гораздо вернее было бы называть основной психологией, потому что эта часть лежит в основе всей психологии"» (Там же, с. 18).

Мысль, в общем-то, бесспорная, вопрос только в том, что в нее вкладывать. Сам Выготский выделяет три предмета, которые в его время стремились занять место общей психологии:

«Что же наиболее общего у всех явлений, изучаемых психологией, что делает психологическими фактами самые разнообразные явления — от выделения слюны у собаки и до наслаждения трагедией, что есть общего в бреде сумасшедшего и строжайших выкладках математика?

Традиционная психология отвечает: общее — то, что все это суть психологические явления, непространственные и доступные только восприятию самого переживающего субъекта» (Там же, с. 19).

Упоминание непространственности и доступности лишь субъекту явно показывает, что Выготский в этом рассуждении остается зависим от Введенского, то есть бьется за психологию без метафизики. Замена же душевных явлений на психологические — это легкая подтасовка, в которой он показывает, что психология должна быть естественнонаучной, то есть частью биологии. В этом он следует за «Философией зоологии» Ламарка, которого поминает чуть дальше.

Еще два предмета, которые выделяет как возможные основы для общей психологии Выготский, это предметы рефлексологии и психоанализа, которые оказываются для него поведением и бессознательным.

Вывод этот странный и разрушительный для облика великого психолога. Рефлексология могла сколько угодно заявлять, что через рефлексы она изучает поведение, но от рефлексов животных до действительного поведения человека она никогда не добралась. Не видеть это может только слепой психолог. Точно так же и бессознательное является лишь торговой маркой психоанализа, лишь тем, за что платят, как за самое интересное. Но и для психоанализа бессознательное является возможным лишь в том случае, если есть сознание.

Выготский просто не вышел в 1927 году на уровень разговора об общей психологии. Почему и не создает определения общих понятий, из которых исходит в собственных исследованиях.

Он размазан и расплывчат. В середине пятой главы он заявляет:

«Перейдем, наконец, к положительному определению общей науки» (Там же, с. 33). А затем начинает десятую со слов: «Мы переходим к положительным формулировкам» (Там же, с. 71).

Сорок страниц большого формата мути! И снова целая глава критики других философов, чтобы в одиннадцатой главе помянуть Ланге с его «психологией без души» и Введенского с «психологией без метафизики», как примеры отрицательного определения общей психологии, и снова задаться вопросом о «положительном смысле» психологии. А в 12-й главе он вдруг объясняет нам, что существуют две психологии — одна описательная, другая эмпирическая, и я понимаю, что он и не собирался давать собственное, «положительное» определение той науки, которой будет заниматься…

Далее он долго бьется с Франком, который в 1917 году горько сетовал, что у психологии украли имя, подменив науку о душе на физиологию, и с Челпановым, который «приводит справку, что в эпоху французской революции термин «психология» был заменен термином "идеология", так как психология для той эпохи — наука о душе; идеология же — часть зоологии и делится на физиологическую и рациональную» (Там же, с. 115).

В ответ на все посягательства защитников души Выготский твердо заявляет: да, мы украли имя психология, но мы — материалисты и марксисты — венец прогресса, а значит, имеем право на любые имена, поскольку завершаем собой предшествующее развитие! Мы просто наследуем все, что хотим, поскольку прежние хозяева не выжили:

«Психологии как науки о душе, в смысле Франка, в точном старом смысле этого слова, нет; это вынужден констатировать и он, когда с изумлением и почти отчаянием убеждается, что такой литературы вообще почти не существует» (Там же, с. 113).

Выготский явно отрицает все предыдущие школы психологии и утверждает строго отрицательно: наша психология — не такая!

Но какая? Марксистская. Объективная. Научная. И даже единственная и подлинно научная!

«Как мы будем называть естественнонаучную психологию? Ее теперь называют часто объективной, новой, марксистской, научной, наукой о поведении. Конечно, мы сохраним за ней имя психологии. Но какой?» (Там же, с. 116).

В обшем, марксистской. А что это значит, догадывайтесь сами.

В нее должны были войти части:

«…мы будем говорить об общей и детской, зоо- и патопсихологии, дифференциальной и сравнительной» (Там же, с. 120).

На этом сочинение завершалось, а последователи усмотрели общую психологию в работах Выготского, посвященных поведению и реакциям… То есть общей психологией для Выготского была рефлексология, которая каким-то образом и связывалась для него с поведением.

В 1926 году Выготский, вероятно, впервые заговаривает о мышлении в «Педагогической психологии». Начинает он с того, что «мышление принадлежит к числу самых трудных и малоразработанных психологических проблем» (Цт. по: Выготский, Психология, с. 187). В ней мышление оказалось для него «особо сложной формой поведения». Пишет он, как всегда, мутно: «Прежде всего для нынешнего психолога совершенно ясна та сторона мышления, которой оно входит в систему поведения как совокупность двигательных реакций организма» (Там же).

В сущности, это исходное упоминание мышления в главе, названной «Мышление как особо сложная форма поведения».

Можно ли назвать его определением? Зато можно составить себе мнение о том, как этот Моцарт делал, точнее, уделывал психологию. Он посвящает главу мышлению, а пишет о движении и двигательных реакциях, пытаясь дать отличие реакций от мыслей…

Ладно, спишем на то, что маэстро был еще молод в психологии.

В 1932 году он читает лекции по психологии. Начало узнаваемо: «Сегодня у нас на очереди проблема мышления» (Выготский, Лекции, с. 46). Мышление всегда было для Выготского и всей советской психологии проблемой.

Естественно, никакого собственного определения мышления Выготский не дает. Он посвящает первую часть лекции разбору того, что о мышлении говорили другие, а во второй прямо от Пиаже заявляет:

«Позвольте мне во второй части лекции, как мы обычно делаем, перейти от общего рассмотрения теоретических вопросов к изложению фактического материала и попыток решения той проблемы, которая стоит в центре всех путей исследования. Эта проблема может иметь, мне думается, центральное значение для современных исследований детского мышления. Это проблема смысла, или разумности детской речи» (Там же, с. 61).

Кому до чего, а вшивому до речи!..

И радостная толпа юных советских психологов с криками восторга сбегает от темы «Мышление», к теме «Речь», галопом пролетая сквозь смысл и разумность, которая, как ожидается, должна бы быть свидетельством существования разума…

Вот именно так написан и главный труд Выготского «Мышление и речь». Он начинается с проблем, конечно, с проблемы мышления и речи:

«Центральным моментом всей этой проблемы является, конечно, вопрос об отношении мысли к слову» (Выготский, Мышление, с. 4).

И ни попытки объяснить, что же будет понимать под мышлением сам автор! Хотя сам же указывает: «таким образом ни в среде психологов различных направлений… мы не находим сколько-нибудь законченной и научно убедительной теории интеллекта» (Там же, с. 78). Сомневаться, что он здесь говорит все о том же мышлении, не приходится.

Наверное, эта работа Выготского действительно глубока, и из нее можно извлечь много полезного. Но она похожа на свалку мусора, поскольку исходные понятия не разделены, и почти невозможно понять, к чему именно относятся те или иные находки.

В действительности, Выготский давал определение мышлению два раза. Один раз в 1931 году в Большой медицинской энциклопедии. Другой — в том же году в Психологическом словаре, написанном им совместно с Б. Варшавой, кажется, его студентом или аспирантом.

Словарь этот был первым нашим психологическим словарем.

Он еще очень слаб и совершенно забыт. Но с него начиналась советская психология. Поэтому я приведу это определение как можно полней. Вы узнаете в нем истоки.

«Мышление — сложнейший вид интеллектуальной деятельности человека, выражающийся в приспособлении к новым условиям, в разрешении новых задач.

Процессы мышления сводятся: 1) к образованию общих представлений и понятий, 2) суждений и умозаключений. Помимо словесно-логического (абстрактного) мышления, существуют формы эмоционального мышления (оценка).

Мышление пытаются объяснить две теории: бихевиористов (рефлексологов) и сторонников Вюрцбургской школы».

Далее о рефлексологах и вюрцбургцах. Как видите, своего о мышлении авторы сказать смогли не много. Поскольку они опирались на словари Болдуина, Гиезе и Эйслера, мышление стало частью интеллекта. Взяли ли они хоть что-то для определения мышления из словаря Радлова, который упоминают, понять трудно. Но зато можно проследить любопытную зависимость от этого словаря творчества самого Выготского.

«Весьма важное значение для психологии (сравни Тэн "Обуме и познании") имеет вопрос об отношении мысли к языку. Многие психологи думают, что слово есть неизбежная форма мысли и всякое мышление есть не что иное, как неслышный разговор, речь, протекающая в сознании. Это воззрение правильно, если дать слову достаточно широкое определение, то есть считать слово символом, знаком произведенного синтеза. Существуют слова, потерявшие значения…» (Радлов, с. 408).

Не отсюда ли рождается у Выготского:

«Как ни решать сложный и все еще спорный теоретический вопрос об отношении мышления и речи, нельзя не признать решающего и исключительного значения процессов внутренней речи для развития мышления. Значение внутренней речи для всего нашего мышления так велико, что многие психологи даже отождествляют внутреннюю речь и мышление.

С их точки зрения, мышление есть не что иное, как заторможенная, задержанная, беззвучная речь» (Выготский, Мышление, с. 90–91).

Во всяком случае, если посчитать, что это определение мышления неверно, противопоставляется ему: Мышление — сложнейший вид интеллектуальной деятельности человека, выражающийся в приспособлении к новым условиям, в разрешении новых задач.

Но что такое интеллект? Человек, пишущий о речи и языке, должен быть точен в собственной речи и не определять неизвестное с помощью неизвестного же. Однако Выготский умудрился сбежать от определения интеллекта даже в собственном словаре:

«Интеллект — биологической функцией интеллекта является «изобретение», то есть приспособление к новым условиям при помощи актов поведения не врожденных и не заученных».

Что такое функция, я догадаюсь и сам. Что такое интеллект, если сказать это прямо, по-русски? Сбежал! Спрятался в мути! Но если попробовать сделать это за Выготского, то по-русски обеспечивать нам приспособление или выживание на Земле должен разум. И значит, мышление — это вид разумной деятельности. Или, попросту, одна из частей или одно из орудий разума.

И если это так, то все работы Выготского, посвященные мышлению, говорят не о том. Они, быть может, даже действительно глубоки.

Просто их нельзя использовать, и потому Эльконин и все остальные ученики Выготского и сетовали: при чтении и перечитывании работ Льва Семеновича у меня всегда возникает ощущение, что чего-то я в них до конца не понимаю…

Выготский делал с психологией то же самое, что классики марксизма-ленинизма со своими источниками и составными частями. Он сам приводит пример:

«Не является для марксизма и сколько-нибудь новым то положение, что в животном мире заложены корни человеческого интеллекта. Так Энгельс, разъясняя смысл гегелевского различения между рассудком и разумом, пишет: "Нам общи с животными все виды рассудочной деятельности: индукция, дедукция, следовательно также абстракция (родовое понятие четвероногих и двуногих), анализ неизвестных предметов (уже разбивание ореха есть начало анализа), синтез (в случае проделок животных) и — в качестве соединения обоих — эксперимент (в случае новых препятствий и при независимых положениях).

По типу все эти методы, то есть все известные обычной логике средства научного исследования, вполне одинаковы у человека и у высших животных. Только по степени развития (соответствующего метода) они различны"» (Там же, с. 97).

Вот откуда росли уши всего рассуждения советских психологов. Вот откуда их пристрастие к анализу и синтезу, понятно и почему они говорят о рассудочной деятельности, но не о рассудке. Понятно и то, что если обезьяна делала анализ орехов, то уж русский мужик и подавно должен был анализировать и синтезировать.

Непонятно только, как сам Выготский посмел помянуть разум и рассудок! Впрочем, стоит ли обращать внимание на случайные оговорки — в целом он, безусловно, был идейным марксистом!

Заключение рассуждения психологов

Конечно, я далеко не исчерпал всего, что писали и думали о рассуждении наши психологи. Но я описывал пока лишь один культурно-исторический слой.

Поэтому, показав, что психология наша, исключив ум, разум и рассудок из числа своих предметов, тем самым крайне усложнила свою жизнь и теперь мучительно ищет способов, как извернуться и все-таки говорить о рассуждении, я считаю выполненной половину своей задачи. Этим я показал культурно-историческое содержание психологических понятий о рассуждении.

То же самое культурно-историческое содержание просматривается и в попытках психологов говорить о рассуждении логично или философично. У психологии есть свой предмет и свои возможности его исследования. Поэтому все логизмы — наносное и чужеродное. К тому же уводящее психологию от жизни.

Тем не менее, я надеюсь, что в следующем слое смогу показать и то, что, когда психолог начинает работать психологически, он может быть чрезвычайно полезен для желающего научиться думать. Собственно говоря, только он и может, поскольку он описывает действительность и обеспечивает все остальные науки основаниями для их построений.

Поэтому, переходя к рассказу о том, как видели рассуждение философы, я исходно осознаю: это надстройка, это вторично, потому что это игры с теми кубиками, которые были добыты прямым психологическим наблюдением за действительностью нашего сознания.

Но в этих играх отражаются закономерности, по которым сочетания «кубиков» допустимы. Значит, в них отражается устройство и свойства нашего сознания. Они же, в свою очередь, вырастают из свойств того, чему сознание принадлежит. Это значит, рассуждение, а с ним — рассудок и разум — это прямой путь к Душе.

Раздел 2. РАССУЖДЕНИЕ ФИЛОСОФОВ. ОБЩЕФИЛОСОФСКИЕ ПОНЯТИЯ О РАССУЖДЕНИИ

Я ожидаю, что уж философы-то точно не только умеют рассуждать, но и знают, как этому научить. Во всяком случае, кроме них ни одна из наук и не поминает искусство рассуждения в числе своих инструментов, хотя все науки строятся именно путем рассуждения и его экспериментальной проверки. И, тем не менее, известная часть философских понятий о рассуждении заслуживает того, чтобы от нее очиститься.

Конечно, я не смогу дать полный очерк того, что говорили о рассуждении философы. Я начну со слоя самых общих понятий, которые даются в общедоступных изданиях, вроде словарей и начальных учебников философии. А потом сделаю несколько погружений в те работы, которые принадлежат мастерам.

Соответственно, весь рассказ о философском рассуждении, на мой взгляд, стоило бы разбить на две части: собственно рассуждение философов и рассуждение в логике. Я попробую сделать именно так, хотя и боюсь, что философы постоянно прячут своё рассуждение за логикой.

Впрочем, в завершающих главах предыдущего раздела я наглядно показал, как психолог искусственно прилепляет логику к своему психологическому рассуждению. Надеюсь, и у философов это сращение будет столь же заметно.

В этой части я постараюсь не просто говорить о самых общих понятиях философов о том, что такое рассуждение, но еще и выделить именно философское рассуждение из сращений философии с логикой. Естественно, я буду стараться придерживаться лишь тех работ, что написаны на русском языке, поскольку речь идет о понятиях.

Понятия даны нам вначале лишь через родной язык, начинать с чужого языка — значит сразу же нарушать чистоту и понимания, и рассуждения. Однако в философии одним русским языком не обойтись, просто потому, что эта «наука» у нас изначально складывалась как заимствованная, а в собственную школу философствования так и не переросла. Ее язык до сих пор в изрядной мере чужой.

При этом философия, особенно если она — любовь к мудрости, должна описывать действительность мира и человека. Значит, даже если мы заимствуем какие-то иноязычные имена для обозначения понятий, сами-то понятия национальной принадлежности не имеют. И если они действительны, значит, они всегда были доступны нашему народу. Это безусловно относится к той части философии, в которой она имеет дело с устройством или составом человека. То есть к психологической основе философии.

Именно в этой части наш народ, насколько я могу об этом судить, имел свои имена для философских понятий. Причем имена, предельно точно соответствующие понятиям, поскольку они веками подгонялись друг к другу. Замена имени на иностранное в таком случае означает и потерю части понятия вместе с содержащимся в нем смыслом. Конечно, это может означать и одновременное приобретение части понятия и смыслов, поскольку в языке, из которого делается заимствование, это понятие частично шире нашего. Как и частично уже.

Но, думаю, итог очевиден: понятие подменяется и становится другим, лишь частично напоминающим родное, то есть исходно понятное русскому человеку.

Поэтому я предпочту работать с русским языком, чтобы при первом проходе выделить тот слой философских понятий о думаний и рассуждении, который соответствует моей родной культуре. Безусловно, и эти понятия, хоть и трижды родные, далеко не так ясны мне, как хотелось бы. Их надо изучать и исследовать.

И даже, быть может, иноязычные понятия окажутся в этом полезны, поскольку дадут взгляд со стороны. Поэтому я не намерен «русифицировать русскую философию».

Я всего лишь исследую ее методом культурно-исторической психологии. И начну со словарей.

Глава 1. Русские философские словари о рассуждении. Гогоцкий

Первые попытки создать философский словарь делались в России еще в восемнадцатом столетии. Однако первыми действительными философскими словарями России были «Опыт философского словаря» Александра Галича, вышедший в 1819 году.

В сущности, уже Галич закладывает те основы понимания рассудка и разума через иноязычные понятия, которые потом долго правят в нашем философском сообществе. Он дает определение рассудка в статье, посвященной смыслу:

«Смысл, Intellectus, Verstand, entendement, а) вообще все деятельные способности познания в человеке; Ь) в тесном значении способность мыслить, т. е. представлять себе что-либо чрез общие понятия или приводить явления к (относительному) единству. Бывает логический, производящий действительные понятия о предметах из чувственного созерцания, и чистый, производящий особенные понятия без определенной материи. — В последнем значении от него отличают

1) рассудок, judicium, Urteilskraft jugement, способность, относить известное понятие к другому представлению и сравнивать с ним, дабы отыскать, не содержит ли сие представление в себе признака, который бы заключался вместе и в оном первом понятии, как общее в частном или частное в общем.

2) Разум, ratio, Vernunft, способность познавать что-нибудь из начал, а) логический, способность заключать посредственно, Ь) чистый, способность порождать из самой себя идеи безусловного единства, либо для познаний (р. теоретический), либо для воли (р. практический)».

Рассудок для Галича — это способность судить, если брать латинское и английское соответствия. Но Галич сумел эту способность суждения превратить в нечто гораздо более сложное, что не было принято последующими философами, наверное, потому, что малопонятно.

Как, кстати, не было принято и его соотнесение интеллекта со смыслом.

Сильвестр Гогоцкий, создавший следующий русский философский словарь в 1876 году, пытался понять разум и рассудок чуть иначе, но тоже через латынь. Надо добавить, что после Гогоцкого философы лишь какое-то время будут следовать его пониманию, а потом поменяют соотнесение наших слов с латинскими.

Рассуждения у Гогоцкого нет, но есть рассудок и разум:

«Рассудок (intellectus) — деятельность мыслящего сознания или, как обыкновенно говорят, способность души, состоящая в точном разграничении понятий и представлений и в исследовании их соотношений. Как для чувственного сознания были своего рода единицы и их соединения в чувственных перцепциях; как для представляющего сознания были единицы в мысленных образах и их сочетания в ассоциации идей, так и для мыслящего сознания образуются логические единицы в понятиях, которые потом то же мыслящее сознание будет различно соединять, разделять и ставить в основание различных выводов силою суждения.

Разум (ratio). Так называют высшую способность или высшее отправление мышления, когда оно направлено к утверждению высшей или последней причины и цели всего ограниченного и условного.

Разум отличают от рассудка и силы суждения; рассудку свойственно определенное разграничение понятий, сила суждения следит за всевозможными соотношениями понятий и выводами; а разум выражает ту же деятельность мыитения, когда она ищет завершения всех своих понятий и суждений и одного цельного миросозерцания».

В действительности, последующая философия предпочитала считать разум интеллектом, а рацио относилось более к рассудку.

Эта путаница понятий особенно ярко проявилась в названии «Века разума», как именовали философы семнадцатый-восемнадцатый века, в действительности понимая под этим время рационализма, а в точном переводе — рассудочности.

Это было время начал, и понятия лишь устанавливались. И устанавливались они договором о том, какое русское понятие каким иностранным словом называть. Путаница же рождалась от того, что бралось не действительное понятие русского языка, а только имя, которому приписывалось опять же чужое понятие, как это ярко видно в определении разума. Разум — слово русское, но вот определение его как высшей способности мышления относительно рассудка сделано через Канта,

Как бы там ни было, рассудок (какое бы латинское имя ни приписывалось ему) понимается Гогоцким как некая деятельность «мыслящего сознания или души». Гогоцкий был выходцем из духовно-академической среды, поэтому для него душа должна была быть действительной сущностью, а не удобным именем психических явлений. Это значит, что он и многие другие в то время отчетливо связывают душу с сознанием.

Если судить по словам Гогоцкого, то это чуть ли не взаимозаменяемые понятия. В действительности, в словах «мыслящее сознание» уже есть предательство души в пользу философии, точнее, метафизики, потому что это отголосок картезианского когито, я мыслю, значит, я существую.

Иными словами, Гогоцкий, который сам как философ был гегельянцем, в отношении разума придерживается мнения Канта, а в отношении души — Декарта. Отсюда и отождествление сознания и души. Тем не менее, душа и сознание действительно связаны, и когда душа действует, это проявляется в сознании в виде образов.

Образы — это общее название для всего, что может существовать в сознании. Но мы больше привыкли эти содержания сознания называть мыслями. Отсюда и отождествление сознания с мышлением — другой подарок картезианской метафизики.

Выглядит это так же очевидно и одновременно глупо, как если бы кто-то сказал, что человек — это кожа, поскольку иначе как через кожу он себя проявить не может. И ведь верно — любые движения, которые совершает мое тело, видны как движения кожи… наверное, я, и вправду, есть кожа… А душа моя — сознание или мышление…

Сознание, как среда или кожа души, имеет устройство, или состав, как это называлось на Руси в старину. Это устройство определенно позволяет душе проявляться, а значит, и закрывает и защищает ее, позволяя жить воплощенной в тело. Она способна творить образы, думаю, похоже на то, как вода и воздух могут творить из себя вихри и водовороты — нечто той же природы, но при этом обладающее границей — обрезом — и некой самостоятельностью от материнской среды. Вплоть до способности сохранять свою жизнь.

Так же сознание может хранить эти образы, превращая их в память, и помогает их использовать. В силу этого образы обретают разное качество и управляются одни другими. В силу этого рождаются разные способности сознания, которые народ заметил и дал им имена: ум, разум, рассудок, мышление… и многие другие.

Соответственно этим способностям или орудиям сознания получили имена и образы, ими используемые. Уму и разуму соответствует дума. Использовать образы-думы — думать. Мышлению — мысли. Использовать их — мыслить. Рассудку соответствуют рассуждения, которые, в свою очередь, составляются из более простых образов.

Гогоцкий описывает это, когда говорит, что у души есть способность, состоящая в точном разграничении понятий и представлений и в исследовании их соотношений.

Тут надо опять оговариваться, потому что понятие «представление» он использует не в народном и не в психологическом значении, то есть не в соответствии с действительностью, за которой наблюдал. Использует он его так, как это повелось в кантианской философии, после того, как Кант придал слову vorstellen — представлять — значение «первичного» или «простейшего» образа, до ступного и животным, чуть поднявшегося над восприятием или впечатлением, но находящегося в самом низу огромной лестницы из качественно различающихся образов (см. Лапшин, с. 26).

О том, насколько такое видение представлений не соответствует действительности, я подробно писал в предыдущей книге.

Сейчас это означает, что Гогоцкий не понимал, точнее — не видел(!) того, о чем рассказывает. Он пытался уварить то, что описали другие, не проверяя точность их созерцания. И тем творил правящее общественное мнение философского сообщества. В итоге оно и стало той «природой», той «естиной», относительно которой ведется современное философское рассуждение и исследование мира.

Проще говоря, именно благодаря таким искусственным построениям философия и разошлась с действительностью настолько, что перестала быть нужна в современном обществе. Люди ее просто не понимают и уж тем более не в силах применить к жизни. И началось это, как видите, не позже середины позапрошлого века. На самом деле, еще раньше.

В сущности, Гогоцкий занят вслед за всей философией своего времени попытками увязать свою науку в непротиворечивую картину мира или хотя бы устройства человеческого сознания.

Непротиворечивость — важная часть рассуждения, но не имеет никакого отношения к действительности. Дерево или река не могут быть противоречивыми или непротиворечивыми. Чтобы что-то с ними делать, их просто надо знать. Точно так же и сознание просто надо знать. Философия отказала себе в этом и через три десятилетия достигла ярких вершин ненужности в феноменологии Гуссерля, когда принялась изгонять психологизм и очищать свое рассуждение с помощью логики.

Гогоцкий не был революционером, он лишь ярче других воплотил требования своего времени:

…как для представляющего сознания были единицы в мысленных образах и их сочетания в ассоциации идей, так и для мыслящего сознания образуются логические единицы в понятиях, которые потом то же мыслящее сознание будет различно соединять, разделять и ставить в основание различных выводов силою суждения.

Некое «мыслящее сознание», наверное, мышление, образует «логические единицы в понятиях». Мышление у русского человека было, и оно им описано в языке. А вот «логики» не было. И если за этим иноязычным есть некая действительность моего сознания, русский человек не мог ее не заметить. И значит это то, что для действительной строгости моего рассуждения нужно не переводить его на иностранную логичность, а выверить все его части в едином языке.

Да и сам Гогоцкий, похоже, плохо понимая, что делает, показал: логические единицы в понятиях! Это значит, что для него еще очевидно, что нет никаких логических единиц в нашем языке, а есть понятия. Но если мы хотим говорить учено и философически, надо научиться заменять понятия на «логические единицы».

Тогда это станет похоже на настоящую логику!

А теперь просто вглядитесь в написанное Гогоцким: есть некое мыслящее сознание, что значит, что в сознании есть разные части, одна из которых мышление, другая — рассудок, третья — разум.

Какая-то из них, использует «мысленные образы», какая-то — понятия. Надо только разобраться и понять, как это действительно устроено и работает. И вдруг — логические единицы!

И больше никакой возможности просто понять и освоить, потому что теперь мы будем долго понимать и осваивать то, что наворотили многочисленные европейские любители делать простое сложным, начиная с Аристотеля…

Глава 2. Словарь Владимира Соловьева

Как я уже говорил в предыдущей главе, наши философы, пытаясь понять, что такое рассудок и разум, шли за умом не к собственному народу, а к западной философии, считая, что она больше об этом думала, а значит, и лучше знает. Поэтому они пытались понять, что такое рассудок, не наблюдая за собой и не вглядываясь в русский язык, а соотнося русские слова с латинскими, греческими, французскими и английскими именами для сходных понятий. В итоге разум понимался ими как ratio, а рассудок мог пониматься как intellectus.

Поскольку соотнесения эти были, по сути своей, случайными, они могли меняться. И менялись они, иной раз, на свою противоположность, так что «Словарь русского языка» под редакцией Евгеньевой, который, безусловно, не самостоятелен в своих определениях разума, прямо соотносит его с интеллектом, а не с рацио.

Думаю, эту путаницу частично объясняет Владимир Соловьев. Он не оставил полноценного философского словаря, но в девяностых годах девятнадцатого века написал такое количество статей по философии для словаря Брокгауза и Ефрона, что из них составился довольно полноценный философский словарь. В статье, посвященной разуму, он пишет:

«Разум (логос, ratio). — Кроме значения разума как особого вида мыслительной деятельности по соотношению с рассудком, под разумом в более широком смысле понимается существенная для человека, как такого, способность мыслить всеобще, в отличие от непосредственно данных единичных фактов, какими исключительно занято мышление прочих животных.

Такая способность отвлечения и обобщения, очевидно, включает в себя и рассудок, в силу чего в некоторых языках, например, французском, коренного различия между разумом и рассудком вовсе не полагается (raison — raisonnement)» (Соловьев, с. 428).

Отсюда родилось и то заблуждение, что французский век резона, то есть рассудочного резонерства, превратился в русском переводе в Век разума, что очень увлекало души русских мыслителей и подвигало нас к просвещению, а с ним и к революциям. Кстати, современные французские философские словари, вроде словаря Дидье Жулиа, до сих пор плохо различают эти понятия и так и пишут: «рассудок: разум, способность к познанию».

Судя по определению рассудка, Соловьев был в этой части философствования близок к гегельянству и кантианству и уж точно предпочитал понять его, как принято у философов, а не так, как его видел народ. Да и вообще не очень уверенно себя ощущает с этими предметами. Соловьев не просто история нашей философии — влияние его личности на русских философов было слишком велико, чтобы не понимать, что они невольно принимали его точку зрения.

Тем более что Соловьев делает первую попытку в профессиональной русской философии понять значение этих понятий из языка, к сожалению, немецкого…

«Рассудок — разум (в тесном смысле) — два вида мыслительной деятельности человека, которых различие и взаимное отношение понималось неодинаково в тех или других философских учениях.

Независимо от этого, необходимо установить точный основной смысл терминов, что без произвола может быть сделано лишь на почве этимологии и общего сознания.

Так как наши понятия в самостоятельной форме существительных легко поддаются нежелательному гипостазированию, то есть невольному представлению действий и функций человеческого мышления как особых сил или сущностей, то следует более держаться форм глагольных и отглагольных.

Существенное различие двух рассматриваемых понятий видно уже из того, что разумение бывает и без рассуждения; можно прямо воспринимать (vemehmen, откуда Vernunft) смысл чего-нибудь, как это бывает, например, с истинными поэтами, интуитивное разумение которых не только не предполагает, но и исключает рассуждение (в качестве основы их деятельности): о поэтическом произведении, сочиненном по рассудку, говорится только в смысле порицания, как и о научном трактате, внушенном фантазией» (Там же, с. 430).

Соловьев сам болел тем, что подменял философствование поэзией и не слишком любил школу, в смысле классического философствования. Поэтому его доводы кажутся убедительными.

Но на самом деле они обманчивы. Во-первых, он нарушил строгость рассуждения: сличая разум и рассудок, он вдруг противопоставляет у «истинного поэта» рассудочность и интуитивное разумение, не определив, что это такое. Может быть, это и верное соотнесение понятий.

Во-вторых, он совершенно не прав, считая, что «истинный поэт» творит не рассуждая. Как и с научным произведением, «внушенном фантазией», речь идет лишь о форме записи. Рассуждение обязательно происходило, только хороший поэт не выносит его в запись, умея скрыть за строчками. Научный же трактат, «внушенный фантазией», если я правильно понимаю, о чем речь, просто совсем не научный трактат.

Для того чтобы говорить о рассудке и разуме в поэзии, необходимо было обладать более глубоким уровнем самонаблюдения и действительно описывать то, как происходит творчество. Но эти статьи писались для словаря общего пользования, и потому предполагалось, что они должны быть достаточно поверхностными, чтобы их понял читатель. К сожалению, это вело к снижению их философской ценности.

Тем не менее, приведу то, что пишет Соловьев о рассуждении.

«С другой стороны, несомненно, что можно рассуждать без разумения. Вообще мы рассуждаем о каком-нибудь предмете для того, чтобы уразуметь его истинный смысл; следовательно, такое разумение, как действительное состояние мысли, является лишь в конце, а не в начале рассуждения.

Различается таким образом двоякое разумение: интуитивное (присущее непосредственному сознанию и возвышаемое поэтическим и всяким другим вдохновением) не основанное на рассуждении, но могущее, а для полноты и ясности долженствующее им сопровождаться — разумение дискурсивное, добываемое посредством рассуждения.

Нормальный мыслительный процесс исходит, таким образом, из данного в той или другой форме (во всяком случае — в форме человеческого слова) прямого разумения, где некоторое мысленное содержание берется в своей слитности, — проходит затем через рассуждение, то есть намеренное разделение и противопоставление мысленных элементов, и приходит к их сознательному и отчетливому соединению или внутреннему сложению (синтезу).

Отношение рассуждения к разумению всего точнее и полнее представлено в философии Гегеля, тогда как у Канта оно затемнено его односторонним субъективизмом и разными искусственными построениями…» (Там же).

Не знаю, так ли это было затемнено у Канта, но у самого Соловьева изложение определенно сильно замутненно «разными искусственными построениями». Это тем более обидно, что он говорит почти по-русски и постоянно тешит во мне надежду понять сказанное. Но именно тогда, когда, казалось бы, остается внести лишь штрих-другой, и образ станет ясным, он вдруг вставляет какое-то мутное простонаучное выражение, вроде дискурсивного разумения, синтеза или нормального мыслительного процесса…

Боюсь, однако, что если Соловьева полностью перевести на русский язык, окажется, что его рассуждение перестает быть строгим, что он и скрывал иноязычными вкраплениями и заумью.

Тем не менее, так думали наши философы о рассудке и рассуждении на рубеже двадцатого века.

Глава 3. Словарь Эрнеста Радлова

Следующий русский философский словарь был создан Эрнестом Радловым. Первый раз он выходил в 1904 году, второй — в 1913-м. Это словарь стал исходным для всех последующих наших словарей, в то время как предшествующие были забыты и утеряны под тем предлогом, что они сильно устарели.

Объяснение это сомнительное и означает оно то, что философское сообщество рубежа девятнадцатого и двадцатого века достигло определенного уважения, в то время как его предшественники оказались слабей. Именно как сообщество. Потому что в действительности наши философы очень плохо знают, что пытались сказать, к примеру, русские философы первой половины девятнадцатого века, кроме славянофилов и западников. Современные философы не уважают философов того времени, хотя те могли быть к истине гораздо ближе всех остальных.

Зато они уважают тех, о ком много говорит общественное мнение, к примеру, философов «Серебряного века». Русская духовно-академическая философия известна только историкам философии, да и те пишут ее как историю философии. Философы же почти не пытались понять своих предшественников по той простой причине, что сейчас надо успевать за новыми учителями с Запада. Свет все-таки оттуда. Вместе с деньгами и славой…

В общем, в философском сообществе идет борьба за выживание. Поэтому словарь Радлова еще как-то известен и использовался в начале советской власти, а все остальные забыты уже ко времени Радлова.

Радлов в своих определениях рассудка полностью соответствует понятиям философского сообщества своей поры. Поэтому для него и разум и рассудок — это нечто познавательное. Слава богу, он хотя бы сохраняет здравый смысл и допускает, что эти понятия могут существовать не только в философском сообществе. После Радлова долго держалась мода писать о рассудке и разуме в одной словарной статье.

«Рассудок и разум — обозначают две различные ступени познавательной деятельности человека, причем рассудок обыкновенно противополагается разуму, как низшая ступень высшей; впрочем обыденное словоупотребление не выдерживает этого различия и придает этим терминам иные оттенки (например, говорят о разумном, о рассудочном человеке и т. д.).

Только в различных философских системах рассудок и разум становятся определенными терминами, как например в системе Канта. Рассудок есть способность судить по категориям, а разум есть способность завершения рассудочного синтеза путем безусловных идей. Рассудок образует понятия, а разум — идеи. Это различие встречается у многих философов, так Платон различает дианойя (рассудок) от нус (разума), Аристотель различал разум теоретический и практический, кроме того разум чистый и страдательный; и эти термины Аристотеля удерживались в схоластической философии (например, intellectus purus).

Рассудок есть способность заключения из понятий и посему чисто человеческое свойство, в то время как разум приписывается и миру (мировой разум, логос) и Божеству».

Как видите, философская парадигма, то есть основное согласие философского сообщества о том, что считать телом своей науки, сменилось даже со времен Соловьева, который считал, что разум — это логос и ratio. Для Радлова это — нус. А рассудок — стал дианойей. Но и это не окончательно. Как видите именно с этого времени намечается стремление философов видеть разум интеллектом, причем Аристотелю, как ни странно это звучит, почти приписываются латинские звучания этого понятия.

Что еще необходимо отметить, это накапливающееся высокомерие научного сообщества и его отрыв от народа и действительности. Вдумайтесь вот в это высказывание: Только в различных философских системах рассудок и разум становятся определенными терминами…

Означает оно то, что Радлов искренне верит в то, что только философия придала этим словам строгие и определенные значения. Этим он продолжает собственную мысль, высказанную в самом начале статьи: впрочем, обыденное словоупотребление не выдерживает этого различия и придает этим терминам иные оттенки.

Иными словами, в науке и философии все точно и определенно, и разум и рассудок надо различать именно так, как придумала наука, а вот эти простые люди — они вечно все путают в своем обыденном языке!

Не изучив этот самый обыденный язык, не поняв его, даже заменив его изучение изучением Канта и Соловьева, заявлять такое, в общем-то, хамство, исходящее из презумпции виновности собственного народа в глупости. Да и какими же определенными терминами стали «в различных философских системах рассудок и разум»?! В этих системах то, что относится к рассудку и разуму, просто свалка мусора и хлама. К чему высокомерие? Добро бы еще описал, что же они такое…

Радлов был профессиональным знатоком философии, но философом не был. Поэтому требовать от него лишнего не стоит.

Он работал библиотекарем и заместителем председателя Петербургского философского общества, того самого Александра Введенского, который предложил изгнать из философского и психологического использования понятия ум, разум и рассудок. В общем, был чиновником философского сообщества. Поэтому он прекрасно знал, что написано и что надо считать верным. В силу этого его словарь оказался манифестом философского сообщества России той поры. И тем он показателен. В нем выражены окончательные мнения, с которыми никто не спорил.

Тем интереснее посмотреть, что Радлов пишет о рассуждении.

Он посвящает ему небольшую, но самостоятельную статью:

«Рассуждение — имеет двоякое значение: в общем значении рассуждением называется деятельность рассудка, и иногда рассуждение употребляется как синоним мышления; в более специальном значении рассуждением называется умственное взвешивание доводов в пользу какого-либо положения, в результате которого является вывод доказываемого положения.

Всякое рассуждение распадается на три момента: 1) явное определение темы, 2) перечисление и анализ доводов, 3) вывод».

Я выделил последнюю мысль, потому что не знаю, как ее понимать. Радлов не умел рассуждать точно. Введя вначале деление рассуждения на «общее и специальное значения», он тем самым предоставил мне гадать, к какому из видов рассуждения относятся заключительные слова. К тому же я не понимаю, что такое рассуждение в общем значении. Может быть, это имеется в виду бытовое или языковое понятие о рассуждении?

Тогда все верно: рассуждение — это то, что делает рассудок.

Исходя из русского языка, рассудок должен рассуждать.

Следующее предложение: иногда рассуждение употребляется как синоним мышления, — построено настолько дико, что я бы предпочел его вовсе выкинуть. Если речь в нем идет действительно о рассуждении, то оно не может быть синонимом мышления, потому что синонимами могут быть только слова, но не действия. Если же Радлов хотел сказать, что слово «рассуждение» иногда употребляется как синоним слова «мышление», то какое отношение это бытовое и случайное наблюдение имеет к определению философского словаря?!

Мало ли кто случайно или намерено назовет философа мудрецом, это же не значит, что так оно и есть! Чтобы это наблюдение над использованием слов стало, как говорится, «научным фактом», Радлов должен был превратить его в обобщение. Что-то вроде: последнее время, в образованных кругах русского общества и среди философов, увлекшихся теорией мышления, входит в моду называть мышление рассуждением. Так это только потому, что мой друг Александр Введенский предлагает изгнать рассудок и заменить на мышление…

Шучу.

Но на всякий случай приведу определение мышления, сделанное Радловым:

«Мышление — обозначает некоторую душевную деятельность, понимаемую то в более широком значении, то в более узком. В первом значении под мышлением разумеются все умственные процессы, во втором лишь произвольное соединение или разъединение двух (или более) элементов сознания. Мышление можно рассматривать с точки зрения психологической, как процесс, с точки зрения логической, как деятельность, преследующую известную цель (познание, истину) и с точки зрения метафизической — как выражение известного духовного содержания, имеющего определенное значение».

Он опять сеет неопределенность, и я теперь не понимаю, с какой из трех возможных точек зрения он рассказывал о рассуждении, но у меня есть сильное подозрение, что и рассуждение он рассматривал с точки зрения логической, то есть с точки зрения деятельности, преследующей определенную, точнее, неопределенную, скрытую от меня цель.

Тем не менее, если отбросить то, что явно узнается как присутствие цели выглядеть похожим на ученого или философа, и попробовать выбрать из определения Радлова то, что узнается моим личным понятием о рассуждении, то получается: Рассуждение — это деятельность рассудка. Начинается рассуждение с «определения темы», то есть с выбора предмета, по поводу которого и ведется рассуждение. Можно назвать его некой задачей, которую надо решить, рассуждая. Обнаружив задачу, я начинаю «перечисление и анализ доводов», то есть, попросту сужу и оцениваю то, что смог воспринять или узнать.

Использование слова «анализ» — с очевидностью признак простонаучья, то есть цели выглядеть ученым. «Доводы» не так очевидны. Но если вдуматься, то они принадлежность спора, а их наличие в определении говорит о том, что Радлов пишет не о рассуждении, а о логическом рассуждении, которое рождалось из платонической диалектики, которая сама рождалась из искусства спора софистов.

Это «рассуждение» опять же искусственное и имеет лишь относительную связь с тем, как рассуждает рассудок. Точнее, рассудок может рассуждать и для того, чтобы убедить кого-то или победить его в споре, но это — использование орудия, которое предназначено для другого.

Тем не менее, рассуждая, я действительно перебираю и исследую свои «доводы», то есть, в сущности, образы, позволяющие взглянуть на задачу с разных сторону.

Проделав это, я прихожу либо к выводу, либо к заключению.

Слова эти, если вслушаться в их русское звучание, описывают принципиально различные действия. Очевидно, это означает, что итогом рассуждения могут быть разные образы, условно, закрытые или открытые для последующего рассуждения. Но я пока еще не готов рассуждать об этом.

Глава 4. Советские словари

Первым советским философским словарем был «Краткий философский словарь» Юдина и Розенталя, впервые вышедший в 1939 году. Это было идеологическое издание, важнейшей целью которого была не философия, а мировоззрение. Истина мало интересовала марксистов, если она не была классовой истиной, то есть истиной, как ее хочет видеть один из участников политической борьбы.

Естественно, этот словарь не указывал своих источников, но в отношении рассудка он, видимо, опирался на словарь Радлова. Во всяком случае, внешне это тоже двойная статья «Рассудок и разум».

Правда, по содержанию она опускает первую, общефилософскую часть определения Радлова и сразу переходит к политической, то есть к Канту и Гегелю, который был одной из составных частей марксизма. Звучит это определение крайне нелепо: «Рассудок и разум — два вида познания в философии Канта и Гегеля».

Полоумное начало это определялось не тем, что марксисты не подозревали о том, что рассудок и разум существовали и вне Гегеля с Кантом, а тем, что надо было Гегеля преодолеть Энгельсом и Лениным, а логику — диалектическим мышлением. Вдаваться в этот бред не буду, потому что о рассуждении там нет ни слова.

Статья эта сохранялась от первого издания «Краткого философского словаря» до последнего, если не ошибаюсь, в 1954-м.

Единственное, что менялось, это количество цитат из Ленина.

Первая попытка дать определение рассудку была сделана в «Философской энциклопедии» 1967 года. Писал эту статью Г. Батищев. Он, хоть и был марксистом, но все же при этом был философом, поэтому его статья явно сместила советскую философию от идеологии к философии. Точнее, к той философской культуре, которая правила в то время.

«Рассудок — форма мышления, в которой его всеобщая диалектическая природа осуществляется и проявляется превращение — как специфически субъективная способность логически обрабатывать материал познания, придавая ему определенность, организованность и строгость, а также как дискурсивное движение в нем.

Рассудок, в противоположность интуиции, представляется лишенным творческих функций, хотя на деле они лишь не находят в рассудке явного выражения. Следует отличать рассудок как философскую категорию от обыденного рассудка (см. здравый смысл)».

В этом определении Батищева мне видится, как советская философия, пораженная марксизмом, начинает выздоравливать и возвращается к тому, чем она была до революции. Потребовалось как раз полвека. Это слабые определения, но с ними хотя бы можно спорить, их можно опровергать, достигая истины. Это всетаки возрождение!

Определение это переполнено мусором, — простонаучными словечками и выражениями, вроде «форм мышления», «специфически субъективных способностей», «логичности». Особенно научно выглядело «дискурсивное движение» в мышлении. Если бы все это перевести на единый язык, рассуждение стало бы строгим и точным, но, к сожалению, могло бы утратить видимость соответствия действительности. Поэтому во всех тех местах, где философ сомневался в себе, он вставлял чужеродные понятия, тем самым сбивая читателя и лишая его возможности наглядно видеть точность рассуждения.

Еще более мешает этому то, что невозможно понять, о каком именно рассудке говорит Батищев — о философской категории или моей способности рассуждать. Пояснение, что обыденный рассудок — это здравый смысл, просто глупо, но стоит в него заглянуть. Статья про смысл была написана А. Гулыгой. Она была огромной и какой-то бестолковой. За ней явно ощущалась старая философская традиция переводить английские и французские философские сочинения на русский язык, подменяя то, о чем говорили иностранцы словами «здравый смысл». Ни малейшего отношения к русскому понятию «здравый смысл» это философское чудовище не имеет.

«Здравый смысл (здравый рассудок) — стихийно складывающиеся под воздействием повседневной практики, житейского опыта взгляды множества людей на окружающую их действительность и закономерности природы. В общепринятом толковании здравый смысл означает сознание, не искаженное какими-либо предвзятыми мнениями, пережитками, унаследованными от прошлого, ходячими, но ошибочными представлениями, религиозными догмами, устаревшими или оторванными от действительности философскими и другими воззрениями.

Здравый смысл отделяет рассудок от предрассудка, рациональный взгляд на мир от суеверия, трезвое понимание вещей от влияния случайных обстоятельств, колебания моды и т. п. Здравый смысл характеризует повседневные побуждения, мотивы, которыми руководствуются люди в их каждодневной будничной практике. Здравый смысл дает себя знать и в области искусства и литературы, в известной мере определяя художественные вкусы людей, воплощаясь в фольклоре, в оценках людьми художественных произведений, а нередко и в эстетике».

Поразительно беспомощное определение. Местами даже полоумное. Причем ведь прекрасно видит, что здравый смысл не только содержит в себе оценки, но и сам оценивается людьми как здравый. В отличие от иного. А какого? На уровне рассуждения Гулыги — от нездравого, конечно. Но если вдуматься в то, что он сам пишет про сознание, не искаженное какими-то предвзятыми мнениями, то в отличие от чистого сознания либо от разума.

Здравый, значит, не чистый. Тем очевидней это в словах Гулыги о вкусах, оценках и воплощении здравого смысла в фольклоре, то есть в предрассудках и суевериях людей. Здравый — это не здоровый, это правильный, и правильный на вкус людей определенной эпохи, то есть в соответствии с модой и требованиями времени.

Здравый смысл — это набор образцов поведения, которые именно в это время облегчают выживание.

Здравый же рассудок — это лишь попытка наших философов переводить выражения, вроде английского common sense. А их бы не переводить надо, а понимать…

Следовательно, когда Батищев пишет об обыденном рассудке, он и здесь нас обманывает, потому что отсылает еще к одному философскому понятию, заимствованному из европейской и американской философии, а не к тому, что мы знаем как свой рассудок.

Попытка понять, что же такое не философская категория «рассудок», а сам рассудок, похоже, в советской философии не делалась.

По крайней мере, не делалась в основном теле советской философии, не делалась как то, что считается официальной частью науки.

Таким образом, извлечь из советской философии, что же такое рассуждение, можно лишь косвенно, понимая, что философы говорят не о самом рассуждении, а о каком-то рассуждении, скажем, логическом. Чтобы не быть голословным, приведу выдержку из той же статьи Батищева.

«Рассудок разрывает эмпирические и собственно теоретические способы применения мышления и превращает их в самостоятельные «типы», из которых второй якобы не глубже проникает в предмет, а воспаряет над ним в абстракции. Для рассудка характерны рядоположность, внешняя рефлексия. В особенности рассудку свойственно гипертрофирование категории различия: с его точки зрения дистинкция есть высший символ научности.

Языковое выражение, которое никогда не может быть единственным способом опредмечивания мыслительной деятельности, фетишизируется (знаковый фетишизм). Поэтому специфическим законам языковых операций процесса рассуждения придается значение законов будто бы самого познающего мышления. Отсюда иллюзия, будто логикой мышления должна быть не содержательная, а формальная логика…»

Отсюда иллюзия, будто логикой мышления должна быть не содержательная, а формальная логика…

Красиво бредил человек! Общее ощущение — кто-то сошел с ума. Но кто бы из нас двоих ни ополоумел, я точно знаю, что автор меня умней. И это знак. Меня обрабатывают. Эта философия — не любовь к мудрости. Она сражается не за истину, а за что-то, что достигается через других людей. Эта философия — все еще идеология. Но даже если не считать ее частью правящей идеологии, сама философия как наука бьется зато, чтобы обработать тех, кто ею правит, кто захватил ее в плен. Она внушает власть предержащим, что они глупее философов, а значит, должны их бояться и слушаться. По крайней мере, уважать и хорошо кормить…

Движение за свободу философии от идеологии было непростым. Философия сражалась против властей, которые использовали ее как шлюху, пытающуюся примазаться к наукам, которые обеспечивали военную мощь Советского Союза, а потому уважались больше. Поэтому в следующем советском философском словаре Фролова, вышедшем уже в восьмидесятые, прежние категории превращаются в признаки научности:

«Разум и рассудок — понятия, выражающие две взаимно необходимые стороны развития научного познания, а также нравственного и художественного мышления, две взаимно помогающие друг другу способности».

Описания того, как работает рассудок, в этом словаре тоже нет, но уже одно то, что он назван способностью, означает колоссальное движение к действительности. Правда, движение это было возможно только через психологическое описание человека и его сознания. Этого советская философия не делала, оставляя психологии. Психология же той поры, как вы это уже видели, такими мелочами не занималась или занималась с оглядкой на философию и логику.

Замкнутый круг, который не смогла разорвать и современная русская философия. По крайней мере, насколько она смогла выразить себя в своих словарях.

Глава 5. Словари новой России

После революции 1991 года в новой России вышло так много философских словарей, что все перечислить было бы трудно.

Поэтому я воспользуюсь лишь теми, что имеются в моем распоряжении. Я опускаю всяческие «малые» словари, вроде «Краткого философского словаря» А. П. Алексеева или «Краткого словаря по философии» Н. Н. Рогалевич, поскольку они о рассудке и рассуждении вообще ничего не знают, и использую только «большие» издания, претендующие на то, чтобы быть энциклопедиями. Мне остается лишь надеяться, что эта подборка будет представительна.

«Философский энциклопедический словарь» Губского 1997 года издания в отношении рассудка очень краток и столь же беспомощен:

«Рассудок — психическая деятельность, дающая материал для разума путем образования понятий, суждений, путем умозаключений. Рассудок — является "мыслящей душой", способностью мыслить предметы и их связи посредством понятий (Вундт). Он представляет собой способность образования понятий, суждений и правил (Кант). Однако рассудок может быть без понятий и понятия бывают без рассудка».

Рассудок — это и деятельность, и способность, и даже сущность — мыслящая душа… Что такое «способность образования понятий», которая может быть без понятий, я себе представить не могу…

Другой энциклопедический словарь, «Философия» под редакцией Ивина, вышедший совсем недавно — в 2006 году, — простодушно повторяет старую, поколениями профессионалов наработанную схему совмещать рассудок и разум в одной статье, к тому же считая их философскими категориями. Что значит, что этот словарь совсем не собирается говорить о рассудке и лишь повторяет домыслы философов о чем-то, что они назвали этим старым добрым именем.

Хуже того, это — «философские категории, сложившиеся в рамках классической немецкой философии и предназначенные для проведения различия между двумя якобы принципиально разными ступенями познания».

Надо полагать, что, в отличие от всех остальных философов, у которых нет своего рассудка, у русских его нет даже в философском смысле — они его знают только из работ Канта и Гегеля…

Нездоровится как-то нашим философам!

К счастью, «Новая философская энциклопедия» 2001 года сохраняет хоть какой-то здравый смысл:

«Рассудок — тип мыслительной деятельности, связанный с выделением и четкой фиксацией абстракций для освоения мышлением предмета. Выступая как необходимое условие работы мышления, его нормативного характера, рассудок осуществляет прежде всего упорядочивающую, систематизирующую функцию по отношению к предмету познавательной деятельности. В то же время абсолютизация в рассудке определенности и устойчивости форм мысли и их упорядочивающей функции приводит к известной скованности рассудочного мышления, опасности его догматизации, необходимости коррекции этих недостатков в реальном, живом познании многообразия действительности».

Далее В. Швырев, писавший эту статью для Энциклопедии, переходит к рассказу о том, как рассматривает рассудок и разум «философская традиция», рассказывая о философии Канта и Гегеля. И это прекрасно: есть живой, действительный рассудок, которым наделен каждый из нас, и есть его философское понимание. Плохо только то, что я почти не понимаю, что же такое рассудок. Мне требуется перевод на русский, но, поскольку Швырев ничего не говорит о том, как думать рассуждая, я этот перевод делать не буду.

Тем более что в последнем из выбранных мною словарей есть статья не только о рассудке, но и о рассуждении.

Словарь этот — «Словарь философских терминов» В. Г. Кузнецова. К сожалению, он точно так же болен какой-то «детской болезнью местечковости» и знает только о том рассудке, что был в кантовской философии, что мне, ну, совсем неинтересно. Боюсь, что и его «рассуждение» — это какое-то очень особенное, очень философское рассуждение!

«Рассуждение — процедура выведения некоторого высказывания из других высказываний. Рассуждение представляет собой познавательный прием, позволяющий с помощью вербальных, языковых средств осуществлять обоснованные утверждения, опираясь на некоторое известное знание и используя различные логические методы преобразования имеющейся информации.

Утверждение, которое подвергается обоснованию, выводится в ходе рассуждения, называют тезисом, а используемые в этом процессе исходные положения — аргументами.

Простейшей разновидностью рассуждения являются умозаключения. В них переход от аргументов (называемых также посылками) к тезису (называемому заключением) осуществляется непосредственно, "в один шаг". Хорошо известны такие примеры умозаключений, как однопосылочные выводы силлогистики (обращение, превращение и др.), двухпосылочные простые категорические силлогизмы, многопосылочные силлогистические выводы (сориты), а также ряд умозаключений, выделяемых в рамках логики высказываний (например, modusponens…)»

Как видите, нас обманули и подсунули вместо рассуждения — логику. При этом обманули и себя, заявив по привычке, что «рассуждение представляет собой познавательный прием», а на деле показав то, что аргументы могут водиться лишь там, где есть спор, поскольку происходят от английского слова «спорить», argue.

А значит, вопрос о познании не стоит перед подобным «рассуждалыликом», он сражается за победу…

К сожалению, мне больше нечего сказать о том, как рассуждают наши философы в самом общем виде. Допускаю, что в недрах философского сообщества имеется немало утонченных работ, посвященных искусству рассуждения. Но они, очевидно, еще не стали общепринятыми. Общее же мнение философского сообщества, которое естественно выражается в его самых общедоступных изданиях, таково, что остается тяжелое ощущение. Кажется, с рассуждением у наших философов неладно…

Глава 6. Современная академическая философия

Поскольку я веду свое исследование способом культурно-исторической психологии, я не должен думать за науку и выискивать ее лучшие стороны. Мне достаточно показать то, что сегодня является культурой соответствующего научного сообщества.

В данном случае, философского. Конечно, я допускаю, что в огромном философском сообществе есть и такие мыслители, которые полностью не укладываются в общую картину, но это не существенно для моего исследования.

Моя главная задача — познать себя, разглядев, как в моем сознании уложены те или иные понятия и представления. В частности, как уложилась в моем сознании современная академическая философия. Для этого мне надо описать ее тело, то есть, говоря научно, корпус или парадигму современной русской философии.

Как кажется, составлять это тело должны работы самого широкого распространения, на которых стоит пугающая надпись: допущено в качестве учебника, соответствует государственному стандарту на философское образование. Значит, вслед за словарями, которые, безусловно, являются визитными карточками современной философии, мне предстоит посмотреть, что думают о рассуждении академические учебники философии.

И тут начинаются странности…

Как по-вашему, должны ли философские учебники и словари соответствовать друг другу? Ведь их, как кажется, должны создавать люди, входящие в самое сердце сообщества. Попросту, свои, поскольку такое чужому не доверишь! Но когда после словарей начинаешь изучать учебники, появляется ощущение, что это разные вотчины, и люди, захватившие право на написание учебников, ничего не знают о тех, кто пишет словари…

Удивительное единодушие имеется только между «Кратким философским словарем» под редакцией А. П. Алексеева и выпущенным философским факультетом МГУ учебником «Философия в вопросах и ответах» под редакцией того же А. П. Алексеева.

Эти сочинения ничего не знают ни о рассудке, ни о рассуждении.

В остальных все гораздо сложнее.

Если вы помните, русская философия традиционно относилась к разуму и рассудку, с одной стороны, как к философским категориям, с другой — как к формам или ступеням познавательной деятельности. Само собой ожидается, что в таком случае о рассудке должны бы рассказывать там, где занимаются изучением познания и познавательных способностей человека — в гносеологии или теории познания.

Но из подборки почти в полтора десятка различных современных учебников философии, лишь сборник шпаргалок «Философия: экзаменационные ответы», Николаевой, Самыгина и Столяренко смутно помнит, что рассудок должен бы относиться к познанию:

«В процессе познания участвуют в совокупности чувственное, рациональное познание, логика, интуиция. <…>

Рациональная ступень познания опирается на логическое мышление, которое осуществляется в трех логических формах: понятия, суждения, умозаключения. <…>

Выделяют два различных уровня мышления: рассудок и разум.

Рассудок — исходный уровень мышления, на котором оперирование абстракциями происходит в пределах жесткого стандарта, неизменной схемы, рассматривая понятия и предметы как неизменные и постоянные. Разум — диалектическое мышление, для которого характерны творческое оперирование абстракциями, постижение сущности вещей в их развитии и саморефлексия своего познания, деятельности» (Николаева, с. 120–121).

Не буду ничего говорить о самом делении мышления на уровни, хотя от этого и несет плесенью, но сборник шпаргалок — это такое абсолютно парадигмальное изложение материала науки, иначе говоря, тут места вольностям нет, иначе завалишь экзамены.

Следовательно, современная философия больше не относит понятие, суждение и умозаключение к рассудку. Теперь это либо «формы мысли» либо «логические формы». Изящный выход из неловкого положения…

Изящней только вообще не поминать этот противный рассудок, как поступают авторы «больших» учебников философии, вроде В.В.Ильина. Но это выход для профессиональных философов, но не для меня. Мне надо научиться думать рассуждая. Поэтому я обыскиваю все учебники, попадающиеся мне в руки.

И обнаруживаю, что современные русские философы не только не связывают рассудок с познанием, но и само понятие «рассудок» почти не встречается в современных академических учебниках за исключением тех случаев, когда он говорит о разуме и рассудке У Канта и Гегеля, или в редких оговорках для связки слов.

То же, что словари прошлого определяли как составные части рассудка или рассуждения — сравнение, анализ, синтез, абстрагирование, обобщение, конкретизация, классификация, систематизация, понятие, суждение, умозаключение, посылки, выводы, — теперь, как вы видели, оказывается формами мышления (они же — логические формы и формы логического мышления) (Курбатов, П.Алексеев, Лавриненко, Гуревич, Спиркин), либо методами познания (Грядовой, Голубинцев, Бучило).

В соответствии с этим, бывшее когда-то единым тело понятия «рассудок» в значении способности к рассуждению теперь оказалось раздробленным между двумя частями современной философии: одни из входивших в рассуждение понятий могут быть упомянуты в разделах, посвященных сознанию, другие — в теории познания.

Правда, некоторые относят эти «формы-методы» к логике. Но поскольку логика для них — это наука о правильном мышлении, можно посчитать, что речь все же идет о формах мышления. Но если вспомнить, что само мышление — это познавательная способность, то можно посчитать, что мы — на полях теории познания…

Не берусь судить, поскольку мне это не важно. Мне важно лишь то, что при этом никто из философов не учит тому, как рассуждать. А поскольку я просматриваю основные учебники философии, имеющие не только рекомендации министерств, но и многократно переиздававшиеся, я могу сделать вывод, что наших студентов-философов не учат рассуждать! Но если не учат рассуждать студентов, значит, не учат рассуждать и философов!..

На это, конечно, философы могут возразить, что их-то как раз учат рассуждать логически, поскольку они чуть ли не единственные изучают логику. О логике разговор особый. Как, к примеру, о математике или эсперанто. Даже если логика учит не только особым образом записывать ход рассуждения, но и самому рассуждению, это все же ЛОГИЧЕСКОЕ рассуждение, которое искусственно создано и привнесено в наше сознание.

Сами же философы, пока не освоят логику, либо рассуждать не умеют совсем, либо умеют и рассуждают. И второе вернее. Есть ли логика, нет ли логики, но мы рассуждаем постоянно и, кстати, часто лучше профессоров логики, которые в жизни оказываются далеко не такими богатыми и успешными, как они умны и умелы в логическом смысле. Следовательно, рассуждение нам доступно до логики, оно есть, оно — моя данность, но его никто не изучает и не совершенствует.

По той простой причине, что появилась логика и пообещала чудо…

Чтобы не быть голословным, приведу пару примеров, как современные философы пишут о том, что раньше составляло рассудок или рассуждение. Бучило и Чумаков:

«Существует группа методов научного познания, которая используется как на эмпирическом, так и на теоретическом уровне.

Специфика этой группы методов состоит в том, что они являются универсальными в умственной деятельности человека, и поэтому без них невозможен сам мыслительный процесс, само движение знания. К названным методам относятся: абстрагирование, обобщение, анализ и синтез, индукция, дедукция и умозаключение по аналогии.

Абстрагирование состоит в том, что наше мыиыение идет по пути мысленного отвлечения от несущественных или случайных свойств, связей и отношений познаваемого объекта с одновременным фиксированием внимания на тех сторонах, которые важны.

Обобщение предполагает нахождение общих свойств, связей и отношений в исследуемых объектах, установление их сходства, свидетельствующего об их принадлежности к некоторому классу явлений. Результатом абстрагирования и обобщения являются как научные, так и обыденные понятия…

Анализ — это метод познания, состоящий в мысленном расчленении предмета на составляющие его части с целью познания.

Синтез предполагает мысленное воссоединение составных частей изучаемого явления» (Бучило, с. 200).

В состоянии ли вы научиться рассуждать по этим подсказкам, я не знаю, но знаю, что эти подсказки слишком общи и поверхностны, чтобы быть верными. И я уже задавал к некоторым из подобных отписок вопросы, которые рождаются при попытке научиться этим приемам.

Как вы видели, эти авторы пишут о том, что входило в рассуждение, как о методах. О них же как о формах я буду рассказывать в главе, посвященной логике. Пока же приведу пример из сочинения, которое изящно сумело обойти крайности философского мира и говорит о частях рассудка как о «структуре». Это «Основы философии» В. Курбатова.

«Абстрактное мышление — следующая неотъемлемая часть познания. Оно тоже имеет сложную структуру:

— понятие;

— суждение;

— умозаключение;

Понятие, также являясь отражением свойств предметов и отношений, благодаря обобщенной, абстрактной природе и знаковой форме, не обладает той предметной наглядностью, которая свойственна чувственному познанию. Обычно под понятием подразумевают мысль, отражающую в обобщенной форме существенные связи между предметами действительности. Объект характеризуется в понятии обобщенно, что достигается с помощью следующих средств:

а) абстракция;

б) идеализация;

в) обобщение;

г) сравнение;

д) определение;

Абстракция или абстрагирование означает отвлечение от несущественных черт, выявление существенных свойств. Обычно отвлечение с одной стороны упрощает и схематизирует, но вместе с этим, пополняет формируемый образ или мысль с наполнением знакового, символического смысла и содержания. Абстрактный объект, создаваемый на основании метода абстрагирования, может интерпретироваться (наполняться смыслом) на множестве ему подобных объектов. <…>

Обобщение — буквально означает "мысленный переход". Это операция абстрактного мыишения, которая осуществляется посредством перехода от единичного факта или явления к классу фактов» (Курбатов, с. 248–249).

Я намеренно выбрал именно такие примеры, в которых перечисляются почти одни и те же «формо-методы», чтобы дать представление и о том, насколько едины в своих взглядах философы, и насколько просто по таким описаниям обучиться рассуждению. Впрочем, сами авторы, наверное, могут возразить, что их работы носят общий характер и имеют задачей лишь описать то, чем является философия. Обучать же — дело прикладных семинаров и особых учебников.

Согласен и снимаю все свои претензии вместе с надеждами…

Тем более что сами философы честно говорят, что и не собирались говорить о такой ерунде, как рассудок. Это же устарело!

Впрочем, один человек все же помянул и рассудок и разум.

Думаю, как раз потому, что сильно «устарел». Устарел в том смысле, что все еще придерживается старых взглядов на эти предметы, поскольку и сам принадлежит к старшему поколению наших философов. Это Александр Георгиевич Спиркин, чей учебник — единственный! — содержит, на мой взгляд, обязательный параграф: «О рассудке и разуме, уме и мудрости».

Параграф этот, правду сказать, исторический, то есть относящийся к устаревшей философии прежних мыслителей:

«Рассудок и разум. По способу умственной деятельности мыслящее сознание личности можно разделить на два основных типа: рассудок и разум. Первым из мыслителей, кто уловил разнотипность характера мышления, был Гераклит, который показал, что, мысля одним способом, менее совершенно, ограниченно, человек не поднимается до всеобщего. Разум же состоит в возможности воспринять природу целостного, в ее движении и взаимосвязи.

Сократ понимал под рассудком средний, характерный для многих уровень мышления, способность согласовывать внутренние правила с внешней деятельностью. Платон считал, что разум есть способность созерцать сущее в понятиях, а рассудок достаточен для обыденного применения в практической деятельности.

Согласно Аристотелю, более мудрым оказывается не тот, кто действует непосредственно, а тот, кто владеет знанием в общей форме. Рассудок проявляет себя в частных науках, в какой-либо специальной области. Его функция — составление суждений, формальное отношение к вещам. Разум же ориентирован на сущее; он рефлексивен» (Спиркин, с. 366).

После всего предыдущего, эти строки звучат чарующе. Жаль только, никто из перечисленных мудрецов не говорил о рассудке, а Спиркин не объяснил, как он понял, что те греческие слова, которые они используют, надо понять именно так. Ведь чтобы понять, что Платон или Гераклит говорит о рассудке, надо иметь не греко-русский словарь, а добротное определение, даже описание сравниваемых понятий в русском и греческом.

К тому же Гераклит точно не говорит о рассудке в том знаменитом отрывке, он лишь объясняет, что Логос, будучи изречен, понимается людьми по-разному, а невежды как не понимали его до изречения, так не понимают и после…

Да они даже и не пытаются. Зачем?! Зачем понимать, если ты уже знаешь! Так ведь можно дойти и до сомнения…

Глава 7. Философская логика

Собственно логике я намерен посвятить особый раздел, в этой же главе я пишу о том, как видят логику не логики, а философы.

Когда-то логика была частью философии, но с тех пор из философии ушло так много различных наук, что от нее почти ничего не осталось. И пора бы уже признать, что и логика тоже совсем самостоятельная и не очень философская наука. Как психология. Но без нее у философов не очень клеится разговор о познании, поскольку, как вы помните, разум и рассудок были ими объявлены видами познавательной деятельности. И философы невольно сохраняют упоминания логики в своих общих учебниках.

Есть, конечно, и такие, кто просто вводит в свои книги раздел, посвященный логике, тем самым заявляя, что считает ее частью философии. Но их осталось совсем мало. К тому же, эти их разделы совсем не похожи на то, во что превратилась современная логика.

Это лишь воспоминания о былом величии философии…

Но начну с тех учебников, где логика поминается лишь случайно и как бы невольно. Довольно редко это выглядит как осознанное использование логики в рамках теории познания, как сделано в «Философии» под редакцией В. Н. Лавриненко, где о логике рассказывается в главе «Познание»:

«Рассмотрим более подробно вопрос о том, с помощью каких средств осуществляется процесс познания, какими способами добывается истина. В современной философии рассматриваются две основные формы познания: чувственное познание и логическое познание.

Чувственное познание выступает в форме образов, которые возникают в сознании человека в результате деятельности органов чувств и центральной нервной системы. Это ощущения, восприятия и представления. <…>

В отличие от чувственных форм логические средства познания не обязательно должны сопровождаться чувственными образами.

Скорее верно обратное — любой чувственный образ у человека, в отличие от животных, сопровождается логическим образом. Элементарными формами логического отражения, присущими всем людям, являются понятия, суждения и умозаключения. Подробный анализ этих форм дается в курсе логики» (Лавриненко, с. 286).

Что можно извлечь из этого рассказа? То, что раньше чувственное познание дополнялось разумом и рассудком, теперь же эта «ступень познания» полностью отошла логике, будто в России тайно произошел еще один передел собственности. Естественно, прежних владельцев не упоминают, чтобы не будить неприятные воспоминания…

Другие философы стараются не поминать не только разум и рассудок, но и логику. Они говорят о мышлении в рамках теории или философии познания, и у них как бы само собой выскакивает что-то логическое:

«Суждения, являющиеся одной из основных форм логического мышления, уже имеются при чувственно-сенситивном отражении предметов. В них ставятся в связь конкретные восприятия и представления.

Говоря, к примеру: "Студентка Иванова пошла в кинотеатр "Россия "", — мы не осуществляем никаких операций по обобщению признаков, мы лишь утверждаем что-то о ком-то, причем в наглядно-образной форме. С одной стороны, здесь имеется акт мышления, а с другой — отсутствует абстрагирующая логика.

Положение о том, что суждения не связаны только с понятиями или, допустим, теориями, признается, кстати, и авторитетными специалистами по логике…» (Алексеев А., с. 282).

От этих случайных проблесков логики внутри общей философии остается ощущение, что логики очень бурно обсуждают именно то, что интересует меня, только как-то сложно и не простым языком.

Но пока еще пример из логики между делом. Это единственный пример, в котором поминается рассуждение:

«К тому или иному суждению человек может прийти путем непосредственного наблюдения какого-либо факта или опосредованным путем — с помощью умозаключения.

Мышление не есть просто суждение. В реальном процессе мышления понятия и суждения не пребывают особняком. Они как звенья включены в цепь более сложных умственных действий — в рассуждения.

Относительно законченной единицей рассуждения является умозаключение. Из имеющихся суждений оно образует новое — вывод. Именно выведение новых суждений является характерным для умозаключения как логической операции. Суждения, из которых выводится заключение, суть посылки.

Умозаключение представляет собой операцию мышления, в ходе которой из сопоставления ряда посылок выводится суждение» (Спиркин, с. 449).

Как видите, из этих полуслучайных оговорок складывается некая картина или описание того, что философы понимают под логикой. Почему эти строки скрыты философами посреди рассказов о теории познания? Думаю, это связано с теми изменениями, которые произошли с логикой за последние век-полтора.

Раньше логику, как и психологию, мог читать один и тот же философ как дополнения к своим философским интересам. Теперь философ боится логики, потому что она, как физика, химия или математика, ушла и стала чем-то уж слишком мало доступным для простого философа.

И сделали это сами философы — они попросту предали себя, отказавшись от поиска истины. За этим стоит психология — и личная и общественная. Ее бы стоило изучать философам, чтобы понимать, почему они читают свои курсы так, а не иначе. И почему с философией происходят те или иные изменения. Большая часть этих изменений определяется отнюдь не тем, что современная философия стала гораздо лучше знать свой предмет, чем было раньше. Они определяются целями, которые преследуют философы.

Не буду говорить о том, как философы не хотят жить в бочках и голыми или уходить в монастыри, в пустыни, чтобы прозревать истину в постах и медитациях. Допустим, истину можно открывать и в хорошо оснащенных лабораториях или в богатых библиотеках.

Но вот когда ты пишешь и выбираешь из двух возможных определений одно, что подталкивает твой выбор? Понять это — простое психологическое упражнение, можно сказать, начальная культура самоосознавания.

Почему бы философам не овладеть ею, почему не научиться задаваться вопросами? Приведу пример.

Человек, обладающий бесчисленной коллекцией всяческих философских регалий, — Павел Семенович Гуревич — в книге, помеченной скромной надписью на обложке «Учебники профессора П. С. Гуревича», пишет в рамках рассказа о теории познания главу: «Логика как наука о принципах правильного мышления». Правильное мышление! Что двигало им, чтобы выбрать именно это название? Поиск истины?

Глава эта, точнее, главка на одну страничку, названа именно так, чтобы думающий читатель сразу понял: здесь рыбы нет, точнее, здесь не будет попытки описать мышление. Здесь Гуревич выдал то, о чем писала Людмила Александровна Микешина вслед за Мамардашвили в книге, посвященной болезни всей нашей теории познания:

«…традиционная "теория познания есть нормативная или «законодательная» теория познания"» (Микешина, с. 36).

Попросту говоря, наша теория познания и уж тем более логика не изучают мышление, они предписывают, каким ему быть.

Они заставляют «мыслить правильно», не описав ту основу, которую меняют, не изучив ее и не поняв, к тому же и не защитив себя от подчинения теми, кто сумеет говорить от лица заказчика правильности, — и тем обрекают на вечную службу неведомым хозяевам.

Сейчас с логикой происходит, говоря языком фильмов ужасов, очередная трансмутация — она превращается в «символическую логику», которая в действительности вообще не имеет отношения к логике, поскольку является лишь иным способом записи математических действий. Общее ощущение от нее — ужас перед грядущим чудовищем. Прислушиваться к современной логике — значит убить философию окончательно…

Так что же двигало Гуревичем? Желание познать действительность или желание вещать и просвещать от лица собственника всех истин, имеющихся у человечества? Это психология, и еще проще — это гигиена и санитария умственного труда. Такие вопросы необходимо задавать себе, когда пишешь учебники.

Попросту спрашивать себя: я уверен, что это так, или же я лишь хочу написать учебник, чтобы люди могли сдавать экзамены?

Но ведь это ложь. Сами философы пишут о тех исследованиях мышления людей разных культур и вслед за многочисленными этнологами грамотно заявляют: исследования показывают — наш, западный способ думать отнюдь не свойственен человеческому сознанию как данность. Люди других культур думают иначе.

Значит, говорить о «правильном мышлении» можно лишь экономически, то есть от лица Хозяина, который держит философов как журналистов для обработки общественного сознания.

Хозяин этот — те экономические силы, которым выгодно, чтобы все люди думали одинаково и ценили одно и то же. В таком «унифицированном мире» легче торговать, таких одинаковых людей легче покорять, из них легче делать рабочих и солдат…

«Правильное мышление» философов — это удобное мышление. Оно не имеет отношения к истине и ее поиску, зато так проще жить. И это предательство. Долгое и намеренное предательство, которое творило философское сообщество по отношению к самому себе.

Я уже приводил пример, как простодушный Александр Введенский предлагал в 1914 году просто выкинуть все эти неудобные для использования разум, рассудок и ум из философского и психологического языка. Но это яркий пример того, как умные люди рубят сук, на котором сидят, и засыпают источники, питавшие их. Однако современная философия полна примеров, когда то же самое творится не так ярко.

Лишь одна выдержка из учебника с названием «Философия»:

«Рассудок (дедуктивная логика).

Рассудок и логика.

Слово «рассудок» в естественном языке употребляется и в значении "дедуктивное мышление", и в значении "вероятностное мышление". В обоих случаях люди рассуждают, а поэтому мыслят ассудком.

Я предлагаю под деятельностью рассудка понимать только дедуктивное мышление, дедуктивную логику, поскольку именно дедукция является в наибольшей степени мышлением по правилам, правильным мыишением. А правильное, строго логическое мышление — идеал ясного рассудка, недвусмысленного, четкого рассуждения» (Балашов, с. 523).

Удобно! Просто! Изящно!

Подозреваю: намерениями сделать жизнь философа удобней выстлана вся дорога, по которой «прогрессирует» современная философия…

Заключение философского рассуждения

Странное ощущение вынес я из погружения в философию.

Честно признаюсь, я ожидал чего-то иного. Я понимаю, что есть среди философов и философы… я допускаю это. Да некоторыми и восхищаюсь, так что философы среди философов определенно есть. Наверное, есть у философов и рассуждение. Философское рассуждение… Я не нашел…

Раздел 3. РАССУЖДЕНИЕ ЛОГИКОВ

Я с трепетом предвкушаю встречу с этой… наукой? Во всяком случае, сама логика с охотой называет себя так, как и математика, к которой она сейчас припаразитилась. В действительности, логика, конечно же, не наука. Хотя может быть наука о логике.

Но сама логика — это язык, способ записи. Чего?

Думаю, именно рассуждения.

Но философы, то ли без зазрения совести, то ли бездумно, утверждают: логика — это наука о формах и приемах ПРАВИЛЬНОГО мышления, «устанавливающая условия правильного рассуждения», как утверждает «Краткий философский словарь» под редакцией А. П. Алексеева.

Наука, устанавливающая законы рассуждения, не может быть наукой о рассудке и его способности рассуждать… Как не может быть наукой Уголовный кодекс. Не знаю, стоит ли это объяснять.

Думаю, тому, кто собрался изучать рассуждение, это должно быть очевидно.

Логику, как особую «науку», создал Аристотель. Но с тех пор эту игрушку присвоило слишком много умных мальчиков и девочек, чтобы она осталась прежней. Логика меняется. Она меняется в тысячелетиях, меняется в веках, и даже за десятилетия происходят очевидные изменения логики. Когда-то она была частью философии, чем она стала сейчас, сходу ответить трудно.

Просто приведу выдержку из работы, пытающейся понять, что же сталось с тем, что когда-то было «Философской логикой»:

«Традиционная логика как исторически первая форма логического знания предполагала чисто содержательные системы философской логики, с позиции которых и обосновывались первые формальные теории.

В настоящее время господствующие позиции стала занимать другая форма логического знания, представленная математической логикой, то есть таким направлением формально-логических исследований, в рамках которых эксплицируются дедуктивные, модельные и другие свойства математических теорий. В результате философская логика стала активно математизироваться» (Шуман, с. 5).

В этом странном построении не всё чисто с точки зрения точного рассуждения. Первый абзац просто невозможно понять, если не владеть птичьим языком современной науки — просто-научьем. Он собран из кусков, из кубиков, и, похоже, не все эти кубики из одного набора. Почему? Зачем философу говорить на двух языках сразу? Чтобы его читали русские люди? Или чтобы они покупали его книгу?

Боюсь, он на простых читателей не рассчитывал, этот абзац весь адресован тем, кто исходно понимает, о чем речь. Это рассказ о логике для логиков. Поэтому я просто не в силах о нем судить, потому что не понимаю, что значит, что логика предполагала содержательные системы логики. Что-то вроде того, что масло предполагает в себе наличие масла… Впрочем, последнее, пожалуй, понятнее, потому что мы знаем, что масло воруют, а вместе него нам продают маргарин, как вместо колбасы — соевые концентраты и красители…

Может быть, с логикой делают то же самое?

Судите сами, если логика — это «наука» о правильном мышлении или правильном рассуждении, как она может математизироваться? Какое математика имеет отношение к рассуждению?

Только то, что она его использует? В таком случае, и мой желудок имеет отношение к колбасе!..

Наука о рассуждении не может математизироваться, не может превращаться в подсобную дисциплину математики, просто потому, что она должна изучать рассуждение! Но философ не оговорился. Развившаяся за последнее столетие странная дисциплина с названием «Символическая логика», вытесняет из университетов прежнюю, «традиционную» логику. Но это не логика!

Это — жуткий монстр, который не могут уже понимать даже посвященные. Это творение шарлатанов для шарлатанов, укравшее имя Логика, как когда-то физиология украла у психологии ее имя. Причем выгоды от того, чтобы выглядеть математикой, настолько велики, что в «математические науки» лезли в прошлом веке все, кому не лень. Та же психология теперь считает своим признаком наличие математических методов. Лингвистика вообще хотела бы не существовать, а быть «структурным» подразделением математики…

Болезнь эта страшно усилилась в середине прошлого века с появлением Винеровской кибернетики, которая сумела убедить человечество, что решит все его проблемы. На поверку оказалась еще одной научной уткой, но кусочек маслица на корочку научного хлебца урвать успела…

Вот и «символическая логика», перестав быть логикой, уверенно вытолкала из гнезда другие виды логики. Строго по законам биологической борьбы видов — побеждает тот, кто телом больше и наглей. Как кукушачий подменыш…

При этом «логики» эти не стесняются выпускать учебники своей псевдонауки, а в них признаваться в том, что вся их наука — вранье. Вот отрывок из Предисловия к последнему учебнику «Символической логики», выпущенному Петербургским университетом:

«Авторы данного учебника, к сожалению, не смогли провести во всех его разделах одну и ту же символику. Мы старались сохранить за логическими знаками те же значения, которые придавались им в "Формальной логике", однако не везде это оказалось возможным.

Дело в том, что в наш учебник вошло много нового материала из разных областей науки, в которых нередко в символике наблюдается "либеральное разнообразие".

Впрочем, «разбоя» в данном учебнике не так уж много; при этом автор каждой главы оговаривает употребление им символов, если это необходимо» (Символическая логика, с. 7–8).

Эта «наука» даже не пытается внушить нам, что вырастает из логики! Она просто занимает ее место, присвоив себе имя и некоторые узнаваемые черты!

Допускаю, она имеет право на существование. Возможно, математике действительно нужно, чтобы помимо формул в ней и объяснения были записаны не в виде рассуждения, а в виде подобном формулам. Зачем? Ну, возможно, чтобы быстрее схватывать написанное, так сказать, одним взглядом. Жизнь, правда, показывает, что количество ошибок при такой записи растет в той же пропорции, в какой сокращается ее объем.

Да и бог с ним! Бог и с этой кривой логикой. Важно одно: формальная логика не только не имеет отношения к рассуждению, она его вытравливает даже из математики, к которой присосалась!

Мне же нужно именно то, что учит рассуждать.

Глава 1. Математическое сомнение в логике. Пуанкаре

В сущности, я начал рассказ о рассуждении в логике с того, что высказал ей недоверие. Оговорюсь сразу: не всей. Пока не всей. Пока только той, что присвоила себе это имя одновременно с современной физиологической психологией, укравшей полтора века назад свое имя у науки о душе.

В каком-то смысле я не имею права высказывать свои сомнения и уж тем более — недоверие этой странной вещи, которая называется теперь символической логикой. Просто потому, что я ее не понимаю, а значит, и не знаю. Боюсь, именно по этой причине ее и пропустили в сообщество наук: никто из действительных логиков и философов просто не ощущал права ее не пускать — а вдруг будет уничтожено что-то ценное! Ведь они тоже не понимали и не знали это творение сноразума, прорвавшееся в наш мир, будто чужой дух.

В действительности, сомнения в символической логике и даже предупреждения об опасности звучали неоднократно и из уст очень видных ученых. Думаю, что первым его высказал еще в начале четырнадцатого века английский философ и логик Уильям Оккам. Высказал как предвидение или предчувствие. Возможно, потому, что сам делил логику «на логику терминов, логику высказываний и логику рассуждений» (Апполонов, с. XVI).

Но высказал не в своей «Логике», а сразу в нескольких философских работах как методологический принцип, то есть как основание, из которого должно вырастать точное рассуждение.

Принцип этот общеизвестен под именем «бритвы Оккама» и воспроизводится чаще всего как требование: не следует умножать сущности без надобности.

В действительности это знаменитое изречение или требование не встречается в тех подлинных сочинениях Оккама, которые нам известны. Оно сохранилось лишь в предании. В работах самого Оккама «бритва» звучит иначе. Но чтобы это звучание заиграло, я сначала расскажу о том, как сомневались в символической логике математики. В частности, такой прекрасный математик, как Анри Пуанкаре, умерший как раз в 1917 году, когда естественная наука начала свою кровавую революцию.

Пуанкаре был очень сильным математиком и физиком и даже разработал независимо от Эйнштейна основы специальной теории относительности с ее математическим обоснованием. Но Пуанкаре был не только ученым, он был еще и думающим человеком. Поэтому он писал философские работы, размышляя о роли науки. Одна из таких его работ вышла в России в 1910 году под названием «Наука и метод».

В ней очень много математики и о математике, то есть как раз о том, с чем сращивает себя современная логика. Как видите, Пуанкаре, как и Оккам, думает о методе, то есть о путях и способах движения науки к своим целям. И это необходимо отметить особо: метод — это путь и способ к цели. Следовательно, цель определяет его. Стоит подменить цель, и надо пересматривать метод. Стоит заметить, что в твоей науке поменялись способы, — и ты безошибочно вскрыл заговор: кто-то подменил цель!

Пуанкаре пишет главы о будущем математических наук. Значит, он размышляет о цели, к которой эти науки стремятся. И посреди битвы за чистоту математики, у него вдруг рождаются главы: «Математические науки и логика» и «Новые логики». Они вырастают из опасения, что преподавание математики в Европе к концу девятнадцатого века пришло в нездоровое состояние, которым он завершает предшествующую главу:

«Если вы мне теперь скажете, что методы, которые я пропагандирую, давно уже применяются в лицеях, я буду более обрадован, чем удивлен. Я знаю, что в общем у нас обучение математике поставлено удовлетворительно. Я не хочу, чтобы оно было нарушено, — это меня опечалило бы, — я желаю лишь медленных прогрессивных улучшений. Это обучение не должно подвергаться крутым колебаниям по капризу преходящей моды. Его высокая воспитательная ценность померкла бы в такой буре.

Здравая и прочная логика должна по-прежнему лежать в его основании. Определение, внушаемое при помощи примеров, всегда необходимо, но оно должно подготовить логическое определение, а не заменять его; оно должно, по крайней мере, выяснить желательность такого логического определения…» (Пуанкаре, с. 180).

Пуанкаре явно ратует за логику, он вообще — логик! Только вот настораживает требование, что в основе математического обучения должна лежать «здравая и прочная логика». Поскольку речь идет не о сумасшедших, а о способах обучения математике, то это звучит странно: а разве в науке, разве у ученых может быть какая-то иная логика?!

Пуанкаре объясняет свое опасение в следующей главе, начиная ее прямо с описания той задачи или беды, в которую попала математика к началу двадцатого века:

«Можно ли математику свести к логике, не обращаясь предварительно к тем принципам, которые ей, математике, свойственны?

Существует школа математиков, которая со всей страстью и верой в дело стремится доказать это. Она выработала специальный язык, в котором нет больше слов, а в котором имеются одни только знаки. Этот язык понятен только немногим посвященным, так что профаны склонны преклоняться перед категорическими утверждениями горячих адептов.

Не бесполезно, однако, ближе исследовать эти утверждения, чтобы убедиться, насколько оправдывается тот категорический тон, с которым они высказываются» (Пуанкаре, с. 182).

Знаки — это как раз то, с чего начинает свою «Логику» Оккам. Этот разговор нужен Оккаму, чтобы определиться с предметом логики. Логику он считает «наиболее подходящим инструментом, без которого не может быть познана в совершенстве ни одна наука» (Оккам, с. 3). Из последующих строк становится ясно, что

Оккам видит логику искусством рассуждения и доказательства.

Поэтому вполне оправданно в первой главе, посвященной терминам, появляется латинское слово «аргумент»:

«Все авторы сочинений по логике стремятся разъяснить, что аргументы состоят из высказываний, а высказывания из терминов.

Отсюда [ясно], что термин есть не что иное, как непосредственная часть высказывания. В самом деле, Аристотель, определяя термин, пишет в I книге Первых Аналитик: "Термином я называю то, на что расчленяется высказывание, утверждающее или отрицающее, что нечто есть, то есть предикат, и то, о чем он сказывается"» (Оккам, с. 3).

Это в переводе Апполонова и Гарнцева. В нашем академическом переводе Фохта это место из Аристотеля звучит так:

«Термином я называю то, на что распадается посылка, то есть то, что сказывается, и то, о чем оно сказывается, с присоединением [глагола] «быть» или "не быть"» (Аристотель, Первая аналитика, 24Ь, 15).

Если свести оба перевода в единое высказывание, то станет ясно, что речь идет о высказывании, которое используется как доказательство или довод в рассуждении, в котором спорящий доказывает свою правоту. Это высказывание состоит из неких смысловых единиц, хотя единицы эти, именуемые терминами, как далее поясняет Оккам, могут быть разной природы. Попросту, качественно различаются.

Но это пока не так уж существенно, существенно то, что для Оккама все это относится к речи, которую он вслед за Боэцием делит на три вида: письменную, устную и внутреннюю.

Как это звучит в переводе: «письменная, устная, ментальная (последняя существует только в уме)» (Оккам, с. 5). В действительности, в латинском оригинале нет ментальной речи, а стоит «соnсерtus», что значит, что Оккам говорит о понятиях или представлениях, образах воображения.

Это полностью согласуется с Аристотелем, если вспомнить, что его «Первые аналитики», так или иначе, вырастают из сочинения «Об истолковании», начинающегося с установления того, что такое высказывание и речь:

«Итак, то, что в звукосочетаниях, — это знаки представлений в душе, а письмена — знаки того, что в звукосочетаниях» (Аристотель, Об истолковании, 16а, 4).

Не буду пока вдаваться в то, что Аристотель и Оккам понимают под представлениями совсем не то же самое, что современные философия и психология. Кратко — это образ, который мы можем себе представить, хотя отнюдь не простейший образ чувственного восприятия, как это считается сейчас. Да это и очевидно, раз возможна замена представления на понятие, что недопустимо в современной философии. Как и очевидно, если понять, что на эти «представления» делится высказывание. Для современной философии высказывание может делиться на понятия, но никак не на представления.

Но это лишь уточнение понятия «термин», главное в ином:

«Термин, произносимый голосом, есть часть высказывания, произнесенного голосом и предназначенного быть услышанным телесным слухом. Ментальный термин есть интенция, или претерпевание, души, обозначающее или со-означающее нечто, по природе и предназначенное для того, чтобы быть частью высказывания, производимого в уме, и подразумевать то, что оно обозначает. <… >

Но когда я говорю, что слова суть подчиненные знаки понятий, или интенций, души, я не имею в виду, что слова в первую очередь и в собственном смысле слова являются знаками самих понятий души, если термин "знак "употребляется в собственном значении; напротив, [я хочу сказать], что [слова являются знаками понятий в силу того], что они налагаются для обозначения тех самых [объектов], которые обозначаются посредством понятий ума…» (Оккам, с. 5).

Не буду вдаваться в логические тонкости Оккама. Мне достаточно того, что для него слова — это знаки понятий, но еще важнее, что понятия — это «интенции», то есть некие движения ДУШИ!

Пока мы ведем рассуждение в словах, мы прямо и непосредственно передаем душевные движения. В этом существо того, что названо Божественной речью, Вяч или Логос! Именно этому и была посвящена Аристотелем наука о Логосе, то есть о Божественной речи — логика.

Вот почему Пуанкаре возмущается той школой «математиков», которая пытается лишить математику речи, то есть рассуждения, воплощенного в слове:

Она выработала специальный язык, в котором нет больше слов, а в котором имеются одни только знаки. Этот язык понятен только немногим посвященным, так что профаны склонны преклоняться перед категорическими утверждениями горячих адептов.

Кого он имеет в виду? Пуанкаре прямо называет имена Кантора и Гилберта. В частности, его как настоящего математика возмущает то, что Кантор ввел в математическое употребление «актуальную бесконечность» взамен использовавшегося математиками возможного бесконечного:

«Понятие бесконечности уже давно было введено в математику. Но это бесконечное было тем, что философы называют становлением. В математике бесконечное обозначало количество, способное расти выше или ниже какого бы то ни было предела; это было изменяющееся количество, о котором можно было сказать, что оно перейдет все пределы, но нельзя было сказать, что оно их перешло» (Пуанкаре, с. 183).

Что же так возмущает Пуанкаре? Для нематематика это совершенно непонятно. Но я попробую объяснить это примером из того же Аристотеля, объясняющего, что «то, что в звукосочетаниях, — это знаки представлений в душе»:

«Подобно тому как мысль то появляется в душе, не будучи истинной или ложной, то так, что она необходимо истинна или ложна, точно так же и в звукосочетаниях, ибо истинное и ложное имеются при связывании и разъединении.

Имена же и глаголы сами по себе подобны мысли без связывания или разъединения, например «человек» или «белое»; когда ничего не прибавляется, нет ни ложного, ни истинного, хотя они и обозначают что-то; ведь и «козлоолень» что-то обозначает, но еще не истинно и не ложно, когда не прибавлен [глагол] «быть» или "не быть" — либо вообще, либо касательно времени» (Аристотель, Об истолковании, 16а, 10–18).

Никаких козлооленей нет, как нет и бесконечности для математики. Бесконечность — чисто психологическое понятие. Поэтому математик может позволить себе либо говорить слово «бесконечность», либо работать с бесконечностями становления, попросту, со множествами, которые растут, — то есть с действительными вещами, которые могут встретиться в жизни. Бесконечность как действительное математическое понятие — это козлоолень. Ее нет и математически не может быть.

Но ее можно вообразить и даже придумать игры, в которых она будет бить все карты, как джокер. И придумали!.. И даже создали целый математический метод…

«Этот метод, очевидно, противоречит всякой здоровой психологии. Конечно, не этим путем шел человеческий ум, создавая математику; и адепты нового метода, я полагаю, не думают ввести его на ступени среднего образования. Но, по крайней мере, логичен ли этот метод или, лучше сказать, безошибочен ли он? В этом можно усомниться.

Однако, геометры, пользовавшиеся этим методом, очень многочисленны. Они собрали массу формул. Написав мемуары, в которых формулы не чередовались с словесными объяснениями, — как это делается в обыкновенных математических книгах, — а в которых, следовательно, такие объяснения совершенно отсутствуют, они вообразили, что освободились от всего того, что не представляет собой чистой логики» (Пуанкаре, с. 184–185).

Как видите, наиболее возмутительно в работах этой школы именно то, что, убивая логику вместе с ее основой логосом — речью, — они присваивают себе право говорить от имени логики.

Как современные психологи — от имени психологии.

Именно поэтому Пуанкаре и говорит о здоровой психологии, то есть о науке о душе. Эта «логика» не может быть местом для жизни души, она предназначена лишь для жизни психики. Это какая-то болезнь, вроде раковой опухоли, которую никак нельзя изгнать из тела науки, — начиная с математики и кончая философией. Болезнь заразная и быстро приспосабливающаяся ко всем защитам и лекарствам. Это отчетливо звучит в словах Пуанкаре:

«Настало время для справедливой оценки этих преувеличений.

Я не надеюсь убедить упомянутых математиков: слишком долго дышали они своей атмосферой. Да и кроме того, если вы опровергли одно из их доказательств, вы можете быть уверены, что оно возродится лишь в слегка измененном виде.

Некоторые из доказательств уже несколько раз возрождались из пепла, наподобие той лернейской гидры, у которой вырастали новые головы. Геркулес выпутался из затруднения, потому что его гидра имела девять голов, если не одиннадцать; но здесь слишком много голов: они имеются в Англии, в Германии, в Италии, во Франции, и Геркулес должен был бы отказаться от состязания.

Я обращаюсь поэтому только к непредубежденным людям со здравым смыслом» (Пуанкаре, с. 185–186).

Очевидно, в этом кошмарном чудовище из снов разума, в этой химере — козе с головой льва есть, как в каждом из демонов, воплощающихся в наш мир с нашей помощью, какое-то чудовищное искушение и соблазн. Эта сущность пожирает души и разрушает миры. Но она всегда будет обеспечена пищей и служителями, которые надеются получить свои блага от близости к ногам повелителя. Сущность эта лишняя в мире людей и определенно из тех, которые не следует умножать без необходимости. Но ее творят и умножают…

Самое любопытное, что семь веков назад Оккам, создавая свою «бритву», творил оружие именно против этого врага человечества. Действительное изречение звучит поразительно точно, будто он предвидел игры псевдологиков в псевдоматематику множеств и бесконечностей:

«Множественность не следует допускать без необходимости».

Глава 2. Сомнения самих логиков

Вообще-то сами логики мало в чем сомневаются, если верить написанным ими учебникам. Но в отношении рассуждения у них сомнения определенно есть. Их можно заметить по такому простому и очевидному признаку, что большая часть современных учебников логики рассуждение вообще не поминает, некоторые учебники поминают его вскользь, как бы оговорившись по-бытовому, и лишь совсем немногие вдруг заявляют, что логика — чуть ли не наука рассуждения.

Основным определением логики для наших логиков до сих пор остается определение «Логического словаря» Н. Кондакова 1971 года:

«Логика (греч logos — слово, мысль, речь, разум) — совокупность наук о законах и формах мышления, о математико-логических законах исчисления (формализованных символических языков), о наиболее общих (диалектических) законах мышления».

Как видите, ни о каком рассуждении речь не ведется. Логика определенно не есть наука о рассуждении. В сущности, более приемлемым можно считать определение И. Дмитриевской, сделанное в 1995 году:

«Формальная логика — философская наука о правильном мышлении: о законах, которым оно подчиняется, и о формах, в которых оно протекает».

С этим согласны все современные учебники логики, которые мне доводилось держать в руках.

Правда, иногда находятся оригиналы, вроде Александра Зиновьева, которые делают предметом логики не мышление, а что-то другое:

«Согласно моей логической теории, предмет логики как особой науки — язык. Но язык не во всем многообразии его признаков и функций в жизни людей, а лишь в качестве знакового аппарата познания реальности людьми и средства фиксирования и сохранения результатов познания» (Зиновьев, с. 19).

Как говорится, исключения лишь подтверждают правило.

Отдельные мыслители могут быть не согласны с правящим мнением сообщества, но в культуру заложится то, что стало содержанием учебников, то есть телом или корпусом науки. И тут бесспорными свидетельствами являются именно учебники и сборники шпаргалок, позволяющие наверняка сдать экзамены. Они просто обязаны не отходить от так называемой «парадигмы», иначе их не будут покупать.

Мне попалось пара таких изданий с линиями для разреза и яркой надписью на обложке: ШПАРГАЛКА. ЛОГИКА. Так вот в них сомнений нет:

«Логика — наука о структуре и закономерностях правильного мышления» (Шпаргалка по логике, 3).

«Основным типом мышления является понятийное (абстрактно-логическое). Именно его и исследует логика» (Иваньков, 2).

Это то, что однозначно будет признано правильным на любом экзамене по логике, это тело логики, если считать ее наукой. Оно подтверждается оглавлениями всех учебников логики, в которых нет раздела «Рассуждение». Даже в тех, которые все-таки рассуждение поминают. Не поминается рассуждение и в тех Словарях терминов или Предметных указателях, которыми составители учебников снабжают свои сочинения (Демидов, Маслов).

Тем удивительнее, когда рассуждение все же всплывает вдруг в учебниках логики. Приведу все подобные подарки, которые мне удалось разыскать. Большую часть из них вряд ли можно назвать осмысленными, скорее, авторы просто не нашли более подходящего слова, чтобы передать свои мысли. Например, С. Мареев начинает свою «Логику» с такого рассуждения:

«Наука логика носит аналитический характер, а точнее, она дает метод анализа определений, умозаключений и доказательств.

Не случайно название основной работы Аристотеля в области логики «Аналитика». Логика — это именно анализ форм рассуждения, умозаключения и доказательства, а не их синтез. Поэтому самый тщательный логический анализ математических доказательств не дает нам непосредственно умения и способности синтезировать другие доказательства» (Мареев, с. 5).

Автор определенно хотел что-то сказать… а я не в силах это понять! Но если исходить из первого предложения, где умозаключения и доказательства объединены с определениями, то слова, что логика — это ИМЕННО анализ форм рассуждения, умозаключения и доказательства, могут означать либо то, что рассуждение — это определение, либо то, что автор не владеет точным рассуждением. Логикой он, наверное, все же владеет, раз пишет учебники…

С подобного же примера осмысленной бессмысленности начинает свой учебник логики и Ю. Ивлев:

«Слово «логика» происходит от древнегреческого «Xoyoq», которое переводится как «Понятие», «разум», «рассуждение». Понятие — это мысль. Рассуждение — процесс мышления. Разум тоже имеет отношение к мышлению. То есть логика — наука о мышлении.

Науками о мышлении являются также психология, физиология высшей нервной деятельности и ряд других» (Ивлев, с. 5).

Кстати, почти все наши учебники логики почему-то считают непременным условием своей научности упоминание физиологии как науки о мышлении… Рассуждение же и Ивлев и Мареев стараются побыстрее забыть, чтобы не пришлось о нем рассказывать. Очевидно, этот предмет для них непонятный, в отличие от «логики», которую они собираются далее повествовать.

Дальше других в отношении рассуждения пошел учебник Кириллова и Старченко. В шестом издании он имеет Предметный указатель, в котором даже поминает рассуждение. Один раз, на четырнадцатой странице. Правда, на десятой, где, собственно, и начинается учебник, твердо заявлено исходное утверждение:

«Логика — наука о законах и формах, приемах и операциях мышления, с помощью которой человек познает окружающий мир» (Кириллов, с. 10).

Какой человек имеется в виду, авторы пояснить не удосужились. Очевидно, они либо имеют в виду человека вообще, либо не умеют задавать рассуждению точные исходные посылки. Но мой жизненный опыт сопротивляется утверждению, что кто-то из русских людей, помимо логиков, хоть что-то познает с помощью науки логики…

Далее следуют два параграфа, посвященных мышлению, а на той самой четырнадцатой странице новый раздел второго параграфа, названный «Закон мышления», вдруг начинается с требования:

«Рассмотрев понятие логической формы, следует уточнить понятия «мысль» и "рассуждение"» (Там же, с. 14).

С какого, простите, дуба слетело это требование вместе с внезапным рассуждением, я не понимаю, потому что ранее рассуждение авторами не поминалось. Наверное, это просто такой литературный оборот, способ введения новых понятий. Итак:

«Мысль — это результат процесса познания в форме понятия или суждения. Рассуждение — умозаключение или несколько взаимосвязанных умозаключений, переход от посылок к заключениям» (Там же).

Все это выделено в особый абзац и набрано жирным, очевидно, для запоминания. Обсуждать то, что рассуждение приравнено к умозаключению, я не возьмусь, но, поскольку, в ходе рассуждения проделываются все те действия, которые назвали авторы, определение, можно сказать, верное… только вряд ли полное, и вряд ли определение…

А самое неприятное то, что дальше опять идет много про мысль, но ничего про рассуждение. Это понятие забывается, будто его определение было данью какой-то отжившей традиции. Самим же авторам оно не требуется для того дела, которое они делают.

Я не хочу множить примеры. Логики либо не нуждаются для своей работы в понятии о рассуждении, либо используют его по бытовому, просто потому, что действительность все-таки такова, что пишут-то они о рассуждении. Пишут, но сильно сомневаются… И все пытаются обойтись в своих рассуждениях без самого рассуждения…

К счастью, не все.

Глава 3. Редкие исключения

И все же исключения встречаются, и логики прямо заявляют, что будут говорить в своих учебниках о рассуждении. Эти заявления остаются не слишком последовательными, будто рассыпающаяся на несвязные куски память о том далеком времени, когда корабль астронавтов еще только разбился на чужой планете, оставив горстку землян терять древние знания…

Именно так звучат для меня упоминания о рассуждении в одном из самых известных наших учебников, написанном А. Д. Гетмановой. Александра Денисовна будто грезит о тех временах, когда ее соплеменники знали иную логику, поэтому в ее учебнике появляются две науки с одним и тем же названием:

«Термин «логика» происходит от греческого слова logos, что значит «мысль», «слово», «разум», «закономерность», и используется для обозначения как совокупности правил, которым подчиняется процесс мыитения, отражающий действительность, так и науки о правилах рассуждения и тех формах, в которых оно осуществляется» (Гетманова, с. 7).

Возможно, Гетманова не понимает, что наука о мышлении и наука о рассуждении — это разные веши, и искренне считает, что мышление и есть рассуждение. Во всяком случае далее она заявляет, что мышление изучают разные науки, включая всё ту же физиологию высшей нервной деятельности. Видимо, логики — очень послушные мальчики и девочки. И если им авторитетно заявить, что физиология может изучать мышление, они забывают о собственном стремлении избавляться от психологизма и признают, что мышление не идеально и вообще — работа мозга. Доказано ли это, логиков не интересует…

Далее Гетманова на какое-то время погружается в стихию мышления, но в параграфе, посвященном «Понятию логической формы и логического закона», вдруг обращается к цитате из книги В. Меськова «Очерки по логике квантовой механики», из которой снова заимствует рассуждение. Звучит этот кусок странновато.

Сначала идут слова самой Гетмановой:

«Формальная логика — наука о законах и формах правильного мышления» (Гетманова, с. 12). Просто и узнаваемо! И вдруг к этому пришивается:

«В.С. Меськов пишет: "…Предметом науки логики являются рассуждения, а сама она есть наука о рассуждениях. Задачей логики как науки является установление законов и правил, которым починяются рассуждения".

Рассуждения облекаются в логическую форму и строятся в соответствии с логическими законами» (Там же).

Если быть «логичным», то сопоставление этих двух определений означает, что для автора правильное мышление и есть рассуждение. Возможно, не просто рассуждение, а рассуждение, облеченное в логическую форму, но все же это одно и то же. Однако это нигде и никем не доказано! И выглядит как искусственное сращение. Самое малое, что необходимо для такого приравнивания, это дать определения и мышлению и рассуждению. Но их нет. Как любят играть со знаками сами логики: это S есть Р… И хватит об этом!

Далее, в разделе «Логические законы», утверждается:

«Соблюдение законов логики — необходимое условие достижения истины в процессе рассуждения…

Логические принципы действуют независимо от воли людей, они не созданы по их воле и желанию, а являются отражением связей и отношений вещей материального мира. Общечеловеческий характер принципов формальной логики состоит в том, что во все исторические эпохи все люди мыслили по одним и тем же логическим принципам» (Там же, с. 14).

Все это мечта, сон. Многочисленные исследования этнологов, антропологов и психологов с очевидностью показали, что в разных культурах и в разные времена люди мыслили по-разному. То, что наши, европейские логические требования не работают для людей других культур, — притча во языцех.

Насчет истины же сами логики обломали все копья, чтобы определить, как же она достигается. Рождение новых логик, в сущности, отменяющих формальную логику, как раз было следствием этой борьбы за то, чтобы в логике действительно стало возможно достижение хоть какой-то истины.

Константин Жоль довольно подробно излагает это в своих книгах. Вкратце эта битва за возможность истины в логике выглядит так:

«До начала XIX века ученые считали, что все теоретические постулаты и базисные определения, особенно математические, являются абсолютно достоверными и самоочевидными. Современные же методологи и логики отвергают положение о самоочевидной истинности постулатов и определений, предлагая рассматривать их как условно выбранные предложения…

Характерно, что вплоть до конца XIX века понятие «доказательство» имело преимущественно психологический смысл. Доказательство понималось как некоторая интеллектуальная деятельность, целью которой является убеждение самого себя и других в истинности ожидаемого предположения. На аргументы, применяемые при доказательствах, не накладывалось никаких ограничений, за исключением того, что они должны быть интуитивно убедительными» (Жоль, с. 135).

Далее Жоль рассказывает, как знаменитый польский логик А. Тарский заложил основы для проверки истинности выводов.

Метод его, по крайней мере, внешне, выглядит ничуть не менее уязвимым, чем и все предшествующие, но это я пока опущу.

Существенен лишь вывод Жоля:

«Но в то же время поиски истины справедливо рассматриваются учеными в качестве основной цели научной деятельности.

Поэтому ключевым вопросом является вопрос нахождения хотя бы частичных критериев истины и разработка процедур, которые могли бы позволить нам признавать или отрицать истинность как можно большего количества научных и практически значимых высказываний.

Одним из таких критериев для отделения логически (теоретически) истинного от практически истинного является разграничение языка исследователя и предметного языка, что позволяет утверждать следующее: все доказуемые высказывания являются истинными…» (Там же, с. 138).

Все, что я повторил тебе трижды, истина!.. Такой же бред, высмеянный Кэрроллом в «Охоте на снарка», как и то, что истинно то, что доказуемо. Тем более что сами логики изо всех сил стараются выделить свой язык из живого (предметного) языка, чтобы создать искусственные условия, в которых их рассуждения увязаны и подстрижены под одну гребенку, так что из них можно строить математические формулы и ожидать определенности.

Искусственные условия никогда не могут быть истиной! Они искусственные, а значит, отличающиеся от действительности… Но это на взгляд простого человека, которому всего лишь хочется научиться думать!

Относительно первой логической науки Гетмановой — науки о правильном мышлении, Жоль от лица современных и передовых логиков походя бросает:

«В некоторых учебниках по логике можно прочитать, что формальная логика изучает мышление. Сегодня с этой характеристикой логики, отдающей изжитым психологизмом XIX века и средневековой схоластикой, вряд ли кто из серьезных логиков согласится» (Там же, с. 139).

Что понимают под логикой серьезные логики вместе с самим Жолем, я пока разбирать не буду. Но высказывание это разрушает остатки очарования, навеянного логикой: если предмет этой науки меняется вместе с мнениями и модой, она вовсе не так уж вправе предписывать нам, как мыслить правильно!

Что же касается Александры Денисовны Гетмановой, то хоть она и оступается раз за разом, сбиваясь с разговора о рассуждении на разговор о мышлении, но сомнение, которое она посеяла во мне, сильно: а что если логика исходно все же была наукой о правильном рассуждении?!

Глава 4. Ядро рассуждения

Как пишет о логике единственный логик, который считает ее «наукой о правилах рассуждения», Александра Денисовна Гетманова:

«Предметом изучения логики являются формы и законы правильного мышления. Мышление есть функция человеческого мозга» (Гетманова, с. 17).

Определение логики как науки о рассуждении она давала в первом параграфе своего учебника, а это определение открывает третий. Так что можно было и забыть… или уснуть в другой сон…

Но не буду придираться к мелочам, для меня важно то, что все логики именно так и излагают свою науку в отношении рассуждения. Они либо вообще о нем не знают, либо поминают между делом, сводя свою науку к мышлению, либо отвергают мышление ради каких-нибудь «когнитивных схем» или «структурного анализа информации», но к рассуждению не возвращаются.

Кстати, не уверен, что Гетманова заметила, что заявила в двух приведенных выше «посылках», что логика — это наука о функционировании человеческого мозга… это если подходить к ее высказываниям формально.

Как бы там ни было, но очевидно одно: если логики и признают рассуждение одним из своих предметов, все же рассуждение не есть мышление, а значит, оно входит лишь частью в предмет логики. Во втором параграфе Гетманова перечисляет, что есть в логике от рассуждения:

«Соблюдение законов логики — необходимое условие достижения истины в процессе рассуждения. Основными формально-логическими законами обычно считаются:

1) закон тождества;

2) закон непротиворечия;

3) закон исключенного третьего;

4) закон достаточного основания» (Там же, с. 14).

Другие логики или философы могут^связать с рассуждением какую-нибудь иную часть того, что входит в «логику», причем часто непредсказуемую. А ожидаемое не включить. Например, профессор Гуревич:

«Логика пользуется категориальным аппаратом. Понятие — одна из форм отражения мира на ступени познания, связанной с применением языка, форма обобщения предметов и явлений. Суждение — мысль, выраженная в форме предложениям котором нечто утверждается или отрицается. Умозаключение — рассуждение, в ходе которого из одного или нескольких суждений, называемых посылками умозаключения, выводится новое суждение…» (Гуревич, с. 335).

Каша изрядная, но можно догадаться, что суждение тоже имеет отношение к рассуждению, раз им является умозаключение, использующее суждения. Но вот относится ли к рассуждению форма обобщения предметов в виде понятия, я с очевидностью заключить не могу. Скорее, это относится к экспроприации эскпроприаторов или к складскому делу. Шучу.

Но понятие никак не может относиться к обобщению предметов. А вот к рассуждению просто обязано, если суждения выражаются в форме предложений. Кстати, а как еще? Вопрос мой не совсем уместен, он сделан профаном, не человеком сообщества, который знает историю предмета. Для человека со стороны эти слова про то, что суждение выражается в форме предложения и входит в умозаключение, которое является рассуждением, кажутся странными. Конечно, про эту странность можно сказать, что за ней традиция, восходящая еще к Аристотелю. Но я подозреваю, что заимствование гораздо более позднее.

На мой взгляд, эти слова отражают целую страницу в истории современной логики, которая очень стремилась стать нужной математике. Один из путей, который она для этого избрала, лежал через грамматику. В связи с чем и Гетманова не упустила возможность помянуть русские истоки такого подхода:

«Как уже отмечалось, формальная логика — наука о законах и формах правильного мышления. Формальная логика в определенном смысле подобна грамматике. К.Д. Ушинский считал логику грамматикой мышления. Подобно грамматике, придающей языку стройный и четко осмысленный характер, логика обеспечивает доказательность и стройность мышления» (Гетманова, с. 16).

Как вы помните, одним из основателей этого направления был польско-американский математик и логик Альфред Тарский.

Так вот Гуревич в данном случае повторяет работу другого польского математика и логика — Анджея Гжегорчика, чья «Популярная логика» была переведена у нас в 1966 году.

Подзаголовком этой книги было: «Общедоступный очерк логики предложений». А начиналась она прямо со слов: «/. /. Умозаключение — одно из действий, обогащающих наше познание» (Гжегорчик, с. 5). А на следующей странице стояло: «Мы провели определенное рассуждение конкретного вида, называемое умозаключением» (Там же, с. 6).

Далее Гжегорчик немало говорит о рассуждении, если верить переводу, конечно. Но те, кто его читали и по нему учились у нас, а он был очень популярен у наших логиков старшего поколения, восприняли именно это: умозаключение — это один из видов рассуждения. К сожалению, никто не уточнил: имеются ли иные виды рассуждения и можно ли рассуждать без умозаключений…

Гжегорчик не так уж безгрешен в собственных рассуждениях, на мой взгляд, но именно поэтому я не буду пересказывать его сочинение. Важно то, что он сильно воздействовал на наших логиков, и я подозреваю, что и на А.Д. Гетманову, единственную всерьез связывающую логику с рассуждением. Во всяком случае, ее список «законов, являющихся условием достижения истины в процессе рассуждения», очень сильно напоминает мне то, что пишет Кондаков про Гжегорчика:

«Формальной логикой он называет "науку, устанавливающую общие методы (схемы) правильных умозаключений". Современную логику он отождествляет с математической логикой, поскольку она изучает прежде всего математические рассуждения.

Законы логики рассматриваются им как "схемы построения истинных сложных предложений". Такими законами, по его мнению, являются следующие: закон исключенного третьего, закон непротиворечивости, законы двойного отрицания, контрапозиции, конъюнкции, дизъюнкции, эквивалентности и законы де Моргана» (Кондаков, с. 102).

Последний довесок, вроде законов, открытых шотландским математиком Огастесом де Морганом, относятся по преимуществу к математической логике, и их я рассматривать не намерен.

А вот повторяющуюся часть вполне можно исследовать и по старым добрым русским учебникам логики. Они не слишком изменились с той поры.

Поэтому я оставлю современную логику логикам и попробую понять, что было в логике ядром рассуждения. Я подозреваю, что оно изначально было тем, что связывало логику с логосом.

Но сначала еще одно сомнение в логике.

Глава 5. Философское сомнение в логике. Хайдеггер

Сомнение это было высказано одним из величайших философов Европы — Мартином Хайдеггером (1889–1976), высказано, можно сказать, между делом, как необходимое условие глубокого рассуждения о бытии. Сделал это Хайдеггер в лекциях, отчитанных в 1935 году во Фрайбургском университете под названием «Введение в метафизику». В действительности, он схитрил, — он не читал лекции, он прямо на глазах у слушателей вел философское исследование того, что есть бытие. Это живая философия…

Но я ограничусь тем, что сказал Хайдеггер о логике и поэтому начну с места, которое удивительным образом перекликается с главой «Математическое сомнение в логике», точнее, с сомнением в возможности существования химерических бесконечностей.

В действительности, это сомнение было заявлено уже Аристотелем, который создал искусственное понятие «козлоолень» и рассуждал о том, что его нет, но каким-то образом он есть.

В сущности, Хайдеггер продолжает это рассуждение Аристотеля, пытаясь понять язык и себя. Это пример хорошего и точного рассуждения.

«То обстоятельство, что мы понимаем бытие, не только действительно — оно необходимо. Без этого открытия бытия мы вообще не могли бы быть «людьми», хотя то, что мы есмы, вовсе не безусловно необходимо. И сама по себе существует возможность, что человек вообще не есть. Ведь было же время, когда человека не было.

Но, соблюдая строгость, мы не можем сказать: когда-то человека не было. Во всякое время был, есть и будет человек, ибо время временит себя, покуда человек есть. Нет такого времени, когда человека не было, не потому что человек исшел от века и в вечность изойдет, а потому что время не есть вечность и всякий раз временит себя как время в исторической сиюбытности человека» (Хайдеггер, с. 164).

Вечность — это вид бесконечности. И Хайдеггер четко показывает: это понятие не сущее, оно зависит, как и любое иное понятие, от человека, ибо им творится и без него не существует.

Как и время, козлоолень или бесконечность… Любые действия с такими «лишними сущностями» должны быть условными, то есть обусловленными культурно и исторически. Это — языковые игры.

Но чтобы обрести полноту существования, на которую способен человек, нужно понять свое бытие на том уровне глубины, которого позволяет нам достигать именно эта наша способность к языку, к творению и использованию понятий, собственно, к самому пониманию. Без понимания человек — лишь прямоходящее животное без перьев. Но он отличается от животных и, значит, именно в этом отличии есть нечто, что отличает и его бытие. Отличие — в способности понимать, значит, и суть нашего бытия в изрядной части — в этой же способности. Поэтому Хайдеггер рассуждает, чтобы обрести понимание…

«Так как понимание бытия преимущественно и прежде всего расплывается в неопределенном значении и все же, тем не менее, остается в этом знании прочным и определенным; так как, следовательно, понимание бытия при всем своем чине темно, запутанно, заслонено от нас и сокрыто, то его нужно прояснить, распутать и вырвать у сокрытости.

Это может произойти, если вослед тому пониманию бытия, которое мы приняли лишь как факт, мы станем вопрошать, дабы поставить его под вопрос. <…>

Мы понимаем слово «бытие» и одновременно все его отклонения, пусть бы это и выглядело так, что само понимание остается неопределенным. То, что мы понимаем; то, что нам в понимании вообще как-то открывается, об этом-то мы и говорим: оное имеет смысл. Бытие, поскольку оно вообще подлежит пониманию, обладает смыслом. Познавать и пошшать бытие как наивопросительнейшее, нарочито спрашивать о бытии, означает не что иное, как: вопрошать о смысле бытия» (Там же, с. 163).

Удивительно, но когда я как этнограф пришел к русским мазыкам и захотел научиться их искусству, мне сказали: чтобы стало доступным то, что ты считаешь для себя невозможным, нужно стать вопрошанием…

— Что это такое? — спросил я.

— Ходи вопросом…

Если ты не стал цельным, ты вообще не можешь понимать, понимание приходит лишь тогда, когда ты целиком один луч восприятия или одно усилие понимания. Тогда ты все равно можешь не понять, что это перед тобой, но ты можешь понять, зачем это тебе, как его использовать, — так откроется смысл встреченного. Например, бытия… Вопрошание о бытии, это вопрошание о себе, потому что это попытка понять смысл своего бытия…

Но как начать понимание? С чего человек может приступить к этой битве? С освоения опыта тех, кто уже сделал своё усилие до него, оставив его в истории в виде твоего родного языка. Сознание предшественников всё еще доступно нам, в него можно войти и позаимствовать для начала их понимание. Для этого надо понять слово.

«Какой шаг должны мы проделывать постоянно?

Прежде всего в качестве факта мы поместили в поле нашего зрения следующее: слово «быть» имеет улетучивающееся значение, есть чуть ли не пустое слово. Результатом более детального разбора этого слова явилось следующее: неуловимость словесного значения находит свое объяснение: 1. в стирании, свойственном инфинитиву, 2. в смешении, которому подверглись все три изначальных значения корней» (Там же, с. 165).

«Инфинитив» было бы лучше заменить русским «неопределенный вид», это сразу бы дало бы ощущение некоего понимания. Что такое смешение изначальных значений, Хайдеггер пояснит чуть дальше, в рассуждении о «зависимости бытия и слова друг от друга»:

«До сих пор в вопросе о бытии мы пытались понять это слово преимущественно по его словесной форме и значению. И вдруг выяснилось: вопрос о бытии не есть дело грамматики и этимологии. И если мы по-прежнему будем исходить из слова, то, значит, и в данном случае, и вообще оно имеет с языком некую особую связь» (Там же, с. 166).

Это начинается незаметный переход к логике, как к логосу, скрытому в языке. Поэтому следующий кусок рассуждения очень похож на психологическое обоснование логики, как это делали, пока логика не стала символической, то есть химерической.

«Обычно язык, слово считают вторичным и попутным выражением переживаний. Поскольку в этих переживаниях переживаются вещи и процессы, язык, опосредованно, является также выражением, как бы передачей пережитого сущего.

Слово «часы», например, предоставляет возможность троякого различения: 1. относительно слышимого и зримого словесного образа; 2. относительно значения того, что мы вообще себе при этом представляем; 3. относительно самой «вещи»: некие конкретные часы. При этом (1) является знаком для (2), а (2) указанием на (3).

Так и мы, по-видимому, можем в слове "бытие "различать словесный образ, словесное значение и самое вещь» (Там же, с. 166–167).

И тут, в отличие от большинства остальных «вещей» с бытием начинаются сложности: «слову и значению «бытие» не соответствует никакая вещь»!.. Бытие определенно есть, как «покой над горными вершинами», но это не вещь! Это нечто иное. И его надо исследовать и понимать как-то иначе, какими-то иными средствами, по сравнению с вещами этого мира.

«Однако из этого мы не можем заключить, что бытие состоит только в слове и его значении. <…>

Из этого следует: у слова «бытие» и его отклонений и у всего, что лежит в его словесной области, слово и значение в конце концов с тем, что они подразумевают, сопряжены изначальней, но и наоборот. Само бытие в совсем ином и сущностном смысле зависит от слова больше, нежели любое сущее» (Там же, с. 167).

Еще раз вспомним: человек отличается от животного именно способностью понимания, в ней — ключик к его бытию. Понимание, обретенное поколениями наших предков, спрятано в слове и речи. Конечно, это еще не мое понимание, но это путь и подсказка, и это не просто перст, указующий на луну. Для человека бытие лежит именно там, где бытует слово, это и есть особенность человека.

Именно поэтому надо принять, что слово и значение сопряжены с нашим бытием гораздо сильней, чем кажется при поверхностном взгляде. Там, где скрыто значение слова — тайна, сопоставимая с божественностью человека. Там мой личный логос, как личный Атман индуса. Личный, но равный ТОМУ Атману, потому что они — одно и то же.

Поэтому дальнейший путь рассуждения — в логику.

Но он опять же невозможен прямо. Просто потому, что пролегает сквозь мышление, а точнее, — сквозь сознание и его устройство. Бытие человека, как и его понимание бытия, ограничены этим устройство.

Поэтому Хайдеггер говорит дальше об ограничениях бытия. Третье — бытие и мышление — он считает наиболее запутанным, а по своей цели — наиболее спорным. Суть запутанности и спорности он передает в четвертом из «семи тезисов относительно отличий бытия от иного»:

«4. Кажущиеся вначале формальными противоположности возникли, следовательно, не при любых обстоятельствах и в виде неких речевых оборотов попали в язык. Они возникли в тесной связи с запечатлением бытия, явственность которого для истории Европы была определяющей. Их начало совпадает с началом философского вопрошания» (Там же, с. 174).

Хайдеггер начнет этот разговор о неслучайности того, как запечатлелось бытие в нашем сознании, с Парменида. Но я эту часть его рассуждений опущу и сразу перейду к тому, что есть мышление. Но оговорюсь: в действительности Хайдеггер говорит о denken, что с немецкого было бы лучше перевести как «думать», а не «мыслить». Поэтому я убираю оба эти имени, поскольку они называют лишь разные способы использования образов сознания, и говорю о сознании и его устройстве, оставляя желающим самим решать, говорит ли Хайдеггер о разуме или, как считает переводчик, о мышлении.

«Мышление противопоставляется бытию таким образом, что оное, то есть бытие, ему представлено и вследствие этого противостоит как пред-стоящее (пред-мет) (Там же, с. 195).

И в отношении представления необходимо отметить и вспомнить: понимание представления Хайдеггером в принципе отличается от современного психологического понимания. Хайдеггер идет вслед за языком, поэтому представление для него — отнюдь не первичный образ восприятия, представление может быть сложнейшим, составленным из множества понятий, представленных и предстоящих внутреннему оку.

«Оно имеет сверхмогущество, поскольку становится не между или посреди трех других разделений, но все их себе представляет и таким образом их пред-собой-ставя, как бы обставляет их. И выходит так, что мышление не просто остается противочленом некоего иначе устроенного различения, но становится той почвой и точкой опоры, на основании которой принимается решение о противостоящем и при этом в таком диапазоне, что бытие вообще начинает получать свое толкование, исходя измышления» (Там же, с. 195).

Далее Хайдеггер движется к логосу через то пространство сознания, которое я в предыдущем разделе назвал «Думать представляя». В этой части его метафизики он настолько не укладывается в современные договоры философов и психологов, что переводчик невольно начинает выдавать себя, показывая, что навязал Хайдеггеру понятие мышления, когда тот говорит о разуме. Принять это переводчику трудно, поэтому он ставит «думание» в кавычки, но сохраняет, потому что это описание работы сознания, сделанное Хайдеггером, очень важно.

Итак, параграф 48 — «Мышление как пред-ставление», начинается с вопрошания:

«Что значит мышление ("думание")? <… >

Кто-то говорит: я думаю, что дело удастся, то есть мне так представляется, я придерживаюсь такого взгляда и так полагаю. Думать в подчеркнутом смысле значит: об-думывать (nach-denken) нечто — положение дел, план, событие — размышлять. «Думание», или «мышление». годится в качестве названия работы того, кого мы называем «мыслителем». Все люди, разумеется, в отличие от животных, мыслят, но не каждый является мыслителем.

Что извлекаем мы из этого словоупотребления?… Мышление нечто нам предоставляет, ставит перед нами. Это пред-ставление всякий раз исходит от нас, есть свободное наше деяние, но не произвольное, а упорядоченное — именно благодаря тому, что, представляя, мы обдумываем и продумываем представленное, расчленяя его, разлагая на части и снова их сополагая.

Однако мысля, мы ставим не только что-то взятое от самих себя перед собой и расчленяем его не только затем, чтобы расчленить, но, размышляя, следуем за представленным. Мы его не просто принимаем таким, каковое оно нам достается, но отправляемся в путь, чтобы, как говорится, проникнуть в суть вещей. Там мы узнаем, как вообще обстоит дело с данной вещью. Мы создаем о ней понятие. Мы ищем всеобщего.

Из перечисленных характеристик того, что обычно называют «мыслить», выделим прежде всего три:

1. Пред-ставление "от самих себя " как своеобразное свободное поведение.

2. Пред-ставление в виде расчленяющего объединения.

3. Представляющее схватывание всеобщего» (Там же, с. 197–198).

Вот исходный и, можно сказать, поверхностный образ той среды, в которой ведется Хайдеггером исследование бытия. Это всего лишь описание. Но «мы еще не добыли удовлетворительного понятия о мышлении» (Там же, с. 198).

За ним придется идти в логику.

Глава 6. Философское сомнение в логике. Хайдеггер

(Продолжение)

Хайдеггер посвящает логике несколько глав, которые называет параграфами, начиная с «"Логики" и ее происхождения». Именно ее он начинает с того, что пока мы не добыли удовлетворительного понятия о мышлении, и задается вопросом:

«Но откуда же нам его взять?» (Хайдеггер, с. 128).

Ответ звучит так, как он прозвучал бы у любого обычного человека, очарованного логикой, например, у меня. Более того, он звучит именно так, как хотелось бы самим профессионалам от логики, чтобы звучало в умах тех, кому они продают свой товар:

«Если мы об этом спрашиваем, то поступаем так, как если бы в нашем распоряжении не было «логики», существующей уже на протяжении столетий. Она-то как раз и есть наука о мышлении, учение о правилах мышления и формах мыслимого. Кроме того, она есть наука и дисциплина в рамках философии, в которой мировоззренческие взгляды и направления едва ли играют какую-нибудь роль.

Помимо этого, логика считается наукой надежной и вызывающей доверие. С давних времен она учит одному и тому же. Может случиться, что иной перестраивает, например, отдельные традиционные дисциплины относительно их структуры и последовательности; иной то или это вычеркивает, еще кто-нибудь делает добавления в связи с теорией познания, а кто-то подводит подо все психологическую основу. Но в целом здесь царит отрадное единодушие. Логика освобождает нас от всякого усилия обстоятельно спрашивать о самой сущности мышления.

Между тем хотелось бы предложить еще один вопрос. Что значит "логика "»? (Там же, с. 199).

С этого вопроса начинается философское сомнение Хайдеггера. Это непростое философское рассуждение, которое уже само по себе учит рассуждать. Но ярче бросается в глаза то, что это сомнение не было высказано до Хайдеггера самими логиками, а после него оно не стало общим местом для них. Кто-то из философов, конечно, знаком с ним и даже разделяет его. Но если мы надеемся встретить упоминания об этом сомнении в логике где-то в университетских учебниках, мы сильно ошибаемся.

Это сомнение для избранных, боюсь, что даже пишущие «логики» для общего употребления, то есть творящие культуру, которая творит нас, не поняли и не приняли его. И это тем более странно, что без этого сомнения еще можно вколачивать в головы студентов привычные ответы на экзаменах, вроде того, что логика — это наука о правильном мышлении. После него сама логика, если именно ее и преподают логики, должна возмутиться: сомнение делает логическое рассуждение сомнительным, значит, не логичным!

Если есть сомнение, продолжать говорить то же самое больше нельзя! Тем не менее, говорят и много говорят. Машина заведена и останавливаться не может, потому что она кормит огромное сообщество людей и ради каких-то мелочей, вроде сомнения в своей истинности, останавливаться или сворачивать с намеченного пути не может…

Итак, что же такое «логика»? И не будем забывать, что переводчику удобнее переводить Хайдеггера говорящим о мышлении, хотя он, вероятнее, говорит о разуме.

«Это наименование есть сокращенное выражение для ёпкгсщг] XoyiKt] (эпистеме логике — АШ), науки о Xoyog (логос — АШ). А XoyoQ подразумевает здесь высказывание. Но сама-то логика ведь есть учение о мышлении. Почему же она представляет собой науку о высказывании?

Почему мышление определяется исходя из высказывания? Сие вовсе не само собой разумеется. До сих пор мы объясняли «мышление» вне связи с высказыванием и речью. Осмысление сущности мышления потому абсолютно своеобразно, что ему дается при этом ход как осмыслению Лоуод, благодаря чему оно и становится логикой» (Там же).

Логика обретает свою значимость только потому и только до тех пор, пока она пытается понять, что такое Логос. Не логика сама по себе имеет значимость для человека, а Логос, к которому она нас не пропускает. Логика имеет значимость лишь для человечества, поскольку присвоила себе право определять какие-то правила человеческого поведения, в частности — правила правильного мышления. Но в таком случае она — не наука о Логосе, а орудие государственного управления членами общества…

Современное состояние логики весьма, весьма сомнительно! И не случайно Хайдеггер называет логику «сомнительным предприятием». Логика действительно стала «предприятием» или «учреждением» в рамках государственной машины!

Хайдеггер растолковывает эту часть своего сомнения в «логике» на несколько глав раньше, отвечая возможным возражениям тех, кто уверовал, что избрал себе в лице «логики» сильного хозяина:

«Когда ссылаются на закон противоречия и на логику вообще, чтобы доказать, что все мыишение и говорение о ничто противоречиво и поэтому бессмысленно, то на деле это лишь видимость строгого и научного стиля. «Логика» считается при этом неким от века проверенным судилищем, в полномочиях которого в качестве первой и последней инстанции вынесения приговора ни один человек не смеет усомниться.

Кто выступает против логики, тот, следовательно, явно или неявно, подозревается в произволе. Это простое подозрение выставляют как достаточную основу для возражения и считают себя избавленными от дальнейшего собственного продумывания» (Там же, с. 108–109).

Эта «логика», которую считают судилищем, явно имеет в глазах ее приверженцев черты некоего могущественного и вполне живого существа, обладающего своей волей. Она, вроде бы, рождается в их умах, но отделена от их тел и живет, лишь пользуясь ими. Можно считать, что она составляет из тел своих распространителей собственное тело, через которое и воплотилась в этом мире. И спорить с «логикой» нельзя не потому, что она верна, а потому, что она права! И в правах! Спорить с «логикой» попросту опасно, как с мамой или папой, потому что они есть носители и распределители прав в доме…

«Нельзя безоговорочно и как бы считая иное невозможным полагать, что логика и «логическое» суть единственные способы определения мышления. С другой стороны, вовсе не случай привел к тому, что учение о мышлении стало "логикой".

Как бы там ни было, ссылка на логику в целях ограничения сущности мышления есть уже потому сомнительное предприятие, что не только отдельные ее разделы и теории остаются под вопросом, но и вся логика как таковая. Поэтому «логику» следует ставить в кавычки.

Это происходит не потому, что мы собираемся отрицать «логическое» в смысле верно построенной мысли. Ради самого мышления мы стараемся как раз добыть то, чем определяется сущность мышления, алетейя и фюзис (истина и бытие — АШ), бытие как несокрытость, то, что как раз из-за «логики» и утрачено» (Там же, с. 199–200).

Утрачено в том смысле, что учение, назвавшее себя логикой, присвоило себе монополию на знание того, что надо считать правильным, и судит тех, кто пытается сквозь знания о том, что есть «правильное сегодня мышление», прорваться к Логосу. Сегодня правильным считается математическая или символическая логика! Недавно была индуктивная. Чуть раньше — формальная! И кто не с нами, тот против нас.

Сами учителя логики старательно приписывают свою «логику» к орудиям познания истины. Однако «логика» не имеет отношения ни к поиску истины, ни вообще к философии, как к любви к мудрости. Логика в этом похожа на психиатрию, которая не лечит никакую душу, несмотря на название, и на современную психологию, которая никакую душу не изучает. «Логика» не интересуется логосом, «логика» учит тому, как мыслить «правильно».

«С каких пор существует логика, которая, еще и сегодня владея нашим мышлением и сказыванием, издревле определяет грамматическое понимание языка и тем самым основу европейской установки в отношении языка вообще? С какого времени начинается выработка логики?

С того самого времени, как заканчивается греческая философия, становясь делом школы, организации и техники…

Логика — изобретение школьных учителей, а не философов! И там, где философы пользуются ею, это совершается из более основательных побуждений, не в интересах логики» (Там же, с. 200).

Кто-то делает прорыв, пронзает слои сознания, заполненные бесконечными облаками образов, своим созерцанием и прозревает то, что является их источником и сущностью, то, что прямо связано с моей природой и, похоже, с божественностью. И если он поделился этим плодом своего упорного созерцания с другими, они не берут урок труда и созерцания, они берут сразу плод и начинают его есть, вырабатывая правила поедания… Так рождались многие религии, так рождалась, мне кажется, буддийская наука о просветлении, и так же рождалась логика…

«Логика как выявление строения форм мышления и как разработка его правил могла возникнуть лишь тогда, когда уже произошло разделение бытия и мышления, и притом определенным образом и под особым углом зрения. В связи с этим сама логика и ее история никогда не смогут удовлетворительно разъяснить сущность этого разделения между бытием и мыитением и его происхождение.

Со своей стороны, логика, что касается ее происхождения и права претендовать на определяющее толкование мышления, нуждается в объяснении и обосновании» (Там же).

«Логика», какой ее подают сейчас нам, определенно нуждается в объяснении, поскольку она совершенно непонятна, и ее, как в старом анекдоте, «понять нельзя, можно только запомнить». И в неменьшей мере она нуждается в обосновании, то есть в возвращении той основы, из которой она когда-то, как кажется, рождалась.

Сомневаюсь в этом, потому что прозрение учителя и использование плода учениками, в действительности, никак не стирает непроходимую грань или даже пропасть между тем, кто прозрел, и тем, кто поел. Творившие логику никогда не знали Логоса! Они лишь использовали готовое прозрение…

Я собирался изложить в этих главах сомнение Хайдеггера в логике, я изложил его. Что же сам он считал ценным в логике и, собственно, логикой, я, пожалуй, расскажу тогда, когда перейду к извлечению из нее этого полезного.

Полезным в логике, в первую очередь, являются не правила мышления, а перст, указующий на Логос. Но в рамках более узкой ступени движения к себе мне будет важно и то, что логика говорит о рассуждении.

Заключение очищения

Рассуждение — всеобщая способность, причем как людей науки, так и обычных людей. Поэтому оно применяется и в быту, и во всех науках. Его часто не видят, как воздух, и плохо узнают, потому что в мире отсутствует культура, обучающая рассуждению. Но применяют рассуждение все и постоянно.

Однако есть несколько наук, которые поминают рассуждение в числе своих предметов, или должны поминать. Это, на мой взгляд, психология, философия и логика. Другие науки, которые тоже, в ходе своих рассуждений используют это слово и понятие, я не рассматриваю. Но психологи, логики и философы должны не только поминать, но и обучать рассуждению.

Однако, как это очевидно из приведенных мною материалов, большая часть обитателей этих сообществ, даже не подозревает, что рассуждение является их предметом. Меньшая, поминает рассуждение, но сбегает от его изучения, поскольку уже столетие, как изгнала его из своего арсенала вместе с душой.

И это настораживает и одновременно дает надежду: рассуждение изгнано из науки не только вместе с рассудком, разумом и умом, оно изгнано вместе с душой. Очень похоже, что оно является одной из душевных способностей.

Тогда — изучить рассуждение, освоить его, главное, очистить и овладеть этой способностью в чистом виде — приблизиться вплотную к душе. Думаю, пройти прямо в те слои сознания, что примыкают к телу души. В таком случае, изучение рассуждения — это путь к себе и самопознание.

Поэтому я перейду в следующий слой культуры и моего собственного сознания, где имеются научные понятия о том, как рассуждать и что рассуждает.

Слой II. РАССУЖДЕНИЕ

Я надеюсь, что даже на основании тех материалов, что были приведены в предыдущем слое, можно составить себе некоторое понятие о том, что же такое рассуждение. Боюсь, большинство людей именно такое понятие и имеет. Причем независимо от того, являются ли они людьми науки или нет. Судя по тем же самым материалам, люди науки о рассуждении задумываются не часто и не глубоко.

Но не все.

Поэтому, если в предыдущей части книги я больше занимался тем, что мешает понять рассуждение или загрязняет понятие о нем, в этой я намерен заниматься только тем, что так или иначе относится к рассуждению. Пока — на основании чужих работ.

И начну в том же порядке, что и в прошлый раз: психологи, философы, логики.

Раздел 1. РАССУЖДЕНИЕ ПСИХОЛОГОВ

Психолог как ученый и психолог как просто умный и думающий человек — это две большие разницы, как говорится. Сам по себе психолог умеет и думать и рассуждать. Но как только он одевает профессиональный мундир, он вынужден существовать внутри того мира, который себе построил под именем «Научная психология». И тут начинается…

Как человек психолог может все, как член сообщества — только то, что позволено нравственностью сообщества, и то, что возможно разработанными им средствами. И средства и нравственность психологического сообщества весьма сомнительны.

Нравственность сообщества, я подчеркиваю! Сами психологи — вне науки — вполне нравственные люди, как и любые люди вообще. Но как члены психологического сообщества они — высоконравственны и даже патологически нравственны. Нравственность психологического сообщества больна, что не может не сказываться на качестве мира, который оно строит. Мир этот тоже больной. И к тому же, какой-то кривой и невозможный.

Поэтому психологи в своих работах могут писать такие вещи, которые никому из здоровых людей не понятны или просто невозможны. Но в мире с дикими законами возможны дикие вещи. Мир психологов слишком похож на придуманный виртуальный мир какой-нибудь компьютерной игры, где законы назначались создателем. И если ты хочешь пройти эту игру, придется принять, что здесь все не как у людей…

Большую часть подобных странностей я показывал в предыдущем разделе и предшествовавших книгах. В этой части книги я буду их лишь поминать, чтобы можно было сразу пройти к тому, что соответствует действительности настоящего мира. По этому поводу психологи могут вытащить возражение из времен субъективного идеализма: а есть ли настоящий мир, помимо нашего восприятия, и так далее…

Я как раз склонен принимать такие возражения, потому что с их помощью можно поставить себе задачу двигаться к действительности. Психологи же приводят такие возражения только затем, чтобы отбить охоту соваться в их дела. И это такое же нравственное правило их мира, как если бы он был миром компьютерных подростков, которые очень не любят пускать в свои делишки взрослых.

Поэтому подростки создают злой мир и особый, почти тайный язык, комсовый жаргон, которые должны отпугнуть взрослых людей. Они нападают на все, от банков до русского языка, пытаясь либо подчинить, либо навредить, лишь бы в их песочницу никто не лез. Как ни печально, научные сообщества, и психологи в частности, повторяют этот путь с удивительной точностью. Очень похоже, что в этом явлении виден какой-то архетип общечеловеческого поведения, связанный с потребностью прохождения молодежных инициаций…

Что ж, каждый имеет право жить так счастливо, как он это видит.

Но мне нужно научиться думать рассуждая. И это ставит границу между наукой о рассуждении и любыми другими видами человеческой деятельности, включая биологическую, зоологическую и молодежную психологию.

Глава 1. Мышление Кравкова

Я начну свой рассказ о рассуждении психологов с советской поры. Среди последних работ мне не удалось найти ни одной, прямо посвященной этому предмету. Скорей всего, я просто недостаточно хорошо искал, и мне не попались нужные книги. Но я и не пишу очерк по истории психологии, мне всего лишь нужно научиться или усовершенствовать вполне определенную способность. Так что я имею право и не знать всей литературы по предмету. Итак.

Психологи, конечно, несчастные люди. Сначала они предали душу, потом едва не были съедены сначала физиологами, затем идеологами, в 1950 году их вообще чуть не запретили как лженауку. Психика их исковеркана, жизнь идет, как в кошмарном сне, и, по сути, есть борьба за выживание в войне, которая давно умерла… Ждать от них внятного рассказа о том, чему посвящена их наука, просто жестоко.

И все же, не хочется верить, что все так плохо. Были и среди психологов сумасшедшие, которые, несмотря на все грозы, обрушивавшиеся на них и страну, продолжали искать истину. Самой яркой фигурой советской психологии, безусловно, был вышвырнутый ею Георгий Иванович Челпанов, психологии дореволюционной — Константин Дмитриевич Кавелин. Но к ним я еще вернусь. Пока же я бы хотел показать, что и среди психологов среднего уровня были и есть, я думаю, настоящие исследователи.

Для меня их представителем является С.В. Кравков.

Наши психологи очень небрежно относятся к собственной истории и плохо помнят людей, творивших их науку. Московского психолога двадцатых-тридцатых годов прошлого века С. Кравкова знают, даже помещают отрывки из его работ в психологических хрестоматиях. Его исследования зрительного восприятия считаются чуть ли не классическими. Но найти о нем хоть что-то очень трудно. Кроме нескольких упоминаний его имени Петровским, ни в учебниках истории нашей психологии, ни в психологических словарях о нем нет ничего.

Можно сказать, этот психолог сейчас полностью забыт. Возможно, потому, что он не слишком укладывался в парадигму, то есть в тело, приготовленное для погребения психологии. Он писал о самонаблюдении и рассуждении. А это шаг то ли влево, то ли шаг вправо… в общем, вполне достаточно, чтобы быть забытым…

В 1922 году, будучи ассистентом Психологического института Московского университета, Кравков написал прекрасную и, наверное, последнюю в русской психологии работу, посвященную самонаблюдению. В ней, споря со школой Бехтерева, утверждавшей, что самонаблюдение применимо только в самопознании, а в науке ему места нет, Кравков доказывает, что самонаблюдение должно быть одним из основных методов всей психологии.

Заявляя такое, психолог, в сущности, отстаивает право психологии на самостоятельность и свой предмет. По существу, это классическая школа психологии, которой лишила себя современная официальная психология. Психолог обязан владеть самонаблюдением в совершенстве, иначе он просто не имеет права говорить о многих вещах, которые без самонаблюдения недоступны нам. Например, о рассуждении.

Кравков не только изучал то, что делалось в самонаблюдении в мировой психологии и философии. Очевидно, он работал с самонаблюдением и сам. Поэтому его рассказ о рассуждении принципиально отличается от того, чем стали рассказы о «рассуждающем мышлении» в последующей психологической парадигме.

В отличие от Выготского, Кравков не поминает Введенского, но с точки зрения построения тела науки, его «Очерк психологии» 1925 года — предвестник классической Общей психологии Рубинштейна, а значит, и всех последующих учебников психологии. Он начинается естественнонаучно, не имеет глав, посвященных разуму, но зато впервые, вслед за работой Лазурского, вводит раздел «Мышление».

Но по содержанию этот раздел еще принадлежит предшествующей эпохе, и в нем явно ощущается работа самонаблюдения. «Очерк психологии» писался по идеологическому заказу и издавался «Работником просвещения» именно как первая попытка построения «выдержанного марксистского руководства по психологии». Это снаружи и очевидно. Но за этим скрывается другой путь, которым могла пойти психология.

Психология выбрала то, что навязывала ей, начиная с 1929 года, государственная идеологическая машина. Путь, предложенный Кравковым, был закрыт и стал тупиком. И сам Кравков сбежал, подобно Лурии, в пограничье с физиологией. Но закрыл этот путь всего лишь выбор, и его можно открыть, хоть прямо сейчас.

Начинается глава «Мышление» с попытки мягко отспорить у озверелых в то время рефлексологов и реактологов право говорить о психологии психологически:

«Наше взаимодействие с противостоящим нам миром сравнительно лишь в очень немногих случаях осуществляется путем простого рефлекса, когда то или иное впечатление, в силу анатомического устройства нашей нервной системы, тотчас же и неизменно влечет за собою определенное ответное действие. В громадном большинстве наших жизненных случаев реакция оказывается совсем не столь непосредственной и стереотипной» (Кравков, Очерк, с. 116).

Далее Кравков описывает иные способы действий, помимо физиологических реакций, которые выявляются, стоит нам столкнуться с «совершенно новыми положениями, в которые жизнь нас порою ставит». Это может быть перебор случайных действий или подражание лучшим образцам. Но может быть и третье:

«Натолкнувшись, например, неожиданно на то, что хорошо до сих пор запиравшаяся дверь нашей комнаты вдруг перестает запираться, мы не мечемся бесцельно, не воспроизводим чьих-либо чужих действий над этою дверью, не подражаем и кому-нибудь из сейчас окружающих нас лиц, но принимаемся самостоятельно искать причину незапирания двери, сообразно с чем предпринимаем меры и к ее устранению.

Подобного рода действия мы, по справедливости, называем разумными и ставим их в связь с теми мыслительными процессами, которые протекают в сознании субъекта в промежуток времени между получением им впечатления и ответным действием (Там же, с. 117).

Вот это и будет предметом исследования Кравкова в главе с названием «Мышление». Как вы понимаете, «разумные действия» могут относиться к мышлению только в рамках научно-психологического подхода. В действительности они относятся к разуму. И значит, Кравкова, как и Выготского, надо понимать через переводчика. Но он хотя бы прямо обозначил, о чем будет говорить, когда говорит о мышлении.

Что любопытно: Кравков говорит просто, опираясь не на какую-нибудь символическую логику, прибредившуюся в кошмарном сне одному из жрецов математики. Он говорит, опираясь на бытовые примеры, значит, для обычного человека, переводя науку на разговорный язык. Это значит, что он хочет сделать себя понятным. А это знак, — знак настоящего исследования и поиска истины. Муть не нужна, когда ты хочешь получить подтверждение верности своего видения.

В сущности, Кравков, дав всей теме имя «Мышление», показывает: в рамках этого обобщающего понятия мы, как психологи, можем рассматривать все, про что можно сказать, что это мысль. Сюда войдут такие мысли, которые в действительности являются проявлениями рефлекторных реакций. Войдут случайные метания мысли, перебирающие любые всплывающие в сознании образы, войдут образцы лучшего поведения, которые мы собирали годами.

Но войдет то, что называется разумным поведением. По сути, способность думать и решать задачи.

Затем он переходит к описанию того, как происходит думание, и начинает с рассуждения. Других способов думать он не видит, да и рассуждение для него очевидно во многом потому, что описано логикой. И все же об этом стоит рассказать подробно, потому что, в отличие от большинства других психологов, Кравков вводит логические понятия с помощью психологических наблюдений и самонаблюдения.

Глава 2. Рассуждение Кравкова

Я уже говорил, но повторю еще раз: для настоящего психолога, профессионала и прикладника, необходимо владеть школой самонаблюдения. Это первое. Второе требование — работать не с заумной научной мутью, а с тем, с чем человек сталкивается в обычной жизни. И третье — говорить об этом надо на том языке, на каком одна душа понимает другую. Обычный язык — это и есть язык психологии. Настоящей психологии, конечно, не подделки.

Главный признак настоящей психологии — она имеет теоретическую и прикладную части. Прикладной психология становится только тогда, когда работает с тем, что нужно людям. Научная психология работает только с тем, что нужно ей.

Кравков в 1925 году еще пытается сохранить для психологии возможность быть прикладной наукой. Поэтому он выводит теорию из самых простых и понятных бытовых примеров. Его рассказ о работе разума как рассуждении вырастает именно из такого примера, который могут понять все. Возможно, можно было найти пример лучше и короче. Но и такой он навсегда останется классикой психологии, тем более, что сходные примеры использовали и предшественники Кравкова.

Поэтому я приведу его целиком, разбивая на шаги. Тем более, что он говорит как раз о том, как думать, значит, это шаги думания.

«Обратимся к случаям из обыденной жизни, в коих мы вынуждены бываем подумать.

1. Допустим, например, что я, возвращаясь к себе домой, вижу, что на моем письменном столе обычное расположение вещей резко нарушено и царит полный беспорядок. Это обстоятельство вызывает у меня чувство живейшего изумления. Я задаю себе вопрос: что бы этот беспорядок мог значить? Что мне теперь надлежит делать? Моя мысль начинает работать.

2. Новое, необычное впечатление… я пытаюсь так или иначе объяснить, то есть как-либо включить в систему обычных для меня фактов и событий. Может быть, у меня в мое отсутствие был обыск, может быть, произошла кража, может быть, кто-либо из моих домашних искал спрятанные мною и понадобившиеся им ключи и т. д.

3. Мои дальнейшие поступки явным образом будут зависеть от того, какую из этих многочисленных возможностей я приму за истинную: если были воры — надо сообщить в милицию; если беспорядок произведен ребенком — надо просить присматривающих за ним взрослых не допускать этого впредь и т. д. Поэтому мне необходимо на том или ином ответе остановиться. Необходимо о наблюдаемом беспорядке сказать "он есть результат таких-то причин"» (Кравков, Очерк, с. 118).

Вот описание задачи, на примере которой и возможно обучение тому, как научиться думать и рассуждать. Я вставил в пример номера, обозначив шаги, на которые надо разбить исследование примера.

Первый — это не думание, это предшествующее ему состояние, которое Кравков называет изумлением, а Аристотель или Сократ назвали бы удивлением. С удивления начинается философия, как утверждали они. Но сейчас мы отчетливо видим: с удивления начинается думание и движение к пониманию. Это важно лля тех, кто хочет понять, любовью к чему была философия.

Но как это происходит?

Кравков, в действительности, многое пропускает как очевидное. Но в начальном учебнике должно быть названо все. Когда он говорит: новое, необычное впечатление, он не совсем точен. Это не только впечатление, хотя мы и можем сказать: впечатление такое, будто здесь побывали воры. Однако в действительности Кравков описывает сразу два и даже три шага работы сознания: получение впечатлений и сличение их с узнаваниями.

Получение впечатлений — это восприятие. Оно еще доразумно, но его надо различать как обязательно совершающееся действие. Но чтобы сличить эти впечатления с тем образом ожидания, что есть у нас, надо их превратить в образ, доступный для сличения. Чтобы было понятно, представьте себе условного «дикаря», который никогда не видел письменного стола. Поймет ли он, что на столе беспорядок? Для начала ему надо вообще научиться узнавать столы, затем письменные столы, затем создать себе хотя бы самое общее понятие о том, чем может быть порядок на столе… В общем, обрести понятие о том, на чем может быть порядок и беспорядок, и с его помощью сделать из самых непредсказуемых впечатлений образ беспорядка.

Только после этого его можно сличать с образом ожидания.

Это сличение даст определенность, после которой возможен поиск причины. Тогда начинается следующий этап в работе с образами. Теперь мы перебираем все хранящиеся в сознании образы, связанные со столом и беспорядком, подыскивая подходящий для объяснения. В сущности, мы снова сличаем эти образы с образом разгромленного стола.

Предшествующая этому состоянию сознания работа шла как узнавание. Это была работа сознания. Но отличающаяся от создания впечатлений. Эта работа велась с понятиями, значит, это работал разум. Но еще не рассудок.

Для того чтобы заработал рассудок, как раз и нужно определиться с исходными условиями задачи. А они таковы: сличив впечатления с образом ожидания, я понял, что на столе разгром. Я удивлен и задался вопросом: что это может значить? Разум тут же вытащил из сознания все возможные предположения в виде образов, конечно.

И я должен сличить их между собой, и выбрать наиболее подходящий для объяснения. Вот для этого мне необходимо вынести суждение, то есть произвести суд над всеми образами. Так начинается рассуждение, которое Кравков пытается сделать школой рассуждения для психологов, основанной на логической записи.

«Схематически говоря: необходимо к данному подлежащему найти сказуемое, решить: "есть Р". Подобного рода утверждение или отрицание чего-либо о чем-нибудь (об некоем S я утверждаю, что оно есть Р) является суждением.

То, о чем мы утверждаем или отрицаем что-либо, является психологическим подлежащим, а то, что мы о нем утверждаем или отрицаем, есть психологическое сказуемое. В приведенном нами выше примере, суждение о том, чем вызван беспорядок на письменном столе, может составиться лишь в результате известной предшествовавшей работы мысли, лишь в результате процесса рассуждения — одного внимательного восприятия исходного факта для образования суждения здесь недостаточно» (Там же, с. 119).

Я не знаю, нужна ли нам логика для того, чтобы научиться рассуждать. Приведенный пример показывает, что она — не более, чем способ записи того же самого, но кратко и наглядно, как кажется. Иначе говоря, его можно применять, можно и не применять. Если не испытывать особого увлечения к подобным тайным способам передачи обычных мыслей, то формальная запись может сильно затруднить понимание, а значит, и рассуждение. Это очевидно.

Менее очевидно, что таким же способом превратить язык психологии в тайный язык научного сообщества является и использование грамматических понятий — подлежащее и сказуемое. Проще от этого не становится, как и понятней. Но зато позволяет пишущему опираться на какие-то ранее заученные сложные образы, уже имеющиеся в его сознании. Если грамматический образ языка неверен или был неверно понят, неверным будет и всё, что на нем построено.

А то, что грамматики неверны, языковеды кричат постоянно!

Как бы там ни было, и грамматические подпорки, и символические способы записи, подобные математическому языку, являются лишь метафорами, то есть иносказаниями, способами говорить о предмете не прямо, а через облегчающие понимание примеры. Облегчающие ли? Иногда лучше и проще сказать прямо.

Как бы там ни было, но Кравков идет путем наукотворчества, и создает науку о психологии, опираясь на другие науки, в данном случае, на логику и грамматику. Именно с их помощью он начинает рассказ о рассуждении:

«Рассуждение начинается с изумления, с вопроса: "что за непорядок у меня на столе?" За ним следует более пристальное восприятие вызвавшего изумление факта» (Там же).

Начав объяснять рассуждение с помощью метафор, Кравков, как и большинство психологов, сразу же дает себе право на неточность. И оно сказывается во всем. Как вы уже видели, рассуждение не начинается с изумления. Изумление и удивление, конечно, предшествуют рассуждению, но не непосредственно. Если идти с такими допусками, то рассуждению предшествует само событие или мое возвращение домой… Но психология начинается с того места, где психолог рассматривает свой непосредственный предмет — сознание и его содержание, то есть образы.

Конечно, это не сама душа, но это то, что позволяет душе непосредственно проявляться.

Рассуждение не начинается и с вопроса. Вопрос лишь заставляет разум извлечь все имеющиеся образы предположений. Рассуждение начинается как суд над этими образами.

Так же неточно и высказывание, что вслед за вопросом начинается «более пристальное восприятие». Восприятие — действие непроизвольное. Оно не может быть более или менее пристальным. Оно — данность, к тому же мало зависящая от нашей воли. Оно просто идет.

Начинается пристальное изучение! И то не «вызвавшего изумление факта», то есть не стола с его беспорядком. Начинается изучение образов-предположений и сличение их с действительностью. Для чего действительность исследуется глубже:

«Мы выдвигаем ящик стола и смотрим, не пропали ли лежавшие там бумаги и ценные вещи. В зависимости от результатов подобного осмотра, мы строим ту или иную догадку: "это дело рук воров", или "это домашние искали ключ", или какую-либо другую» (Там же).

Опять неточность. Догадки мы «строили» раньше, если вы не забыли. Сейчас мы их проверяем! Мы, конечно, можем и по ходу изучения проверять и перебирать все возможные предположения, но они уже есть в наличии к этому времени. Задача — обрести уверенность в том, что происшедшее понято верно. Тогда правильное предположение будет переведено в состояние условий новой задачи, и станет, по сути своей, описанием образа мира, в котором эту задачу надо решить. В сущности, дальше мы просто будем исходить из этого предположения как из основания для своих последующих действий. Например, побежим вызывать милицию.

Дело это чреватое последствиями, поэтому нам нужна уверенность. Вот мы и проверяем свои предположения. Все просто, но Кравков, заявив логическую метафору, вынужден уходить во все большие сложности. Тем не менее, его описание остается верным, хоть и чуточку переусложненным:

«Мы не останавливаемся, однако, всегда на первой всплывшей у нас догадке; мы ищем основания для нашей уверенности в том, что она истинна, что данное S действительно есть Р. Для этого мы вскрываем содержание сделанного допущения, выводим вытекающие из него следствия и сопоставляем их с тем, что дает нам внимательное рассмотрение исходного факта.

Допустив, что "беспорядок есть дело рук воров", я делаю естественные вывод, что воровство всегда сопровождается похищением ценных вещей; смотрю, соответствует ли это следствие наличной действительности. Если да, и все ценные вещи, бывшие на столе, действительно пропали, — я полагаю свою догадку истинной; если же нет и, несмотря на полный кавардак на столе, ценные вещи с него никуда не исчезли, — я уже отбрасываю мысль о ворах и обращаюсь к построению и проверке одного из других возможных допущений» (Там же).

В сущности, прекрасное описание, если бы его не замутняла силлогистика. Естественные допущения и естественные выводы и заключения, как вы видели в самом примере, вполне достаточны для решения подобных бытовых задач. Так что, вполне уместно применить здесь «бритву Оккама» и исключить из использования лишние сущности.

И тогда мы получим, что рассуждаем мы, делая допущения. Но что это такое? Ведь до этого мы говорили о предположении. Разве это не одно и то же?

Если вглядеться в описание, то станет очевидно: пока у нас были предположения, мы перебирали их в уме. Но как только мы избрали считать одно из предположений возможным, мы сделали его допущением, то есть допустили мысль о том, что это и есть настоящая причина беспорядка. С этого мгновения мы стали иначе относиться к этому образу, как будто он и есть правда, и тут же стали проверять его на соответствие действительности.

Включилась же эта проверка с помощью развернутого устройства допущения: если это так, то должны быть такие-то и такие-то признаки.

И тут же подключили второе устройство с если: если я хочу найти эти признаки, мне надо сделать такие-то и такие-то действия. Тут же были извлечены из сознания образы этих действий, и я принялся открывать ящики и целенаправленно искать ценные вещи. Либо их отсутствие.

Это значит, что связка, если — то, является в действительности чем-то, что вызывает к жизни решения, которые заставляют наш разум работать и производить действия с сознанием. Значит, это не связка слов, и даже, похоже, не просто связка образов. Это какое-то состояние сознания, вроде морщины на нем, которая заставляет разум бежать по себе, как по колее…

Я, конечно же, говорю условно. И пока лишь собираю необходимый мне материал, создаю приблизительное описание исследуемого мною явления. И все же, мне думается, за тем путем, который был предложен Кравковым, и который я попытался рассмотреть, лежит дорога к настоящей прикладной психологии.

Более того, психология владеет такими средствами понять рассуждение, какими не владеет ни одна другая наука. Поэтому к рассуждению психологии просто необходимо будет еще вернуться. Пока же я делаю вывод: для основ науки думать психология рассуждения является школой изучения этой способности нашего разума.

Жаль только, эта психология уже почти вся в прошлом…

Глава 3. Рассуждение Кравкова (продолжение)

Следующий урок рассуждения Кравков выводит из другого, столь же простого, примера. Начинается он, как и в прошлый раз, как пример науки думать. Я разбиваю его на шаги:

«Я повертываю включатель электрической лампочки, но она не загорается. Это для меня неожиданность, и я удивлен.

Задаю себе вопрос: отчего бы лампочке не гореть?» (Кравков, Очерк, с. 119).

Дальше Кравков опускает имена шагов, и я буду их добавлять, чтобы сохранялась, так сказать, школа. В данном случае надо добавить, что, задавшись вопросом, я начинаю строить предположения, что, в действительности, означает, что разум начинает извлекать все имеющиеся у него образы возможных причин случившегося.

«Возможно, что она перегорела, возможно, что порвался провод, возможно, что перегорели предохранительные пробки, возможно, что она просто недостаточно плотно ввинчена и т. д.

Прежде, чем остановиться на одном из этих решений, я принимаю одно из них, делаю из него соответствующие выводы, смотрю на согласие или несогласие их с тем, что имеется в действительности, и в зависимости от этого, принимаю его или же перехожу к подобному же примериванию прочих возможных допущений» (Там же).

Как вы понимаете, «делать соответствующие выводы» можно только в рамках рассуждения или исследования. Но даже если это исследование, вроде дополнительного пощелкивания выключателем или подкручивания лампочки, ему предшествует рассуждение, начинающееся с введения условия: если это лампочка недостаточно вкручена, надо ее докрутить…

После этого рассуждение замирает, пока я не поработаю руками и не получу образ хорошо вкрученной лампочки. Тогда я делаю вывод не из состояния лампочки. А из того образа, что получил: это не решение, надо искать другую причину.

В общем, пример чрезвычайно очевиден в силу своей простоты, и Кравков использует его для перехода к более отвлеченным предметам, а значит, к использованию в рассуждении отвлеченных понятий. К сожалению, его снова сносит в попытки привить к простому и всем понятному рассуждению разума логические ветви, делающие пример научнее и мутнее.

«Когда перед нами встает необходимость сделать выбор между несколькими различными возможностями поведения (например, заняться ли нам сейчас же практической деятельностью, или же продолжать доканчивать свое образование), то, — если только мы не решаем следовать лишь непосредственно более приятной перспективе, — мы оказываемся вынуждены опять-таки рассудить, будет ли полезнее для нас и для общества, если мы сейчас же выйдем из школы, или же если мы проучимся в ней до полного окончания курса.

Иными словами, нам опять-таки надлежит вынести и обосновать то или иное суждение. Если мы "оставление сейчас школы" назовем через S1, а "наиболее полезное для себя и для общества поведение" Р, то разумно выбрать между нашими двумя возможностями и будет означать принять суждение "S1 есть Р" или "S1 не есть Р" за истинное» (Там же, с. 120).

Чем хороши эти ранние попытки Кравкова играть в логические игры, так это очевидностью того, насколько они искусственны и не нужны для действительного рассуждения. Нигде в примерах Кравкова мы не можем углядеть, что знание всех этих S и Р облегчит нам решение задачи. Если, конечно, нашей задачей является то, что описано в примерах. Но вот если наша задача — сдать экзамен придурку-преподавателю,'который измывается над студентами, или войти в сообщество ему подобных, тогда польза логики для психолога становится очевидной.

Правда, задача тогда незаметно подменяется и становится действительно похожей на школьную задачу, когда нас заставляют решать задачи физические, химические и математические не затем, чтобы с их помощью решать задачи жизненные, а затем, чтобы получить образование, соответствующее идеологическим требованиям общества, избравшего стать современным.

Это значит, что, решая школьные задачи, мы их решаем ради решения задачи более высокого порядка, и рассуждение наше становится двусложным: чтобы получить свободу от садиста, надо научиться решать эти задачи. То есть: чтобы решить мою задачу, надо решить задачу ему. Это как с ребенком: хочешь провести вечер в свое удовольствие — иди читай сказку маленькому палачу.

После инъекции логистики, Кравков начинает сам слегка плавать, будто утерял ясность сознания, поэтому его вывод надо принять с настороженностью:

«Таким образом мы можем видеть, что в мышлении мы стремимся всегда к установлению обоснованного суждения.

Суждение же есть, как мы уже упоминали, утверждение или отрицание чего-либо о чем-нибудь, т. е. есть всегда установление отношения между предметами. Поэтому-то установление соотношений между предметами мы и можем считать основной и характерной функцией мышления» (Там же).

Во-первых, каким образом? Из предыдущего примера никак не следует, что «мышление» стремится «к установлению обоснованного суждения». Там лишь Кравков заявляет, что «нам опять-таки надлежит вынести и обосновать то или иное суждение» с помощью силлогических символов.

Во-вторых, что такое суждение? То, что суждение же есть, как мы уже упоминали, утверждение или отрицание чего-либо о чем-нибудь, мы опять же не выводим из примеров, а узнаем от Кравкова в точности таким образом, как это делают логики, а не психологи:

«Схематически говоря: необходимо к данному подлежащему найти сказуемое, решить: "S есть Р". Подобного рода утверждение или отрицание чего-либо о чем-нибудь (об некоем S я утверждаю, что оно есть Р) является суждением» (Там же, с. 118).

В худших традициях логики Кравков в данном случае не выводит понятие суждения из жизни, а навязывает нам, что считать суждением, по принципу: договоримся утверждение или отрицание чего-нибудь о чем-нибудь называть словом «суждение».

Это «суждение» есть лишь имя, заимствованное из обычного языка и используемое логиками для обозначения чего-то своего. Возможно, оно даже совпадает с тем, что считал суждением народ, и что считает суждением наш язык. Но это, можно сказать, случайность, в общем-то, даже мешающая чистоте науки. А поскольку Кравков сильно увлекался Гуссерлем, подобная чистота психологии от психологизма могла иметь для него значение и уж точно пробиралась в его рассуждения неосознанной.

Ну, и третье: при чем тут мышление, если все это время мы говорили о рассуждении, а временами Кравков проговаривался и поминал разум? Но это между строк: в рамках условной системы понятий, используемой психологами, где мышление есть родовое имя для всего, что мы можем наблюдать в своем сознании, можно считать, что такой вывод условно верен. Условно — в логическом смысле. В психологическом, как я показывал уже раньше, он не верен, что означает, что он верен в рамках условного рассуждения, но не соответствует действительности человека.

Но это мелочи, ведь мы говорим не о человеке, а о его способности рассуждать!..

Дальше Кравкова уносит в тот поток мысли, что создал Вильям Джемс в своих «Беседах с учителями», и он начинает вещать что-то педагогическое для учителей, желающих испортить жизнь школьникам с помощью суждений и силлогизмов.

Это я оставляю для настоящей науки и расстаюсь с Кравковым на том рубеже, до которого он был хорош и просто рассказывал, как надо думать, рассуждая. Думается мне, что эта часть его психологии когда-нибудь будет признака классикой и оценена по достоинству.

Глава 4. Рассуждение Челпанова

Георгий Иванович Челпанов (1862–1936) был, кажется, последним русским психологом, который писал о душе. При этом он очень хотел делать научную психологию, создал лучший в мире Институт экспериментальной психологии и вообще уделял немало внимания тому, как сохранить душу в психологии, несмотря на высшую нервную деятельность.

В итоге он оказался между двух стульев: «следует признать, что учение о душе и учение о душевных явлениях составляют две части одной и той же психологии» (Челпанов, Учебник психологии, с. 2), — и был выкинут из науки и своего Института победившими марксистами. Это было жестоко, но истина не может быть предметом договора и примирения враждующих сторон. Она такая, какая есть.

Челпанов старался примирить и в итоге дотянул на посту директора Института до 1924 года. Дальше его двойственность была нетерпима. Если бы он не заигрывал с естественной наукой, он не дотянул бы и до этого времени, но зато его книги остались бы в веках, как выражение либо крайней ошибки, либо наиболее близкого к истине пути. Сейчас они оставляют немножко жалкое впечатление, поскольку двойственность его проявляется во всем…

Вот например:«…рациональная же психология разрабатывается путем умозрения, умозаключения или рассуждения (от латинского ratio, что значит "разум ")». (Там же).

Как это понимать? Не мог же Челпанов действительно считать, что русские научились рассуждать с помощью прививки латинского ratio? Очевидно, он говорит о том, что русское слово «рассуждение» происходит от ratio? Глупо. Но и это не всё! Как русский человек мог связать рассуждение с разумом, а не с рассудком?

А Челпанов и не русский, когда пишет эти строки. Он — психолог, член сообщества, ограниченный его языком и правилами. Можно сказать, сильно ограниченный психолог. У него есть лишь тот набор кубиков, которыми снабдила его его наука. Поэтому у него рождаются высказывания, возможные только в сообществе, которое искусственно сузило свои знания о мире тем, что можно вывести путем картезианского рассуждения из оснований, избранных все тем же Декартом.

И вот эта зажавшая уши, рот и глаза обезьяна, пишет:

«Умозрение именно означает познание при помощи разума в отличие от познания посредством опыта. Как мы видели выше, существование души есть предмет умозаключения, умозрения» (Там же).

Психолог той поры либо ВЕРИЛ в душу, либо НЕ ВЕРИЛ. Но мысль о том, что душу можно не вывести путем рассуждения из исходного когито Декарта, а познать, просто выйдя из тела, ему даже не приходила на ум. И в то время люди переживали клинические смерти, и в то время путем упражнений или усилий психолог мог сам испытать внетелесные состояния, но он этого не делал! Просто потому, что это еще не было введено в научный оборот.

Ушки и глазки настоящего ученого должны быть прочно запечатаны для всего, что еще не одобрено общественным мнением его сообщества. Психологи — сверхнравственные мальчики и девочки!

Сообщество не говорило о рассуждении, оно составило корпус основных понятий своей науки, и психолог не имеет права прямо говорить о том, что видят его глаза. Даже если это око души. Поэтому у Челпанова в его оглавлении нет разделов ум, разум, рассудок. У него, как и полагается, есть представления, память, понятия, речь, а также суждения и умозаключения.

Челпанов излагает начальный курс психологии для гимназий, поэтому он подчеркнуто отстранен и приводит правящие мнения обо всех важных понятиях своей науки. Но при этом он все же верил в душу, а значит, видел свою науку иначе, чем побеждавшие естественники. И у него все равно прорываются такие взгляды, которые после него уже не вмещались в тело науки.

У него есть представления, понятия, речь, суждения и умозаключения и нет того, что их использует. Они просто есть у человека, как и голова, которой он кушает. Это научная традиция или мировоззренческое требование: не говорить о разуме и рассудке как свойствах или способностях души. И традиция стойкая, живущая до сих пор.

Для примера беру «Историю и философию науки», только что вышедшую из типографии в 2008 году и пишущую о том же предмете:

«Третий этап в развитии отражения — отражение в социальной системе. Здесь отражение принимает форму человеческого познания и его результата — знания. К ощущениям, восприятиям, представлениям и образному мышлению, имевшимся у высших животных, у человека прибавляется понятийное мышление, или разум.

Он включает в себя три формы — понятия, суждения и умозаключения».

Что такое «формы», которые включает в себя разум? Как может разум вообще включать в себя какие-то формы? Эти «формы» использованы авторами лишь для связки слов в предложении, чтобы не ломать голову и не искать настоящего имени. А может, и хуже: чтобы не использовать то имя, к которому относятся эти частные понятия, так сказать, чтобы не множить сущности, без которых и так можно обойтиться!..

Но что делает разум? Он думает, разумеет. Стало быть, понятия, суждения и умозаключения — это то, что обеспечивает думание, разум думает с их помощью. Или рассуждает. Челпанов выдаст эту маленькую тайну в своем Учебнике. Но насколько он верен традиции! Судите сами:

«Мышление же при помощи понятий, мышление о вещах вообще без слов невозможно. Слово есть знак вещи вообще. Понятия могут осуществляться только в том случае, если у нас в уме есть какие-нибудь заместители, знаки и главным образом слова. Способность мышления при помощи понятий называется разумом.

Она присуща только человеку, потому что человек обладает способностью речи… Животное может иметь элементарные мыслительные процессы, может иметь представления единичных вещей, но не может иметь общих представлений или понятий…» (Челпанов, Учебник психологии, с. 134).

А дальше он излагает понятия, суждения и умозаключения. Пока наука верна себе в своей искусственной слепоте. Но все же Челпанов — это не эпигон, не простой перепевала общепринятых глупостей.

Вот его определение умозаключения:

«Чтобы закончить обзор познавательных процессов, нам следует рассмотреть еще тот процесс, который называется умозаключением. Если нам дается два или несколько суждений и из них необходимо вытекает новое суждение, то такой процесс называется умозаключением или рассуждением» (Там же, с. 142).

Умозаключение психологии — это и есть скрытое рассуждение!

А заключается оно в использовании уже известных суждений для выведения новых. По крайней мере, таково понимание рассуждения Челпановым. Поэтому важно понять, что есть для него сами суждения. Что касается умозаключений, то Челпанов различает их всего три вида: индукцию, дедукцию и «умозаключение от частного к частному».

То есть умозаключение от частного к общему, от общего к частному и от частного к частному. Два первых вида лучше изучать по логике, последний Челпанов поясняет примером:

«Если ребенок обожжется на свече, то он не решается больше подносить руку к свече, думая, что он обожжется» (Там же, с. 143).

Что же касается суждений, то тут Челпанов настолько интересен, что об этом стоит рассказать особо.

Глава 5. Суждения Челпанова

Итак, исходное определение рассуждения у Челпанова было таким: Если нам дается два или несколько суждений и из них необходимо вытекает новое суждение, то такой процесс называется умозаключением или рассуждением.

Не буду придираться к тому, что, с психологической точки зрения, сведение рассуждения к умозаключению с очевидностью сужает понятие рассуждения. Челпанов не только психолог, но и логик, и он болеет логичностью. Не в смысле качества рассуждения, а в смысле использования понятий логики. Поэтому в данном случае он просто потерял себя как психолога и пытается быть круче психологов, поскольку он — логик и знает что-то такое, чего психологи должны бояться. И слушаться!

Поэтому, чтобы понять Челпанова, надо сличать его Психологию с Логикой. И как ни странно, это сличение показывает, что он искусственно вбивает себя в более узкие рамки, чем позволяли ему его способности. По крайней мере в отношении рассуждения.

Это очевидно, когда читаешь его «Введение в философию». Георгий Иванович был умный и знающий человек. Он был одарен и не предавал свою душу. Но все же он не был в полной мере философом, хотя и писал философские работы. В Предисловии к первому изданию «Введения в философию» в 1905 году он пишет: «Для изучения настоящей книги необходимо предварительное знакомство с элементами логики и психологии» (Челпанов, Введение, с. VIII). А далее предлагает как раз свои учебники логики и психологии.

С действительно философской точки зрения — это обман и самообман. Философия должна была закладывать основы и начала для логики и ставить требования перед психологией, задавая ей направление поиска. Психология может предшествовать философии, только если философия — это наука о человеке, скажем, гносеология или теория познания. Тогда психология — это то орудие, которым добываются знания о действительности.

Но «Введение» Челпанова — это классический учебник рубежа девятнадцатого и двадцатого веков. Он, конечно, поминает гносеологию, но лишь в историческом смысле, то есть как рассказ о воззрениях других философов. А затем уходит к онтологии и космологии. Философия, как ее видит Челпанов, отнюдь не есть наука, которая заказывает психологии исследования. Она лишь учитывает ее.

Это значит, что требование Челпанова предварительно знать логику и психологию выдает потребность не в основах и началах, а в языке. Чтобы понимать философов той поры, уже требуется владеть непростой терминологией, отличающейся от живого языка. Философия уже далека от мудрости, как ее понимал народ. Философ уже не мудрец, а Мыслитель, и звучит гордо…

При этом в первой же главе, посвященной задачам философии и ее методу, Челпанов попросту и по-бытовому проговаривается:

«В настоящее время философы всех направлений признают, что возможен только один способ познания, именно, познание при помощи опыта и наблюдения, руководимого рассуждением» (Там же, с. 2).

Не стоит надеяться, что он сам осознал, что сказал. Дальше он к этому не возвращается. В действительности он лишь отразил спор между немецкой и английской школами философствования, между эмпиризмом и немецким идеализмом. Идеализм, как казалось, постигает истину исключительно с помощью рассудочного созерцания работы «чистого разума», а эмпиризм требовал признать, что никакого чистого разума нет, а есть лишь понятия, извлеченные из жизненного опыта.

Так что это «рассуждение» Челпанова совсем не то же, что и в утверждении, что рассуждение есть умозаключение. Это рассуждение — вполне бытовое понятие, описывающее то, как, к примеру, делал философию Кант. А Кант, безусловно, не только умозаключал. Он — рассуждал, но шире, в общем, лучше бы сказать: мыслил! Да вот — выскочило! Кстати, никто из философов в действительности не делал такого заявления, что рассуждение должно руководить наблюдением над опытом. Это Челпанов вывел из собственных наблюдений за тем, как делается философия в де й ствител ьн ости.

А в действительности все философы, которые сказали хоть что-то свое, рассуждали, пытаясь понять то, что открывалось им при наблюдении за собой и другими людьми. Это рассуждение в широком смысле.

И тем не менее: рассуждение — это то, что должно руководить наблюдением и опытом, а значит, и познанием. Вот действительно философский подход. Если философия — это любовь к мудрости, она должна руководить тем, как постигается истина и добывается мудрость, задавая соответствующее мировоззрение. Задавая его, безусловно, с помощью философского, а не логического или математического рассуждения. И тогда логика и психология оказываются орудиями этого рассуждения и должны изучаться после того как станет ясно, как и для чего их применять.

Но Челпанов советует начинать с логики, и я последую его совету, чтобы понять ход его мысли. Итак, мне нужно понять, что такое рассуждение, сведенное к умозаключению, которое состоит в выведении из имеющихся суждений нового?

В 13 главе его «Учебника логики» есть раздел, который так и называется — Определение умозаключения:

«Теперь мы рассмотрим умозаключение или рассуждение, которое представляет собою наиболее совершенное логическое построение. Умозаключение получается из суждений, и именно таким образом, что из двух или больше суждений с необходимостью выводится новое суждение. Это последнее обстоятельство, именно выведение нового суждения, особенно характерно для процесса умозаключения.

Итак, умозаключение есть вывод суждения из других суждений, которые в таком случае называются посылками, или предпосылками» (Челпанов, Учебник логики, с. 70).

Челпанов нигде не доказал, что рассуждение и есть умозаключение. Он просто навязал читателям их тождество. В его изложении встречаются убедительные выражения вроде: «с необходимостью выводится» и «особенно характерно». К ним сразу же хочется придраться: это лишь «правильная речь» для изложения логики, или же нас в чем-то хотят убедить? К примеру: всегда ли при умозаключении из суждений новое суждение выводится с необходимостью? И: а что менее характерно для умозаключения, чем выведение нового суждения?

Далее Челпанов перечисляет виды умозаключений, как делал это и в «Учебнике психологии». Правда, теперь их оказывается больше, что показывает логику как подробно разработанную науку. Но пока меня больше занимает то, из чего состоит рассуждение, то есть собственно суждения. Умозаключение, безусловно, используется в рассуждении, как, например, и слова, знаки или понятия, но само это слово предполагает какие-то действия с суждениями. Вот их я и хочу понять.

В «Учебнике психологии» Челпанов дает лишь сокращенное описание понятия «суждение». Оно искажает действительное понимание самого Челпанова:

«Мы рассмотрели такие познавательные процессы, как ощущение, восприятие, образование общих представлений…

Чтобы определить, что такое суждение, мы рассмотрим несколько примеров суждений. "Этот человек честен" есть суждение. "Железо проводник теплоты" есть суждение. "Растение есть организм" — суждение. Из этих примеров мы видим, что в суждении мы приводим в связь два представления, мы устанавливаем между ними то или иное отношение» (Челпанов, Учебник психологии с. 137).

Я не хочу сейчас обсуждать убеждение Челпанова и всего научного сообщества в том, что суждение является «познавательным процессом». Если считать познанием не то, что дает знания о действительности, а то, что производит определенный вид образов, которому можно дать имя «знания», то такая точка зрения имеет право на существование. Но вот понятие представления оговорить необходимо.

Дело в том, что Челпанов строго следует за кантианской традицией делить все имеющиеся в нашем сознании образы на низшие и высшие, используя слово представление не в том смысле, в каком его использовал народ, а жестко приписывая ему искусственное значение, придуманное Кантом. Его «представление» — это не сложный образ, могущий включать в себя даже понятия, который ты представляешь себе, а простейший образ, каким ощущение запечатлевается в нашем сознании.

Для русского языка этот психологический термин есть простая подмена слова «образ» на термин тайного научного языка «представление»:

«То, что является в нашем сознании, когда какое-либо ощущение возобновляется или воспроизводится, называется представлением, идеей, образом» (Там же, с. 65).

Это значит, что суждение — это не установление отношений между представлениями, а установление отношений между образами в самом широком смысле этого слова. В том смысле, в каком образом может быть и простейший образ восприятия, который мазыки называли истотой, и понятие, и представление. Понятое так, суждение превращается в то, что называлось в психологии ассоциацией. Возможно, искусственной. Очевидно, Челпанов чувствовал слабость такого определения и поэтому уточнил:

«По общепринятым воззрениям, в суждении мы высказываем или утверждаем что-либо относительно чего-либо» (Там же, с. 138).

Вот это сущностное дополнение. На мой взгляд, именно в нем и скрывается понимание. Хотя я воспользовался бы для выражения этой же мысли русским языком: в суждении мы судим. Но тогда потребовалось бы определить, что значит судить? И тут пояснение «утверждаем» может помочь. Похоже, судя, мы утверждаем, то есть делаем нечто твердым, как при закладке оснований. Для чего? Для того же рассуждения, то есть для движения мысли, для думания…

Вынося суждение, мы создаем те опоры, которые считаем соответствующими действительности и потому позволяющими двигаться к истине. Мы считаем… не более! И делаем мы это чаще всего в речи. Так речь становится убедительной. И так в ней отражается наш поиск путей к истине. Поэтому появляется соблазн посчитать этим путем саму речь и посчитать законы, правящие речью, законами познания…

«То представление, о котором что-либо высказывается, называется субъектом, подлежащим; то представление, которое называет, что именно высказывается, называется предикатом, или сказуемым» (Там же).

Из этого объяснения стоит запомнить только то, что субъект — это подлежащее, а предикат — сказуемое. И то только для того, чтобы понимать формальную логику, потому что она стала наукой о языке, почти двойником грамматики.

В «Учебнике логики» это очевидней:

«Суждение есть известное умственное построение, но, будучи выражено в словах, оно называется предложением.

Грамматический анализ предложения. В предложении мы всегда высказываем что-нибудь относительно чего-нибудь. То, относительно чего мы высказываем, называется подлежащим, субъектом, а то, что мы о нем высказываем, называется предикатом, сказуемым» (Челпанов, Учебник логики, с. 42).

Дальше идет условный язык, отражающий узкий взгляд на предмет. Сразу появляется искушение задавать вопросы. Например: в каком смысле говорится, что в предложении мы всегда высказываем что-нибудь? А если мы спрашиваем, это тоже высказывание? Тогда, в каком смысле? И так далее.

Точно так же условны и уязвимы и все остальные построения Челпанова, как только он начинает излагать логику:

«Познание и суждение. Если бы у нас были одни только представления и понятия, но не было бы их соединения или связи, то могли бы мы сказать, что у нас есть познание? Конечно, нет. Познание может быть только в том случае, если мы имеем дело с истинностью или ложностью; а вопрос об истинности или ложности возникает только тогда, когда между понятиями устанавливается известная связь; это бывает именно тогда, когда мы судим о чем-нибудь» (Там же).

Так и рвется: совсем дурак, что ли?! Логика каким-то магическим образом лишает философов разума, и они начинают бредить в неведом сне. Судите сами: у вас есть образ чего-то, что вы увидели, и даже больше: у вас есть понятие о чем-то, с помощью которого вы совершаете какие-то важные действия и выживаете в этом мире. Эти образы пришли путем прямого восприятия действительности и настолько ей соответствуют, насколько только это доступно нашим органам восприятия.

Конечно, они ложны в силу своей неточности, и орел мог бы рассмотреть эту вещь точнее, а волк разнюхать лучше. Но уровень нашего восприятия — это данность и предел истинности, определяемый нашим воплощением. Эту «ложность» можно не учитывать или, как говорится, выносить за скобки. Главное, что истинность этих образов достаточна для выживания, и значит, они соответствуют действительности. И это однозначно свидетельствует: мы знаем мир. У нас есть познание. И оно не ложно.

Но вот когда мы начинаем судить о чем-то, устанавливая связи между понятиями, мы уходим от действительности к содержанию своего сознания. И тогда действительно появляется возможность ложности или истинности. Но не познания, а суждения!

Для живого человека это — отвлеченный предмет, никак не подрывающий качество его познания мира. А для логика и философа — это подмена всего познания. Его познание — это не познание действительности, а познание истинности или ложности его суждений!..

А что же происходит у него со всем остальным познанием мира, запечатленным в огромном Образе мира и во всем содержании его сознания, когда философ убеждается, что его суждения ложны? Может, они отменяются, и философ вдруг теряет способность ходить, писать, выбирать вино себе к обеду?

Заигрались. Но и бог с ними.

Зато в этой куче мусора, которое назвали логикой, есть зерна действительно любопытного. Любопытного, если отбросить грамматический взгляд на суждения и сохранить только основное, а именно то, что суждение — это установление связи между двумя образами. Причем установление именно такой связи, которая позволяет вывести следующее суждение, становящееся опорой для рассуждения. Если идти не от грамматики, а от живого языка, то суд — это оценка и вынесение решения о том, как поступать с тем, что мы рассматривали. Это решение и воплощается в той опоре, что мы создаем, устанавливая связь между образами.

Вот о природе этой связи Челпановым сделано красивое наблюдение, которое я бы не хотел упускать.

«Уверенность или вера. В суждении самым существенным является утверждение; без утверждения не могло бы быть суждения. Но для того, чтобы я мог что-нибудь утверждать, я должен иметь уверенность в том, что утверждаемое мною имеет объективную реальность, что оно существует в действительности, а не только в моем сознании.

Если я утверждаю, что "доска черная", то это происходит от того, что я уверен, что вне меня существует предмет, который называется доской и которому присущ черный цвет. Если бы у меня такой уверенности не было, то я не мог бы высказывать указанные суждения. Простого соединения представлений было бы совершенно недостаточно для образования суждения» (Челпанов, Учебник психологии, с. 138).

В сознании философов всё так запутано! Декартово когито, то есть утвержденная им исходная точка рассуждения — я мыслю, значит, я существую — замкнуло философов на самих себя. Они уверены, что они рассуждают сами по себе, независимо от других людей, а речь используют лишь по чистой случайности, поскольку так исторически сложилось. И их внутренняя речь — это прямое отражение действительного познания мира.

На самом же деле речь нужна для общения с другими. И когда у философа появляется утверждение, что «доска черная» или «теперь день», это лишь вырванный из потока жизни кусок действительного общения с другими людьми. И проверять его на истинность надо не по внутренним ощущениям, а по тому, как это помогает другим людям действовать и жить.

Если твое высказывание-утверждение использовано другими так, как это ожидается, суждение было верным. Если же они усомнились, оно сомнительно. А если они предлагают тебе полечиться, суждения твои ложны.

Речь рождалась как орудие, облегчающее выживание не человека, а людей, общества в этом мире, то есть на Земле. И если высказывания верны, то верны они именно в том смысле, что другие люди при их ограниченной, как и у тебя, способности восприятия все же действуют верно относительно того, на что ты им указал своим суждением. Это предназначение речи и одновременно ее ограниченность как орудия. Этого нельзя не учитывать.

Если за речью и есть логос, то не в ней, а там, где живет разум. Поэтому действительным способом судить о том, насколько верны наши высказывания, является их использование в общении с другими людьми. Но это относится лишь к простейшим высказываниям, которые соответствуют действительному миру с очевидностью, то есть напрямую описывая вещи или действия людей.

Но люди имеют сложное сознание. Их телесные действия отражают образы, сложенные в их сознании из множества понятий. Люди могут сложить их неверно или иметь намерение обмануть. Вот для этих случаев и требуется искусство логики или способность как говорить убедительно, так и понимать тех, кто говорит убедительно, то есть пытается обманом заставить тебя сделать что-то выгодное ему.

«Уверенность может иметь различную степень. Если уверенность достигает наивысшей степени, то суждение, которое мы составляем, представляется нам вполне достоверным. Например, я уверен, что в настоящий момент — день, а не ночь. Эта уверенность достигает высшей степени, а потому суждение "теперь день" приобретает для меня наибольшую достоверность.

Но иногда уверенность, которая у меня бывает, когда я высказываю суждение "А есть В", достигает такой же степени, как и уверенность, с какою я мог бы произнести суждение "А не есть В". Тогда я не могу утверждать, что "А есть В", я воздерживаюсь от такого суждения…

Это будет тем психическим состоянием, которые мы называем сомнением, колебанием…

Таким образом мы видим, что уверенность является существенным элементом акта суждения. Поэтому полное определение суждения будет заключаться в следующем: суждение есть такой акт соединения представлений, с которым связывается уверенность в том, что утверждаемая связь представлений имеет объективную реальность» (Там же, с. 139).

Попросту говоря, Челпанов считает суждением лишь такое соединение образов, про которое ты уверен, что оно соответствует действительности.

Это не однозначно. Софисты осознанно использовали суждения, которые никак не соответствовали действительности. Сократ во всех своих беседах намеренно заставляет собеседника судить о вещи то так, то иначе. Собеседник, быть может, и уверен в своих суждениях, но Сократ-то знает, что намеренно говорит нечто не истинное. Однако при этом эти его слова не перестают быть суждениями.

Наверное, надо внести уточнение в это определение Челпанова: в обыденной речи человек, высказывая суждение, уверен, что оно соответствует действительности. Однако философ, логик или обманщик может построить свое рассуждение на заведомо ложных суждениях, и при этом они останутся суждениями, а рассуждение — рассуждением.

В общем, эта часть логики и психологии еще не доведена до совершенства, и описание той действительности, которую она отражает, по-настоящему не сделано. Однако, если отрешиться от того, что можно намеренно использовать ложные суждения, или, вернее, можно искусственно придавать ложным утверждениям вид суждений, то суждение как таковое, очевидно, рождается как непосредственное отражение действительности. И никакого действия, которое мы можем назвать верой, в нем нет и не может быть!

Я гляжу в окно и понимаю: сейчас день. Я это вижу: где место, куда может вкрасться вера? Я сужу об этом по тем признакам, которые научился связывать с понятием «день» с самого рождения. Они просто складываются в образ узнавания, и мне не требуется никакая вера. Но при этом я мог ошибиться. Особенно в отношении сложных явлений. И тогда мое видение ложно. Но не для меня, а для стороннего наблюдателя. И только он в состоянии оценить, то есть вынести суждение, что я верю в свои слова.

Я же в них не верю. Я так вижу!

Очевидно, что имеющееся сейчас в моем распоряжении описание суждения неполно и неполноценно. Им еще надо заниматься.

Глава 6. Психология Владиславлева

Русская психология развивалась в девятнадцатом веке как наука о душе. Это, безусловно, было связано с влиянием православия, которое всеми силами пыталось ограничить духовную свободу русских людей, насаждая цензуру и поддерживая карьеристов и приспособленцев, вроде Магницкого, рвавшихся к власти. Попытки вольнодумства жестко пресекались.

Как ни странно, но именно эта жесткая и прямолинейная политика была использована врагами души. В 1850 году было совершено, как сейчас говорится, заказное убийство русской философии. Философские факультеты были закрыты, и преподавали философию только в Духовных академиях. Казалось бы, официальное православие победило своего врага.

В действительности же оно лишь уничтожило тех, кто сдерживал врагов православия — естественников. В итоге этого деяния образовалась духовная пустота, и ее тут же заполнили шарлатаны от вульгарного материализма, вроде Сеченова, Чернышевского, Антоновича, и прочие террористы, названные Достоевским бесами. В России загремели взрывы, пошатнулся трон, а с ним и главная опора православия.

Чтобы спасти Россию от революции, пришлось пойти на срочные реформы и изменить ее лицо так, что из абсолютной монархии она, на деле, превратилась в монархию условную, точнее, ограниченную. Излишняя жестокость в сочетании с бездумностью были прямым путем к тому положению, в каковое привели Церковь большевики, которые сделали с ней то же самое, что сами церковники проделали с русской философией.

Философия за тринадцать лет умертвления потеряла почти все кадры профессиональных философов. Была утрачена целая культура.

В 1863 году, вслед за первыми реформами, была возвращена в Россию и философия. Первым заведующим кафедрой философии в Московском университете был поставлен профессор Киевской духовной академии Юркевич. А из числа одаренной молодежи были выбраны двое — Владиславлев и Троицкий, — которых отправили на несколько лет стажироваться за границу, а потом и сделали профессорами философии, которые возрождали русскую философскую культуру.

Но это была уже совсем иная философия!

Учитель того самого Введенского, который предложил выкинуть из психологии разум, рассудок и ум, Михаил Иванович Владиславлев (1840–1890) вел в Петербургском университете философию, логику и психологию. Он был поразительно грамотным и очень самостоятельным мыслителем. Наверное, не случайно именно он был назначен ректором Петербургского университета. Начинал он с диссертации «Современные направления в науке о душе». Так что его психология шла в ногу со временем…

В 1881 году он выпускает огромное двухтомное сочинение «Психология. Исследование основных явлений душевной жизни». Это был труд, из которого так или иначе вырастали все последующие психологические сочинения России. Я не смог понять, учитывал ли он русских своих предшественников, вроде Кавелина, Карпова, Голубинского, Авсенева, но зарубежную психологию он знал хорошо. Вероятней всего, русские психологи просто не казались ему стоящими, потому что в отношении «Логики» Карпова он отзывается весьма уважительно.

Это пренебрежение к своим русским предшественникам, вероятно, было вызвано тем, что Владиславлева в рамках психологии занимали иные предметы. То есть не собственно душа, хотя он определенно верил в душу, а некоторые ее проявления, такие как воля и чувства. Он даже придумал, как это видно по второму тому, свой собственный способ измерения чувств, чему очень завидовал Введенский, создавший впоследствии целую лабораторию для подобных работ.

Соответственно, не очень занимало Владиславлева и рассуждение. Причем настолько «не очень», что даже в своей знаменитой «Логике», он избегает этого понятия. Тем не менее, знать Владиславлева психологу необходимо. Его образ работы человеческого сознания гораздо полнее, чем у современной психологии, а его ошибки — показательны для понимания того, как психология стала современной. При этом, даже не называя имен, он отчетливо перекидывает мостик между психологией предшествовавшей и современной.

Итак, Владиславлев был учителем Введенского. И когда Введенский говорит, что вместо разума, рассудка и ума надо использовать имя, которое уже привилось в психологии, он, в первую очередь, имеет ввиду именно своего учителя. Это Владиславлев придумал дать общее имя всему тому, что психолог обнаруживает «у себя в голове». Правда, звучит это у него не так прямо, как у Введенского. Он решает наименовать этот «поток сознания» иностранным словом «рефлексия»:

«Прежде всего сделаем замечания о названиях рефлексии. Одни из них обозначают ее как деятельность, другие именуют ее собственно как способность к известной характерной работе.

В первом смысле, мыслительная деятельность называется рефлексией, мышлением. Способность, из напряжения которой она возникает, именуется рассудком, умом, разумом» (Владиславлев, Психология, с. 313).

Если я правильно понимаю Владиславлева, рефлексия — просто имя «покрасивше» для мышления. И при этом она возникает из способности, которая называется рассудком, умом, разумом, которые Владиславлев не различает. Конечно, он не мог их уж совсем не различать, поскольку прекрасно знал Канта и даже сделал первый перевод «Критики чистого разума». Но там различение было философским и кантианским, попросту, надуманным. А здесь Владиславлев пишет как психолог, и как психолог он избегает этого предмета. Зато он делает предметом психологии мышление:

«Название «мышление» есть имя самой деятельности, которая стремится к познанию предметов. Оно производит мысли, ставит их в разнообразные отношения и образует из них сложное целое. Оно называется логическим, поскольку в своей деятельности сознательно следует логическим законам и правилам…» (Там же, с. 313–314).

Думаю, устаревший язык Владиславлева играет с ним шутку. Мышление называется логическим, ЕСЛИ осознанно следует логическим законам и правилам. Поправил бы я и неоправданное утверждение, что мышление стремится к познанию — это неоправданное сужение понятия. Но в остальном определение очень точное: мышление — это то, что производит мысли и создает из них сложное целое. Но мышление пока меня не интересует. Гораздо интересней следующее определение:

«Слово «рассудок» есть название общепринятое лишь для одной из сторон умственной деятельности, той, которая преимущественно судит о предметах познания; мы рассуждаем, то есть приводим в порядок, разбираем свои мысли, каждому предмету как бы отдаем должное, что принадлежит ему в действительности. Следовательно, упомянутый термин есть название главнейшее для аналитической деятельности ума.

Даже если не ограничиваться таким толкованием разбираемого названия, а принять кантовское, именно, что рассудок есть способность образующая правила, которые прилагаются нами в возможном опыте, то и в этом случае означенное имя будет лишь односторонне обозначать рефлективную деятельность, лишь ту, которая обращена к одному опыту» (Там же, с. 314).

Любопытно, заметил ли сам Владиславлев, что потерял свою рефлексию как «отражение» и заговорил обычным языком об умственной деятельности? Думаю, это он лишь оговорился, потому что в остальной книге он про рассудок забудет и будет творить «научную психологию», которая вскоре после него перерастет в рефлектологию и рефлексологию.

Но пока он точно описывает то, что делает рассудок, а именно то, что Аристотель описывал в «Аналитике», откуда и берется «аналитическая деятельность ума». И если это так, то понятно, откуда взялся и ум, — Аристотель говорил именно о нем. Точнее, о том, что греки называли нус. Таким образом, Владиславлев незаметно перетащил нас из психологии в логику, почему и появляется разговор о правилах.

«"Ум, разум" древнейшие термины, давно уже установившиеся в науке. Введенный первоначально в философии, в качестве перводвижущей причины, еще Анаксагором, термин 'ум "получил со времени Платона и Аристотеля право гражданства в психологии.

Для обоих этих философов ум обозначал высшую теоретическую деятельность души, обращенную к созерцанию вечного и неизменного бытия, то есть идей (у Платона) или вечных неизменных принципов всякого познания (у Аристотеля).

У латинских переводчиков vovg Аристотеля превратился в intellectus «разум», и это последнее имя утвердилось в науке со времени Альберта Великого и Фомы Аквината. В нашем столетии ему дан был ход Кантом, в его «Критиках». По нему, разум вообще есть способность принципов…» (Там же).

В общем, обман. Владиславлев, оказывается, не говорит о разуме или рассудке. Он лишь отдает дань почтения тем мыслителям, которые «дали ход» этим «терминам»… Сам он не имеет насчет этих способностей собственного мнения и не считает их предметом психологии, предпочитая рефлексию:

«Говоря о познавательной деятельности человека, мы будем всего чаще называть ее рефлексией. Название «разум», по устоявшемуся словоупотреблению, обозначает лишь одну высшую деятельность познания, образующую принципы; равно под рассудком подразумевается преимущественно аналитическая умственная деятельность; мышление, как термин логический, неудобен для нас здесь, где мы желаем анализировать эту деятельность не с логической, а психологической точки зрения.

Все указанные названия более или менее односторонне обозначают предмет нашего изучения. Поэтому теперь мы отдаем предпочтение термину «рефлексия», потому что он именует деятельность умственную, каких бы высот созерцания она ни достигала» (Там же, с. 315).

Русская философия сдавала экзамен на владение европейской наукой. Она не хотела творить своё. Ей важнее было догонять и догонять чужое…

Говоря об «устоявшемся словоупотреблении», Владиславлев вовсе не имеет в виду русский язык, он принадлежит другому сообществу, он — человек науки. Поэтому он говорит о словоупотреблении, устоявшемся в науке. Поэтому он не исследует, он анализирует «умственную деятельность» без ума…

Собственно рассуждение Владиславлева не интересовало и больше им в этой работе не поминается.

Вот основание, из которого криво и неблагодарно вырастала вся наша современная психология. Впрочем, что посеешь…

Глава 7. Рассудок Зубовского

До запрещения философии в 1850 году, психология в России была другой. Я приведу лишь один пример, чтобы дать о ней представление. Это — учебник психологии профессора Могилевской семинарии Никифора Андреевича Зубовского, вышедший как раз накануне запрета в 1848 году.

Зубовский не слишком самостоятелен в том, как надо строить науку, он последователь знаменитого немецкого систематизатора философии Христиана Вольфа. Поэтому его работа чрезвычайно подробно раскладывает предмет психологии на составные части. Но при этом Зубовский, именно в силу своей зависимости от школы, отчетливо показывает, какой была психология той поры.

В частности, она содержала полноценный раздел «Рассудок», который после этого исчезает и из психологии, и из философии. Я перескажу этот раздел как можно подробнее, чтобы сохранить эту страницу русской психологии.

Зубовский начинает с параграфа с названием «Предметы рассудка»:

«Впечатления, производимые предметами в душе, получивши в воображении известные формы и сделавшись представлениями, поступают в рассудок. Таким образом, предмет деятельности рассудка составляет все предметы всех миров, получившие первоначальную форму в воображении и, следовательно, прошедшие в душу через чувства или разум действительно или только мнимо» (Зубовский, с. 93).

Когда я писал про Владиславлева, что он перекинул мостик от психологии предшественников к современной психологии, я во многом имел в виду как раз Зубовского. Они удивительно схожи в своих описаниях психологии. Вряд ли Владиславлев мог заимствовать у Зубовского, скорее, это просто одна школа, которую Владиславлев еще застал. Школа эта, безусловно, сильно пропитана кантианством, хотя за ней ощущается и классическая философия.

Представления, поступающие в рассудок — это, безусловно, Кант и его последователи. А вот формы, получаемые в воображении, — это идеи греков. Изъясняйся Зубовский по-русски, и мы бы поняли, что предметом деятельности рассудка являются образы, созданные душой из впечатлений, полученных чувствами. Как пишет Зубовский — в воображении. Под воображением он понимает не то, что мы сейчас. Для него это именно способность придавать впечатлениям образы.

Что же касается образов, приходящих в душу через чувства или разум, тут речь идет о том, что показывал еще Челпанов: мы можем иметь образы либо взятые из опыта, то есть из внешнего мира, либо почерпнутые разумом при наблюдении за собственной работой, то есть из мира внутреннего. Именно об этих мирах и ведет речь Зубовский.

Разуму у него, кстати, тоже посвящен особый раздел. Разум он понимает по-кантиански, как высшую способность к созерцанию, в сравнении с рассудком:

«Чувства внешние и внутренние наблюдают предметы мира внешнего вещественного и мира внутреннего непосредственно. Разум, напротив того, проникает своим взором в совершенства мира Божественного через посредство идей, или представлений, которые находятся в самой душе» (Там же, с. 83).

Идеи оказываются, в сущности, теми же представлениями. Или наоборот. Это означает, что они еще не наполнены для психологии первой половины девятнадцатого века каким-то самостоятельным содержанием. Это лишь новое имя для старых идей, то есть, если говорить по-русски, для образов.

Что же касается рассудка, его отличие от разума можно понять вот из этого высказывания:

«Но ни чувство внешнее, ни чувство внутреннее, которое наблюдает только явления и перемены, происходящие собственно в душе, ни рассудок, который только из готовых начал выводит то, что в них содержится…» (Там же).

Разум способен творить начала, основываясь на которых рассудок ведет свою деятельность. Очевидно, к числу этих начал относятся и образы предметов, представления. Следовательно, их тоже творит разум. Задача рассудка — использование. Как оно осуществляется?

Это понятно из следующего:

«Все, что не произвело впечатления действительного или мнимого в душе и не сделалось представлением, не может быть предметом деятельности рассудка. Ибо, если мы разрешим все произведения рассудка (суждение, понятие и умозаключение) на их части, то найдем в основе их представления, которые со своей стороны все, или во всей целости своей, или по частям, возникают от чувства и от разума.

Если даже мы мыслим что-нибудь не как действительно существующее, но только как возможное, то и в сем случае рассудок только поставляет в новые отношения предметы, поступившие в него от чувства и от разума. Рассудок ничего не творит сам, а действует под тем, что дано ему, и открывает то, что содержится в готовом, данном ему» (Там же, с. 93–94).

Мне думается, это надо отметить себе как действительное наблюдение над работой рассудка: рассудок строит рассуждение из уже имеющихся образов разного уровня сложности — от простейших, до сложных суждений, понятий и умозаключений.

Далее Зубовский описывает способы работы рассудка. Он упускает, что рассудок рассуждает, поэтому нельзя однозначно понять, достаточно ли это описание. Но я перечислю основные виды деятельности рассудка, как их видел Зубовский.

В нее входят различение, анализ или аналитическое суждение, синтез или суждение синтетическое, умозаключение. А затем идут «законы рассудка»: закон тождества, противоречия, исключенного третьего, достаточного основания.

Обо всем этом можно было бы рассказать и подробней, но лучше сделать это в разговоре о логике, потому что Зубовский тут совсем не психолог. К сожалению, редко кто из психологов в состоянии устоять перед искушением логикой и остаться служителем той науки, которая должна обеспечивать и логику, и философию наблюдениями над той действительностью, с которой они заигрывают.

Впрочем, психология еще не вышла из состава философии в то время и привычно излагалась как вводная часть в философию вместе с логикой. Так что Зубовского можно понять. А можно и не понимать, поскольку для моих задач это не имеет значения. Главное — прежняя психология вполне признавала у человека и наличие рассудка и способность рассуждать. Однако глубина этой психологии была явно недостаточной для того, чтобы использовать ее в прикладном смысле.

В любом случае, надо идти за рассуждением к философам.

Заключение рассуждения психологов

Самое неприятное у психологов — это их стремление делать науку. Как только психолог начинает исполнять требования научности, он от поиска истины сваливается в то, чтобы быть честным членом научного сообщества. У всех ученых, которые соблюдают научность в своих исследованиях, есть оправдание: научность — это способ, каким достигается истина.

Проверенный способ! Разработанный многими поколениями предшественников!

Какой самообман! Никто не проверял, чего в научности больше: действительной пригодности в деле постижения истины или же требований, как стать членом научного сообщества.

Точнее, о том, как надо соблюдать научность при ведении исследований, писали довольно много, хотя и спорно, поскольку те, кто заказывает музыку в науке, всегда недолюбливали философию. А без философии все проверки были на уровне прикладном, то есть поближе к технологии и к деньгам. В итоге, научность — это прекрасное орудие обеспечения технологии. Научно — значит, технологично. А раз промышленность берет научную разработку и платит деньги, значит, истина в ней как-то обязательно присутствует!

А вот то, как научность создает образ «настоящего» ученого, не проверяли и не исследовали почти совсем. Антисциентисты, борцы с бесчеловечностью науки, правда, много кричали о том, что такая наука, какой она сложилась на Земле, убьет все живое. А значит, она — орудие ада, а не истины! Их не слушали и не слушают…

Но меня больше интересует не мировоззренческая проверка, а психологическая. Соблюдение «требований научности» превратилось в фетиш, являющийся синонимом требования истинности. Но при этом ученые все больше плодят бессмысленных сочинений, наполненных подгонкой и враньем, лишь бы опубликоваться и защититься. Причем сами научные руководители учат молодежь: ты подгони результаты, но напиши это так, чтобы выглядело предельно научно, и никто не полезет проверять!

Действительно, кому же охота читать эту тоску?!

Требование научности переродилось в прием оформления, придания внешне научного вида сочинениям проходимцев. Если научность и можно использовать для достижения истины, ее с тем же успехом можно использовать и в других целях. Так что научность не оказалась панацеей и не спасла человечество от лжи. Истина по-прежнему остается личной потребностью исследователя, либо философия должна определить пути и способы ведения исследований так, чтобы исполнение ее требований обеспечивало движение к истине.

Собственно говоря, вся философская логика рождалась именно в надежде, что жесткие правила рассуждения обезопасят мыслителя и не позволят ему уклониться от поиска истины. Само по себе это уже смешно и печально, потому что есть попытка подменить деятельность духа мертвыми правилами…

Поиск истины — это все же мое личное устремление, рождающееся из моих решений и позывов души и духа. Если я не хочу искать истину, если я не хочу познать себя и вернуться в тот настоящий мир, откуда я сюда пришел, меня ничем не принудить. Я обязательно найду способ, как обмануть все требования, будь они требованиями науки, закона или нравственности.

Все зависит от человека, который ищет. Если он психолог и не ищет душу, он ищет не истину. Если он логик и не ищет логос, он ищет что-то иное. Если он философ, он должен искать мудрости…

Раздел 2. РАССУЖДЕНИЕ ЛОГИКОВ

Русские логики

Логика — наука иностранная, одна из тех, от освоения которой решается, овладел ли человек европейской ученостью. Русские логики по преимуществу были зависимы от логиков зарубежных. Да и не удивительно: исходные понятия в любом случае приходилось осваивать такие, какие эта наука себе создала.

Конечно, можно было пойти другим путем. Понять, о чем эта наука, и попытаться проверить ее своим умом, а то и высказать об этом предмете свое полное мнение. И тогда родилась бы наука, скажем, о русском понимании логоса. То есть о разуме или разумной речи, к примеру.

Но логика — наука хитрая, наука-ловушка! Она улучает новичка обещанием чуда, для чего всего лишь нужно освоить язык и принять кое-какие правила. И ты будешь гораздо умнее других!

И новички попадаются. Одни на искус. Другие на то, что не имеют права высказывать свое мнение, пока не изучили досконально. Иначе это мнение будет поверхностно. А изучив досконально оказываются уже неспособны говорить простым, народным языком, потому что о логике надо говорить логическим языком. Однако язык этот тащит за собой понятия, а понятия — понимание, понимание же — это определенный способ видеть мир…

Самостоятельные работы по логике появляются в России с середины девятнадцатого века. Но это относительная самостоятельность. Это самостоятельность внутри логики. Это лишь подтверждение права считаться европейски образованным человеком и говорить о логике наравне с ее хозяевами…

Как у познания логоса появились хозяева?

Впрочем, если найдутся желающие признавать за кем-то право собственности на воздух или солнце, почему бы не присвоить и их?!

Я начну рассказ о логике с русских логиков, как о верхнем слое логики, потому что так будет проще понять, как логика исторически развивалась от Аристотеля. Начну с самых простых и показательных примеров.

Глава 1. Логика Лодия

Логики начали издаваться в России в восемнадцатом веке. Логика преподавалась в Киевской и Московской академиях, в университетах, в духовных семинариях и духовных академиях. Поэтому руководств по логике составлялось немало. Однако первой стоящей упоминания считается логика первого ректора Харьковского университета Ивана Рижского «Умословие, или Умственная философия…», изданная в 1790 году. Но читать логику на языке осьмнадцатого столетия мне не по силам…

Следующей книгой, которая, в сущности, и заложила основы русской логической науки, были «Логические наставления, руководствующие к познанию и различению истинного от ложного…» Петра Дмитриевича Лодия (1764–1829).

Лодий был из прикарпатских славян. С 1787 по 1803 годы — профессор Львовского и Краковского университетов, с 1803 — Петербургского педагогического университета, в 1819-20 годах — декан философско-юридического факультета Петербургского университета.

Лодий неплохо знал Канта, хотя во многом и спорил с ним. Это отразилось в его логике, и было замечено доброжелателями. На Лодия тут же был написан донос, в итоге чего его «Логические наставления» были изъяты из книжных магазинов. Донос сделал известный подлец и гонитель русского духа Магницкий.

В доносе говорилось, как пишет Шпет в «Очерке развития русской философии», что «книга Лодия полна "опаснейших по нечестию и разрушительности начал; а автор превзошел открытостью нечестия и Куницына и Галича", два года до этого изгнанных из Петербургского университета, министерство отказало Лодию во втором издании, а спустя год Рунич лишил его кафедры и через некоторое время — деканства» (Шпет, с. 575).

Я не буду вдаваться в исторические изыскания того, что же так напугало русские власти, хотя предполагаю, что это было именно присутствие кантианства. Я просто учту, что корни многих понятий логики Лодия уходят в логику Канта. Расскажу же я лишь о том, как Лодий понимал рассуждение. Надо отдать ему должное — он был одним из немногих логиков, кто считал, что логика должна учить рассуждать.

Принимать это надо с поправкой на изрядное количество условий. Первое — все тот же язык допушкинской России. Второе — тоже язык, но язык научный, — простонаучье, да еще и начальной поры. В-третьих, опять же язык, но понятийный, который во времена Лодия еще почти совсем не был разработан в России, а тот, что заимствовался, был в действительности немногим лучше.

Что касается русского литературного языка, вы это почувствуете сами, когда насладитесь его красотами. Что до простонаучья, то достаточно осознать, что Лодий коверкает русский язык ради того, чтобы звучать научно, и эта помеха станет преодолимой. А вот с языком понятий надо работать особо, разбираясь с каждым используемым им словом. Они на удивление не совпадают с тем смыслом, что мы ожидаем от них сегодня.

Лодий завершает десятый параграф первой главы словами, которые должны бы вызвать у меня воодушевление:

«Посему новые совсем от предыдущих различные способности находятся в душе, которые называются Разумением, Рассуждением и Разумом» (Лодий, с. 102).

Первое движение души: ну, наконец-то хоть кто-то прямо заговорил о рассуждении. Затем легкое недоумение: чем разум отличается от разумения, и почему вообще разум объединен именем способности с разумением и рассуждением. Они — действия, а он — деятель. Ему бы впору стоять в одном ряду с рассудком. Но рассудка Лодий не знает. Зато он дает определения:

«Разумение (Intellectus) есть способность человеческого ума изображать себе подобные, всеобщие и от чувств отвлеченные понятия о вещах. Сие значение разумения свойственно одному чувственно разумному существу, то есть человеку, и называется высшею познавательною способностью; когда же относится к нижней познавательной способности, то под именем разумения обыкновенно считается чувствование, воображение и память чувственная» (Там же).

Уж лучше бы он ничего не пояснял! Ни на латыни, ни по-русски. Лучше бы не переводил иностранные понятия, а просто попытался подумать о том, о чем пишет. Но есть то, что есть, и пожелания мои неуместны. Зато я имею право отсечь все лишнее.

В частности, раз я ищу познания себя, — то, что относится к низшей познавательной способности, то есть не к человеку.

Итак, разумение, которое, как кажется, есть интеллект, есть способность ума создавать отвлеченные понятия. К тому же:

«К сей способности относится внимание (attentio), Размышление (reflexio), и отвлечение (abstractio)» (Там же).

Далее объясняется, что внимание есть действие души… Понимать ли это так, что душа делает «внимание» через голову ума или сквозь ум и разумение, я не знаю. И не знаю, как относиться к тому, что «Размышление есть продолжение внимания, остановленного над некоторым предметом, рассматриваемым по частям» (Там же, с. 103). Хотя, это, очевидно, есть попытка понять размышление не из русского языка, а из латинской рефлексии, то есть отражения в оптическом смысле. Вот и размышление стало оптическим, своего рода, созерцанием.

Что же касается отвлечения, то оно, как казалось, должно было быть исключительной способностью разумения производить понятия, но тоже оказалось действием души:

«Отвлечение есть действие души, через которое мы от вещей, вместе понятых, отделяем одну либо другую, или одно либо другое свойство их, и рассматриваем порознь, хотя впрочем они неразлучны» (Там же).

Думаю, сейчас логики назвали бы это анализом. Для того чтобы это действие души обрело право называться отвлечением, ему в этом описании не хватает какого-то завершения, то есть именно превращения рассматриваемого в понятие, независимое от того, к чему оно принадлежало до рассматривания.

Лодий явно путается в понятиях, логика его стремится повторить то, что было сделано европейцами в их сочинениях, но русский язык словно бы сопротивляется этому и оправдывает обвинения в том, что не подходит для философии. Так и ощущается, как Лодий мучается и скрежещет зубами, но продолжает упихивать эту логическую устрицу в глотку своего учебника, все множа и множа понятия:

«Человек отличается от прочих немысленных животных еще тем, что он одарен умом (Ingenium), Разумом (Ratio), Рассуждением (Judicium), и Умствованием (Ratiocinium)» (Там же, с. 103).

И опять хочется порадоваться: надо же, в начале девятнадцатого века наши логики еще говорили о рассуждении, а потом забыли его. Однако и латинский перевод рассуждения означает способность судить. А странное определение ума, следующее далее, настораживает:

«Ум есть способность усматривать подобия вещей надлежащим образом, их приноравливать и совокуплять» (Там же).

Это определение для меня не соответствует тому, что звучало в определении Разумения. Этот ум мельче и словно бы забыл, что у него есть еще и способность «изображать себе подробные, всеобщие и от чувств отвлеченные понятия о вещах». И вообще, если сказано, что разумение — это способность ума, к тому же включающая в себя внимание, размышление и отвлечение, то ум стоило бы определять через них, как нечто общее, источник для всех этих способностей.

Но Лодий идет другим путем. Перед ним явно стоит мучительная задача: передать то, что он знает из европейской логики и так или иначе видит внутренним взором в себе, русским языком. Попросту, перевести все европейские понятия русскими словами, для чего эти слова надо подыскать для каждого латинского выражения по чувству. Подыскать не поняв, о чем же говорит латынь, а найдя подходящие. В итоге, они подходят лишь для того, чтобы можно было набрать связный текст из русских слов, используя их как знаки слов латинских.

Если бы он попытался понять не европейскую логику, а себя, он бы просто рассказал о том, о чем говорится в логике. Но рассказал бы так, что это не совпадало бы с ней. И это вполне обоснованно: русский язык отличается от латыни, и уж тем более от германских языков. Его нельзя использовать для прямого перевода английских или немецких языковых построений. Поясню это примером из самого же Лодия.

Рассказывая о том, что такое логическое «предложение», он пытается показать, что, передавая мысль в слове, мы часто искажаем ее. Поэтому логика должна как бы подправлять речь, «понимая», что же за ней стоит:

«Предложение есть рассуждение, выраженное словами. И так предложение различествует от рассуждения в том, что сие последнее есть только внутреннее действие души, а предложение есть действие душевное, коим обнаруживается рассуждение, следовательно, для всякого предложения три понятия нужны, то есть подлежащее, сказуемое и связь» (Там же, с. 192).

Очевидная вещь: мысль выражается в слове, то есть в речи, а значит, может и должна изучаться независимо от речи, хотя и сквозь нее, — выворачивается логиками в то, что мысль должна изучаться именно зависимо от речи, через ее грамматику. И грамматику германских языков!

«Но заметить надобно, что сии три понятия не всегда выразительно в предложениях полагаются, а особливо связь; которая иногда содержится в глаголе, например: Вольтер говорит; сие предложение равно следующему: Вольтер есть говорящий. Иногда подлежащее, сказуемое и связь заключатся в одном слове, например: пишу, читаю, то есть я есмь пишущий, читающий» (Там же, с. 192–193).

В русском звучит: я говорю, во французском, кстати, тоже сходно Voltaire dit. А вот в германских появляется связка: I am speaking. Понятно, что связь между я и говорю есть. Она заключена в понятии и в том, как выражено слово «говорить» в данном случае. Но почему ее надо обязательно передавать на германский манер: моя есть говорить?!

Только потому, что логику на русский надо перевести, а не понять логос, о котором в ней идет речь.

Это было начало русской философии, и она просто усваивала себе европейскую грамотность. Она еще не рисковала думать сама. Поэтому, когда мы читаем Лодия или других авторов той поры, необходимо понимать, что очень часто их слова не соответствуют ни тому, что говорит логика, ни тому, для чего они используются в русском языке. В частности, это произошло с рассуждением и разумением Лодия.

Когда он говорит о рассуждении, он, в действительности, имеет в виду совсем иное, почему со временем понятие «рассуждение» и было утрачено нашими логиками. Они просто привели его в соответствие с действительностью, а действительность оказалась такова, что, говоря о «рассуждении», Лодий и многие логики той поры в действительности говорили о суждении. Судите сами, этому посвящена вторая глава:

«О рассуждениях и предложениях.

1. О рассуждениях.

Рассуждение (Judicium) есть то действие нашего ума, посредством которого он утверждает или отрицает сходство двух представлений между собой. Например, когда я имею представление камня и твердости и усматриваю, что твердость приличествует камню, и внутри самого себя утверждаю Камень есть тверд; тогда я сужу.

И так во всяком рассуждении бывает или утверждение, или отрицание» (Там же, с. 187).

Не мудрствуя лукаво, просто приведу определение суждения из словаря Кондакова:

«Суждение — форма мысли, в которой утверждается или отрицается что-либо относительно предметов или явлений, wc свойств, связей и отношений, и которая обладает свойством выражать либо истину, либо ложь.

Та часть суждения, которая отображает предмет мысли, называется субъектом (лат. Subjectum) (то есть подлежащим — АШ) суждения и обозначается латинской буквой S, а та часть суждения, которая отображает то, что утверждается (или отрицается) о предмете мысли, называется предикатом (лат. Praedicatum) (то есть сказуемым — АШ) суждения и обозначается латинской буквой Р.

Слово есть (или суть, когда речь идет о многих предметах) называется связкой. Суждение можно изобразить символически в виде такой формулы:

S есть (не есть) Р».

Как видите, логика за эти два века продвинулась только к тому, чтобы говорить по-русски более гладко. По сути же Лодий говорит о том же самом. Просто он еще в самом начале, и поэтому его борьба с русским языком ярко видна. В чем и заключена ценность его работы, если мы хотим однажды понять Логос. У современных логиков двери к Логосу покрыты слишком большим числом слоев штукатурки…

Итак, говоря о рассуждении, Лодий подразумевает суждение. А говорит ли он о рассуждении? Ведь он пытался переводить все, что звучит в логике, а логика определенно думала о том, как рассуждать.

В действительности, Лодий о рассуждении не говорит. Он доходит только до разговора об умозаключениях, которые называет умствованиями. Его умствование, безусловно, более широкое понятие, чем его рассуждение. Но не шире, чем понятия современных логиков:

«Рассуждение есть способность души, посредством которой взаимное сходство или не сходство двух понятий утверждаем.

Умствование есть действие нашего ума, посредством коего он усматривает взаимное сходство или несходство двух понятий между собою, по причине усмотренного их сходства или несходства с третьим некоторым понятием» (Лодий, с. 163–164).

Умствование, как объясняет Лодий, отличается от рассуждения тем, что при сличении с третьим понятием делается «последование», современно — вывод (Там же, с. 248). И это можно принять за некий вид ужатого определения рассуждения. Но все же, в описании Лодия чего-то не хватает…

Как не хватает и во всей современной логике. Рассуждение логики традиционно неполноценно, даже если сами логики и умеют рассуждать. После Лодия они все меньше поминают понятие рассуждения, и оно будто истаивает в этой науке. Может быть, Лодий сохранил след того, что было у древних логиков?

Глава 2. Логика Рождественского

Учебников логики в начале девятнадцатого века в России было довольно много. В основном это были переводы какого-нибудь Баумейстера или Кизеветтера. Но были и оригинальные сочинения, вроде логик Лодия, Рижского, Лубкина, Талызина. Условно оригинальные, поскольку они честно излагали то, что

должно считать логикой.

Поэтому для рассказа о том, первом периоде русской логики я воспользуюсь сочинением профессора и, кажется, одно время заведующего кафедрой философии Петербургского университета Николая Федоровича Рождественского (1800–1872). Свое «Краткое руководство к логике» он написал в 1826 году. Я воспользуюсь его пятым изданием 1844 года под названием «Руководство к логике с предварительным изложением психологических сведений».

Чем интересно это сочинение: в 1821 году профессор Рождественский был напуган скандальным делом о вольнодумстве студентов, и с тех пор, как пишут о нем историки, «лекции читал догматически, не выходя за рамки, определенные начальством». Иначе говоря, Рождественский читал «правильную логику». Вот в этом и есть ее ценность.

Итак, правильная логика начинается с краткого описания той психологической среды, в которой возможно ее существование. Как ни привыкли мы высмеивать науку той поры, но это вызывает уважение. Да и последующие логики вс<| равно вынуждены делать это, только стыдливо пряча, что не просто описывают мышление, а вынуждены исходить из психологической данности нашего существования.

«Бог одарил человеческую душу многими и различными способностями. Главных обыкновенно считают три, именно: способность познания, чувствования и желания» (Рождественский, с. 1).

Очерк психологии Рождественского посвящен всем этим способностям. Но логику он будет излагать исходя из задач познания:

«Кспособности познания относятся: чувства, воображение, память и разум» (Там же).

Это неверное начало, хотя им и болеет вся логика.

Неверное с психологической точки зрения. Способности человека не ограничиваются перечисленными, а разум отнюдь не исчерпывается своей способностью к познанию. Разум и познает и решает задачи, и обеспечивает выживание. Собственно говоря, познание — служебно, оно подчинено задаче обеспечения выживания.

Но философам льстит, что именно их наука, направленная на познание, оказывается вершиной мира. И вершиной разумности. Поэтому они не хотят знать действительный разум, а выпячивают в нем лишь то, чем занимаются и хотят заниматься. И вот вся психология начинает развиваться для логика от познания.

Это уродство, но если бы логик всего лишь был логичен и спокойно заявил: для задач логики необходимой в психологии является способность познания, — все бы стало на свои места. А если бы он к этому еще и добавил: общим согласием логиков было решено, что логика — это не наука о Логосе, а наука о человеческом познании, — то мы понимали бы всё.

Отмечу это особо: логика может быть чем угодно, но логики избрали считать ее наукой о познании. И она стала ею.

В итоге психология логиков оказывается подчиненной ее задачам. Она заявляет, что изучает мышление, но в действительности изуродована до той недонауки, что изучает некое, особое «мышление», что бы ни понимали под этим логики. А они понимают под ним то, как рождаются из восприятия образы, которые они после Канта называют представлениями. И как из этих образов создаются понятия и суждения, с помощью которых логик строит умозаключения. Заметьте: логики не думают, они строят свои мыслительные конструкции…

После того, как эта часть психологии исчерпана, логики забывают о душе, захлопывают дверку в свой мирок и принимаются изгонять из него психологизм, а попросту то, что может помешать им собирать из кубиков свои построения. Это значит, что логики, хоть и объявляют своей целью познание, не познают действительность, а строят ее… И ведь эта их действительность тоже неким образом существует… Так что все оправданно!

Рождественский, конечно, был догматик, и последующие мыслители не уважали его. Но он хотя бы плохо знал логику. В итоге он проговаривается, не в силах скрыть действительность за отточенной терминологией. Поэтому его Определение логики постарались замолчать и забыть:

«Бог одарил человека способностью мыслить. Сия способность называется разумом. Разум мыслит по законам. Наука, изъясняющая законы (всеобщие и необходимые правила) нашего размышления, называется логикою.

Слово Логика происходит от греческого Xoyog, означающего разум, слово» (Там же, с. 59).

Рождественский проболтался, а я за это уцеплюсь: что же такое разум, который и должен бы быть собственным предметом логики? На это у Рождественского есть ответ в психологической части.

«Разум, принимая сие слово в обширном значении, есть такая способность нашей души, посредством коей а) познаем всеобщие и необходимые правила (законы физические и нравственные), б) выводим из частных правил (законов) частные случаи и в) применяем общие правила к частным случаям, состоящим под сими правилами» (Там же, с. 15–16).

Бедные философы! Стоит появиться какому-нибудь уроду Канту и сказать что-нибудь такое, что ум простого философа понять не в силах, как он без Канта и думать не может. Не говорить же людям в умственной книжке то, в чем сам сомневаешься?! А вот в ученом немце никто усомниться не посмеет, значит, и в тебе вместе с ним. За спиной у Канта ты неуязвим, вот только живет вместо тебя он… Но кто сказал, что ты хотел эту жизнь?!

«У нас не определены слова: смысл, ум, разум и рассудок.

Некоторые писатели под смыслом и умом разумеют способность составлять общие правила, составлять понятия, суждения и умозаключения. Под словом разум (ratio) понимают способность познавать вещи из начал, выводить познания особенного из познания всеобщего, познавать последние причины и законы вещей, или способность познавать безусловно.

Под рассудком разумеют способность применять общие правила к особенным случаям, способность познавать согласие или несогласие наших деяний с известными правилами» (Там же).

У кого «у нас», как вы думаете? Может быть, в русском языке? Не обольщайтесь — у нас, у философов! К русскому языку эти определения отношения не имеют. Логики — это особый народец, лишь паразитирующий с другими учеными на теле колосса на глиняных ногах…

Рождественский поминает и разум и рассудок почти в беспамятстве. Он полностью одурманен, с одной стороны, угрозами властей, с другой — чарами науки. В действительности, он вовсе не говорит о разуме. Он говорит о чем-то немецком и немножко латинском и греческом. Разум ему просто недоступен, как и всем логикам, поскольку он закрыт от них пленкой культуры, предписывающей, что понимать под этим словом.

Но если в слово родного языка вложить иностранное содержание, оно перестает быть словом, а становится лишь именем, знаком для чего-то, что ты изберешь. Ты можешь называть свою собаку Бобиком, но от этого она не станет ни бобом, ни Бобом… Рождественский плохо помнит, что назвал предметом логики разум и Слово! Он спит…

Поэтому он ничего не знает, что в русском языке слово рассудок означает то, что рассуждает, а не то, что приписал Кант какому-то немецкому слову, которое наши философы перевели как рассудок. Кант исказил значение немецкого слова. Затем наши переводчики как-то распознали, что он говорит о рассудке. Наверное, по словарю обычного немецкого языка, где эту связь между словами заметили много раньше Канта. Но точно не по содержанию понятия, которое Кант создал.

Ведь попробовали бы наши философы подыскать имя тому понятию, которое описывает Кант как его, кантов, рассудок, и они бы поняли, что в русском нет соответствия и что русский «рассудок» означает совсем иную способность ума и делает совсем иные действия. Но содержание понятий не имело значения для ученых. Они творили свой, искусственный язык и бессовестно тащили любые подходящие им слова, не гнушаясь разрушать свой родной русский язык.

Да и какой он им родной!

Далее Рождественский забывает о рассудке и излагает логику строго так, как это и принято:

«Из познаний, доставляемых чувствами, разум образует понятия: из понятий составляет суждения, из соединения суждений умозаключения: из сих элементов разум составляет систему, науку» (Там же, с. 61).

Приплыли! Тяжелое пищевое отравление! Что я в голову кушаю, из того я и состою — глотнул научного пойла, ничем другим, кроме утверждения науки в этом мире, больше заниматься не могу. Переродился! Наверное, проглотил вирус…

Глава 3. Систематическая логика Карпова

В истории русской культуры был удивительный человек — Василий Николаевич Карпов (1798–1867). Многие русские мыслители в восемнадцатом и начале девятнадцатого века поминали о самопознании. Потом забыли… Карпов пишет «Введение в философию», в которой строгим рассуждением выводит: философия должна быть приуготовлением к самопознанию.

То же самое звучит и в его психологических сочинениях.

За это последующие поколения российских философов, вроде врага метафизики, ума, разума и рассудка Введенского или последователя Гуссерля Шпета, высмеивали его, объявляли тугодумом, а сочинения его скучными и невнятными. Клевета. Обыкновенное научное требование обгадить то, что может вызвать сомнение в твоем подходе. Все книги Карпова удивительно ясно и строго изложены. Он — один из немногих русских мыслителей, кто умел рассуждать и делал это красиво. Кстати, в отличие от того же Введенского.

Это владение рассуждением распространяется и на «Систематическое изложение логики», изданное Карповым в 1856 году. При всех сложностях самой логической науки, это сочинение Карпова чуть ли не единственное, что можно просто читать и понимать. Надо отметить, что в отношении логики именно благодаря качествам того, что сделал Карпов, сохранилась хоть какая-то преемственность русской философии первой и второй половин девятнадцатого века. Во всяком случае, учитель Введенского Владиславлев начинает свою «Логику» в 1881 году с редкого для русских ученых поклона предшественнику:

«До сего времени мы имели одни учебники логики, большую часть которых можно назвать только сокращенными переводами разных немецких руководств. Из имеющихся у нас сочинений по логике выделяется, по логической стройности плана, некоторой самостоятелъности взглядов и направления, одно только "Систематическое изложение Логики" бывшего профессора С.-Петербургской Духовной Академии, В. Н. Карпова. Несомненно, что труд этого малооцененного нашею светскою литературою мыслителя занял бы в свое время почетное место даже в более зрелой и обширной германской ученой литературе» (Владиславлев, Логика, с. V).

Это оценка человека, обладающего прекрасным европейским образованием. Он знал, что говорил.

Безусловно, и Карпов тоже был прекрасно образован, в силу чего в его Логике обсуждаются многие понятия европейских логиков. Это не значит, что он вторичен или заимствует. Знакомство с трудами Карпова убеждает: если даже он явно начинает развивать положения какого-то из европейских философов, то только потому, что тот пришел к этому открытию раньше, и его уже нельзя не учитывать. Так было с самопознанием. Нельзя открыть самопознание после того, как Сократ сделал его предметом своей философии.

Вот так же, на мой взгляд, было у Карпова и с понятием рассудка. Думаю, в этом отношении он шел за Кантом, в частности, за исходными положениями его Логики. Но не потому, что стремился перелагать Канта, а потому, что узнавал в его словах соответствие действительности и не мог высказать иначе.

Вот то исходное положение кантовской Логики:

«Как и все наши способности в совокупности, так, в особенности, и рассудок связан в своих действиях правилами, которые мы можем исследовать. Более того, рассудок следует рассматривать в качестве источника и способности мыслить правила вообще. Ибо как чувственность есть способность созерцаний, так рассудок есть способность мыслить, то есть подводить представления чувств под правила. Поэтому он настойчиво стремится отыскивать правша и удовлетворяется, когда их находит.

Итак, если рассудок является источником правил, то спрашивается, по каким правилам он действует сам?» (Кант, Логика, с. 319).

Это исходное основание всей кантовской логики, и оно поразительно противоречиво, что непроизвольно вызывает у человека, обладающего ясностью сознания, возмущение. При этом Кант умудрился назвать многие вещи, которые просто обязаны быть учтены, поскольку соответствуют действительности и их не обойти. И это вызывает еще большее возмущение, потому что вызывает доверие, а значит, делает путь к истине еще более искаженным.

Отбросить явную глупость легко, отбросить прозрение, которое лишь слегка искажено, почти невозможно. И оно будет теперь веками торчать пробкой, не пропускающей к действительности.

Поэтому Карпов всю свою Логику будет спорить с этим положением Канта. Но при этом и возьмет из него многое. В частности, он примет понятие «рассудок» в том смысле, в каком он использован здесь Кантом. Именно здесь, не во всей Логике и не в Критиках. А именно как Способность, рождающую мышление. И примет понятие мышления как деятельности рассудка, использующуй представления. Значит, он примет и понятие «представление», но опять же не точно в кантовском смысле.

В общем, Карпов взял у Канта язык, но, переводя его на русский, отбросил многое из содержания кантовских понятий и вложил свое видение, которое было гораздо ближе к русскому языку. К сожалению, он еще не дошел до того, чтобы просто говорить философию по-русски. Наверное, это было еще рано. Россия только впитывала ученость как некую среду, ей очень важно было убедиться, что она поняла науку, а проверяется это тем, что человек свободно говорит на научном языке. Карпов и так говорил слишком просто и по-русски, за что и был забыт и осмеян…

Мне же кажется, что ведшаяся три последних века битва за создание русского философского языка была неоправданной. В философии стало общим местом убеждение, что русский язык не подходит для философии, что в нем не хватает нужных понятий. В отличие от немецкого, к примеру. Сами немцы, однако, во времена хоть того же Лейбница, были убеждены, что для философии не подходит немецкий. И Лейбниц писал на латыни и французском, который был гораздо более философским языком…

Русский язык действительно очень плохо подходит для перевода французских, немецких и английских философских терминов. Зато он прекрасно подходит для описания действительности. Но зачем настоящему философу иностранные термины? Чтобы выглядеть своим в международном сообществе ученых?

Если бы наши философы попробовали сами описать по-русски ту действительность, которую исследует философия, думаю, родился бы живой и очень глубокий философский язык. Просто потому, что с помощью русского языка народ сохранил глубочайшие прозрения о природе человека и мира. Но это не было нужно, и русский язык весте с народной мудростью вытравливались из нашей науки…

Карпов был одним из немногих, кто хотел понять откровения древних греков своим, русским умом. Он был переводчиком Платона, он стал последователем Сократа в своей психологии. А в Логике он попытался понять Аристотеля и, наверное, Канта. Не изучить, а понять то, что они видели, но сам и по-русски. Насколько хватало сил.

Кант заявляет, что рассудок извлекает законы из себя. И добавляет:

«Правда, некоторые логики предполагают в логике психологические принципы. Но вносить в логику такие принципы столь же бессмысленно, как черпать мораль из жизни. Если бы мы заимствовали принципы из психологии, то есть из наблюдений над нашим рассудком, то мы и видели бы лишь, как совершается мышление и каково оно при разного рода субъективных затруднениях и условиях; следовательно, это вело бы к познанию лишь случайных законов» (Там же, с. 322).

Дикая, перевернутая с ног на голову «логика»! И все же в ней есть очарование: если мы хотим понять законы, по которым работает разум, мы должны пройти сквозь слои «пены», в которую воплощаются проявления этих законов в обыденной жизни, и добраться до самого источника, где эти законы, условно говоря, воплощены в самое устройство разума. Кант был очень молодым человеком, который взялся за дело себе не по плечу. Он, что называется, и жить торопился, и чувствовать спешил. Поэтому он, в потрясающем доверии к собственной личности, бросается сразу к быку на рога.

Попросту, ничтоже сумняшеся, подобно Декарту, берется сходу судить о том, что есть правильно, а что неправильно для устройства разума, который даже не описал в его проявлениях. Он просто знает, и ему некогда заниматься ерундой. В силу этой болезни, писал Кант плохо, мутно. Его не понимали. Он обижался, страдал, переписывал и переписывал свои сочинения. И так и заслужил в итоге оценку Булгаковского Воланда: мудрено придумали, профессор, не поймут…

Карпов идет строго от обратного:

«Во всех училищах нашего отечества, в которых положено преподавать Логику, она, сколько мне известно, преподается в связи с Психологиею. Какова эта связь и везде ли она одинакова, — я не знаю; но думаю, всякий согласится, что она должна быть не внешняя, а внутренняя, — должна определяться не программою, а существенным отношением этих наук одной к другой.

…между Логикою и Психологиею такое единство и согласие еще необходимее; потому что в своих теориях они раскрывают одну и ту же человеческую душу» (Карпов, Логика, с. V).

И далее, заявив, что счел нужным основать свою логику на началах психологии, то есть, в сущности, сначала сделать описание предмета и лишь потом делать выводы и учить других, Карпов определяет:

«После сего естественно представляется вопрос: каковы должны быть те психологические начала, на которых кто-нибудь хотел бы основать Логику?

Я полагаю, что лучшими началами логических исследований надобно почитать те, которыми удовлетворительно объясняется действие законов рассудка, и из них естественно вытекают формы его мышления.

Логика, Ифика (этика — АШ) и Эстетика должны служить поверкою Психологии и быть либо трофеями аналитических ее подвигов, либо укоризною в ее заблуждениях на поприще анализа» (Там же, c.VI).

Отточенное рассуждение, естественно вытекающее из задачи познать себя. Я могу хотеть познать либо мир, либо себя. Но что бы я ни видел своей целью и наградой, я должен начать с познания себя. Даже если я хочу познать мир, я не сделаю этого именно по той причине, на которую указал Кант: мое познание будет таким, какова моя способность к познанию. А она, как у самого Канта или у продолжателя его дела Гуссерля, так же гнавшего из философии психологизм, искажена разного рода субъективными затруднениями и условиями.

Попросту говоря, познание мира надо вести, раскрыв и очистив свою познавательную способность до того предела, который дала нам природа. И даже если для полного познания не хватит и этого предела, все же позволять себе лезть в познание, не достигнув и его — хамство и пустая трата жизни.

В сущности, и Кант, и Гуссерль на континенте и вся аналитическая философия на островах, пытались и до сих пор пытаются выкинуть психологию из рассмотрения именно ради того, чтобы прорваться прямо туда, где человек способен прозревать действительность на пределе своих способностей. К сожалению, этот порыв к чистоте созерцания неизбежно омрачается той культурой, которую вобрало в себя сознание исследователей. Тем самым «психологизмом», в бытовом смысле слова.

И можно было бы спокойно и разумно принять как необходимость для всех исследователей — начинать со школы прикладной психологии, учащей убирать психологические помехи, очищая сознание, но гордость или глупость не позволяют. Кажется, что можно достичь того же самого усилием…

Наверное, можно и усилием. Но школа бы не помешала!

Карпов просто гораздо старше и мудрее поспешных охотников за откровениями. Он не зря обращался в философии к Сократу и Платону, в логике — к Аристотелю. Это жизненный подход — не терять накопленного предшественниками. Вот и в психологии он пытается сохранить то, что найдено до него:

«Выведенные мною из Психологии начала Логики сами по себе, конечно, не дают полной идеи учения о душе…

…я не вдавался в теории иностранных психологов, не увлекался идеями той или другой школы, но постоянно имел в виду гармонию мыслей о душе, как она отражается в зерцале Св. Писания, представляется в ясном сознании здравого смысла и начертана на скрыжалях многовекового наблюдения» (Там же, с. VII).

1856 год. В Европе вовсю идет естественнонаучная революция. В России «Современник» захвачен Чернышевским. Через несколько лет в нем выйдут «Рефлексы головного мозга» Сеченова и начнется травля всех, кто попытается вступиться за душу. Ссылка на Святое Писание будет считаться смертным приговором для сочинения в глазах «прогрессивной молодежи». Поэтому молодежь эта будет высмеивать Карпова строго, как это было в советское время: я не читал, но осуждаю!

А если прочитать и вдуматься: Библия, безусловно, отразила не вековые — тысячелетние! — наблюдения человечества над тем, что мы называем душой. Затем веками отшельники и мистики созерцали душу в своих скитах и кельях. Это — золотой запас науки. Это нельзя не учитывать!

Но не только не учли, а еще и сделали запретным. И в итоге отрезали себе ту часть способности восприятия действительности, которая открывала пути дальше… Просто взяли и изгнали психологизм вместе с наукой о душе из своего мира. А изгнав, с наслаждением занялись логиками и кубиками…

Невольно приходит искушение сделать то же самое: взять, да изгнать весь логицизм из рассмотрения. Вот только появляется червячок в душе и принимается глодать: а вдруг в нем тоже есть кусочек способности, без которой пути не будет?

Глава 4. Мыслящий рассудок

Карпов один из редких логиков, который постарался вписать свою логику в общую науку о человеке. Для него логика, конечно, наука о мышлении, но мышление — это лишь одно из явлений, далеко не исчерпывающее нашу душевную жизнь. Да и в рамках мышления, логика лишь наука о формах, какие «может принимать наше мышление». Но само по себе мышление есть нечто лежащее глубже форм, некая «материя», производящая формы.

И логика весьма ограниченная наука, даже не задающаяся вопросом о самой ткани или материи мышления!

Конечно, логика может служить познанию, но… «Приучая владеть формами мыишения при упорядочивании и развитии мыслей, она действительно то же для силы познания, что орудие — для руки художника» (Карпов, Логика, с. 5).

В общем, логика должна успокоиться и занять своё, вполне скромное место. Она — не более чем «дисциплина ума», как сказали бы сейчас. Небольшое орудие позволяющее не то чтобы познавать действительность, а лишь упорядочивающее и делающее более понятными наши познания. Я думаю, она и вообще не очень относится к познанию, но в гораздо большей степени к использованию знаний. Это, впрочем, не совсем верно, поскольку благодаря логическим рассуждениям мы можем творить выводы, которые вполне можно посчитать новыми знаниями, если дать им такое имя.

Но Карпов тоже сомневался в способности логики познавать:

«Логика, в смысле формального органа познания, не в состоянии обогатить нас фактами; потому что факты приобретаются не через познание форм мышления, а через деятельность чувств и созерцание ума…» (Там же).

Но бог с ней, с теорией познания.'Пока логика и рассуждение, поскольку тем органом души, который мыслит, Карпов вслед за Кантом избрал считать рассудок:

«Сила мыслящая есть рассудок. Чтобы рассудок мог развивать эти формы, то есть как-нибудь мыслить, — нужны некоторые условия, которые доставляли бы ему материю мышления; а чтобы, при данной материи, мыитение принимало правильные, соответствующие его назначению формы, — нужны особенные законы, которыми рассудок постоянно ограничивался бы в своей деятельности» (Там же, с. 12).

Мыслящий рассудок Карпова, если приглядеться, не совсем рассудок русского человека. Он все же в изрядной мере кантианский рассудок, он совмещает в себе, кроме рассудка, и части разума и мышления. И все же это явный и очень логичный шаг в сторону построения из логики настоящей науки: если есть мышление, его кто-то должен делать!

Просто мысли сами по себе, как это существует для современных логики и психологии, быть не могут. Их кто-то должен производить, какая-то способность души, для тех, у кого она есть. Либо мозга для остальных. У этой способности есть русское имя, поскольку русский народ не мог ее не заметить. И это имя — далеко не всё, что было подмечено в его многовековых наблюдениях.

Следуя за Карповым, но современными словами: чтобы творить мысли, нужна некая среда, из которой их можно создавать, превращая в образы. Образы творятся непроизвольно, но сами по себе они почти бесполезны для жизни, как это можно видеть на примере детей и сумасшедших. Нужно уметь их использовать. Это использование, как показывает наблюдение, тоже идет почти непроизвольно. Каким-то образом мысли наши складываются в такие связки и последовательности, которые обеспечивают выживание на этой планете.

Думаю, складываются они путем вполне естественного отбора: то, что вредно для выживания, быстро гибнет, либо само, либо вместе с дураком-хозяином. Так что правильность сочетания мыслей мы вполне можем объяснить не законами мысли или рассудка, а законами этого мира, которому мы вынуждены быть дополнительны. А значит, обязаны отражать своим сознанием, точно следуя его устройству, благодаря чему устройство мира становится законом для нашего разума.

Но вот то, что мысли сами по себе могут рождаться из материи сознания, что они могут сочетаться, а потом храниться в нужных сочетаниях, это, безусловно, определяется не просто законами разума и рассудка, а самим устройством этой нашей способности. Именно отражение в мыслях устройства либо сознания и разума, либо внешнего мира и воспринимается нами как наличие законов мышления.

Устройство разума как одной из душевных способностей, в сущности, является устройством души, либо определяется ее устройством. Поэтому далее Карпов поясняет, что мыслящая сила — это не просто рассудок, а гораздо больше:

«Условия мыитения в нашей душе должны предшествовать не только мышлению, но и обнаружению законов его в рассудке. Поэтому и самый рассудок, прежде чем они готовы, надобно понимать как чистую возможность мыслить. В значении чистой возможности мыитения, сила мыслящая, или лучше разумно-свободная душа окружена со всех сторон бесконечным множеством предметов» (Там же, с. 14).

Необходимость сделать себя ясным вынуждает философов проговариваться. Вот и Карпов проговорился: говоря о рассудке, точнее, используя кантовское имя рассудка, он в действительности говорит о разуме. И большая часть его описаний рассудка в действительности есть описания разума. Поэтому то, что относится к рассуждению, у Карпова еще надо вычленять и извлекать. А для этого надо знать, что к нему определенно относится, чтобы распознать это в его Логике.

Так что Карпов окажется полезен в этом деле лишь условно.

И все же, если подходить к его психологической логике как к введению в науку рассуждения, он заложил основание, которое нельзя не знать, если действительно хочешь видеть логику полноценной наукой. Поэтому я выберу из Карповской Логики не то, что относится к рассуждению, а то, что относится к исходным началам науки о рассуждении.

И тут уместно будет показать, как рассудок в созерцании Карпова вписан в общее устройство человека или, что точнее, человеческого сознания.

Душа и ее разум окружены внешними предметами, попросту, внешним миром. Но достаточно ли того, что у души есть разум, а снаружи есть мир, чтобы началось думание и рассуждение?

«Но эти предметы навсегда остались бы для ней чуждыми и не произвели бы в ней действительного мышления, если бы между нею и предметами не посредствовало с одной стороны чувственное восприятие, а с другой — идеальное созерцание» (Там же, с. 14).

Чувственное созерцание или восприятие я пока оставлю психологии, а вот об идеальном созерцании стоит сказать особо. Карпов берет это понятие из предшествующей, вероятно, еще схоластической по своим корням логики, поскольку дает латинский перевод этого понятия: contemplatio. Но мне это неважно, главное: так он видит устройство сознания целостно и не только согласен с этим, но и способен творчески развивать. И еще важнее то, что его видение рассуждения работает внутри такой картины человека:

«Идеальное созерцание есть деятельность души, поколику душа обращена к самой себе и получает впечатления как бы из недр собственной своей природы. Сила, посредством которой идеальное созерцание происходит, есть ум (ratio)» (Там же, с. 16).

Этот ум Карпов, думаю, вслед за Кантом, считаем умом практическим. Но вслед за Макарием Египетским: «деятелем того духа, который… дарован человеку в дыхании жизни и посредством которого человек имеет общение с Богом. Он сходствует с чувством; потому что его созерцание есть также своего рода усмотрение» (Там же, с. 17).

Однако усмотрение или умозрение это может быть направлено душой и не только на созерцание идеальных вещей божественного мира. Тогда ум становится «теоретическим»:

«Умозрение есть самодеятельное и сознательное обращение души к миру, так как предметы мира представляются ей в уме. Посему умозрение обыкновенно почитается деятельностью ума; а ум, действующий с сознанием и сам собою направляющийся к созерцанию вещей в мире, называется умом теоретическим» (Там же, с. 22).

Если чувства поставляют душе впечатления, то оба вида ума — идеи.

Я не склонен использовать иностранные слова для того, что можно сказать по-русски. И даже если мы посчитаем, что качество образов, которые приходят в сознание из восприятия и из умозрения, разное, все же это образы. И пока я упрощу и это и понятие ума: мудреные различия практического и теоретического ума пусть останутся философам. Мне достаточно того, что ум есть, и что он оказывается некой высшей способностью человеческой души или сознания, отличной от телесного восприятия.

Следовательно, образы, которые мы имеем, действительно различаются по происхождению, даже если в сознании и оказываются однородными, поскольку воплощены в одно и то же «вещество». Однородность эта необходима, чтобы разум мог использовать любые образы. Но и не видеть, что они добыты из разных миров, мы тоже не имеем права.

Итак, восприятие и умозрение принесли образы. Теперь их надо использовать:

«А для этого требуется новая сила, которая, управляясь известными законами, принимала бы участие в обоих, взаимно противоположных направлениях сил теоретических и между деятельностями их развивала бы деятельность посредствующую или среднюю.

Такая сила души есть рассудок или смысл (Siavoia, Xoympog)». Значение ее весьма верно характеризуется этимологиею слов, которыми она названа. Рассудок рассуждает, Siavoei'…, то есть различает в сознании впечатления ума и чувства, и потом смыслит — Xoyicsi, rm/j.oyiqci, то есть, согласно с требованием своих законов, различенное известным образом соединяет» (Там же, с. 25).

Если убрать неопределенные «впечатления ума и чувства» и заменить их на образы, поскольку рассуждать с помощью еще не ставших образами впечатлений нельзя, мы имеем единственное во всех русской логике определение рассуждения.

Лишь одно вызывает у меня сомнение — это приравнивание рассудка к смыслу. Боюсь, тут Василий Николаевич ошибается. Точнее, недостаточно различает эти понятия психологически.

Рассудок, безусловно, рассуждает ради обретения какого-то смысла, а рассуждение ценится только осмысленное. Но как раз это и означает, что оно может быть и бессмысленным. Иными словами — рассудок не содержит смысла в самом себе. Он лишь следует за ним. Иметь смысл или помнить о смысле — не дело рассудка.

Но не стоит забывать, что во времена Карпова большинство русских понятий еще не были поняты и плохо различались философами. И Карпов, как вы помните, смешивает рассудок с разумом, а возможно, частично и с умом. Поэтому, говоря в этом определении о рассудке, он видит нечто большее, а именно рассудок и разум нерасторжимо. И именно разум он, скорее всего, и называет смыслом, поскольку это задача разума вносить осмысленность во все действия человека.

Да и само словосочетание «рассудок или смысл» показывает, что в нем заключено двойное понятие. А это значит, что понятий два. Поэтому их просто надо разделить в дальнейшем изложении Карпова. А он посвящает деятельности этого рассудка несколько последующих параграфов.

Глава 5. Рассудок — сила логическая

Рассказ о работе разума, разделенного на рассудок и смысл, Карпов начинает с объявления их связи с логикой:

«Так как рассудок или смысл есть главное действующее начало мышления — сила, в собственном смысле логическая, то мы должны обратить на нее особенное внимание и подробное рассмотреть характер её деятельности» (Карпов, Логика, с. 25–26).

Вот это заключительное: «её деятельности», — однозначно привязывает последующие параграфы не к рассудку или даже разуму, а к «силе логической». Как вы понимаете, здесь есть легкий разрыв в последовательности и точности рассуждения: нигде по-настоящему не доказано, что «рассудок или смысл» есть сила логическая, и уж тем более, что он — только логическая сила. Но дальнейшее повествование будет постепенно сужено Карповым до логики.

Я подозреваю, что эта слабость, это внезапное сужение предмета, присутствует во всех логиках, и объясняется она тем, что логики теряют рассуждение как способ воплощения логики. Рассуждение — это очень простое и живое действие, оно доступно каждому. Логика — только избранным. Поэтому, как только речь переходит на логику, вступают в дело искусственные правила, не так уж хорошо соответствующие действительности. И наука эта становится мертвой и скучной для простого человека.

Если бы логик сохранил описание не только законов, но и материи, в которой они воплощаются, а именно живого, человеческого рассуждения, предмет логики стал бы понятен всем. Но тогда, что недопустимо для профессионалов, все бы и смогли судить о том, где логики правы, а где приврали в нужную им сторону…

К сожалению, Карпов, назвав своим предметом рассудок, его деятельностью считает мышление. Это неоправданное расширение предмета самой логики, если мы посмотрим на те «законы», которые описываются в ее учебниках. Изучают логики все-таки искусство рассуждения. Но отказаться от этого расширения настоящий логик не может, потому что исходно логика предполагала изучать Логос — а это гораздо шире рассуждения. Это — божественная речь во мне. К тому же текущая по каким-то глубинным законам, которые скрыты в недрах моего сознания.

Что может быть источником законов моей Речи? Наверное, мышление! Поэтому будем изучать мышление и станем мыслителями!

А что, если источник законов не в мышлении, а за ним? Ведь мышление уже само складывается и течет по каким-то законам. Даже если оно определяет речь, оно не может определять законы собственного существования. Эта мысль выглядит весьма «логичной», однако логики почему-то ее избегают. Вероятно, потому что не хотят действительно знать человека, оставляя за скобками все, что не относится прямо к формальным законам их рассуждений.

В итоге «мышление» логиков — это тоже не мышление. Это некое искусственное понятие, лишь уворовавшее у живого языка более или менее подходящее слово в качестве имени для собственного понятия. Но что это за понятие — мышление логиков — еще надо суметь понять.

Понимать его во всех современных логиках я не собираюсь, но Карпов дает возможности для того, чтобы понять себя.

«И ум, и чувство, — та и другая из этих сил находит для себя… особый мир, в котором своим образом может что-либо познавать, и особую сторону вещей, с которой они бывают доступны ее усмотрению.

Но для третьей — собственно мыслящей силы, нет третьего мира; нет так же для нее в вещах и третьей стороны, по которой они существовали бы именно как предметы ее деятельности. Все действительно существующее предстоит либо уму, либо чувству; рассудку же не остается ничего: он есть сила без предмета, будто художник без материала. Но природа всякой силы, следовательно и рассудка, всегда такова, что если не имеет она предмета деятельности, то и не действует; а когда не действует, то и не проявляется в значении особой силы.

Между тем каждый человек ясно сознает, что он мыслит; следовательно есть нечто, чем бывает занято его мышление…. Своим пробуждением будучи обязан взаимной встрече ума и чувства, рассудок и своим материалами обязан взаимной встрече предметов ума и чувства в сознании» (Там же, с. 27–28).

Очевидно, что понятие сознания у Карпова отличается от картезианского и современного. Если приглядеться, оно ближе к психоаналитическому: его «сознание» явно способно иметь содержания. Даже более того, природа сознания уподобляется Карповым миру:

«Не имея в своей области ничего собственного, он (рассудок — АШ) может мыслить только о том, что входит в сознание путем чувственного усмотрения и умственного созерцания. Отсюда произоишо предположение и самое название третьего мира, именуемого миром мыслимым, который населяется представлениями и понятиями рассудка о предметах миров внешнего и внутреннего» (Там же с. 28).

Эта совсем не бесспорно высказанная мысль в действительности очень важна. Сомнение вызывает лишь различие мира умственного созерцания и мира рассудка, мира мыслимого. Это различение является очевидным лишь до тех пор, пока мы, вслед за Кантом и Платоном, предполагаем, что разуму дано созерцать божественные идеи, то есть нечто, что не содержится в нашем сознании.

Мысль эта была уверенно оспорена еще Локком. И я склонен поддержать его сомнение, хотя сам исхожу из того, что душа очень многое приносит с собой, воплощаясь. Почему я поддерживаю в данном случае сомнение Локка? Потому что Карпов утверждает, что нечто из умозрения, но не взятое из самого сознания внутренним взором, входит в сознание и становится, наряду с образами восприятия, той материей, с которой работает рассудок. Именно в работе рассудка Локк и его последователи и искали присутствие врожденных образов. И не смогли найти.

Между тем, если мы сравниваем образы умозрения с образами восприятия, они должны быть чуть не столь же обильны. И это явно так, потому что мы все знаем, что постоянно творим какие-то образы в своем воображении. Да вся математика и сама логика построены в умозрении. Это действительно целый мир! Определенно! Но определенность эта сохраняется только до тех пор, пока мы не разделяем наш предмет на три мира, выделяя мир мыслимый, который населяется представлениями и понятиями рассудка о предметах миров внешнего и внутреннего.

Как только это разделение произведено, становится ясно, что весь мир мыслимый — это содержания сознания или мир сознания. Умозрение точно так же имеет дело с его образами, как и рассудок. Это ошибка наблюдения или созерцания. Мой опыт убеждает меня, что «врожденные идеи» можно найти, но не разумом или рассудком. Они остаются на уровне, предшествующем разуму, и продолжают жить в душе. Их обнаружение — непростая работа над собой, а выводы удается сделать лишь по косвенным признакам, изучая то, как складываются наши жизни.

Ничего действительно божественного наше умозрение не видит, пока не обретет соответствующего качества. Но даже обретя его, оно тут же переводит увиденное в обычные образы сознания, и рассудок работает уже с ними.

Однако, надо признать, различие в образах, описанное Карповым, все же существует. Образы умозрения как умственного восприятия, или образы воображения, безусловно, отличаются от образов рассудка, от суждений, понятий, умозаключений и даже от представлений. Это верно. Неверно, пожалуй, лишь выделение этих образов в особый мир… хотя русский язык позволяет это. И мы вполне можем говорить о мирах логики или рассудка, населенных не жизнью и не образами жизни, а формальными знаками…

И все же, я ввел бы более строгое разделение, не позволяя поэзии увлечь себя: сознание содержит образы разного качества. Это не миры, но это разные уровни или слои сознания. Мир же в качестве имени для образов надо использовать осторожно, потому что это верное имя и поэтому должно строго принадлежать тому, что в сознании ему соответствует.

А соответствует ему образ мира. И это важно именно для логики. Объясню.

Речь идет о том, что еще со времен Аристотеля называется в философии категориями. В частности, о категориях пространства и времени. Помянув разные по своему качеству образы сознания как миры, Карпов забывает об этом понятии прямо на границе разговора о категориях. Точнее, об условиях, делающих деятельность рассудка возможной. Вырастает этот разговор об условиях из положения, очень естественно выведенного из понятия о мыслимом мире:

«Но если для мыиыения рассудка столь же необходимы предметы деятельности ума и чувства, сколь необходима деятельность этих сил для самого его пробуждения; то явно, что все постигаемое чувством и умом надобно почитать вещественными или предметными условиями мышления» (Там же, с. 28).

Не думаю, что Карпов хочет сказать, что образы сознания состоят из вещества какого-то рода. Он лишь предлагает рассматривать их как некие вещи или предметы, что, безусловно, упростит понимание логики. Почему?

Потому что логика возможна лишь, при понимании определенных законов, которые управляют нашим мышлением. Но если они управляют мышлением, а мы уже оказались внутри сознания, значит, это — законы сознания. А условные «вещи» логики — это вещи сознания, и совсем не условные! Для сознания образы — вполне настоящие и даже действительно вещественные предметы. Как вещественной, то есть сотворенной из тонкого вещества, является и душа.

Что за законы надо учитывать, чтобы образы сознания стали «вещами» логики?

«Выше было сказано, что все доступное чувству постигается как существующее в известном месте и в известное мгновение, а всякий предмет ума созерцается как предмет, удерживающий свое бытие везде и всегда. И там и здесь мы не поставляем вещей ни в какое отношение и потому усматриваем их независимо от пространства и времени.

Но когда, вследствие взаимной встречи чувствопостигаемого и умосозерцаемого в сознании, встречаются в нем также «здесь» и «везде», "мгновенно" и «всегда», и рассудок, по самой своей природе и назначению, должен соглашать эти противуположности: тогда «здесь» и «везде» необходимо являются в отношении и пробуждают в душе мысль о движении пространственном; а «мгновенно» и «всегда», становясь таким же образом во взаимное отношение, ограничивают ее к сознанию движения временного.

И тут скрывается источник форм пространства и времени, столь неизбежных для рассудка…

Пространство и время составляют как бы необходимую атмосферу силы мыслящей, поколику она мыслит» (Там же, с. 28–29).

Пространство и время — неизбежность любого мышления и любой логики. Это ее закон, который логик обязан учитывать. И учитывает. Как условия, в которых должны существовать предметы его рассмотрения и рассуждения. Но, не всегда задумывается, что это за условия?

Историки философии знают, что Карпов сумел, за полвека до Гуссерля, открыть много феноменологических понятий. И его рассуждения о мире и пространстве и времени удивительно перекликаются и с «Логическими исследованиями» Гуссерля, и с его рассуждениями о категориях в «Идеях к чистой феноменологии». Сейчас у меня нет возможности подробно показывать это сходство.

Но Гуссерль постоянно пытается показать, как обычный человек в условиях мира живет психологически. И как многое из его понятий можно «вывести за скобки», очистив мышление. В итоге его разговор о мире, как и у Карпова, оказывается разговором о времени и пространстве, а мир мы обнаруживаем в общей свалке «за скобками»…

Однако вещи могут существовать только в мире! И даже мыслящая и протяженная «субстанции» Декарта были res — вещами. Декарт говорил о мыслящих и протяженных вещах! Мыслящая вещь — это образ, и если он — вещь, для него должен существовать мир. Когда Гуссерль, очищая логику от психологизма в «Логических исследованиях», приводит доводы «психологистов», он даже не поминает такое понятие как Образ мира. Психология той поры не знала его.

В итоге и сами психологи, и логики шли за философами, за тем же Аристотелем, и предпочитали «редуцировать» мир до категорий. В сущности, до проявлений, до черт, и привязывали логику как науку о том, как должно мыслить, к произвольно выбранным проявлениям мира.

И логика стала скучной, непонятной и ненужной людям наукой. Просто потому, что мы живем в мире, и душа наша приходит в мир, чтобы решить свои большие задачи именно в нем. Образы мирских вещей — это вещи Образа мира. Оторвав логику от мира, мы лишили ее жизни!

Глава 6. Законы мышления. Владиславлев

После Карпова наша логика как-то поскучнела и крутилась внутри того, что логика — это наука о правильном мышлении, имеющая целью познание истины. У нее есть три закона — тождества, непротиворечия и исключенного третьего. И вся она сводится к представлениям, суждениям, понятиям и умозаключениям. Суждения могут считаться предложениями, а умозаключения — выводами.

Понятие о представлении наши логики сплошь заимствуют у Канта и считают их простейшими чувственными образами. Суждения логические, в сущности, исчерпывают для логиков понятие о предложении и рассматриваются как отношение между подлежащим и сказуемым. Понятия вдруг оказываются логическими приемами. А умозаключение приравнивается к выводу, хотя русский язык подсказывает, что это должны бы быть противоположные действия…

Отказ видеть логику цельно вписанной в образ человеческого мира и, вообще, отказ полноценно познавать человека, ограничивая себя пространством сознания, содержащим формальные знаки, делает логику ущербной наукой. Это было бы не страшно, если бы она приняла то, что является узким орудием, изучающим рассуждение. Но логика претендует на то, чтобы говорить обо всем «мышлении», подразумевая и мышление, и рассудок, и разум, и сознание человека. Да еще и расхваливая себя как знатока и хранителя законов, по которым работает разум!

Живой человек, говорящий на полноценном языке, не может уместить свои мысли в суждения и умозаключения. Кроме них существует слишком много необходимого, без чего речь и жизнь невозможны. Хотя бы вопросы и восклицания. Да и просто повествование совсем неохотно ложится в прокрустово ложе логики. В сущности, логика до сих пор остается школой подготовки к спору или доказательству не истины, а правды в суде. Своей правды! Она немного ушла от того, чем была во времена древних греков.

Самое любопытное — это то, как же логикам удалось определить, что является «правильным» в мышлении. Кажется, они сами по преимуществу избегают задаваться этим вопросом, скромно сохраняя за собой право на звание знатоков правильности. Наверное, потому, что никто не может оспорить те примеры, которые они приводят. Правда, иногда они сами начинают их оспаривать, и тогда внутренняя слабость логики становится очевидна.

Я покажу это на примере «Логики» Михаила Владиславлева (1881).

Определив логику как «науку о приемах нашего мышления», он начинает ее с рассказа о законах мышления: тождества, непротиворечия и исключенного третьего. Я надеюсь, что они действительно нужны для рассуждения и хочу их освоить. Поэтому я перескажу Владиславлева достаточно подробно.

Владиславлев начинает с заявления, которое современные логики уже не делают, чтобы избежать ненужных вопросов:

«Законы мышления.

Через логическое мышление разум в обширном смысле стремится достигнуть истины, то есть опознаться среди окружающего мира духов, среди природы и в хаосе сменяющихся явлений открыть и различить истинно сущее от ложного, ценное и значительное бытие от неценного и незначительного. Чтобы достигнуть этой цели, разум действует и обращается с продуктами своей деятельности не как пришлось, а как должно, то есть как это предопределено законами, присущими природе его, которыми и обеспечивается его постоянно-ровная и всегда себе верная интеллектуальная работа.

Эти законы называются законами мышления» (Владиславлев, Логика, с. 7).

Бесконечные вопросы!

Если логика — наука о мышлении, откуда взялся разум? Если она о разуме, почему он после этого пропадает? Если мы собрались изучать законы разума, то как эта глава оказалась посвященной «Законам мышления»? Ладно, это мелочи и придирки. Главное: если мы изучаем мышление, то откуда нам становятся известны законы разума? И даже если мышление и разум — это одно и то же: как мы узнаем, что должно, каким способом мы познаем эту истину, определяющую достижение всех остальных логических истин?!

Вы думаете, хоть один логик снизошел до того, чтобы раскрыть тайну того, как он узнал об этих законах? Нет, логики, объявив, что разум или мышление работают по законам, присущим его природе, просто начинают вещать, что есть эти законы. Я бы добавил: на их взгляд. Да к тому же, постоянно плодя сущности без надобности. Владиславлев, к примеру, уже в следующем предложении передает законы разума-мышления уму:

«Один из них определяет способ отношения ума к мыслям, рассматриваемым изолированно, вне связи их с другими; несмотря на их случайные различия, ум признает их тождественными» (Там же).

Оно бы и верно, ум определенно это делает, по крайней мере, как считают простые люди, не логики. Но с точки зрения точного рассуждения, стоило бы либо ввести все эти понятия и дать им не только определения, но и объяснить взаимные отношения, либо убрать лишние и использовать лишь одно имя. Как, кстати, вскоре и предложит ученик Владиславлева Введенский. Да и почти все современные логики, как я это показал в предыдущем разделе, предпочитают второй путь: просто выкинуть то, что требует объяснений и, главное, исследований.

Хочется жить проще! Поэтому начхать на истину в смысле действительности, с нас хватит того, что мы докажем истинным! Но проще жить все же надо в мире, а мир таков, каков есть. Он настоящий, и он познаваем. Народ тысячелетиями наблюдал за ним и отмечал свои наблюдения в языке, показывая, что устройство человека не просто. Будет ли опрощение с помощью отказа видеть действительность облегчением жизни ученого? Безусловно! А облегчением познания действительности?..

Законы мышления-разума-ума были каким-то образом рассмотрены логиками. После этого они должны были быть проверены. И только проверка могла позволить делать предположение, что эти повторяющиеся явления есть законы, то есть отражения действительного устройства или природы изучаемого предмета. Почему от нас скрывают, как пришли к выводу, что эти «законы» есть законы?

Без ответов.

Итак, закон тождества, или тожества, как пишет Владиславлев.

«Закон тожества определяет отношение ума к различным мыслям, взятым изолированно, с которыми ему приходится иметь дело в продолжении своей деятельности. Несмотря на всякого рода различие в формах, в каких мысль может представляться уму, он остается постоянно верен самому себе и признает ее одною и тою же мыслью. Он отождествляет одни и те же мысли» (Там же, с. 7–8).

В современной записи этот закон выглядит так:

«Закон тождества (лат. Lex identitatis) — один из четырех основных законов формальной логики, согласно которому каждая мысль, которая приводится в данном умозаключении, при повторении должна иметь одно и то же определенное, устойчивое содержание.

Именно это имеет в виду В. Ф. Асмус, когда утверждает, что, согласно закону тождества, необходимая логическая связь между мыслями устанавливается лишь при условии, если всякий раз, когда в рассуждении или выводе появляется мысль о каком-либо предмете, мы будем "мыслить именно этот самый предмет и в том же самом содержании его признаков".

В традиционной логике закон тождества записывается в виде следующей формулы: А есть А» (Кондаков, с. 520).

На обычном языке этот «закон» оказывается требованием в разговоре: уж если говоришь о чем-то, так о нем и говори, не подменяй по ходу разговора другим. Почему? Потому что иначе люди перестанут тебя понимать. Да и не потому, что ты действительно непонятен, а потому, что они будут думать, что ты говоришь все еще о том, с чего начал, а ты уже о другом!..

Я намеренно выражаюсь самым бытовым образом для того, чтобы стало понятно, почему Асмус говорит: необходимая логическая связь между мыслями устанавливается лишь при условии… Закон оказывается весьма сомнительным. Он вообще не закон речи, в том смысле, в каком Логос является Речью. Он — закон понимания. Безусловно, понимание речи — важное условие общения. Но речь наша вовсе не обладает качествами, описанными в этом «законе»! Этот «закон» лишь желателен в речи.

Но сам он не ее закон, он — Закон общения! Чисто психологический, а не логический закон! И при этом, если мы будем исследовать общение с точки зрения разумного взаимодействия, которое оно должно обеспечить, мы найдем в нем Логос. Мы можем найти нечто, что обеспечивает понимание при общении, тем самым давая возможность для взаимодействий и выживания. И это Нечто мы можем назвать логосом либо Логосом. Это уж как глубоко проникнет наш взор.

Надо отдать должное Владиславлеву. Он заканчивает этот рассказ словами о понимании:

«С другой стороны, благодаря этому закону возможно наше понимание. Процесс понимания говоримого нам другими состоит, в сущности, в том, что мы отождествляем передаваемую мысль с мыслью нам самим принадлежащею… и таким образом понимаем ее» (Владиславлев, Логика, с. 10).

Это, в действительности, приговор логике: если перевести «закон тождества» из собственности говорения в собственность понимания, то окажется, что логика не имеет к тождественности сказанного никакого отношения. Все зависит от культуры, в которой мы воспитывались, поскольку понимание вырастает из узнавания образов. А образы узнаются нами благодаря воспитанию в единой образной среде.

В сущности, это узнавание можно считать негласным общественным договором, который никогда не называется, но навязывается всей совместной жизнью. Закрепляется он и бесконечным количеством показов, и насмешками над дураками даже с побоями, а в крайнем случае тупости — смертью. Чаще всего, убивают даже не люди, а мир с помощью несчастных случаев.

Логики как раз разрушают понимание, присваивая узнаваемым понятиям свои значения, уродуя русский язык, путая сами себя.

И все же Асмус не зря говорит о необходимой логической связи: если мы хотим, чтобы существовала логика, для ее существования необходимо закрепить некоторые виды связей как обязательные. Что это нужно для существования сообщества логиков, понятно. Нужно ли это для действительного рассуждения в обычной речи и в обычных жизненных делах?

Как кажется, безусловно! Но что это означает? Что мы должны отказаться от обычного своего языка и создать особый — «закрепленный» язык? Или же лучше было бы просто говорить на самом обычном русском языке, но говорить чисто и строго?

Иными словами: для того чтобы речь наша стала действенной, нужно ли нам выращивать дополнительный искусственный язык логики или достаточно почистить свой? Что значит очистить сознание от помех изложению своих мыслей. Ведь язык-то русский хорош и сам по себе.

Я думаю, надо чистить сознание, а не создавать новые языки. По очень простой причине: если сознание не очищено от помех, все они будут и в вашем новом языке, сделайте вы его хоть трижды формальным! Именно поэтому творцы современной символической логики и не понимают друг друга. А точнее, именно поэтому все они и вводят собственные знаки, чтобы их не понимали и не видели, что их символическая речь так же безобразна, как и обычная. Это довод психологический.

Но есть довод и логический, и он принципиален. Логики всех времен упорно утверждают, что мышление подчиняется законам мышления. Иными словами, законы мышления присущи мышлению, разуму или логосу. Но если это так, значит, человеческая речь по природе своей должна быть логична и естественно логична. Иначе говоря, если ей не мешать, она сама собой потечет так, как предписывает логос или ее природа.

Тогда зачем весь шум о том, что мышление должно быть правильным и как сделать его правильным? Зачем вся логика, учащая правильному мышлению?

Почему нет науки, учащей правильному пищеварению или правильному кровообращению?

Потому, что в пищеварение и кровообращение никто не догадался вмешаться и испортить? А в речь и мышление вмешались? И они сохраняют свою природу, но просто не могут ей соответствовать из-за большого количества помех и искажений?

Тогда тем более: надо не отказываться от своей природы и не подменять ее, а просто почистить то, что ее исказило. Правда, в таком случае станет трудно быть вместо богов…

Глава 7. Противоречие, исключенный третий, достаточное основание

Аристотель говорил о трех логических законах. Лейбниц придумал четвертый — закон достаточного основания. Он признан логиками до сего дня. Во всяком случае, «Логический словарь» Кондакова говорит о четырех законах. Владиславлев приводит три первых как бесспорные, а четвертый отвергает, высказывая в нем сомнение. Это сомнение важно, потому что вполне может быть распространенно и на первые. Поэтому я продолжу рассказ о законах логики с конца.

Он говорит об этом законе в примечаниях к основным:

«Мы опускаем здесь так называемый закон достаточного основания… Он получил ход со времени Лейбница, который, впрочем, давал ему метафизическое значение. В логике Вольфа, последователя Лейбница, он приводился как принцип, заимствованный из онтологии (первой части тогдашней метафизики).

Затем в логиках Кантовской школы закон достаточного основания приводится уже как формальный логический закон. По нашему мнению, нет основания считать его законом мысли. Последняя может быть твердою и крепкою и не удовлетворяя ему» (Владиславлев, Логика, с. 22–23).

Как мы видим, Владиславлев всего лишь высказывает мнение, и этого мнения мыслителя достаточно, чтобы отказать закону в законности. Или приписать ее!

Суть закона достаточного основания: всякая истинная мысль должна быть обоснована другими мыслями, истинность которых доказана.

Я тоже опущу его разбор, потому что в жизни истинным является то, что соответствует действительности. Доказанность — признак спора или суда. Истинно то, что истинно, доказано оно или нет. Раз возникает вопрос о доказанности, значит, нас затягивают в игры искусственного мирка, где пытаются создать особый язык. Проверка истинности осуществляется жизнью, но логикам некогда ждать, они сражаются и спешат…

Лейбниц за сотню лет до аналитической философии попытался переделать логику под математику. Поэтому его закон, возможно, очень нужен в рамках математических рассуждений, но совершенно оторван от жизни, как и вся символическая логика.

Пусть логики спорят, но сама возможность сомнения в законах логики очень важна, чтобы освободиться от очарования. А освобождаться есть от чего.

Взять хотя бы Закон противоречия:

«Сущность закона противоречия (Lex contradictionis) состоит собственно в следующем. Положение и отрицание взаимно себя уничтожают: ничто противоречащее себе не должно быть допускаемо в мысли» (Там же, с. 11).

Если я хоть что-то понимаю в русском языке, то сказано, что законом мышления является отсутствие в нем противоречий, непротиворечивость. Даже не буду разбирать сейчас навязывание «правильности»: не должно быть допускаемо. Для меня важней то, что в предыдущем законе тождества определенно сказано: А есть А.

Если мы говорим, что мышление непротиворечиво по своей природе и должно таким же быть в выражениях, то как закон стал называться законом противоречия? Читай П, но знай, что это А?

Понятно, — традиция, привычка, и так все понимают…

Теперь следующее сомнение: каким образом это логическое требование, в смысле требования логиков, стало законом мышления? Оно, вроде бы, и так принимается, что противоречить самому себе недопустимо. Кстати, когда? Когда говоришь с другими людьми. Речь-то идет о речи! А почему? Потому что они возмущаются. А с самим собой? Да противоречь сколько душе угодно! Но тогда это становится внутренней речью и перестает быть мышлением или думанием.

В думании то, что выражается в речи противоречием, имеет какую-то свою природу, которую никто не попытался разглядеть и описать.

Как это явление стало для логиков законом мышления? Мышление явно способно противоречить само себе, для него это вполне безболезненное действие.

«Различные отдельные мысли могут сочетаться в одно целое и органически связываться между собою. Потребность связывания мыслей в целое есть одна из глубоких нужд мышления. Чтобы при этом мысль оставалась твердою и устойчивою, необходимо, чтобы она, при всей сложности своего состава и при всем различии своих отношений к другим мыслям, не носила элементов разрушения в самой себе и вступая в сочетание с другими, не уничтожалась ими» (Там же, с. 11).

Это описание пожелания, но отнюдь не закона. И пожелание это на уровне: если мы хотим, чтобы была логика, так давайте договоримся…

При этом отчетливо видно, что этот крик о помощи рождается лишь тогда, когда «мысль» достигает «сложности своего состава». В простых мыслях противоречия, похоже, столь очевидны, что оказываются невозможны психологически. Как посылка гонца одновременно в две разные стороны. Он просто не сможет разорваться и выполнить противоречивый приказ. Как не сможет и мастер сделать из одной заготовки две разные вещи, несмотря на распоряжение хозяина. Но это психологический уровень мышления или логики. Тут все слишком просто и очевидно.

Как очевидно и пожелание, чтобы мысль оставалась твердою и устойчивою. Если в эти слова вдуматься, то они вообще теряют смысл: а что это значит, что мысль должна быть твердою и устойчивою? Это на зуб проверяется? Или мы можем пощупать почву, в которой мысль укоренена? Нет, логики о почве молчат, и о веществе мысли тоже. Это они так образно выражаются!

И если потребовать с них объяснений, они просто уйдут от такого разговора, хотя вся феноменологическая и аналитическая революция в философии — это поиск ответов именно на эти вопросы.

Зачем нужен логический уровень понимания противоречия и непротиворечия? Владиславлев делает намек:

«Противоречие может быть только там, где мы соединяем какие-либо элементы мысли: где ничего не соединяется, там нечему и противоречить…

Противоречия, встречающиеся в понятиях и суждениях, мы называем непосредственными, те же, которые допускаются в умозаключениях и доказательствах, посредственными.

Случаи непосредственного противоречия могут встречаться прежде всего в понятиях и представлениях: например, когда в понятии или представлении предмета мыслится признак, противоречащий ему, приписываем вещи признак, отрицаемый ею. В логике этот вид противоречия называется contradictio in adjecto.

Нужно заметить, что понятия с противоречивыми признаками встречаются в мышлении нередко. От них не свободно даже философское мышление, особенно когда оно восходит к слишком общим понятиям; в обыкновенных же практических понятиях, мало разработанных аналитически, весьма часто встречаются противоречивые подробности» (Там же, с. 11–12).

Владиславлев оказался предшественником аналитической философии, которая как раз более всего занята именно тем, что выводит точные языковые понятия. Но это не главное. Главное — от противоречий не свободно ДАЖЕ философское мышление!

Какой самообман! Именно философское мышление и не свободно от противоречий. Просто потому, что выше сказано о сложности состава мысли, являющегося условием возникновения противоречия. Противоречия — признак восхождения человеческого разума ко все более сложным понятиям. Это знак пути и развития нашего сознания. Как и борьба с противоречиями.

Вскрыв те слои сознания, где возможны все более сложные и утонченные понятия, человечество должно научиться строить их так же чисто, как строит и простейшие понятия или очевидности. Без этого наше дальнейшее развитие, похоже, невозможно. И это закон и требование нашего естественного духовного развития, мне кажется. Иначе невозможно объяснить, что же мы так бьемся за эти логику и философию?!

Подозреваю, что и сами эти законы — всего лишь понятия. То есть попытки понять, как же устроено наше сознание. Причем понять сложное из простейшего, как пытается Владиславлев понять закон исключенного третьего:

«Сущность его состоит в следующем: или да или нет; как невозможно на один и тот же вопрос отвечать и да и нет, так невозможно и что-либо среднее между утверждением и отрицанием. Этот закон исключает все третье между да и нет…» (Там же, с. 17).

Чтобы этот «закон» стал законом, мы должны добавить: в идеальном мире, в мире идей. В жизни люди очень часто не говорят ни да, ни нет, потому что отчетливо ощущают, что было бы неверно сказать и так и так. Почему?

Покажу на примере: человек сделал подлость. И он это признает. Ему говорят: ты подлец, признай это. А он молчит, либо говорит нет. Почему? Потому что он при этом знает про себя, что он не подлец, он не ощущает себя им. Подлость он сделал, но по какой-то причине. Если речь идет о логике, то факт совершения подлости делает его подлецом. Но если мы говорим о психологии, то он отчетливо знает, что он не подлец.

Он подлец лишь там, где действуют формальные законы: если сделал П, то ты — ПЦ!

В психологии такой уровень рассуждения тоже возможен, когда мы говорим об очищении, а значит, исходно признаем, что есть некая основа, скажем, душа, которая может быть загрязнена жизнью или исходно несовершенна. Вот тогда мы можем выделить пространство искусственных взаимоотношений, в котором происходящее не имеет отношения ко всему человеку, а относится лишь к этим слоям загрязнений или несовершенств.

Тогда внутри этих ограниченных слоев сознания все идеально: если ты совершаешь подлость, то внутри слоя грязи эта подлость признак того, что ты подлец. Здесь! В этом слое. И таким ты воспринимаешься другими. Так и знай: для тех, с кем ты общаешься, ты подлец! И им и останешься, если не уберешь это из себя.

Но при этом мы понимаем, что весь ты, конечно же, не подлец. Это определение не относится к тебе, как к человеку или душе, — это лишь имя для той идеи, для того формального проявления, которое в тебе есть. А словосочетание ТЫ — ПОДЛЕЦ, случайно! И само по себе несет противоречие!

Просто это понятие не разработано и не понято человечеством. Ты — это и тот ТЫ, который говорит про себя Я. И тот, которого знают самые разные люди. Когда кто-то говорит тебе: ты — подлец! Он имеет в виду то «ты», которое совершило подлость. Но звучит это как: ТЫ — подлец. В этом словосочетании ТЫ — из одного мира, а подлец — из другого. Они не сочетаются, в чем и противоречие.

Должно бы быть либо: ты — подлец, либо: ТЫ — ПОДЛЕЦ. Вот тогда противоречия нет. Но мы не видим большое Я человека, мы видим лишь то, что он нам показал, и воспринимаем его мелким, равным подлости его поступка. А он сам видит себя иначе и не соглашается. И вот рождаются и да и нет!

А в действительности, обладай человек культурой самоосознавания, он ответил бы: и да, и нет! Да, потому что подлость я сделал. Но этот я — не Я! Поэтому Я вполне могу убрать из себя ту часть, которая делает меня нечистым, и остаться не подлецом, как я себя и ощущаю, несмотря на факты.

Очистить понятие о себе — это то же самое, что делает и философия, очищая свои понятия от противоречий и исключая третьи возможности в понимании. В сущности, при самопознании — это решение задачи стать цельным.

А какую задачу решают философы с помощью закона исключенного третьего? Ведь никакого такого закона, кроме как в логике, нет! Может быть, они учатся спорить и побеждать других? И да и нет.

Это бесспорно на уровне их осознавания собственных поступков. Но что они делают в действительности, что делает их природа?

Владиславлев пытался найти ответ:

«Наконец, необходим закон, руководящий умом при переходе его от одной мысли к другой. Ум должен знать, что он собственно делает, когда что-либо утверждает или отрицает, то есть какого рода отрицание предполагается необходимо, когда он утверждает, и какого рода утверждение, когда он что-либо отрицает.

Если бы не было такого рода солидарности между мыслями, не могло б быть существующей правильности в переходе от одной мысли к другой, не было бы групп решительно родственных и враждебных мыслей и уму невозможно было бы легко двигаться к известным намеченным целям» (Там же, с. 17).

У меня есть подозрение: природа того, как логик чувствует, что мысль верна или не верна, противоречива или нет, не будет понята и объяснена, пока не удастся исследовать сознание как тонкоматериальную среду. Мой опыт работы с образами и сознанием подсказывает: сознание — вещественно. И образы, творимые из сознания, тоже. Они протяженны и занимают вполне определенный объем в пространстве сознания. Именно поэтому мы ощущаем неуют, когда пытаемся засунуть в то же место еще один образ.

Образ может принять только то, что естественно рождается из него, так они развиваются. Но он не может вместить в себя чуждый образ, — это просто замена одного образа другим…

Но это всего лишь прозрения прикладного психолога. За ними нет ни величия, ни значимости…

Глава 8. Суждение. Каринский

Как я уже показывал, мышление понимается логиками суженно, по сравнению с действительностью. Оно, на их взгляд, состоит из использования представлений, суждений, понятий и умозаключений. Причем все перечисленные явления считаются логиками приемами мышления.

Понимание логиками представлений полностью совпадает с их пониманием психологами, а значит, не имеет никакого отношения к действительности. Даже хуже: вместо того, что мы все понимаем под представлением, когда говорим: представьте себе, — логики понимают под ним простейшие чувственные образы, то есть образы, созданные из впечатлений, едва полученных восприятием. Я подробно писал об этом во «Введении в науку думать» и просто опущу в этой книге.

Что же касается суждений, которые, как кажется, и должны быть основным содержанием рассуждения, я построю свой рассказ на классической работе современника и тезки Владиславлева Михаила Ивановича Каринского (1840–1917).

Будучи профессором кафедры метафизики Петербургской духовной академии, он, как ни странно, был близок к материализму, а в логике первым стал сближаться с так называемой алгеброй логики — предшественницей современной символической логики. В 1880 году он защитил диссертацию «Классификация выводов», где попытался«разработать такую классификацию умозаключений, чтобы она включала по возможности все виды умозаключений, применяющихся как в процессе научного мышления, так и в практике обыденных рассуждений» (Кондаков, с. 208).

Как видите, вывод для логиков тождествен заключению. Поэтому я расскажу об умозаключении по работам учеников и последователей Каринского, а из его диссертации постараюсь извлечь понятие об основе умозаключений — о суждении.

Напомню, современные логики считают, что:

«Суждение — форма мысли, в которой утверждается или отрицается что-либо относительно предметов и явлений, их свойств, связей и отношений и которая обладает свойством выражать либо истину, либо ложь» (Кондаков, с. 503).

С разговора о суждении начинается вся диссертация Каринского, это слово открывает Введение:

«Суждений, которые не нуждаются ни в каком доказательстве, или так называемых аксиом, очень не много. Суждений, которые служат простым, точным выражением наблюдаемых фактов, правда, бесчисленное множество; но они редко входят непосредственно в системы наук в качестве научных положений; по большей части они служат только посылками для вывода научных истин.

Почти все содержание знания составляют суждения выводные, так что вывод по всей справедливости можно назвать той формой нашего убеждения в истине, которая всего чаще применяется в науке. Постоянно также пользуемся мы им и в жизни» (Каринский, Классификация, с. 5).

Единственное, что обязательно надо добавить к этому исходному утверждению: почти все содержание научного знания…

В этой недомолвке скрыто многое, начиная с научного хамства. Ученый склонен грубо принижать ценность того, чем владеет народ, и столь же грубо преувеличивать значение науки. То, что это — яркая и грубая ошибка, хорошо видно на примере того, как психологи не понимают, что такое образ мира. В сущности, это понятие до сих пор не разработано в научной психологии, и психолог запросто может приравнять к образу мира какую-нибудь научную картину или одну из его «моделей», разработанную кем-нибудь из философов.

При этом Образ мира — это всеобъемлющее понятие, определяющее всё содержание нашего сознания. Объем его настолько велик, что все потуги науки считать свои знания чем-то основательным в действительности есть лишь попытка привязать наше зрение к пене, закрывающей океан. В Образе мира хранятся все те знания, которые делают возможным науку, ее знания и само выживание человека на Земле.

Поэтому недомолвка Каринского — это признак основательнейшей неполноценности его труда, выражающейся в том, что он не видит действительного мира. Именно поэтому его и утаскивает со временем в алгебру логики, то есть в миры форм подальше от жизни.

Остается для меня под вопросом и то, что суждения могут быть простым, точным выражением наблюдаемых фактов. Если я гляжу на вещь и называю ее: зима, луна тут, я одет, — как сделал когда-то мой сын, едва научившись говорить, — являются ли эти высказывания суждениями? А между тем они — выражения непосредственно наблюдаемых ребенком «фактов». То есть имена для того, что он видит.

Могут ли быть суждения, в которых не присутствует сомнение и не сделан выбор? Зачем судить о том, что ты просто видишь? Боюсь, Каринский упростил и понятие суждения, как до него упростили понятие представления. Он небрежен в этой работе по отношению к суждению, поскольку спешит к главному — к выводам. Но мы знаем, что логика строит свои выводы из суждений, значит, быть небрежным к суждениям при изучении выводов недопустимо.

Поэтому я оставляю эту первую работу Каринского и попытаюсь понять, как же он видел суждения, по его «Логике», которую он читал на Бесстужевских курсах в 1884-85 годах. Здесь он вынужден давать полноценные определения понятиям, которые использует.

Объявив исходно логику «наукой о познании», Каринский вынужден давать определение знанию, что совсем не лишнее, если вспомнить, как он свел всё знание к знанию научному. Он вообще был яркий поборник насаждения научности. В действительности, Каринский и здесь избегает давать простое и понятное определение своего предмета. Он говорит хитро:

«Познание имеет своим предметом все существующее и своей задачей — познание этого существующего так, как оно существует» (Каринский, Логика, с. 181). И далее спорит с воображаемыми противниками, утверждая, что познание сущего возможно. Но что такое само знание он, я предполагаю, говорит только по окончании спора. Впрочем, судите сами:

«Во всем предыдущем мы старались уяснить, что логика есть наука о познании, познание же имеет своим предметом существующее, теперь обратимся к главной форме знания.

Форма, в которой выражается наше познание, есть суждение; суждения мы можем делить на положительные и отрицательные, общие и частные, как это одинаково делают Аристотелевская логика, так и индуктивная. Но не останавливаясь на этом делении, постараемся точнее определить две основные части суждения — субъект и предикат» (Там же, с. 183).

Итак, независимо от того, что такое само по себе знание, его форма, — то есть то, в чем оно воплощается как содержание, — оказывается суждением!

Это дико даже с точки зрения обычной логики. Не обращая внимания на то, что представления не есть простейшие образы, примем, что существуют образы, простейшие образы и образы сложные. Простейшие образы, рождающиеся из впечатлений, отражают действительность просто и точно. Насколько, конечно, им позволяет несовершенство наших органов восприятия. Но это данность, и я ее не учитываю.

Как вы помните по «Классификации выводов», даже эту способность образов — просто отражать действительность — Каринский отдал суждениям. Он словно бы не признает представлений, а уж про образы я и не говорю. Именно этот отказ от психологизма и приводит его к математизации логики. Он говорит о познании существующего, но не признает существования сознания и душевного мира. Они мешают ему.

Знание, безусловно, не ограничивается только суждениями. Хотя, возможно, он имел в виду, что логическое или научное знание умещается в суждениях и выводах из них. Каринский, безусловно, неправ, так небрежно обходясь с собственным предметом. Даже советская логика, как это записывает словарь Кондакова, в целом тоже больная научностью, не согласна с ним:

«Знание — целостная и систематизированная совокупность научных понятий о закономерностях природы, общества и мышления, накопленная человечеством в процессе активной преобразующей производственной деятельности и направленная на дальнейшее познание и изменение объективного мира» (Кондаков, с. 162).

Советские логики чрезвычайно уважали Каринского за то, что тот звучал так материалистично и подходяще. Нравилось им и то, что знание — это совокупность научных понятий, даже если они накоплены до науки!

Ну, а ненаучные понятия? Или просто то, про что мы говорим: я знаю… Это знания или бытовое заблуждение? То есть знание низкого качества, можно сказать, и не знание вовсе? А если существует знание высокого качества, научное знание, то оно говорит о природе знания больше, чем знание низкого качества? И является ли знание высокого качества лучшим свидетельством о том, что такое знание?

Если у знания есть природа, то для нее совершенно все равно, как мы оцениваем свои знания, как научные, бытовые или вообще заблуждения. Заблуждения — совершенно такие же знания для той природы, которая позволяет нам их иметь. Тем более что сегодня наука оценивает собственные знания как передовые достижения, а завтра — как хлам и ошибки! А послезавтра — вообще как мракобесие!

Из Каринского, как и из любого другого выдающегося мыслителя, можно было бы выбрать то, что удалось ему лучше всего. Так советские логики брали у него теорию выводов, а современные русские брали лучшее у советских. Но как доверять выводам Каринского, если он был небрежен в самых основаниях своих рассуждений? Я понимаю, что если пропущу начало, поддавшись горячим уговорам: там после будет здорово! — я могу попасть под очарование этого мастера…

Но есть ли очарование то, что дает познание? Каринский разработал теорию выводов и умозаключений, на которых строится многое в работах современных очарованных логиков. Именно поэтому я ограничусь той частью его сочинений, в которой он еще не очарователен.

Глава 9. Понятие. Челпанов

Георгий Иванович Челпанов, возможно, ярче других логиков высказал ту странность, которая лежит в основании этого искусства: «Психология рассматривает мышление так, как оно есть, логика так, как оно должно быть» (Челпанов, Учебник логики, с. 2).

Странность в том, что все логики знают, что мышление ДОЛЖНО быть каким-то, но никто не сказал, почему и кому оно должно. Они это ПРОСТО знают, и не нужно лишних вопросов. Могут правда добавить:

«Подобно тому, как этика указывает законы, которым должна подчиняться наша жизнь, чтобы быть добродетельной, и грамматика указывает правила, которым должна подчиняться речь, чтобы быть правильной, так логика указывает нам правила, законы или нормы, которым должно подчиняться наше мышление для того, чтобы быть истинным» (Там же).

Бесконечные вопросы! Что такое истина? Как логик оказался ее собственником, почему именно он знает, что есть истина? Что есть истина логиков, если истина остальных людей ими не учитывается и не принимается в рассмотрение? Является ли эта «истина» чем-то существующим независимо от логика, или же это понятие, вызревающее у человека с развитием? Если истина внекультурна и внеисторична, откуда она стала известна логику? Если же она подобна этике и грамматике, то она — культурно-историческое понятие. И это, очевидно, так, раз уж логики начали приводить доказательства по аналогии, над которыми сами издеваются…

Надо отдать должное Челпанову, он чувствует возможность подобных вопросов и пытается показать, как знание непосредственное, вырастающее из очевидности происходящего, оказывается основой для знания сложного, выводного, каким являются научные знания. При этом суть этого в достижении всё той же очевидности:

«Посредственное знание доказывается, делается убедительным, очевидным при помощи знаний непосредственных» (Там же, с. 3).

Из этого объяснения «торчат уши»: истина логики есть явление культурно-историческое. Почему? Потому, что задача логики доказать и убедить с помощью очевидности. Но и сама исходная очевидность — это все то же обращение к человеческому восприятию, а восприятие обманывает. Значит, и очевидность — опасный друг. И не потому, что наши органы восприятия плохи, а потому, что мы узнаем вещи не ими, а теми образами, которые уже есть в нашем сознании. Мы узнаем то, что очевидно, своей культурой и в соответствии с той культурой, которую довелось обрести…

Тем не менее, Челпанов, как только ощущает, что разговор о критериях истинности исчерпан, вдруг завершает первую главу и резко переходит к главе «О реальности понятий». Понятия не поминались им в первой главе, значит, эта глава еще не о понятиях, а продолжение разговора об истинности, то есть посвящена «реальности».

Если вспомнить, что простонаучное словечко «реальность» происходит от латинского слова res, что значит, вещь, то весь последующий разговор должен бы звучать, как выяснение: имеют ли понятия вещественность. Но простонаучье, как язык научного сообщества, приучило нас к тому, что когда мы говорим о реальности, мы говорим о бытии в том смысле, что то, о чем речь, есть в действительности или его нет. Что, опять же, значит, что оно есть только в нашем воображении.

Существование в воображении означает, что вещь нереальна, ее как бы и нет. И это работает, пока мы говорим о действительных вещах. Но как только мы переходим к образам сознания, все становится смутно и неопределенно. Начиная с самих способов говорить об этом:

«В психологии мы видели, что понятиями называются такие умственные построения, которые относятся к классу, к группе однородных вещей. Мы обладаем известными понятиями, но спрашивается, существует ли какая-либо реальность, которая соответствовала бы нашим понятиям?» (Там же, с. 7).

Как понять это странное: такие умственные построения? И это говорит психолог?! Вступая на землю Логики, Георгий Иванович словно бы теряет себя и лишь смутно, как во сне, помнит, что был когда-то большим психологом! Почему? Потому что, скажи он определенно, что есть сознание, у него есть содержания, все эти содержания существуют в виде образов, и свойственная логике неопределенность в основаниях стала бы очевидна. Но тогда логику пришлось бы менять. А он собирался всего лишь ее изложить…

«Когда мы имеем представление этого стола, этого дома, этого человека, то мы говорим, что ему во внешнем мире соответствует известная единичная вещь. Если это так, то можно поставить вопрос: а что же соответствует нашему понятию стола, понятию дома, понятию человека?

Ведь ничего не соответствовать не может, потому что в таком случае понятия в нашем уме были бы фикциями, то есть мы мыслили бы что-то, чему не соответствует ничего реального; у нас в уме было бы понятие человека, но никакой реальности, соответствующей этому понятию, не было бы. Из этого ясно…» (Там же, с. 7–8).

Из этого как раз мутно!

Начать хотя бы с этого не русского выражения: когда мы имеем представление этого стола… Мы можем представить себе стол, но не можем иметь представление стола. Это всё наследие кантианской психологии, решивший представлениями называть простейшие образы, из которых складываются понятия. Поэтому психологи часто называют понятия общими представлениями или обобщающими представлениями. Обобщать, представляя себе нечто, мы можем, но они не видят представление как действие. Для них нет понятия «представить себе», для них есть вещь «представление».

И когда Челпанов задается вопросом о том, что же соответствует нашему понятию стола, у меня идет ответ: образ. Некий сложный образ, который можно описать3 изучить и понять. Но это ответ человека, для которого существует сознание и образы. Челпанов-психолог знает и о сознании и об образах, но Челпанов-логик — это другой человек. Он погружен в древние споры реалистов, номиналистов и концептуалистов. Собственных психологических наблюдений для него больше не существует, потому что он должен излагать корпус науки…

При этом, что поражает: он не видит связи понятий, которые рассматривает, прямо в соседних абзацах. Вот он задался вопросом о том, что же соответствует понятию, и из его ответа про то, что они были бы фикциями в нашем уме, если бы им не соответствовало бы ничего реального, то есть некой вещи снаружи, ясно, что он не говорит об образах, то есть о том, как существуют понятия в сознании. Но вот он прыгает в историю вопроса:

«Платон (427–347) признавал объективно-реальное существование понятий, которые он называл идеями. В мире, подлежащем нашему чувственному восприятию, существует этот, другой, третий стол; но кроме этих единичных столов в мире сверхчувственном существует еще идея стола, соответствующая нашему понятию стола» (Там же).

А Аристотель, ученик Платона «соглашается с ним в том, что идеи, как их понимал Платон, действительно существуют реально, но он не находит никаких оснований для допущения, что идеи существуют отдельно от чувственно воспринимаемых вещей» (Там же).

Вот это всё приемлемо, потому что делает идеи некими вещами, вынесенными из сознания во внешний мир! А вспомнить, что сам в психологии говорит про идеи как образы сознания, — ни-ни! Хуже того, готов пойти на подтасовку, лишь бы не принять, что идеи или образы могут иметь реальность в сознании:

«…Локк (1632–1704). По его мнению, человек обладает способностью создавать общие представления и выражать эти общие представления при помощи слов. Человек может из ряда сходных представлений абстрагировать или выделить то общее, что в них содержится, отбросивши все случайное, что обусловливается теми или иными обстоятельствами» (Там же, с. 9).

Локк вообще не говорит ни о каких представлениях! Локк и все мыслители после него до Канта не используют это слово. Локк говорит об идеях и только об идеях. И поэтому, начиная рассказ о нем, Челпанов не мог бы не принять то, что сказал, не искази он Локка:

«Те номиналисты, которые признавали существование общих представлений (идей — АШ)как психических явлений, называются концептуалистами (от conceptus mentis — понятия). Главный их представитель Локк» (Там же).

Не подставь он представления вместо идей, и идеи обрели бы значение «психических явлений», а с ними его обрели бы и понятия. Что значит, что оставался бы один шаг до того, чтобы принять: реальность понятий психическая. А это значит, что психика вещественна! А точнее, поскольку никакой психики нет, вещественно сознание.

Этого Челпанов сделать не мог, потому что как логик прекрасно понимал, что подобное высказывание было бы логическим доказательством вещественности сознания и его образов, включая понятия. Как психолог он, конечно, понимал, что логические доказательства в таком вопросе ничего не значат, как ничего не значат доказательства бытия Божия. Сознание либо вещественно, либо нет, и доказывать тут нечего. Тут надо просто исследовать. Но он был логик и играл по правилам, а потому должен был обходить то, что неприемлемо для логики, всеми силами своего ораторского искусства. И он крутил словами…

Вот например:

«Различие между общими представлениями и понятиями соответствует различию между понятиями просто и понятиями логически обработанными» (Там же, с. 11).

Различие между понятиями просто и понятиями…

Это языковые игры логиков. Из них трудно понять, что есть их «понятия», как трудно понять и что есть их «суждения». Но зато очевидно, что они придали своим понятиям искусственные значения. И то, что они называют понятием, очень мало соответствует тому, что есть в действительности. Или, говоря словами самого Челпанова, тому, что в мышлении должна изучать психология, то есть тому, как оно есть.

Понятия логиков — это такие понятия, какими они «должны быть», чтобы логики могли достигать свои истины.

Глава 10. Умозаключение. Рутковский

У Каринского был последователь — преподаватель Петербургского университета Леонид Васильевич Рутковский (1859–1920). В 1888 году, последам «Классификации выводов» Каринского, он выпустил исследование того же предмета — «Основные типы умозаключений», которые попытался классифицировать.

Исходное положение этой работы:

«Предмет изучения логики составляют приемы приобретения знаний, а так как вывод по всей справедливости может быть назван главнейшим приемом убеждения в истине, то и вполне естественно, что вопрос об умозаключениях занимает первенствующее место среди вопросов логической науки» (Рутковский, с. 267).

Профессиональные логики, на взгляд стороннего человека, пишут как-то поразительно нелогично. Хоть бы кто-то прямо заявил: вывод и умозаключение — это одно и то же. Нет, это мы должны принять сами, или нам нечего делать в логике. Нам словно бы вежливо дают понять, что мы со свиным рылом влезли в калашный ряд, где все уже давно знают такие простые вещи.

Лично я уже говорил, что сомневаюсь в тождестве вывода и заключения. Русский язык показывает, что того, кто заключен, можно вывести, но нельзя человека одновременно выводить из заключения и заключать. Понятное дело, логики все понимают по-своему, потому что переиначили все слова обычного языка. Так вот и дали бы где-то определения тому, что переиначили…

Вызывает у меня сомнение и приравнивание приобретения знаний к приемам убеждения в истине. Думаю, что Рутковский имел в виду не то, как убеждать в своей истине других, а то, как проверять истинность рассуждения, убеждаться в ней. И все же проверка — это не обретение знания, если быть строгим. Логика знаний давать не может! Это не ее дело. Знания обретаются не с помощью логики, а с помощью способности к познанию.

Логика, кажется, лишь пытается превращать их в научные знания… если я не ошибаюсь, сами ученые, производящие эти знания в своих исследованиях, плевать на нее хотели!

Как бы там ни было, Рутковский ставит своей задачей создание новой классификации, что заставляет его «с возможной точностью определить, что мы разумеем под именем умозаключений» (Там же, с. 268).

Вот это мне более всего любопытно! Рутковский, точно подслушав мои сетования на то, что логики не начинают свои сочинения с определения используемых ими понятий, начинает с описания положения дел в логике конца девятнадцатого века:

«…со словом умозаключение соединяются разнообразные значения не только в обыкновенном разговоре, но и в специальных логических трактатах. По справедливому замечанию Джевонса, "вопрос, что такое умозаключение? и до настоящего времени остается далеко не разрешенным, подобно древнему вопросу, что такое истина?"» (Там же).

Свидетельство известного английского логика Уильяма Джевонса показывает, что положение с логическим понятием «умозаключение» век назад было одинаковым во всем мире. Это повышает ценность исследования Рутковского. Как он сам говорит, он не повторяет других авторов, а излагает свой личный взгляд.

«Все наши знания, по своему происхождению, могут быть разделены на две категории: 1) на знания эмпирические и 2) на знания выводные.

Первые приобретаются непосредственным наблюдением фактов; вторые же добываются посредством особого умственного процесса, называемого умозаключением, из других, уже ранее приобретенных знаний. Ввиду этого умозаключение может быть определено как такой акт мысли, посредством которого мы установляем новые знания независимо от непосредственного наблюдения, единственно на основании имеющихся уже знаний» (Там же).

Кажется, я совсем не понимаю, как думают логики и как рождаются их построения. Рутковский явно собирался дать «предварительное определение» умозаключения. Если бы он это сделал, мы бы могли проверить истинность его определения, а значит, и истинность всего основания, на котором он строит свои рассуждения. Но он просто обманул!

Он не заявил, что считает умозаключением то-то или то-то, он незаметно подменил, сделал само собой разумеющимся: вторые же добываются посредством особого умственного процесса, называемого умозаключением… Может быть, мне посчитать, что умозаключение — это «особый умственный процесс»?! Или же допустить, что Рутковский хотел сказать, что добывание знаний из других, уже ранее приобретенных знаний, есть умозаключение?

Выбора нет, я так и поступлю. Но теперь я всегда буду знать, что, вероятней всего, не понял автора и домыслил нечто за него. Все дальнейшее изложение обретает для меня качество легкой неопределенности. Из-за отсутствия определений, как вы понимаете. Но я сомневаюсь в том, что логика дает новые знания.

Кстати, Георгий Иванович Челпанов, о котором я рассказывал в предыдущей главе, тоже сомневался в способности логики добывать знания:

«Многим даже кажется, что логика может указывать средства для открытия истины в различных отраслях знания.

Но в действительности это неверно. Логика не поставляет своею целью открытие истин, а ставит своею целью доказательство уже открытых истин. Логика указывает правила, при помощи которых могут быть открыты ошибки» (Челпанов, Логика, с. 4).

Исходное определение вывода, как главнейшего приема убеждения в истине, не было с определенностью отменено самим автором. Он просто его забыл.

Неопределенностью грешит и все, что говорит Рутковский о знании, поскольку не дал определения этому фундаментальному понятию своей науки:

«Если теперь мы примем во внимание, что всякое знание, каково бы ни было его происхождение, служит ответом на один из следующих вопросов: 1) какому предмету присуще данное определение и 2) какое определение присуще данному предмету, то получим возможность установить положение, что задача умозаключительного процесса, в каждом частном его случае, сводится, в конце концов, к тому, чтобы найти ответ на который либо из этих вопросов» (Рутковский, с. 268).

По этому поводу я даже сказать ничего не могу, поскольку вообще не понимаю, о чем здесь говорит логик. Тем более не понимаю, как знание стало определением. Наверное, определение здесь тоже понимается в одном из узких смыслов, вроде имени или знака. Поэтому я опускаю несколько глубоких мыслей Рутковского о природе подобных неопределенных определений и сразу перехожу к его описанию умозаключения:

«На основании этих замечаний о природе умозаключающей деятельности не трудно определить те элементы, из которых должен состоять каждый акт умозаключения. Коль скоро задача умозаключения состоит в выводе нового знания из знания уже имеющегося, то, очевидно, в состав каждого умозаключительного акта должно входить, во-первых, знание, из которого делается вывод, и, во-вторых, знание, которое выводится из первого. Первое может быть названо знанием основным, а второе — знанием выводным» (Там же, с. 269).

Честно признаюсь: я вполне допускаю, что умозаключение творит знания. В сущности, если не договариваться о значении слов, то знанием можно назвать все, что угодно. Например, то, что я посчитаю знанием.

Рутковский так и поступает, он считает, что знанием является то, что мы выводим из другого знания. Я же считаю, что вывод становится знанием только тогда, когда я говорю себе: это надо запомнить. Говорю или решаю без слов.

Пример: дважды два — четыре. Вывод: я знаю математику. Или я знаю алгебру? Нет, арифметику! Вопрос: это знание?

Но вот я решаю: надо запомнить: я знаю математику и меня зовут А.Ш. Теперь я знаю, как меня зовут и еще много любопытного.

Как психолог я подозреваю, что вывод вообще не имеет отношения к знанию и познанию, он узко относится только к рассуждению. Что делать с выводами из рассуждений и с умозаключениями, которые совершаются по их ходу, решает тот, кому дано такое право. И это деятель. Например, разум.

И никакого само-превращения выводов в знания. Мы эти выводы делаем и забываем на каждом шагу, просто потому, что рассуждаем непрерывно. И никак не ценим, пока не добиваемся такого вывода, который начинаем ценить. Именно тогда мы и решаем, что эту ценность надо сохранить, то есть запомнить, сделав знанием.

Но это в рамках моего понятия о знании. Оно явно отличается от логического.

Заключение русских логиков

Как видите, русское понятие «заключение» не совпадает с понятием заключения или умозаключения логиков. Оно означает завершенче, пожалуй, даже закрытие некоего пространства сознания, где хранятся какие-то образы или знания. Вывод отсюда таков: логики рассуждают на искусственном языке, который весьма условно совпадает с тем, который мы умеем понимать.

О том, что логика искусственно сужает русский язык, так или иначе проговаривались и сами логики. Это очевидно хотя бы из рассуждений печально известного А. И. Введенского, гнавшего из психологии ум, разум и рассудок, а из логики психологизм. В «Логике, как части теории познания» он пишет:

«При изучении же логики достаточно помнить, что переживания суждений и умозаключений всеми принято называть мыитением.

Дело в том, что в мышлении логике приходится затрагивать именно суждения и умозаключения. Даже о так называемых понятиях она принуждена говорить, как мы скоро увидим, только потому, что они встречаются в каждом суждении. Поэтому для логики безразлично, относится ли к мышлению еще что-нибудь, кроме суждений и умозаключений…» (Введенский, Логика, с. 10–11).

Кем всеми принято называть мышлением какие-то странные «переживания суждений и умозаключений»? И как этого мнения стало достаточно для обоснования науки?

Другой известный наш логик, ярко развивавший теорию спора, Сергей Иннокентьевич Поварнин (1870–1952), в работе 1915 года, где хорошим словом поминает и Каринского и Введенского, говоря об умозаключениях, показывает действительное отношение логиков к русскому языку:

«Для того чтобы строить более исчерпывающие классификации умозаключений и дать более широкие обобщения в их области, необходимо коренным образом изменить обычное понимание суждений» (Поварнин, Логика, с. X).

Скорее всего, Поварнин говорит об «обычном» для логиков понимании. Но это их «обычное» понимание суждений рождалось как пересмотренное и особенное понимание русского слова суждение. Обращение с языком у логиков соответствует общенаучному отношению к языку: просто сказать, оно хамское и очень похоже на то, какое сейчас распространяется комсой, то есть на интернет-сленг.

Наука, когда она победила в мире, была очень молодым общественным существом. И ей были свойственны все достоинства этого возраста…

Начиная с того, что она присваивала себе то, что присвоить невозможно. Например, разум или рассуждение. Достаточно было дать этому научное имя, что-нибудь вроде дискурса, и обычные люди уже не рискуют совать в эту шумную подворотню свой обывательский нос.

Но мне нужно научиться думать рассуждая. Я волен в том, принимать или не принимать ту часть Науки, которая присвоила себе рассуждение. Я понимаю, что способность рассуждать была у людей до науки и сохранится при ней и после нее. Но пока я хочу собрать все наблюдения над тем, как рассуждение происходит.

Значит, мне придется идти к самым корням той науки, которая называется логикой, считает себя наукой о правильном мышлении, а в действительности учит тому, как рассуждать.

История логики

В этом разделе я, конечно, не собираюсь действительно написать историю логической науки. Я просто хочу пробежаться по основным событиям, менявшим ее лицо. События эти, по преимуществу, происходили не в России, но оказывали на наших логиков прямое воздействие. Впрочем, это относится к последним двум векам. До этого логику у нас не знали, поэтому рассказывать о ней можно только как о европейском явлении.

Поскольку мне важно понять, что такое рассуждение, я выберу лишь то, что, на мой взгляд, имело отношение либо к науке рассуждать, либо к потере этого искусства. Конечно, выборка моя чрезвычайно не полна. Но общее представление о предмете она все же даст. Вероятно, его придется углублять в последующем, если только не окажется, что в отношении рассуждения такого представления о логике вполне достаточно.

Изучать и понимать саму логику я не собирался.

Я начну рассказ с логики Гуссерля, но хочу напомнить, что уже поминал ранее аналитическую философию, рождающуюся в конце девятнадцатого — начале двадцатого века из логических работ Готлоба Фреге и логико-математический штудий Бертрана Рассела и Альфреда Уайтхеда. В сущности, аналитическая философия — это логицизм, то есть попытка взять из метафизики Аристотеля одну только аналитику и сделать ее основой всего философствования. Аристотель, как известно, не говорил о логике, а все свои логические взгляды изложил как аналитику…

Аналитическая философия — это логическая философия. И это островная философия, стоящая до сих пор в оппозиции философии континентальной, то есть франко-германской. Поэтому она не признает феноменологию Гуссерля, как континентальные европейцы не признают её. Хотя какие-то попытки сближения этих двух школ, конечно же, делались…

Но мне, собственно, не важно, что это за философии. Важно лишь то, что обе они построили себя как новые логики, и обе много сделали для понимания и того, как мы думаем, и того, как познаем. При этом обе они не настолько очевидны, чтобы быть признанными откровениями об истине. Они достаточно много ошибались в своих началах, что очевидно, когда изучаешь выросшую не без аналитической философии символическую логику.

Все логики, относящиеся к математическим, я оставляю в стороне, поскольку они разрабатывались уж чересчур для искусственных условий. А мне нужно просто научиться думать рассуждая. Из логики же Гуссерля я пока возьму лишь то, что относилось к запущенной им в прошлом веке войне с психологизмом.

Глава 1. Антипсихологизм. Гуссерль

Эдмунд Гуссерль (1859–1938) выпустил свою первую большую работу «Философия арифметики» в 1891 году. Через десять лет, в «Логических исследованиях», он заявит, что сильно ошибался в той первой работе, ошибался именно в том, что строил свою логику на психологии. Так начнется второй этап его творчества, который и приведет его к созданию логической философской науки, которую он назовет феноменологией.

В России у него будет немало поклонников и последователей. Семен Франк издаст его труды в 1909 году. В том же году печально известный гонитель разума и рассудка Александр Введенский издаст свою «Логику, как часть теории познания», в которой продолжит дело Гуссерля по изгнанию психологии. В 1914 Густав Шпет посвятит Гуссерлю исследование «Явление и смысл».

Понять намерения Гуссерля можно. Он их объясняет в предисловии к «Логическим исследованиям». Как и все передовое научное человечество, в конце девятнадцатого века его потянуло к «философскому уяснению чистой математики». Это исследование привело его к выводу, «что логика нашего времени не доросла до современной науки» (Гуссерль, Логические, с. 10).

В общем, он был захвачен общим поветрием того времени творить науку.

«Я исходил из господствующего убеждения, что как логика вообще, так и логика дедуктивных наук могут ждать философского уяснения только от психологии. Соответственно этому психологические исследования занимают очень много места в первом (и единственном вышедшем в свет) томе моей "Философии арифметики".

Это психологическое обоснование в известных отношениях никогда не удовлетворяло меня вполне. Где дело касалось происхождения математических представлений или развития практических методов, действительно определяемого психологическими условиями, там результат психологического анализа представлялся мне ясным и поучительным.

Но как только я переходил от психологических связей мышления к логическому единству его содержания (единству теории), мне не удавалось добиться подлинной связности и ясности. Поэтому мною все более овладевало принципиальное сомнение, как совместима объективность математики и всей науки вообще с психологическим обоснованием логики» (Там же, с. 11–12).

Так Гуссерль пришел к необходимости «нового обоснования чистой логики и теории познания». Как видите, и наш пострел Введенский плыл прямо в струе новых европейских веяний.

Веяния же эти, если вчитаться в Гуссерля, говорили о том, что логика и математика не нуждаются в «гипотезе души» для своего существования. Это науки вполне от души самостоятельные…

Думаю, что беда была в том, что психологии конца девятнадцатого века, в действительности, уже давно не были науками о душе, а были так или иначе психофизиологиями разного уровня. Психофизиология действительно к логике может иметь отношение лишь зависимое: и психологические сочинения должны излагаться логично. Так что Гуссерль во многом прав в отношении психологии. Как и в отношении логики: эта наука, бесспорно, имеет и должна иметь свой предмет. Но как это объяснял сам Гуссерль?

Он исходил из утверждения, сделанного Джоном Стюартом Миллем в начале своей «Системы логики», в котором тот заявил, что логики не понимают друг друга, потому что используют одни и те же слова для выражения совершенно различных понятий. В общем, задача — договориться о терминах, но этого нельзя сделать, не договорившись о понимании. Однако в логике царит война всех против всех, сетует Гуссерль.

Поэтому он определяет для себя несколько вопросов, о которых и предлагает договориться, обосновывая их своим исследованием. Сущностным для меня является третий:

«Есть ли она (логика — АШ) формальная дисциплина, или, как принято выражаться, имеет ли она дело, "только с формой познания" или же должна считаться с его "содержанием"?» (Там же, с. 18).

Все остальные относятся к положению логики среди наук.

И, как ни странно, в этом вопросе скрыт корень всех бед: говоря о формальности наук, современные ученые исходят из простонаучного понимания, что «форма» — это устоявшееся выражение, имеющее не историческое, а современное значение. В общем, как раз то, чего боялся Милль. Если же переводить на язык спора с психологизмом, то вопрос в том, как понимать «форму»: как форму из языка науки, или как образ из языка психологии.

После Гегеля поговорить о диалектике формы и содержания — испытание для философов. Но именно этот пласт культуры и подтягивается, если отказаться от психологизма и начать говорить философски. А с ним и все сложности понимания того, что было сказано не для понимания.

Гуссерль посвящает борьбе с психологизмом несколько глав, начиная с третьей. Спорить он там начинает все с тем же Миллем, заявившим, что логика — «не обособленная от психологии и соподчиненная ей наука. Поскольку она вообще наука, она есть часть или ветвь психологии-» (Там же, с. 65).

Гуссерль отвечает, что это кажется очевидным, на первый взгляд:

«Взглянув на содержание логической литературы, мы найдем подтверждение этому. О чем здесь всегда идет речь? О понятиях, суждениях, умозаключениях, дедукции, индукции, определениях, классификациях и т. д. — все это относится к психологии, но выбрано и распределено согласно нормативным и практическим точкам зрения. Какие бы узкие рамки ни ставить чистой логике, из нее нельзя устранить психологического элемента» (Там же, с. 66).

Рассказывая дальше о споре психологистов и антипсихологистов, Гуссерль постоянно говорит о разуме и его работе. Очевидно, что в германской психологии и логике, по которым училась российская философия, это было общим местом до определенного времени. Но это к слову.

Собственное сомнение Гуссерль начинает с наблюдения над попытками кантианцев и гербартианцев создать «чистые логики». Это им не полностью удалось, но все же они «заметили в традиционной логике множество связанных между собой теоретических истин, которые не умещаются ни в психологии, ни в других отдельных науках, и потому заставляют предполагать свою собственную область истины» (Там же, с. 73).

Если исходить из того, что душа, воплощаясь, создает условия для выживания на Земле, главным из которых оказывается ум или разум, как определенное устройство сознания, то логика не может быть независимой от души, а значит, и от психологии. Но вот вопрос: может ли рождаться разум естественно, как итог приспособления к земным условиям. Или же он отражает какие-то условия, присущие всей вселенной, то есть гораздо шире земных?

Если так, то в разуме каким-то образом проявляется Мировой разум. А это значит, что логика может и не вмещаться в психологию. Точнее, в науку о лично моей душе вмещается только мой земной разум. Но как только я пытаюсь понять, каковы законы его деятельности, эти законы выносят меня за пределы моего узкого воплощения, и я понимаю, что есть нечто, что шире моей души.

Но тут возникает новый вопрос: а за пределами земной психологии разум существует не в связи с душой? Или и там он, будь он даже Мировой Разум, он есть свойство какой-нибудь Мировой Души? Очень похоже на загадку про курицу и яйцо… И, похоже, решать его надо, договариваясь не о словах, а об уровнях или культурных слоях, в рамках которых производится каждое исследование. Философам же, вроде Канта или Гегеля, очень нравилось прозревать за все границы и, созерцая опуда, разрушать доводы тех, кто решает задачи здесь. В сущности, именно это возражение и делает выводом своих исследований Гуссерль в конце девятой главы, споря с эмпиристами, то есть со сторонниками узкого, земного взгляда на логику и психологию:

«Заблуждения этого направления проистекают в конечном счете из того, что его представители — как и психологисты вообще — заинтересованы только познанием эмпирической стороны науки. Они до известной степени за деревьями не видят леса. Они трудятся над проблемой науки как биологического явления и не замечают, что она даже совсем и не затрагивает гносеологической проблемы науки как идеального единства объективной истины.

Прежнюю теорию познания, которая еще видела в идеальном проблему, они считают заблуждением…» (Там же, с. 237).

Далее сам Гуссерль высказывает опасение, что его преобразование логики может показаться «чистой реакцией» на биологизм современной ему психологии. И это, в сущности, так. Это движение маятника от вульгарного материализма к идеализму. И далее он скажет, что считает во многом себя последователем Канта именно в том, что логика должна рассматриваться идеально.

Лично мне кажется, что эта реакция на биологический психологизм была необходима. Но вот беда: движение к идеализму, вызванное потерей науки о душе к началу двадцатого века, не вернуло нас ни к душе, ни к действительной психологии. Оно, используя выражение Гуссерля, «вынесло их за скобки».

Вот как Гуссерль видел свою логику:

«Мы возвращаемся в самых общих чертах к Кантову делению логики на чистую и прикладную. Мы действительно можем согласиться с наиболее яркими его суждениями по этому вопросу. Конечно, только с соответствующими оговорками. Например, мы не примем, разумеется, тех запутывающих мифических понятий, которые так любит и применяет также и к данному разграничению Кант, — я имею в виду понятия рассудка (Verstand) и разума (Vernunft), — и не признаем в них душевных способностей в подлинном смысле.

Рассудок и разум как способности к известному нормальному мыииению предполагают в своем понятии чистую логику, — которая ведь и определяет нормальное, — так что, серьезно ссылаясь на них, мы получили бы не большее объяснение, чем если бы в аналогичных случаях захотели объяснить искусство танцев посредством танцевальной способности (т. е. способности искусно танцевать)…

Термины «рассудок» и «разум» мы берем, наоборот, просто как указания на направление в сторону "формы мышления" и ее идеальных законов, по которому должна пойти логика в противоположность эмпирической психологии познания» (Там же, с. 242–243).

Гуссерль хотел избавиться не от разума и рассудка, а от того, что под этими «словами» понимал Кант, который действительно приписал им совсем не обычные значения. Но избавился он, как говорится, выплеснув вместе с водой и ребеночка. Он предложил заменить эти понятия на «формы мышления».

Именно о таком использовании слова «форма» я и предупреждал в начале этой статьи. Как это очевидно, оно означает отнюдь не «образ» в психологическом смысле. Эти «формы» очень похожи на те, о которых так много кричали большевики от психологии. В них может вместиться что угодно — от образов, до способностей или устройств сознания.

Последователи Гуссерля могли вернуть разум и рассудок в психологию, но предпочли, как это сделал Введенский, полностью выкинуть их из психологии, обрадовавшись возможности заменить на такое «простое и понятное» мышление с его формами…

Формы были важны Гуссерлю, чтобы обосновать особый предмет логики. В этом его как-то можно понять. Как и в том, что он пытался сбежать от действительной жизни в идеальные, искусственные миры. Возможно, в этом проявляется какой-то Великий замысел пребывания человека на Земле: научиться пользоваться понятиями гораздо более тонкими, чем достаточно для выживания…

Научиться уже здесь, чтобы из этого подготовительного класса, лягушатника, однажды выйти на простор иной школы, которую должны проходить все души…

Глава 2. Индуктивная логика. Милль

Гуссерль в своих «Логических исследованиях» ведет диалог с двумя предшественниками: Миллем и Кантом. Начну с первого.

Джон Стюарт Милль (1806–1873) считается позитивистом и даже последователем Огюста Конта. Думаю, это утверждение почти так же неверно, как неверно было оно относительно нашего мыслителя Константина Дмитриевича Кавелина. Милль, конечно, уважал и признавал заслуги Конта, но Конт создавал свой «Курс позитивной философии» совсем незадолго до выхода «Системы логики» Милля. К тому же, Милль ничего не заимствует у Конта.

Просто он вслед за отцом — Джеймсом Миллем — и друзьями, вроде Александра Бэна, очень хотел приобщиться к естественнонаучной революции и строил свою логику как некую духовную физику или, в крайнем случае, химию, пытаясь применить к сознанию методы естественных наук.

При этом он каким-то образом умудрился, как и Конт, перебежать дорогу Марксу и Энгельсу, за что те «подвергали его разгромной критике». Естественно, после этого его не любили и не издавали в Советском Союзе. Последний раз «Система логики» издавалась в России в 1914 году в переводе Ивановского и давно стала библиографической редкостью. К тому же Каринский и Рутковский во многом построили свои теории на разборе ошибок Милля. В общем, сочинение это почти утеряно для русской логики.

При этом в действительности это великолепная работа, составляющая важнейшую страницу в истории логики. Для меня ее основной недостаток — ее огромный объем. Пересказать кратко это сочинение невозможно. Поэтому ограничусь двумя предметами. Во-первых, что думал Милль о психологии, раз уж Гуссерль спорил именно с ним. Во-вторых, конечно же, рассуждение.

Психологии посвящена четвертая глава шестой книги «Законы духа».

Милль сразу сужает предмет, чтобы выделить лишь то поле, которое обеспечивает работу логики:

«Что такое дух? что такое материя?… Как и во всем нашем исследовании, мы воздержимся здесь от всяких соображений о природе духа и будем понимать под "законами духа" законы психических явлений, то есть различных чувствований…, или состояний сознания чувствующих существ. Согласно классификации, которой мы намеренно держались, этими состояниями сознания являются мысли, эмоции, хотения и ощущения…» (Милль, с. 772–773).

Даже такое сужение предмета может сыграть злую шутку с исследователем, как играет сужение логического предмета до формальных связей шутку с логиками-антипсихологистами. Исследуя «формы мышления», такой логик позволяет себе не думать о природе этих «форм», а в итоге ошибается в их понимании. Отрезая дух, Милль так же рискует ошибиться в понимании «состояний сознания».

Философия, если вспомнить ее развитие со времен ранней Греции, все время задавалась вопросом о первой причине всего. Это кажется нам немножко смешным и почти совсем не нужным, поскольку их огонь, вода или апейрон не имеют отношения к нашей жизни, к нашим склокам, шоппингам, тачкам, бабкам… Но если ты задумываешься о том, из чего вырастает логика, тебе необходимо либо задаться вопросом о первопричинах, либо принять, что ты делаешь логику на продажу. Как искусство побеждать в споре, например, научном.

Ограничение Милля возможно, если логик принимает его как условие дальнейшего поиска: я не могу дать ответ на вопрос, что есть дух, поэтому я начну с его проявлений в моем сознании в виде логики и, описав их, построю себе основание для шага к духу!

Какие бы задачи ни ставил перед собой Милль, он определенно видит логику из того пространства сознания, где она — часть душевной жизни. И значит, ветвь древа психологического. Что существенно, при всей тяге к естествознанию, он однозначно заявляет:

«…последовательностей психических явлений нельзя вывести из физиологических законов нашей нервной системы: а потому за всяким действительным знанием последовательностей психических явлений мы должны и впредь (если не всегда, то, несомненно еще долгое время) обращаться к их прямому изучению путем наблюдения и опыта-» (Там же, с. 774–775).

В этом отразилась самая суть индуктивного направления в логике, рождавшегося именно как сопротивление формальной логике начала семнадцатого века в требованиях Бэкона познавать природу через опыты и эксперименты. Его главным сомнением в аристотелевской логике силлогизмов было то, что логики той поры не проверяли своих выводов жизнью.

Книга Милля — это как раз попытка наблюдения за той действительностью, которую он обнаруживает в своем сознании и ее проверка строгим рассуждением. Поэтому он и начинает ее с разговора о рассуждении, как это понял русский переводчик. Это место стоит привести целиком:

«Логику часто называли искусством умозаключения, или рассуждения» (Там же, с. 2).

К этому высказыванию Ивановский делает пояснение в сноске: «Мимь употребляет здесь термин reasoning, первоначальное значение которого — «рассуждение», даже «мышление». Здесь ближе подходит термин «умозаключение», так как всякое рассуждение состоит из тех или других умозаключений» (Там же).

Удивительное и удивительно показательное замечание: если рассуждение состоит из умозаключений, так и давайте не будем заниматься рассуждениями, а будем делать умозаключения! Поразительно соответствует тому, что проделали логики!

Однако вопрос: действительно ли английское reasoning означает рассуждение? Лично мне кажется более подходящим разумение.

Однако словарь Мюллера однозначно дает: Reasoning — рассуждение, объяснение, аргументация. В точности так же и словарь Апресяна и Медниковой: Reasoning — рассуждение, логический ход мысли, аргументация, доводы, доказательства, объяснения.

Правда английский карманный харрапский словарь, изданный П. Коллином, считает, что reasoning — putting your mind to use, то есть просто думание. Но это, видимо, уже в самой исходной основе значений этого слова.

Итак, Милль предлагает считать логику искусством рассуждения, но наши логики предпочли увидеть ее искусством умозаключения, наверное, потому, что им так проще… Поэтому в дальнейшем я буду заменять в переводе умозаключение на рассуждение (где это уместно, конечно).

Далее Милль осознанно развивает мысли архиепископа Ричарда Уэтли (1787–1863), выпустившего в 1826 году «Логику», где обосновывал искусство рассуждения.

«Он определял логику не только как искусство, но и как науку рассуждения, разумея здесь под «наукой» анализ умственного процесса, происходящего всякий раз, как мы рассуждаем, а под "искусством" — основанные на этом анализе правша, имеющие своим назначением руководить этим процессом-» (Там же).

Конечно, такой подход делал логику все той же «нормативной наукой», которая навязывает какое-то «правильное» рассуждение, не задавшись вопросом, относительно чего оно правильно. Что есть правильно и к чему надо стремиться, логики знают еще со времен софистов, то есть с тех времен, когда одни люди ярко побеждали в спорах других.

Тем не менее, сам подход однозначен: чтобы выводить хоть какие-то правила, надо понять, как же это все устроено. Иными словами: правила могут быть либо искусственными, навязанными природе, либо они могут быть отражением устройства того, что во мне рассуждает. И это принципиально!

«Действительно, система правил, которые должны руководить процессом рассуждения, может быть основана только на правильном понимании этого умственного процесса: тех условий, от которых он зависит, и тех ступеней, из которых он состоит. Искусство необходимо предполагает знание…» (Там же).

Это настолько важно, что я вполне готов прерваться, чтобы эта мысль впечаталась в сознание. Но сначала в самом кратком виде описание отличий формальной логики от индуктивной, сделанное Миллем:

«Итак, логика в такой же степени есть наука о рассуждении, как и искусство, основанное на этой науке. Однако, слово "рассуждение" подобно большинству других научных терминов, употребляемых в обыденной речи, имеет несколько значений.

В одном из своих применений оно обозначает силлогизирование, то есть тот способ получения вывода, который можно… назвать заключением от общего к частному. В другом из своих значений «рассуждать» значит просто выводить то или другое положение из допущенных уже ранее утверждений, и в этом смысле наведение, или индукция, имеет такое же право называться рассуждением, как и доказательства геометрии.

Писатели по логике вообще предпочитали употреблять термин «рассуждение» в первом смысле: я намерен пользоваться им в последнем, более широком значении» (Там же).

Милль завершает это рассуждение словами о том, что логика шире рассуждения, поэтому «новые писатели по логике» предпочли понимать ее название «в том смысле, в каком оно было употреблено талантливым автором «Логики» Пор-Рояля, то есть как равнозначное с выражением "искусство мыишения"» (Там же, с. 3). Отсюда и наше бытовое использование понятий «логично» или «он очень логичен» не в значении использования логических правил, а для обозначения силы ума и способности рассуждать.

Поэтому сам Милль дает предварительное, «рабочее» определение: «мы определили логику как науку об операциях человеческого разума при отыскивании истины» (Там же, с. 4).

Я согласен с первой частью этого определения: наука о логосе и не может быть чем-то иным, кроме науки о работе того, что этим словом обозначалось — ума, разума или источника речи. Но не согласен со второй частью — она предвзята и бездумно заимствована у философов: как раз бытовое владение «логичностью», которое расписывал Милль, показывает, что разум использует «логичность» далеко не в научных целях.

В сущности, главная его задача — обеспечение выживания и жизни. Иногда для этого надо знать действительное устройство мира и человека. Чаше — как победить в бою с природой или другими людьми. И тут поиск истины становится гораздо менее важен, чем искусство решать задачи.

Глава 3. Логика Канта

С этой оказавшей немалое влияние на русскую философию «логикой» все очень и очень не просто. На первый взгляд она даже может показаться бредом. Так что многие логики либо вообще не признавали ее, как и «Логику» Гегеля, за сочинение по логике, либо, подобно Гуссерлю, сходу избавлялись от изрядной части кантовских понятий, вроде его «разума» и «рассудка», называя их фантастическими.

Для того чтобы понять «Логику» Канта, надо понять, что он хотел, какую цель перед собой ставил. Тогда будет понятно, что за орудие он создавал. А то, что его «Логика» — средство достижения определенной цели — бесспорно. Но начну по порядку.

Иммануил Кант (1724–1804) преподавал логику с 1755 по 1796 в Кенигсбергском университете. Как считает словарь Кондакова, преподавал он общую формальную логику, что соответствует действительности разве только в том, что так ее называл сам Кант. Тот же Кондаков считает, что «главную цель философии Кант видел в том, чтобы ограничить разум и очистить место для веры».

Как вы понимаете, это мнение советского идеолога. Кантианцев долгое время преследовали в России как раз со стороны церковной цензуры и даже выгоняли из университетов, как было с Лодием. Но у марксистских идеологов было поразительное чутье на все враждебное, так что за этим дымом определенно есть какой-то огонек…

Читать логику в то время можно было лишь на основе какого-то уже признанного учебника. Кант не слишком уважал предшественников, считая, что они не много продвинули логику со времен Аристотеля. Единственные, кого он выделял, были Лейбниц и Христиан Вольф. Поэтому он читал вроде как логику вольфианскую на основе учебников его последователей. Сначала Баумейстера, а потом по книге Г. Мейера «Извлечение из учения о разуме».

Но, как рассказывают о нем исследователи: «В своих лекциях Кант, однако, мало придерживался текста учебника Мейера и вносил в него значительные изменения и принципиальные дополнения в виде замечаний на полях и отдельных листах. Эти заметки значительно превышают книгу Мейера по объему и существенно отличаются от нее по содержанию» (Жучков, с. 653).

Уже отойдя от преподавания, Кант попросил своего бывшего ученика Г. Йеше подготовить его^старые лекции к изданию. В итоге «Логика» Канта была собрана Йеше по конспектам и записям в виде «сжатого учебника» и издана в 1800 году. Получилась она суше, чем писал сам Кант, к тому же в ней есть повторы и излишняя дробность изложения. Но это все объясняется тем, что Кант вносил свои заметки на протяжении долгих лет. Что же касается «отсутствия точности и ясности в изложении», то тут исследователи, наверное, напрасно грешат на Йеше, — Кант ясно писать не умел и вызывал ужас у немецких писателей.

Как бы там ни было, но «Логика» Канта предшествует его основным философским сочинениям. Значит, многие понятия, созданные им во время написания «критических» работ, имеют корни еще в ней. К тому же в ней есть преемственность с предшественниками, что так же дает возможность для лучшего понимания.

В частности, Кант именно в «Логике» вводит знаменитую лестницу «ступеней познания», в которой разбивает все содержание сознания на семь уровней, соответственно, приписывая всем образам сознания семь качественных состояний. И начинает ее с представления, чем вводит в заблуждение всю последующую психологию.

Я приводил эту «лествицу» во «Введении в науку думать» по работе Ивана Лапшина «Законы мышления и формы познания». Лапшин взял ее из немецкого издания «Логики» Канта Кирхманом:

«I) vorstellen = представлять доступно

II) percipere = воспринимать сознательно, животным

III) noscere = различать и отождествлять

IV) cognoscere = сознательно познавать

V) intelligere = образовывать понятия

VI) perspicere = проникать разумом

VII) comprehendere = познавать apriopi» (Лапшин, с. 26).

Из vorstellen у Канта родилось vorstellung — представление, как самый низший вид образов — «чувственные образы» современной психологии и философии. С языковедческой точки зрения, это выражение странное. Я имею в виду то, что из «представлять» по законам русского и немецкого языков должно рождаться то представление, которое означает в наших языках театральное действие или сложную картину, предстающую перед внутренним взором. Собственно говоря, театральное представление и есть воплощение такой образной картины.

Но у Канта из «представлять» родилось под именем «представление» нечто совсем иное, к законам и правилам его родного языка отношения не имеющее…

В России «Логика» Канта переводилась в 1915 году Марковым, а при переиздании 1980 года его перевод был «переработан» В. Жучковым. Иными словами, это все тот же, лишь уточненный перевод 1915 года, созданный в том философском мировоззрении девятнадцатого века, которое зачаровывало русских философов системотворчеством Канта.

Соответственно, чаровала и возможность разбить все образы сознания на четкие ступени движения от животного к божественности, что тоже казалось системой! Поэтому в основании этой лествицы определенно должна была быть ступень, соответствующая возможностям животных, то есть самая низшая, которую мы, люди, особенно философы, давно преодолели. Такие пустяки, как действительное значение русского и немецкого слова «представлять», почему-то мало интересовали русских и немецких мыслителей.

Не буду спорить с необходимостью различать образы и иметь имя для их разных видов, в том числе и для самых простых. В русском языке, к слову сказать, для них было имя истоты. Хочу лишь четко обозначить: когда Кант, либо современные логики, психологи или философы говорят о представлениях, они используют это слово не по его прямому значению, и это надо учитывать при чтении и понимании. «Представления» Канта и любых его последователей — это не представления, это простейшие образы сознания, из которых составляются понятия, суждения и умозаключения.

Это первое.

Второе — это цель Кантовской Логики. Если попытаться понять ее из самого сочинения, то можно запутаться и посчитать, что случайно попал в странный сон великого ума, который плодит чудовищ. Здесь все произвольно и необязательно, как и должно быть во снах:

«I. Понятие логики.

Все в природе, как в неживом, так и в живом мире, происходит по правшам, хотя мы не всегда знаем эти правила. — Вода падает по законам тяжести, и у животных движение при ходьбе также совершается по правилам. Рыба в воде, птица в воздухе движутся по правилам. Вся природа, собственно, не что иное, как связь явлений по правилам, и нигде нет отсутствия правил…

Применение наших способностей также происходит по известным правилам, которым мы следуем сначала не сознавая их…

Как и все наши способности в совокупности, так, в особенности, и рассудок связан в своих действиях правилами, которые мы можем исследовать. Более того, рассудок следует рассматривать в качестве источника и способности мыслить правила вообще. Ибо как чувственность есть способность созерцаний, так рассудок есть способность мыслить, то есть подводить представления чувств под правила. Поэтому он настойчиво стремится отыскивать правила и удовлетворяется, когда их находит.

Итак, если рассудок является источником правил, то спрашивается, по каким правилам он действует сам?» (Кант, Логика, с. 319).

Каким-то странным образом какой-то странный рассудок стал источником правил. Поскольку никак не оговорено, что это правила для чего-то, чему он хозяин или творец, то получается, что он источник правил и для природы, где даже птицы летают не по воздуху, а по правилам… И все последующее обоснование логики, как и её понятия, оказывается для относительно здорового, естественного человека таким же непонятным и неочевидным.

Однако, если вернуться все к той же «Лестнице образов», то там есть подсказка. Я приведу тот же кусок «Логики», но теперь по современному изданию, потому что к нему стоит приглядеться внимательно:

«В отношении объективного содержания нашего познания вообще могут быть мыслимы следующие степени, по которым оно в этом смысле может увеличиваться:

первая степень познания: представлять что-либо; вторая: представлять что-либо сознательно, или воспринимать (percipere);

третья: что-либо знать (nonscere), или представлять, сравнивая с другими вещами, как по сходству, так и по различию;

четвертая: знать что-либо сознательно, то есть познавать (cognoscere). Животные также знают предметы, но они не познают их;

пятая: понимать (intelligere) что либо, то есть познавать рассудком при помощи понятий, или конципировать. Это — нечто весьма отличное от постижения [Bergreifen]. Многое мы можем конципировать и не постигая, например perpetuum mobile, невозможность которого показывает механика;

шестая: познавать что-либо разумом, или усматривать (perspicere). Этого мы достигаем лишь в немногих вещах, и наши знания всегда являются тем меньшими численно, чем больше мы хотим усовершенствовать их по содержанию.

Наконец, седьмая: постигать (comprehendere) что-либо, то есть посредством разума или a priori познавать что-либо в той степени, в какой это нужно для нашей цели. Ведь всякое наше постижение лишь относительно, то есть достаточно лишь для известной цели; безусловно мы не постигаем ничего» (Кант, с. 371–372).

Чем важно это место? Тем, что оно сердце всей работы, а во многом, — и всего творчества Канта! Подсказка, скрытая в нем, очевидна: Кант не говорит о логике, он говорит о познании. И его «Логику», можно было бы назвать так, как сделал Введенский: «Логика, как часть теории познания». Но в действительности, это тоже неверно: это после Канта появилась такая возможность говорить о логике. Он же творит саму теорию познания, которой до него, в сущности, не было. Но теорию познания чего?

На первый взгляд, если верить заявлениям философов, — истины. Но даже если использовать это Имя, что обозначал им Кант? Отнюдь не действительность в обычном понимании этого слова. Ему нет дела до Земли и земных дел! Он устремлен туда, где рождаются Идеи! Его действительность — это не человеческая действительность, действительность не нашего мира. Но мира далекого и труднодостижимого.

Именно ради этого ему нужны ступени или лестница постижения, она же — восхождения «к вере», как почуял советский идеолог, а на самом деле — к божественности. Кант всего лишь из работы в работу прокладывал путь назад, на Небеса… Он страстно хотел вернуться Домой!

Никакие бытовые вопросы, вроде выживания, решения жизненных задач и рассуждения его не интересовали. Его Логика рассуждения не знает. Даже его «умозаключения» — это приемы познания: «Умозаключение разума есть познание необходимости известного положения посредством подведения его условий под данное всеобщее правило» (Там же, с. 420).

Да это и очевидно из приведенной развернутой «Лествицы познания». Кант вообще не знает рассуждения и не владеет им. По большому счету, он даже не философ, — он провидец, вроде Бёме или Сведенборга. Он — что видит, то и поет… Насколько может это себе представить. Его задача — уйти в те пространства, где логика существует a priori, то есть доопытно. А доопытно она существует только в виде Идей, Идеи же живут на Небесах…

Единственное, что мне бы хотелось извлечь из его логики, это как раз вопрос о представлениях. Сам Кант представляет свои миры и себе и нам отнюдь не простейшими образами, доступными и животным. Он так сложно всё представляет, что постоянно остается непонятым и непонятным. Иначе говоря, его действительные представления — вовсе не соответствуют тому, что он сам называет этим именем. Его представления — это обычные представления немецкого языка!

Но почему тогда для него представления стали низшими или «чувственными образами», как передали это последователи? Ну, чем-то, что даже ниже восприятия: «вторая: представлять что-либо сознательно, или воспринимать…»?

При этом представления как-то особенно важны для Канта, из них он складывает более сложные образы и ими же их объясняет:

«Суждение есть представление единства сознания различных представлений или представление об их отношении, поскольку они образуют понятие» (Там же, с. 404).

Вопрос мой таков: почему Кант, использовавший латинскую терминологию предшественников, в отношении представления отказался от нее и использовал немецкое слово vorstellung?

Может быть, он не знал латинского соответствия? Это не так. Он начинает раздел «Общее учение об элементах» с определения, где как раз приводит латинское имя представления:

«Все познания, то есть все представления, сознательно относимые к объекту, суть или созерцания, или понятия. Созерцание есть единичное представление (repraesentatio singularis); понятие есть общее (repraesentatio communes) или рефлективное представление (repraesentatio discursiva)» (Там же, с. 395).

Совершенно очевидно, что само понятие о представлениях было взято Кантом из предшествующей логики, а затем превращено в основание лествицы познания или возвращения божественности. Вот благодаря этому оно и стало так важно для русских философов, так или иначе увлеченных не сухой логикой, а той картиной духа, которая сквозь нее открывалась. Наши философы той начальной поры, когда философия только входила в сознание русского народа, были в изрядной мере мистиками и духовидцами. Потому и живет у нас до сих пор очарование психологией и философией…

Что же такое Кантовы «представления», думаю, можно понять из того места, где он пытается говорить о «познании вообще»:

«Все наше познание имеет двоякое отношение: во-первых, отношение к объекту, во-вторых, отношение к субъекту. В первом смысле оно имеет отношение к представлению, в последнем — к сознанию, общему условию всякого познания вообще. Сознание есть, собственно, представление о том, что во мне находится другое представление» (Там же, с. 340).

И чуть дальше:

«Так как сознание есть существенное условие всякой логической формы познания, то логика может и имеет право заниматься лишь ясными, а не темными представлениями…

Сама она занимается лишь правилами мышления относительно понятий, суждений и заключений, посредством которых осуществляется всякое мышление. Разумеется, что-то предшествует тому, чтобы представление стало понятием…

Хотя представление еще не есть знание, но знание всегда предполагает представление. И это последнее даже и нельзя объяснить. Ибо объяснять, что такое представление — всегда пришлось бы опять-таки посредством другого представления» (Там же, с. 341).

Первокирпичики или принципы — это такая непростая материя для философов! Их лучше сделать само собой разумеющимися! И не вдаваться в подробности!

И все же, понятия образуются из представлений! И сами представления можно объяснять только с помощью представлений! Это необъяснимо! Это непонятно! Но так хочется понять!

Вот почему Кант перешел на родной язык: нельзя понять мертвую латынь, ее можно только запомнить. Он перешел на немецкий, где слово vorstellung все еще было живым, в надежде достичь понимания. Но не достиг, а сочинения его стали еще более запутанными. Почему? Потому что после этого он заговорил о представлениях двойственно: и как о том, что обозначалось латинским именем и было простейшим образом, и как о том, про что мы можем сказать: могу себе представить.

Простейший образ слился со сложнейшим действием по имени Представление! Кант стал путанней, но, как ни странно, при этом стал понятнее обычному сознанию, которое узнавало его «представления» попросту, по-бытовому! В его трудах появилась жизнь, которая влекла и влечет до сих пор, и не дает просто выкинуть его, как прочих немецких зануд.

Что же он хотел найти, уходя от латинской мертвечины?

Имя для первокирпичика, для атома, из которых строится Дорога Домой.

Те его «представления», что являются началом Лествицы познания, были просто Образами! Это родовое имя для всех видов образов, как для простейших, так и для составных, вроде понятий. Понятия — тоже образы. И представления, настоящие представления, составляются из образов.

Он сделал очень смелый шаг — отошел от предписаний школы и перевел латинский термин на народный язык. Но ему недостало смелости, чтобы не только отказаться от латинского имени в пользу немецкого, но и подумать, о чем же идет речь. Он просто перевел латинское слово на немецкий, и вместе с переводом сохранилась вся схоластика, которая в нем жила…

Но он мог бы попытаться понять! Он мог сделать следующий шаг и поглядеть в себя, где все науки либо соответствуют действительности, либо не соответствуют…

Глава 4. Логика Пор-Рояля

Джон Стюарт Милль через полвека после Канта не поминает его среди логиков, зато говорит о «талантливом авторе "Логики Пор-Рояля"», после которого имя логики стало «равнозначно с выражением "искусство мышления"» (Милль, с. 3). По крайней мере, так это звучит в русском переводе Ивановского.

На самом деле авторов у «Логики Пор-Рояля» было двое — Антуан Арно и Пьер Николь, — и называли они логику не искусством мышления, а искусством думать: «La Logic, ou L'Art de penser…». Поскольку наши философы не видят разницы между мышлением и думанием, они почему-то чрезвычайно избирательны и говорят только о мышлении, избегая думать. Поэтому в современном переводе эта работа называется: «Логика или Искусство мыслить, где помимо обычных правил содержатся некоторые новые соображения, полезные для развития способности суждения».

Написана эта работа была в 1662 году в аббатстве Пор-Рояль. Сами Арно и Николь были янсенитскими богословами и последователями Декарта. Поэтому их «Логику» можно считать картезианской. То, что их так хорошо поминает Милль, само по себе удивительно, потому что он был последователем Бэкона и его индуктивной логики. Возможно, хорошее отношение к «Логике Пор-Рояля» было вызвано тем, что Арно и Николь были так же недовольны той схоластикой, в которую выродилась Аристотелевская логика, как и Бэкон.

Времена менялись, нужны были новые орудия.

Но не буду вдаваться в излишние исторические подробности. Главное, что Арно и Николь начинают свое сочинение с рассудительности:

«Ничто не заслуживает большего уважения, чем здравый смысл и способность безошибочно распознавать истину и ложь. Все прочие умственные способности имеют ограниченное применение, рассудительность же требуется в любом жизненном поприще, важно в любой деятельности. Не только в науках трудно отличить истину от лжи, но также и в большинстве обсуждаемых людьми вопросов, и в большинстве их дел. Почти всюду есть разные пути: одни — истинные, другие — ложные, и выбор возлагается на разум» (Арно, с. 7).

Есть большой соблазн посчитать рассудительность Арно и Николя способностью рассуждать. Однако, судя по сказанному, это все же не рассуждение, это лишь способность судить о том, что истинно, а что ложно.

И это обман. Потому что в действительности речь идет о том, как видеть истинность или ложность не в мире, не в жизни или делах, а в тех же самых рассуждениях людей. Так что это важная часть рассуждения, которую, безусловно, надо осваивать. Но нельзя забывать и то, что авторы исходно ограничивают себя лишь тем, что проявляется во взаимоотношениях между людьми. В этом смысле они логики, как и их предшественники.

Они сужают свой предмет, но с помощью полноценного описания того, что этот предмет окружает, просто ослепляя себя немножко, чтобы перестать видеть то, что делает логику не наукой о воображаемой логичности, а наукой о действительном мире.

Тем не менее, картезианская логика — это огромный скачок к жизни по сравнению с логикой схоластической.

«Следовательно, прежде всего надо было бы приложить старания к тому, чтобы развить данную нам способность суждения, довести ее до наивысшего доступного нам совершенства. Именно этому мы должны были бы посвятить большую часть наших занятий.

Разумом пользуются как инструментом приобретения познаний, а следовало бы, наоборот, познания использовать как инструмент совершенствования разума: ведь правильность ума неизмеримо важнее любых умозрительных знаний, которых мы можем достичь с помощью самых достоверных и самых основательных наук» (Там же).

Это картезианство. Это Декарт, сомневающийся во всех науках и всей учености и пытающийся все пересмотреть заново своим умом. Точнее, рассудком с помощью метода точного рассуждения. Это путь сильного одиночки, отвергающего помощь. Единственное, на что он полагается, это на то, что достоверным основанием для всех рассуждений является лишь его самоощущение себя, знаменитое Декартово когито: я мыслю, значит, я существую.

Чтобы прорваться в одиночку, нужно, конечно же, не умение рассуждать, нужно иметь правильно выстроенный разум или рассудок, в переводе на русский — мышление. Поэтому Декарт и картезианцы непроизвольно шли шире, чем нужно для искусства рассуждения. Они искали орудия, как думать правильно, поскольку исходили, как и Кант после них, из того, что думание идет по правилам:

«Но поскольку случается, что ум вводят в заблуждение ложные проблески, и поскольку многое познается путем долгого и нелегкого исследования, безусловно, было бы полезно руководиться определенными правилами, с тем чтобы облегчить разыскание истины и сделать это занятие более плодотворным» (Арно, с. 11).

И Декарт из сочинения в сочинение творил Правила для руководства ума. Боюсь, что именно здесь и скрывалась ошибка: ум работает сам, как кровообращение. Ему нельзя задать правила, которые были бы ближе к законам, по которым он работает сам. Их можно лишь понять и познать. Правила можно задать рассуждению, ибо оно есть искусственное построение, имеющее целью нечто, связанное с другими людьми. Либо прямо — как убеждение, либо косвенно — если решается жизненная задача.

Но Декарт хотел остаться в одиночестве со своим умом. И его последователи, ощущая важность рассуждения, все же стремятся обучать разум:

«Некоторым не понравилось это заглавие "Искусство мыслить"; они хотели бы, чтобы мы заменили его на "Искусство хорошо рассуждать". Но просим их принять во внимание, что логика призвана дать правила для всех действий ума — не только для суждений и умозаключений, но и для простых идей, и вряд ли можно подобрать другое слово, которое обозначало бы все эти действия, а слово «мысль» их, несомненно, объемлет, потому что и простые идеи, и суждения, и умозаключения — все это мысли» (Там же, с. 16).

Французское penser, безусловно, можно переводить на русский как «мысль». Просто потому, что так принято, потому, что во французском нет другого слова, и потому, что мы, русские, не дали себе груда задуматься, почему у нас два слова обозначают как бы одно и то же: мыслить и думать, мысль и дума. Но если мы говорим о разуме, точнее, рассуждаем о разуме, точность рассуждения требует не относить к нему то, что определенно относится к мышлению. Однако логики изучают мышление, а не рассуждение…

Как бы там ни было, но Арно и Николь подымают все те вопросы, которые попытался век спустя осмыслить Кант. Самое удивительное, они даже предвосхищают его в том, чтобы перевести логические понятия на родной язык. И что хуже: они так же жестко привязывают логику к познанию:

«Логика есть искусство верно направлять разум в познании вещей, к коему прибегают как для того, чтобы обучиться самим, так и для того, чтобы обучить других. Это искусство составляют наблюдения людей над четырьмя видами действий своего ума: представлением, суждением, умозаключением и упорядочением.

Представлением(concevoir) называют простое созерцание вещей, которые представляются нашему уму, как, например, когда мы представляем себе (nous representons) Солнце, Землю, дерево, круг, квадрат, мышление, бытие, не вынося о них никаких суждений. Форма же, в какой мы представляем себе эти вещи, называется идеет (Там же, с. 24).

Это очень важное место, и не случайно наш переводчик сохранил написания двух французских слов для передачи понятия «представление». Это два имени двух разных понятий. Именно на эту двойственность попался Кант. Но не Арно и Николь. Их представление, хоть и простое, но не простой образ. Это — простое созерцание. Определение не верное, но гораздо ближе к истинному.

Неверно оно потому, что созерцание бездейственно: я просто смотрю на то, что представлено моему взору, например, внутреннему. Но раз оно представлено, значит, кто-то его представил. И, самое главное, само представление было совершено до того, как я начал созерцать, оно совершалось тогда, когда созерцаемое было представлено.

Однако понятие «представление» всегда содержит в себе и восприятие того, что представляется. Значит, представление вполне может иметь две части: сначала некое действие выставления на обозрение, а затем созерцание выставленного.

В высказывании Арно и Николя таится ошибка для той ловушки, в которую попал Кант и последующие философы и психологи: их представление проиллюстрировано такими примерами, которые вызывают искушение посчитать, что созерцается в представлении нечто передаваемое одним образом, вроде круга, квадрата или кружочка с лучиками — солнца. Лишь понятия «мышление» и «бытие» могли бы пробудить сомнения, но про них сразу же возникает мысль: мы созерцаем в данном случае не само мышление, а понятие о мышлении. А оно — такой же простой и единичный образ.

Это ошибка и хитрость. Логики всех веков пытаются уйти от излишней широты, чтобы точно определить свой предмет. Как в последние века они борются за изгнание психологизма. Они пытаются доказать, что логика имеет право не брать всего человека и уж тем более мир, а остаться внутри самой сути формализации наших образов. Но при этом, как только появляется сложность, они вдруг оказываются не там, где их ожидаешь застать.

Вот и Арно и Николь четко и жестко заявляют: логика есть искусство верно направлять разум в познании вещей. И вдруг отменяют сказанное: чтобы обучиться самому и обучить других. Если речь идет о познании вещей, мы один на один с миром. Здесь есть вещи, стихии и явления. И здесь нужен разум.

Но если мы собрались обучать других — мы в обществе. И здесь нужно мышление. Само по себе заявление, что логика — это искусство познания мира, вряд ли верно, логика лишь орудие проверки истинности рассуждений, то есть орудие проверки качества тех инструментов, которыми мы познаем. Это орудие отладочное, а не рабочее.

Но допустим, что и логикой можно осуществлять познание вещей. Даже таких, как Земля, Солнце, тем более, квадраты, круги. Можем ли мы при этом опустить то, что собирались взаимодействовать с другими людьми, хотя бы обучая их? Если нет, то почему нет ни одного примера из этой части жизни? А если учесть, что логика все-таки скорее всего относится преимущественно к тому, как мы взаимодействуем с людьми, поскольку она рождается из речи и ее законов, то кто-то кого-то обхитрил. И обхитрили, думается мне, логики самих себя.

Судите сами: что будет с представлениями, если мы добавим в этот ряд примеров, допустим, задачу представить себе, какой он дурак! Или: ты только представь, что они там учинили при такой степени опьянения!

Останутся ли эти представления простейшими созерцаниями или простейшими образами? Само собой разумеется, что представление о мышлении, которое есть у меня, отличается по сложности от подобных представлений других психологов. И это значит, что есть сложенность, то есть составленность представлений из многих образов. Но более того: даже внутри созерцания подобных сцен появляются переживания. Вовсе не суждения и не оценки. А целый букет различных переживаний.

Представление — это действительно созерцание, но с предшествующим творением представляемого, и с последующим его переживанием. А переживание означает воображаемое проживание. Следовательно, представление — это Образ мира. Из числа небольших, можно сказать, простых или даже простейших образов мира.

А из него сделали простейший образ! И это во многом с подачи Арно и Николя, которые, безусловно, заимствовали свой способ говорить о представлениях у предшественников.

К счастью, они четко разделили представления и идеи, то есть образы. Поэтому вдумчивый логик может понять: представления — это спектакли, но не простейшие образы, потому что они составляются из простейших образов или идей.

Арно и Николь излагали логику так, как видели ее сами, то есть из нового мировоззрения, принесенного картезианством. Поэтому они выкинули очень много лишнего, а много сказали по-своему и проще. Но в целом, они все же излагали Логику, и поэтому дальнейший их пересказ не имеет смысла, если не познакомиться собственно с источником картезианства.

Заключение

Если бы я писал действительную историю логики, мне пришлось бы рассказать о схоластической логике средневековья, о логике времен эллинизма и о логике школ, оставшихся после Сократа, Платона и Аристотеля. Как и о логических взглядах Декарта и Бэкона, из которых и развиваются в борьбе с аристотелизмом современные виды логики.

Но я не буду этого делать. И не потому, что схоластическая или античная логики неинтересны, а мыслители той поры глупы. Читая уже упоминавшегося мною Оккама, либо Боэция или Секста Эмпирика, поражаешься глубине их мысли и остроте ума. Мы ничуть не стали умней людей той «мрачной поры», какой нам рисовали средневековье историки.

Есть только одно «но»: они остаются в рамках логики Аристотеля. Даже такие, как Иоанн Солсберийский, в двенадцатом веке называвший логику искусством рассуждения. И поэтому для моих целей, то есть ради того, чтобы научиться рассуждению, достаточно понять, что говорил о нем Аристотель.

Что же касается Аристотеля, как и Декарта с Бэконом, они не писали логик, даже когда писали «Органоны» и «Новые органоны». Они не были логиками. Они были философами, которые думали иногда о логике, иногда о логическом…

Раздел 3. РАССУЖДЕНИЕ ФИЛОСОФОВ

Понимают ли философы, что их главное орудие — это рассуждение? Как-то понимают, но не так уж уверенно и ясно. Философы, скорее, подозревают себя в том, что они мыслят. Им это нравится больше, наверное, потому что звучит красивей и выглядит почетно.

А как мыслят философы? В этом смысле чрезвычайно показательна книга хорошего немецкого философа Хаймо Хофмайстера, которая в русском переводе звучит как «Что значит мыслить философски». Впрочем, на немецком то же самое звучит чуточку иначе: «Philosophisch denken», что, на мой взгляд, скорее, означает «Философическое думание», то есть «Думать философски». Но я доверяю нашему переводчику или его философскому чутью: немец хоть и использует слово, означающее думание, но он философ, а значит, говорит о мышлении.

То есть о том виде думания, которое делает человека Мыслителем, поскольку думает он так, что все его думы превращаются в достояние человечества, а значит, в образцы для подражания и восхищения. Впрочем, это сейчас неважно.

Гораздо важнее, что означает название этой книги: имел ли в виду Хофмайстер в книге, вышедшей в серии «Профессорская библиотека», научить, как же думать философски? Как кажется, именно этим он и занят. Но вот любопытная вещь: Хофмайстер даже не пытается говорить о том, как надо думать философу. Всю книгу он говорит о том, о чем должен думать философ!

Это прекрасное сочинение, показывающее, как европейская философия с самого ее возникновения искала Arche — первооснову или «фундамент всего знания и всего сущего». Чтобы именно из него вырастить все последующие рассуждения — как ветви и листы из ствола и корня. Мыслить философски можно как угодно, главное, от первопричины сущего.

Это вовсе не пустое требование. Первопричина заставляет отбрасывать много такого, что могло бы утопить в себе и увести в сторону от главного, а философ должен сказать свое слово именно о главном. Об остальном скажут другие науки.

Плохо только то, что собственно действие думания теряется за этим величественным древом, как лес… Величие все-таки сильно застит видение.

Моя задача проще: я хочу выбрать примеры таких рассуждений философов, в которых они либо задумывались о рассуждении, либо рассуждали показательно, то есть так, что это стало школой для последующих поколений.

Глава 1. Так истина или принуждение? Ивин

Я начну исследование с поверхности, с самых поздних исторических и культурных пластов, и шаг за шагом постараюсь дойти до первоисточника всех понятий, которыми живет современная логика. Первоисточником этим, условно, можно считать Аристотеля, хотя и логические понятия и попытки создавать некие логические науки существовали задолго до него.

Итак, современный русский философ и логик Александр Архипович Ивин.

Попытки логиков утверждать, что их «наука» является орудием познания или постижения истины, выглядят очень убедительно. Настолько убедительно, что невольно вспоминается, что рождалась эта «наука» как орудие убеждения на судах и искусство спора. Так что сетования современных логиков, что прежние способы определения истины были психологическими и интуитивными, оправданы.

Логика, как она существовала изначально, должна была владеть чем-то, что позволяло изменять состояние сознания человека, приводя его к заявлению: убедили, ваша правда взяла! Как вы понимаете, это восклицание проигравшего предполагает, что у него есть своя правда, но она оказалась слабее в данном споре или с данным противником. При чем тут истина?

Логика явно относится к числу магических, точнее, чародейских искусств — она предназначена для очаровывания и знает соответствующие приемы. Например, Точное рассуждение. К истине, помимо истины нашего сознания, логика отношения не имеет. Истина же нашего сознания — это либо его устройство, либо мое понятие об истине.

Устройство сознания логики брезгливо выбрасывают из числа своих предметов, считая его частью презираемого ими психологизма. Следовательно, вся их «истина» — это суета внутри понятия об истине. И это очень похоже на действительность.

Но меня как раз мало волнует битва «логики» за то, чтобы стать наукой, быть полезной обществу и научиться познавать мир. Мне нужно от нее только искусство рассуждения. Поэтому я просто закрою глаза на весь тот букет, которым она фонтанирует, и ограничусь тем, что есть в логике относительно рассуждения. И начну не с особых работ, а все с тех же учебников. К счастью, среди них встречаются и любопытные.

Я имею в виду «Логику и теорию аргументации» И вина. Общее понимание логики у него как раз такое, какое высмеивают уже сами логики из продвинутых: «Логика — это особая наука о мыиыении… Самым общим образом логику можно определить как науку о законах и операциях правильного мышления» (Ивин, с. 7).

Что такое мышление, Ивин, как и принято у логиков, при этом не определяет, отсылая нас к очевидностям нашего собственного бытового мышления. Очевидно, в память о решении сообщества изгнать психологизм. Это значит, что Ивин заявляет читателю: в общей части логика такова, как ее описывают все собратья по логическому перу. В общей части она — ничего не знает о рассуждении.

Но есть специальная часть. Та самая «теория аргументации». Аргументы — это, в переводе с английского, доводы в споре, доказательства. А в споре общими словами о благих намерениях не отделаешься, тут надо сражаться и побежать.

И тут же появляется потребность в орудиях и, пожалуй, оружии — в том самом рассуждении! Выскакивает рассуждение внезапно, как чертик из табакерки. Просто вдруг посреди первой страницы книги, сразу после разговора про мышление и познание истины, опирающееся на логические законы, вдруг появляется название подраздела: «Рассуждение как принуждение».

И тут же идет пересказ «Смерти Ивана Ильича» Толстого, в котором герой с удивлением обнаруживает, что «логическое» утверждение «все люди смертны», относится и к нему тоже…

Если принять, что автор просто чуточку запутался и не смог сразу точно очертить предмет своего исследования, слегка размазавшись в общелогических реверансах, то вся книга начинается со второй страницы первой главы, с того места, где говорится:

«Как бы ни были нежелательны следствия наших рассуждений, они должны быть приняты, если приняты исходные посылки. Рассуждение — это всегда принуждение. Размышляя, мы постоянно ощущаем давление и несвободу» (Ивин, с. 8).

Если принять, что мы изучаем не логику, а особую логическую дисциплину, посвященную спору и использующую рассуждение, то такое начало верно: рассуждение — это всегда принуждение. Об этой ловушке рассуждения в рамках размышления говорил еще Декарт, заявлявший, что ошибки рассуждения невозможны в выводах, — только в исходных посылках. Выводы, если ты следуешь правилам рассуждения, с неизбежностью будут верными.

Мы постоянно наблюдаем в жизни, как люди делают неверные выводы из любых исходных посылок, но это не смущает логиков: ведь они говорят о своем, о существовании по правилам в искусственном мирке. Впрочем, и это очарование «великого метода», создавшего современную науку, уже развеяно. Как говорят об этом передовые логики:

«Логику в ее нынешнем виде не интересует и не должно интересовать, как человек приобрел необходимые ему для логических рассуждений знания. Пусть этим занимаются историки, гносеологи, психологи и т. д. Логику же интересует лишь то, как можно чисто теоретическим образом получать новые знания на базе уже имеющихся. В связи с этим основной задачей современной логики является контроль за правильностью научных выводов» (Жоль, с. 143).

Теперь логики творят «схемы правильных рассуждений», чтобы можно было проверять себя и своих собратьев.

«Логика, в отличие от психологии, не занимается изучением мышления субъекта познавательной деятельности. Она имеет дело не с мышлением, а со схемами поэтапного движения от одного вида информации (знания) к другому виду. Этот схематизированный (алгоритмизируемый) процесс может осуществляться и машиной, сконструированной или запрограммированной человеком.

Однако о машине не говорят, что она рассуждает…» (Там же, с. 146).

Вот такие логические игрушки: освобождались, освобождались от человека, а в конце пришли к тому, что о логике будем судить по тому, ЧТО ГОВОРЯТ. Кто говорит?

Кстати, эта ловушка психологизма, как волчья яма, постоянно подстерегает всех борцов с психологизмом, и они в нее с завидным упорством позорно вваливаются в итоге почти всех своих рассуждений. Но это между делом. Главное то, что в высказывании: о машине не говорят, что она рассуждает, — есть сила и принуждение, заставляющее отвергнуть мысль о том, что однажды с помощью схем современной логики удастся освободиться от изучения человеческого разума.

Поэтому вернусь к Ивину. К сожалению, не дав определения мышления и рассуждения, он и не отличает рассуждение от размышления. Поскольку для меня это очень разные вещи, я буду считать, что Ивин последователен и продолжает говорить о рассуждении:

«От нашей воли зависит, на чем остановить свою мысль. В любое время мы можем прервать начатое размыишение и перейти к другой теме. Но если мы решили провести его до конца, то мы сразу же попадем в сети необходимости, стоящей выше нашей воли и наших желаний. Согласившись с одним утверждением, мы вынуждены принять и те, что из них вытекают, независимо от того, нравятся они нам или нет, способствуют нашим целям или, напротив, препятствуют им.

Допустив одно, мы автоматически лишаем себя возможности утверждать другое, несовместимое с уже допущенным» (Ивин, с. 8).

Это очень важное наблюдение. Кстати, безусловно психологическое наблюдение, наблюдение, выявляющее устройство, если не души, то нашего сознания. Ведь и «допущение» и «утверждение», которые мы делаем, — это образы. А образы — это сознание. Если наличие одних образов исключает возможность иметь одновременно с ними другие, мы имеем дело со «святым местом», которое пусто не бывает.

Попросту говоря, мы наблюдаем сквозь эту «принудительность» рассуждения устройство сознания, в котором есть место для использующихся в рассуждении образов, и если это место занято одним образом, другим образам места нет. Чтобы занять это место, его надо освободить. И освободить его, сделать пустым, можно либо развивая имеющийся образ, то есть сделав местом действия сам этот образ, либо «уничтожив» его, опровергнув его «истинность». Впрочем, «свято место» так же становится пустым, если отказаться от предмета спора, как говорит Ивин, выбрав нечто иное, «на чем остановить свою мысль».

«В чем источник этого постоянного принуждения? Какова его природа? Что именно следует считать несовместимым с принятыми уже утверждениями и что должно приниматься вместе с ними? Какие вообще принципы лежат в основе деятельности нашего мышления? Над этими вопросами человек начал задумываться очень давно. Из этих раздумий выросла особая наука о мышлении— логика» (Ивин, с. 8).

Далее Ивин дает очень краткий очерк истории логики, настолько краткий, что его можно повторить целиком:

«Древнегреческий философ Платон настаивал на божественном происхождении человеческого разума. "Бог создал зрение, — писал он, — и вручил его нам, чтобы мы видели на небе движение Разума мира и использовали его для руководства движениями нашего собственного разума". Человеческий разум — это только воспроизведение той разумности, которая господствует в мире и которую мы улавливаем благодаря милости Бога.

Первый развернутый и обоснованный ответ на вопрос о природе и принципах человеческого мыишения дал ученик Платона Аристотель. "Принудительную силу наших речей" он объяснил существованием особых законов — логических законов мышления. Именно они заставляют принимать одни утверждения вслед за другими и отбрасывать несовместимое с принятым.

"К числу необходимого, — писал Аристотель, — принадлежит доказательство, так как если что-то безусловно доказано, то иначе уже не может быть; и причина этому — исходные посылки…" Подчеркивая безоговорочность логических законов и необходимость всегда следовать им, он замечал: "Мышление — это страдание", ибо "коль вещь необходима, в тягость она нам".

С работ Аристотеля началось систематическое изучение логики и ее законов» (Ивин, с. 9).

Последнее — мечта и самообман. Как и самообман утверждение, что логика — это наука. Логика — это инструкция по применению правил. Логика никогда не подымалась до тех высот, которые задали когда-то Гераклит, Парменид, Платон. Она, начиная с Аристотеля, все больше забывала о Логосе, и все больше уходила к правилам спора и доказательства. Ее не интересовало ни устройство человека, ни то, что проявлялось сквозь него, заставляя подымать взоры от земли к тому, что происходит на Небесах…

«Изучая, "что из чего следует", логика выявляет наиболее общие, или, как говорят, формальные, условия правильного мышления.

Вот несколько примеров логических, или формальных, требований к мышлению:

независимо от того, о чем идет речь, нельзя что-либо одновременно и утверждать и отрицать;

нельзя принимать некоторые утверждения, не принимая вместе с тем все то, что вытекает из них;

невозможное не является возможным, доказанное — сомнительным, обязательное — завершенным и т. п.» (Там же, с. 9–10).

Как видите, логика всего лишь собирала наблюдения за тем, как мы рассуждаем, а потом создавала правила, навязывая, как НАДО рассуждать, а лучше, — и мыслить. Тогда всем было бы удобней! Кому всем? Наверное, всем логикам!

А в действительности все высказанные Ивиным требования не соответствуют действительности. Литература нонсенса, абсурда, парадокса неоднократно создавала примеры того, что можно утверждать, отрицая; жизнь показывает, что люди, принимая утверждения, не принимают следствия из них, а уж последнее правило — просто бред!

Но самым сильным доводом против того, что логика — наука, является собственное утверждение Ивина, что все, что она создала — есть не более, чем требования и условия. Предмет этой «науки» условен и определяется тем, что о нем говорят «серьезные» логики. Иначе говоря, логика — это собрание мнений, произвол сообщества учителей над учащимися.

И Ивин это подтверждает. Далее он забывает о том, что задавался действительно научными вопросами: В чем источник этого постоянного принуждения? Какова его природа?

Он просто излагает те правила, которые удалось собрать за тысячелетия существования сообщества любителей «логики». Логос, источник логичности и его природа остались вне сферы интересов современного логического сообщества…

Глава 2. Перст, указующий на Логос. Хайдеггер

Редкие философы современности долетают до того места в логике, где появляется возможность вспомнить, что это наука о Логосе. Когда они это делают, рождаются высочайшие философские произведения, вроде «Введения в метафизику» Мартина Хайдеггера.

В действительности, даже Философ с большой буквы не может раскрыть для меня логос. Он может лишь указать на него, подсказать путь, которым я сам могу достичь понимания. Метафизика Хайдеггера, это именно такой указующий перст. Надо смотреть не на него, надо попытаться оторваться от него и взглянуть туда, куда он указывает…

Хайдеггер во «Введении в метафизику» не только высказывает сомнение в логике, но и задается в 48 параграфе вопросом о первоначальном значении слов Xoyoq и Mr/eiv, то естьлогос и глагол, обозначающий соответствующее ему действие. Его вопросы принципиально важны, потому что они предназначены для уяснения связи между бытием, которое для Хайдеггера есть фюзис, и логосом:

«1. Каким образом бытует изначальное единство бытия и мышления как единства сроок; и Xoyoq?

2. Как происходит изначальное расхождение tpvaiq и Xoyog?

3. Как достигается вычленение и появление Xoyog?

4. Как Xoyoq ("логическое") становится сущностью мыишения?

5. Как этот Xoyog в качестве разума и рассудка завоевывает господство над бытием в начале греческой философии?» (Хайдеггер, с. 202).

Я не в силах в этой главе проследить весь ход мысли великого философа. Поэтому я постараюсь из его рассуждения извлечь то, что важно для моей задачи. К тому же, Хайдеггер совсем не прост в своих построениях, его приходится понимать с усилием. Как, например, его исходную мысль, что бытие и мышление — фюзис и логос — одно и то же для человека. Нужно очень глубоко понимать природу человека и его отличие от животного, чтобы это стало очевидным. Именно поэтому необходимо заглянуть в самое начало:

«Будучи поставлен исторически, этот вопрос гласит: как обстоит дело с этой причастностью в решающем начале европейской философии? Как в ее начале понимается мышление? То, что греческое учение о мышлении преображается в учение о Xoyoq, в «логику», может послужить для нас сигналом. Мы действительно наталкиваемся на изначальную связь между бытием, ipvaiq, и Xoyoq.

Надо только освободиться от мнения, будто бы Xoyoq и Xeryeiv значит изначально и, собственно говоря, не что иное, как мыишение, разум и рассудок. Пока мы придерживаемся этого мнения и, более того, исследуем понимание Xoyoq в смысле позднейшей логики как мерило его толкования, до тех пор, заново открывая начала греческой философии, мы будем приходить к несуразностям» (Там же).

Логос не есть основа того, что мы знаем как логику, а логика отнюдь не производное от логоса. И в то же время, они как-то связаны между собой.

«…что же такое Xoyoq и XЈyeiv,ecnu не мышление? Aoyoq значит слово, речь, a Xeryeiv — говорить. Диа-лог — это двусторонняя речь, моно-лог — речь односторонняя. Но изначально Xoyoq не есть речь, сказывание.

В том, что подразумевает это слово, нет непосредственного отношения к языку. Asyco, Xeyeiv, по латыни legere, есть то же самое слово, что и немецкое "собирать"(lesen): подбирать колосья, собирать хворост, собирать виноград; "читать книгу " — есть только разновидность «сбора» в собственном смысле. Это значит: одно прикладывать к другому, приводить в единство…» (Там же, с. 202–203).

Хайдеггер далее уходит ради понимания логоса в понимание бытия. Я пока оставлю его поиск в стороне, мне достаточно и этой подсказки: она вполне психологична и соответствует множеству малоприметных русских понятий. Иногда прямо его иллюстрирующих, как «сложить один и один вместе» или прямое требование «соберись». А иногда понятным только через что-нибудь вроде этого «соберись», например: расстроился. Или растекся, развалина…

Хайдеггер приводит высказывание Аристотеля из его «Физики», в котором говорится, что «всякий порядок носит характер сведения воедино», где воедино передается через логос. Греки, имея в виду логос, вовсе не обязательно думали о «речи» или «высказывании», как и о разуме. И русские выражения это подтверждают: в требовании собраться вовсе не звучит ни речь, ни рассудок. И все же это явно имеет отношение к природе сознания и разума…

Та подсказка, которую я хочу извлечь из рассуждений Хайдеггера, сделана им в следующем параграфе, где он пытается понять, что означал логос для Гераклита:

«Начнем с двух фрагментов, в которых Гераклит явно занимается логосом…

Фр. 1: "Но в то время как Xoyog постоянно остается таковым, люди ведут себя как непонимающие и до того, как услышали, и после того, как однажды услышали. Сущим же как раз становится все в соответствии и вследствие этого логоса; однако они (люди) подобны тем, кто никогда ничего не отваживается испытывать, хотя они и пробуют себя и в таковых словах, и в таковых делах, каковые проделываю я, все разлагая согласно бытию и объединяя, как оно себя ведет…» (Там же, с. 205).

И далее Хайдеггер разъясняет эти два отрывка из Гераклита:

«То, что здесь говорится о Xoyog, точно соответствует собственному значению слова: собирание» (Там же, с. 206).

Он наверняка прав… и все же! Вчитаемся в Гераклита: объясняя, как ведут себя слепые и спящие люди, Гераклит явно противопоставляет их себе. А сам он сначала всё «разлагает согласное бытию» и лишь потом «объединяет». Это полностью соответствует задаче логики, как она дана Аристотелем в «Аналитике», если понимать аналитику по прямому значению этого слова: разложение, разделение на составные части.

Задача логики вначале была — понять большое и сложное в его частях, то есть упростить ради понимания.

Но что разделяет и разлагает на части логика? Не вещи же?

Хайдеггер дает еще одну подсказку:

«Логосу противостоят люди, и именно такие, которые логос в себя не в бирают. Гераклит часто употребляет данное слово. Оно есть отрицательная форма к avvinpi, что значит, сводить воедино… следовательно люди таковы, что они не сводят воедино… что же?

Ответ: Xoyog, то, что постоянно вместе, что есть собранность» (Там же, с. 207).

Эта подсказка бесполезна, потому что она в изрядной мере — игра словами. Хайдеггер тут пытается подражать Гераклиту, которого звали Темным за его сложную игру словами. Но дальше он пытается сам понять, что же сказал, и это уже можно использовать:

«Люди суть всегда те, кто не сводит вместе, не вбирает в себя, не стягивает воедино, они, по-видимому, еще не слышали или уже не слышат. В следующем предложении высказано то, что здесь подразумевается: люди не доберутся до логоса, если даже попытаются сделать это в словах…

…хотя люди и слышат, и слышат именно слова, но не могут в этом слышании "услышать" того, то есть проследить за тем, что в словах не слышится, что есть не речение, а Xoyoq» (Там же).

А вот с этим уже можно работать. По крайней мере, психологически. Философски это слишком круто, чтобы можно было надеяться понять, но для психолога жизнь значительно проще. Вот Хайдеггер говорит:

«Настоящая способность слушать ничего общего не имеет с ушами и органом говорения, а означает: следовать за тем, что есть Xoyoq: собранность самого сущего. Мы действительно можем слышать, если только имеем уши. Но способность слушать не имеет с ушными раковинами ничего общего» (Там же).

«Собранность самого сущего» пока можно просто и безжалостно выкинуть из рассмотрения. Если в этом Хайдеггер не перехитрил самого себя, оно откроется все равно не ранее, чем я дорасту до таких вещей.

А вот то, что мне доступно, понятно и без бытия и сущего: слушать умеет не тот, кто может воспринимать звуки, а тот, кто понимает. Понимание же, безусловно, зависит от культуры, не говоря уж про язык. Исследования культурно-исторических психологов показывают: если человек не имеет соответствующей культуры, скажем, культуры восприятия живописи, он не узнает того, что нарисовано. Он видит всего лишь набор цветных пятен.

Это значит, что и одного языка самого по себе тоже недостаточно для понимания. Понимание приходит многократно, по мере того, как растет способность понимания. Но понимание, если следовать за русским языком, дается нам в понятиях. Хайдеггер говорит: хотя люди и слышат, и слышат именно слова, но не могут в этом слышании «услышать» того, то есть проследить за тем, что в словах не слышится, что есть не речение, a Xoyoq. И вставив логос, он все запутывает просто потому, что и сам еще не дошел в своем исследовании до понимания, и читатели не понимают. Не разумеют, как он сам говорит в другом месте.

У нас нет соответствующего понятия!

Но допустим, что сознание наше имеет много уровней утончения, вершиной которых может быть и логос. Однако он доступен лишь тем, кто последовательно поднялся до такого уровня понимания. Как и по каким ступеням мы сможем к нему подыматься?

Лестница эта не может быть лестницей из дерева или камня. Это явно условное понятие, пытающееся описать устройство нашего сознания. Мы можем подыматься в понимании только по качеству понятий, которые творим. Вот почему наше понимание так сильно зависит от культуры: она заставляет нас иметь очень разнообразные понятия об одном и том же. И то, что тебе кажется понятным, другому ПОНЯТНО так, как тебе недоступно. Как самому Хайдеггеру, кажется, понятно, что такое логос на недоступном еще мне уровне.

И все же: подымаясь к пониманию, мы можем подыматься только по лестнице качества собственного сознания. А выражается это качество во владении образами все большей «духовности», условно говоря.

Отсюда рождается попытка Канта создать «лествицу восхождения» к божественности, так захватившую воображение русских и европейских философов. Не слова — они лишь знаки — понятия, вот что должно стать предметом логики, если она хочет вернуться к логосу. По крайней мере, так видится. С психологической точки зрения.

Но философы, и особенно логики, не признают психологию…

Глава 3. Рассуждение Декарта

Много людей участвовало в том, что историки назвали переходом к Новому времени. Эта смена времен началась еще в конце шестнадцатого века, но человеком, кому судьба судила быть лицом этого изменения человеческого духа, был Рене Декарт (1596–1650).

Декарт считается творцом новоевропейской метафизики, хотя сам он был увлечен естественными науками и математикой. Рассуждение же о методе считал лишь способом, каким удается делать естественнонаучные открытия. И написал он эту свою главную философскую работу «Рассуждение о методе» уже после и в качестве приложения к «Диоптрике», «Метеорам» и «Геометрии».

Значение этой работы он осознал, лишь готовя ее к изданию в 1637 году, когда попытался подать ее как главную, сделав остальные приложениями, своего рода примерами применения метода. Сам же он писал об этом издании:

«…я озаглавил его не "Трактат о методе", но "Рассуждение о методе", а это то же самое, что Предисловие или Мнение относительно метода, чтобы показать, что я намерен не учить, а только говорить о нем… он заключен больше в практике, чем в теории, и последующие трактаты я называю Опытами [применения] этого метода, так как я утверждаю, что вещи, содержащиеся в них, не могут быть найдены без него… равным образом я включил кое-что из метафизики, физики и медицины в первое «Рассуждение». чтобы показать, что метод распространяется на все предметы» (Цит. по: Гарнцева с. 631).

Их этого заявления очевидно, что метод, о котором говорит Декарт, служебен и нужен лишь для того, чтобы познавать природу. И совершенно неясно, является ли он способом рассуждения, несмотря на название. Но примером рассуждения он быть обязан. Тем более что сам Декарт начинает сочинение с упоминания рассуждения:

«Здравомыслие есть вещь, распределенная справедливее всего; каждый считает себя настолько им наделенным, что даже те, кого всего труднее удовлетворить в каком-либо другом отношении, обыкновенно не стремятся теть здравого смысла больше, чем у них есть. При этом невероятно, чтобы все заблуждались.

Это свидетельствует скорее о том, что способность правильно рассуждать и отличать истину от заблуждения — что, собственно, и составляет, как принято выражаться, здравомыслие, или разум, — от природы одинакова у всех людей, а также о том, что различие наших мнений происходит не от того, что одни разумнее других, а только от того, что мы направляем наши мысли различными путями и рассматриваем не одни и те же вещи. Ибо недостаточно иметь хороший ум, но главное — это хорошо применять его» (Декарт, Рассуждение, с. 250–251).

Психолог бы попытался понять, что же такое имеют те люди, которые считают себя разумными, что в итоге оказываются в ошибках. Попросту говоря, он постарался бы изучить действительность.

Логик, каким здесь и является Декарт, не собирается изучать действительность. Он просто предлагает, как свести все проявления разума к простому и доступному единообразию с помощью четырех правил:

«Хотя логика в самом деле содержит немало очень верных и хороших правил, однако к ним примешано столько вредных и излишних…

…так и вместо большого числа правил, составляющих логику, я заключил, что было бы достаточно четырех следующих…

Первое — никогда не принимать за истинное ничего, что я не признал бы таковым с очевидностью…

Второе — делить каждую из рассматриваемых мною трудностей на столько частей, сколько потребуется, чтобы лучше их разрешить.

Третье — располагать свои мысли в определенном порядке, начиная с предметов простейших и легкопознаваемых, и восходить мало-помалу, как по ступеням, до познания наиболее сложных…

И последнее — делать всюду перечни настолько полные и обзоры столь всеохватывающие, чтобы быть уверенным, что ничего не пропущено» (Там же, с. 260).

Так и Кант составил свою лестницу восхождения понятий от самых простых к сложным. В итоге запутав психологов и философов очевидностью такого построения. Декарт начал эту упрощающую путаницу на полтора века раньше Канта и, естественно, достиг большего. «Рассуждение о методе» — это не учебник рассуждения. Это способ, каким можно легко и быстро избавиться от необходимости учиться рассуждать…

Однако, чтобы понять Декарта и случайно не выплеснуть ребенка вместе с водой, надо начать с более ранней работы, которую он начинал писать еще около 1619 года и никогда не издавал, считая сырой. В ней он сделал первую попытку изложить свою философию и тот же метод правильного рассуждения. Называлась эта работа «Правила для руководства ума», но не была закончена и оборвалась на двадцать первом правиле. Очевидно, сам Декарт ее стеснялся.

Тем не менее эта работа еще в рукописи была знакома авторам «Логики Пор-Рояля», Лейбницу и другим людям, оказавшим влияние на развитие логики. Поэтому начну с краткого обзора Правил. Даже если Декарт и стеснялся их, но только потому, что не смог высказать свои мысли совершенно. По сути же, он до самой смерти считал эту работу верной и хранил ее.

Поэтому цель, заявленную в первом правиле, вполне можно считать той, ради которой он творил и вел свои рассуждения:

«Правило 1.

Целью научных занятий должно быть направление ума таким образом, чтобы он мог выносить твердые и истинные суждения обо всех тех вещах, которые ему встречаются» (Декарт, Правила, с. 78).

Однозначно: Декарт, если и говорит о рассуждении, то лишь о рассуждении в рамках науки. Понятие о «твердых и истинных суждениях» можно принять за намек на рассуждение, но логики отучили меня от излишней доверчивости, и я не уверен, что «суждения» Декарта — это именно то, что звучит в слове «рассуждение». А зная его жизнь, я прекрасно понимаю, что ему было важно отказаться от той схоластической школы, которой его мучили иезуиты, и перевернуть мир своим умом или здравым смыслом. Поэтому, даже используя рассуждение, он может говорить о совсем иных вещах.

Например, о развитии способности к «естественному свету разума», то есть способности видеть очевидности.

Следующее, что роднит Декарта с логиками, это требование второго правила: «нужно заниматься только теми предметами, о которых наши умы очевидно способны достичь достоверного или несомненного знания» (Там же, с. 79). Достоверность, как и убедительность, — это черта логики.

Как и вполне определенная формальность всех построений Декарта, близкая к правилу исключенного третьего:

«А всякий раз, когда суждения двух людей об одной и той же вещи оказываются противоположными, ясно, что по крайней мере один из них заблуждается или даже ни один из них, по-видимому, не обладает знанием: ведь если бы доказательство одного было достоверным и очевидным, он мог бы так изложить его другому, что в конце концов убедил бы и его разум» (Там же, с. 80).

Это чистой воды мертвая логика без какой-либо психологии: если суждения (они же — мнения) двоих противоположны, один не прав. Логично? Логично. Но логичность — это убедительный самообман, потому что не правы могут быть оба. При некотором расширении сознания и это логично.

Но вот если хорошенько подумать не о том, как побеждать других, а о жизни и действительности, то может запросто оказаться, что оба правы. Просто они не поняли друг друга, что чаще всего и бывает. И это уже не логично, а психологично.

Но логик не допускает, что его высказывание может быть неверно подано, а уж тем более неверно высказано. Он допускает лишь то, что его высказывание может быть неточно построено. И это логика.

А не рассуждение. Как и убедительность. Рассуждение не имеет никакого отношения к убедительности или убеждению другого. Оно относится лишь к действительному миру и, наверное, к логосу, который пытается передать…

Но Декарт, хоть и не пишет логику, все же логик по природе своей. Поэтому у него рождаются странные высказывания, доступные только логическим сочинениям:

«Действительно, любое заблуждение, в которое могут впасть люди (я говорю о них, а не о животных), никогда не проистекает из неверного вывода, но только из того, что они полагаются на некоторые малопонятные данные опыта или выносят суждение опрометчиво и безосновательно.

Из этого очевидным образом выводится, почему арифметика и геометрия пребывают гораздо более достоверными, чем другие дисциплины, а именно поскольку лишь они одни занимаются предметом столь чистым и простым, что не предполагают совершенно ничего из того, что опыт привнес бы недостоверного, но целиком состоят в разумно выводимых заключениях» (Там же, с. 82).

Заблуждение никогда не проистекает из неверного вывода? Странно! Даже очень! Но зато очень логично и философично: логика — это искусство верных выводов. И нужно лишь, как требовал Хофмайстер, найти верное основание для рассуждения, и ты мыслишь философски! Например, воду, апейрон, огонь или когито — точку мышления в себе самом. Что и сделал Декарт.

Логики и философы сплошь и рядом делают неверные выводы как в философии, так и в жизни. Особенно в жизни! Делают их и математики. Так что математические основания лишь кажутся тем, что спасет мир. Скорее, они превратят его в мир, где после нас будут жить машины.

Далее Декарт излагает свой метод поиска научных «истин». На поверку он сводится всего к двум приемам: интуиции и дедукции, то есть к способности делать выводы и умению видеть очевидности.

На деле само требование обучаться дедукции оказывается противоречием с заявлением, что мы не можем ошибаться в выводах: если не можем, так зачем учиться?! Игры же с очевидностями — это страшная ловушка обычного сознания, которым и обладают ученые. Чтобы доверять своему видению, сознание надо достаточно очистить. Но вот это искусство напрочь отсутствует в науке. Ей хватает уверенности в логике…

Далее Декарт излагает сам метод. Это правило пять:

«Весь метод состоит в порядке и расположении тех вещей, на которые надо обратить взор ума, чтобы найти какую-либо истину. Мы будем строго придерживаться его, если шаг за шагом сведем запутанные и темные положения к более простым, а затем попытаемся, исходя из усмотрения самых простых, подняться по тем же ступеням к познанию всех прочих» (Там же, с. 91).

Если мы вспомним рассказ Хайдеггера о логосе Гераклита, то увидим удивительное соответствие: сначала разделить понятия на простые части, а потом свести их заново вместе, но уже с пониманием.

Все же Декарт не случайно оказался во главе величайшей революции человечества. Он много ошибался, но он заставил науку своей поры очнуться и потрясти головой, чтобы она вернулась к тому, с чего она начиналась. А начиналась она с очень простых вещей. Можно сказать, слишком простых…

Глава 4. Новый органон Бэкона

Философы, может быть, и не всегда любители мудрости. Но они точно неглупые люди и придумали много хитрых словечек, облегчающих их жизнь. Одно из таких речений: слабости философа не являются слабостями его философии!

Это означает, что философ не просто может быть подлым и грязным, но заслуживающим уважения человеком. Нет, это оправдание жизни, и оно гораздо глубже. Сократ и все настоящие философы стремились прожить жизнь в соответствии со своей философией и проверить ее жизнью. Они были простыми и даже наивными людьми, действительно искавшими того, о чем говорили и учили.

Речение о слабостях философа позволяет стать профессиональным философом, который живет за счет того, что обманывает других, уча их, как жить, но сам так не живет. И вообще, он живет, сыто и выгодно пристраиваясь. Но требует к себе уважения как к мудрецу.

Френсис Бэкон (1561–1626) был не просто представителем этого направления в профессиональной философии, он был, наверное, самым ярким подлецом из всех философов. Угодливый царедворец, вор, предатель, лжец.

Когда его карьера не ладилась, он сумел пролезть в доверие к королевскому фавориту графу Эссексу. Эссекс искренне привязался к нему и приложил все свое влияние и связи, чтобы добиться для Бэкона высокой должности при дворе, но как только он, герой испанской войны и любимец народа, потерял доверие короля, обвинителем на его суде оказался Бэкон. И постарался, как старались у нас в тридцать седьмом, обвинить в обдуманном и заранее подготовленном заговоре, так чтобы процесс стал шумным и полезным для карьеры. Эссекса казнили, а Бэкон еще и после его смерти поливал его грязью…

После этого он стал пэром и канцлером Англии. Годы его канцлерства считаются самыми позорными годами, приведшими к английской революции и казни короля. Можно сказать, он упорно вел страну к революции, предавая собственного короля и способствуя тем людям, которые позорили его.

Бэкона успел снять с должности парламент, обвинив во взяточничестве и продажности. Он сознался, но король спас его…

Таковы «слабости философа», на которые мы не должны обращать внимания. Главное — это его философия. А что философия?

Философия его, в действительности, соответствовала жизни, хоть он сам и писал много красивых слов про глубину своего сердца, где он чист. Но тщеславно писал и о том, что считает себя Александром Великим философии, которую всю переделает, поскольку до него не было ни одного стоящего философа. При этом то, что он сделал в философии, по сути, было такой же подлостью и предательством, ведшим к разрушению мира:

«Родоначальником материализма и всей опытной науки нового времени назовут Бэкона основоположники марксизма… Безусловным авторитетом пользовался Бэкон у французских энциклопедистов, восторженные слова посвящает ему А.И. Герцен» (Субботин, с. 16–17).

Французское Просвещение тоже говорило много красивых слов о тех красивых целях, ради которых оно готовило революцию. Но мы знаем, что их философия, как и философия Бэкона, завершилась казнями, террором и морями крови. Про марксизм я и не говорю! Как им это удалось? Строго по заветам Бэкона, который говорил про себя:

«Я строю в человеческом понимании истинный образ мира, таким, каков он есть, а не таким, каким подсовывает каждому его разум. А это нельзя сделать без тщательного рассечения и анатомирования мира. И я считаю, что нелепые и обезьяньи изображения мира, которые созданы в философских системах вымыслом людей, вовсе должны быть развеяны…

Поэтому истина и полезность суть одни и те же вещи…» (Цит. по: Субботин, с. 18).

Разум отражает действительность. Образ мира, который складывается в нашем сознании, совершенно точно отражает мир, в котором мы живем, что подтверждается тем, что мы выживаем в нем. Объяснения этого образа мира могут быть и ошибочными, но ошибочно сделанный разумом образ мира мгновенно приведет к гибели его хозяина.

Подсовывают образы миров не разум, а как раз философы, вроде Бэкона. И уж если быть «логичным», то его заявление рождает вопросы: если он считает, что жить люди должны не так, как видит их разум, а так, как их научит Бэкон, то они должны воровать и предавать? Или же они должны быть овцами, которых легко обворовывать Бэконам? Иначе говоря, философия Бэкона учит жить так, как жил он сам? Или же она призвана, как все революционные идеологии, подсунуть толпе то, что ее увлечет и отвлечет, чтобы за их спинами было легче чистить карманы и делить мир?

Почему-то мне кажется, что Бэкон не смог скрыть в своей философии свою истинную природу и обучал именно воров. Уж очень явно современная англо-американская демократия продолжает дело Просвещения и его философию. В сущности, он был действительно большой мыслитель, который заложил все основы современной научно-технологической революции и общества всеобщего потребления. Мир развивается по Бэкону и, значит, однажды будет казнен…

Что же касается логики и рассуждения, еще молодым Бэкон задумал «Великое восстановление наук», поскольку«все человеческое мышление, которым мы пользуемся для исследования природы, дурно составлено и построено и уподобляется некоей великолепной громаде без фундамента» (Бэкон, Великое, с. 57).

Как-то это очень похоже на то, что делал Декарт. Время было такое: пришла плеяда мыслителей, задумавших перевернуть мир. Для этого надо было перевернуть мировоззрение. Мировоззрение переворачивается тогда, когда основание, на котором оно строится, достаточно хорошо обгажено, так что начинает вызывать у людей неуют и сомнения. Чисто психологически это выражается в том, что придерживаться прежних взглядов становится стыдно и позорно. Как это было, к примеру, в России, когда естественники во главе с Сеченовым и Чернышевским сделали постыдным защищать душу и сделали посмешищами Кавелина, Самарина, Юркевича…

Прием этот, как видите, создавался Бэконом.

Из него рождался мировоззренческий подход: нечего ждать милостей от природы, если их можно вырвать силой! В демократическом исполнении он выразился в создании опытной науки и правящей миром технологии. Естественно, Бэкон еще не мог развивать технологию в то время, поэтому эта часть его учения была лишь пожеланиями. Но пожеланиями прозорливыми, соответствующими путям развития буржуазии.

В сущности, собственное учение Бэкона было логическим, хотя он и хотел сделать нечто большее, достойное Александра Македонского. Но в самом начале «Великого восстановления наук» он заявляет главное орудие своего творчества — индуктивную логику, как это сейчас называют:

«Итак, для второй части предназначается учение о лучшем и более совершенном применении разума к исследованию вещей и об истинной помощи разума, чтобы тем возвысился разум (насколько это допускает участь смертных) и обогатился способностью преодолевать трудное и темное в природе.

Это приносимое нами искусство (которое мы обыкновенно называем истолкованием природы) сродни логике и все же чрезвычайно и даже прямо бесконечно от нее отличается» (Там же, с. 70).

Отличалась логика Бэкона отказом от доверия силлогизмам и обращением за проверкой верности рассуждения к опыту, причем в значении эксперимента.

Главным логическим сочинением Бэкона стал «Новый органон», написанный в пику и ради опровержения Аристотеля. Бэкон вообще любил отзываться о предшественниках походя и грязно, используя в философии приемы политической пропаганды. Об Аристотеле он высказал более всего таких замечаний, разбросанных по всем его сочинениям. Аристотель был немало повинен в том, как был загублен человеческий ум…

«Остается единственное спасение в том, чтобы вся работа разума была начата сызнова и чтобы ум уже с самого начала никоим образом не был предоставлен самому себе, но чтобы он был постоянно управляем, и дело совершалось как бы механически» (Бэкон, Новый, с. 8).

Вот мечта и идеал, воплощенный в технологии. Думать надо по правилам, которые жестко определят «операции» мышления и тем обезопасят разум от ошибок и заблуждений. Именно это и легло в основу кибернетической революции двадцатого века, когда все ученые уповали на то, что удастся создать искусственный интеллект, а он захватит власть над миром и наконец-то воздаст должное всему этому неуправляемому стаду людишек! Естественно, возвысив тех, с кем можно будет побеседовать вечерами, поскольку они тоже обладают интеллектом…

Они даже будут тайно править этим мировым монстром, как сейчас тайно правят богом и вместо бога!

«Новый органон» начинается с «афоризмов» — пронумерованных кратких изречений, в которых Бэкон закладывал основы естествознания и логики. Рассуждение упоминается в этой большой книге только один раз, в двадцать четвертом афоризме:

«Никоим образом не может быть, чтобы аксиомы, установленные рассуждением, имели силу для открытия новых дел, ибо тонкость природы во много раз превосходит тонкость рассуждений» (Там же, с. 15).

Я этого заявления не понимаю. Очевидно, он говорил не о самих рассуждениях, а о способности рассуждать, которой обладал. И хотел он сказать, если исходить из всего его учения, что «аксиомы» надо выводить из ощущений (параграф XIX), то есть из опытного наблюдения:

«Два пути существуют и могут существовать для отыскания и открытия истины. Один воспаряет от ощущений и частностей к наиболее общим аксиомам и, идя от этих оснований и их непоколебимой истинности, обсуждает и открывает средние аксиомы. Этим путем пользуются ныне.

Другой же путь выводит аксиомы из ощущений и частностей, поднимаясь непрерывно и постепенно, пока наконец не приходит к наиболее общим аксиомам. Это пусть истинный, но не испытанный» (Там же).

Я понимаю, что таким образом Бэкон просто воевал с логикой (в сущности, с логикой Аристотеля), которую раз за разом объявлял «бесполезной для открытия знаний» (параграф XI). И это снова полемический и пропагандистский прием, сродни коммерческой саморекламе. Но Бэкон при этом, что называется, «нелогичен» и по понятиям обычной логики, и по понятиям логики собственной, если считать ее логикой природы или естества.

Он заявляет: никоим образом не может быть, чтобы аксиомы, установленные рассуждением, имели силу для открытия новых дел, ибо тонкость природы во много раз превосходит тонкость рассуждений. При этом очевидно, что он допускает, что необходимую «тонкость» имеют ощущения, то есть наша способность восприятия.

Однако, какую бы «тонкость» не имели ощущения, мы не можем воспользоваться ею, если не переведем ее в образы, позволяющие использовать воспринятое. И это очевидно работает для Бэкона, поскольку он намерен получать знания и развивать науки. Использование не просто предполагалось, а приравнивалось истине!

Следовательно, речь идет не о «тонкости ощущений» как таковых, а об образах, которые способно рождать наше сознание, перерабатывая воспринятое. Именно эти образы восприятия и использует разум, создавая образы действий и образы вещей или миров. И делает он это с помощью представлений, воображения и рассуждения. Думаю, это очевидно: разуму все равно, какие образы использовать, лишь бы это были образы. Но он определенно не может использовать просто «тонкость чувств».

Это значит, что просто ощущения или чувства как раз не могут превратиться в «аксиомы». «Аксиомы», что бы ни понимал Бэкон под этим словом, в любом случае есть некие образы, легшие в основания исследования и… рассуждения! И это значит, что «тонкость природы», во сколько бы раз она ни превосходила «тонкость рассуждения», не может быть выражена ни в каких «аксиомах», которые бы не были доступны рассуждению. Либо мы просто не улавливаем эту «тонкую» часть природы своими органами чувств, либо мы ее превращаем в образы, и тогда рассуждение, как способность разума, может это использовать.

Бэкон заигрался в войну с Аристотелем и в переворот науки.

Но это его личное дело.

Для меня же важно лишь одно: творец индуктивной логики, безусловно, немало сделал для оживления наук, но он принципиально выкинул рассуждение из своего рассмотрения. Это понятие в его работах встречается лишь тогда, когда он рассказывает о той логике, с которой воюет.

Когда-то Аристотель воевал с Платоном, пытаясь сказать по-своему всё, что сказал учитель. История отыграла ему зеркало…

Глава 5. Логическое Аристотеля (Защита от Сократа)

Аристотель (384–322 г. до н. э.) родился в Стагире, городке на Фракийском побережье рядом с Македонией. Его отец Никомах был другом и придворным врачом македонского царя Аминты. В 17 лет Аристотель, к тому времени потерявший родителей, уехал в Афины и стал учеником Платона на целых двадцать лет. Платон называл его «умом своей школы»…

После смерти Платона Аристотель уезжает сначала в Асс, а через некоторое время принимает предложение македонского царя Филиппа стать воспитателем тринадцатилетнего Александра. В этой должности он пробыл три года, но после воцарения Александра Македонского вернулся в Стагир, а потом в Афины.

Какое-то время Александр помогал Аристотелю даже деньгами, но со временем их отношения ухудшились. Тем не менее, после смерти Александра, когда в Афинах началось восстание против македонцев, Аристотелю пришлось бежать, поскольку его обвиняли, почти как Сократа, в преступлениях против религии. Умер он в изгнании…

Очевидно, Аристотель начал писать свои сочинения еще при жизни Платона. Историки философии считают, что его «Топика» — одно из основных логических сочинений — была написала еще в бытность в Академии Платона. Но основное время его творчества, похоже, приходится на второй приезд в Афины, когда он открыл свою философскую школу в предместье Афин Ликее, где обучал, гуляя по дорожкам возле храма Аполлона Ликейского. От этого философского гуляния и произошло название его школы — перипатетики, гуляющие.

Кроме «Топики» к логическим сочинениям Аристотеля относятся две «Аналитики» и некоторые другие работы. В первом веке до нашей эры все они были собраны в единый «корпус» Андроником Родосским и названы «орудийными книгами» в значении орудий познания. Впоследствии, возможно, уже в византийские времена, это стало звучать как «Органон» — орудие то ли рассуждения, то ли познания истины. Однако сам Аристотель не называл эту науку логикой, как и сочинение свое «Органоном». Все это сделали его последователи.

Понятие же «логос» он по большей части использовал в значении речь. Впрочем, издававший в 1972 году логические сочинения Аристотеля 3. Микеладзе высказывает неожиданное для наших логиков предположение. Оно рождается из рассказа о том, что было самым ценным для самого Аристотеля. Он определенно гордился тем, что изобрел так называемый силлогизм:

«… силлогизм есть некоторое образование, принадлежащее к роду логосов и описываемое следующим образом: он представляет собой отношение необходимого следования между данными предположениями и заключением, причем… данные предположения полностью определяют заключение в том смысле, что заключение, чтобы ему с необходимостью следовать из посылок, не должно нуждаться ни в чем другом, кроме того, что предположено…

Под «логосом» в контексте аристотелевского определения силлогизма следует, пожалуй, понимать рассуждение» (Микеладзе, с. 7–8).

Мудреное речение насчет логоса, тем не менее, выдает природу того предмета, о котором идет речь: образование в данном случае может быть либо образом, либо устройством сознания, определяющим связи между образами. Силлогизм же есть, как чуть дальше пишет Микеладзе, имя для «дедуктивного рассуждения», то есть рассуждения от общего к частному. Что-то вроде: если все люди имеют какую-то способность, то и каждый отдельный человек должен ее иметь.

Микеладзе, похоже, не случайно использовал понятие рассуждения, потому что в примечании к «Топике» он несколько раз повторяет, что эта работа посвящена рассуждению:

«Таким образом, в «Топике» изучаются диалоги Платона как образцы диалектических (или, вернее, диалогических) рассуждений» (Там же, с. 595).

К сожалению, я совершенно не могу быть уверен в том, а что понимает Микеладзе и другие наши логики под самим понятием рассуждения, и не хочу попасть под очарование случайно использованного слова. В подтверждение своего сомнения приведу вот такой пример из его статьи:

«Вопрос о том, каким образом строится дедуктивное рассуждение (силлогизм), и в частности доказательство, составляет, следовательно, центральную проблему логики Аристотеля» (Там же, с. 9).

Как видите, здесь отчетливо заявлено, что именно силлогизм был главным для Аристотеля. И он же назван рассуждением, пусть одним из видов рассуждения — дедуктивным, но все же рассуждением. Но чуть раньше (с. 7) он указывает, где Аристотель дает определения силлогизма. В частности, он ссылается на сочинение «О софистических опровержениях», которое сам же и помещает в сборник в переводе Иткина.

Я читаю это место и обнаруживаю слова, которые не сразу могу распознать как то, что Микеладзе считает определением силлогизма:

«Умозаключение же исходит из определенных положений таким образом, что оно через положенное с необходимостью высказывает нечто отличное от положенного» (Аристотель, О софистических, 1,165 а 1–2).

И лишь читая книгу А. Ахманова «Логическое учение Аристотеля» (1954) я понимаю, что логики говорят «умозаключение», а имеют в виду «силлогизм»:

«В «Топике» Аристотель, определив умозаключение (аиХХоуш/ибд) как такую речь (Xoyog), в которой если даны известные положения, то из них с необходимостью вытекает нечто иное, чем эти положения» (Ахманов, с. 89).

Очень похоже, что Микеладзе использовал понятие «рассуждение», говоря про Аристотеля, по-бытовому, вовсе не придавая ему той значимости, которую усмотрел я. Он попросту приравнивает рассуждение к умозаключению, что весьма свойственно нашим логикам. И ведь действительно: рассуждая, мы делаем умозаключения. Значит, умозаключение и есть рассуждение. А прогуливаясь с перипатетиками мы делаем шаги. Значит, шаги и есть прогулка! А мы — перипатетики!..

Как бы там ни было, но Аристотель был занят тем, как найти истину. Поэтому его логика — это во многом наука о достоверном знании или истинности высказываний. Приведу краткое описание той задачи, которую решал Аристотель, сделанное Ахмановым. Из него ясно, что, прежде всего, он пытался понять, как вел беседы Сократ, точнее, как строится диалогическо-диалектическое рассуждение в сократических диалогах Платона:

«Хотя диалектические рассуждения и строятся по определенным законам и правилам, которые мы называем теперь правилами логики, но в силу вероятности посылок они не ведут с необходимостью к истине, которую Аристотель определяет как соответствие действительности. Поэтому такие рассуждения можно назвать, с точки зрения Аристотеля, недоказывающими.

Напротив, доказывающие рассуждения, вытекая из необходимо истинных положений и будучи построены по тем же правилам, в силу необходимой истинности исходных положений и соблюдения правил рассуждения имеют своим результатом необходимую истину» (Ахманов, с. 83).

Я думаю, Аристотель вел свои исследования потому, что ощущал недостаточность рассуждения, которое показано в диалогах Платона, как когда-то Сократ сражался с софистами и их способом рассуждать. Софистика была еще жива во времена Аристотеля как способ играть словами и управлять мнениями и поведением людей. И при этом было очевидно, что она лжива. Вот поэтому Аристотель и начинает исследование всей речи, чтобы понять, в каких случаях мы можем говорить об истинности речи и знания.

«Принятие каких-либо исходных положений за истинные без аналитического исследования их истинности делает все рассуждение гипотетическим, условным. Средством проверки его становится согласие или несогласие собеседников с результатами рассуждения, так что несогласие порождает противоречие с исходными положениями, заставляя искать новые исходные положения и из них выводить новые следствия.

Движущей силой таких рассуждений является установление противоречий и преодоление их. Образцы такой диалектики в изобилии имеются в так называемых сократических диалогах Платона, и очень может быть, что именно приемы, или техника, рассуждений, практиковавшихся в школе Платона, имелись в виду в «Топике» Аристотеля» (Там же, с. 84).

Думаю, это верное предположение, поскольку чтение платоновских диалогов постоянно оставляет в душе чувство неудовлетворения: против всего, в чем я уверен, можно привести такие возражения, что я усомнюсь в самом себе. Но еще хуже то, что Сократ тоже не знает ответов на те вопросы, которые задает. Он лишь разбивает мою уверенность в том, что я знаю действительный мир. Это раздражает.

И рождает желание немножко оградиться от полноты жизни, создать жесткие правила и внутри них, как внутри мирка поменьше настоящего, обрести покой и уверенность во всем. Очевидно, что Аристотель начинал «Топику» именно в таком «раздражении»:

«Цель этого сочинения — найти способ, при помощи которого мы в состоянии будем из правдоподобного делать заключения о всякой предполагаемой проблеме и не впадать в противоречие, когда мы сами отстаиваем какое-нибудь положение. Прежде всего, конечно, следует сказать, что такое умозаключение и каковы его виды, для того чтобы понять, что такое диалектическое умозаключение…» (Аристотель, Топика 1,1,100 а 18–24).

Этот странный переход к умозаключению, которое, кстати, есть силлогизм, а не умозаключение в нашем понимании, нельзя понять, если не почувствовать это раздражение от Сократа и его нудных приставаний. Этот переход неестественен, нелогичен, пока не поймешь, что задача Аристотеля — разобраться с «диалектическими умозаключениями», а точнее, — с «диалектическими рассуждениями» Сократа и доказать, что ученик может победить мастера.

Что для этого надо сделать? Показать ложность всей диалектики, то есть хитрость Сократа, который, подобно софистам, попросту дурит людей. И Аристотель делает это прямо в следующем куске текста, деля все виды речи по их качеству. Я разобью сплошной текст на куски, соответствующие различным образам или шагам мысли:

«Так вот, умозаключение есть речь, в которой если нечто предположено, то через положенное из него с необходимостью вытекает нечто отличное от положенного.

Доказательство имеется тогда, когда умозаключение строится из истинных и первых [положений] или из такт, знание о которых берет свое начало от тех или иных первых и истинных [положений].

Диалектическое же умозаключение — это то, которое строится из правдоподобных [положений].

Истинные и первые [положения] — те, которые достоверны не через другие [положения], а через самих себя. Ибо о началах знания не нужно спрашивать «почему», а каждое из этих начал само по себе должно быть достоверным.

Правдоподобно то, что кажется правильным всем или большинству людей или мудрым — всем или большинству из них или самым известным и славным.

Эристическое же умозаключение (то есть созданное ради спора — АШ) исходит из [положений], которые кажутся правдоподобными, но на деле не таковы, или оно кажется исходящим из правдоподобных либо кажущихся правдоподобными [положений]» (Аристотель, Топика, 1,1,100 а 25–30).

Если передать эту мысль кратко, Аристотель делит все виды рассуждений (умозаключений) на три: истинные, поскольку выведены из истинных положений, наверное, очевидностей; диалектические, которые вероятны и даже кажутся достойными доверия даже мудрым людям, и эристические, то есть откровенно софистические, имеющие целью обман или введение в заблуждение.

С первыми или истинными рассуждениями, в общем, все ясно для Аристотеля. Как и с последними, где ложность очевидна. Его задача — найти, как же быть с хитрыми диалектическими построениями, которые кажутся достоверными, но в итоге обманывают и разочаровывают. И не в чем-то особом, а в самом себе!

И он находит прием: надо научиться выводить их из истинных положений. Соответственно, и опровергать их надо, доказывая неистинность тех исходных положений, которые положены в их основание.

Это сразу же ставит перед вопросом: что есть истина? Для Аристотеля она оказывается соответствием мысли бытию, то есть действительности мира, данного в чувствах. Поэтому действительное логическое учение Аристотеля гораздо шире его логических сочинений. Ведь определить, что есть бытие, действительность и что есть соответствие им мысли, — совсем непросто. Поэтому логика Аристотеля разбросана от его «Метафизики» до трактата «О душе».

И, кстати, в немалой мере она изложена именно в его психологии, потому что ему важно не только искусство спора и опровержения высказываний противника, но и сама по себе способность верно рассуждать, а значит, способность думать или «мышление» на языке наших философов.

В действительности, это очень важные и полезные исследования, но они искусственно ограничены Аристотелем философскими задачами, попросту, — тем, какдобывать научное знание. Именно им и была заложена эта искусственная слепота науки, которая не видит, что рассуждение существует и помимо нее. Тем более, что оно далеко не всегда нужно для получения знания или истинного знания.

Рассуждение, как оно существует до науки и без науки, не интересует Аристотеля. Тем более, что он всей своей «логикой» сбегает от того, что делает с помощью рассуждения Сократ.

Аристотель ищет покой и надежность. Сократ — будит разум и память о самом себе. Анамнезис, припоминание Платона понимается Аристотелем как следствие из его учения об идеях. Аристотель его отвергает, заявляя, что мы все получаем через ощущения из внешнего мира. Идеи — это лишь отпечатки на вошеной дощечке души.

Понять анамнезис не как припоминание каких-то знаний из Того мира, а как припоминание себя, он не в силах…

Мы можем называть искусство рассуждения Сократа диалектикой. А можем, как предлагал он сам, — майевтикой. Искусством родовспоможения. Можно посчитать, что Сократ говорит о знаниях, и тогда все его диалоги — недостоверны. А можно увидеть, что он будит и ведет ко второму, прижизненному рождению того, кто уснул в уверенности, что его знания о мире и себе верны…

Логики очень уверены, что логика защитит их от Сократа. Самое страшное, что она ведь и вправду защитит!

Заключение рассуждения философов

Безусловно, я не смог создать действительно полноценный очерк того, как рассуждают ученые. Я лишь вскрыл несколько слоев культуры, скрывающих это искусство. И не только большое количество работ, учащих рассуждать, осталось за рамками моего исследования, но и те, которые я рассмотрел, не раскрыты мною полноценно.

Но я определенно выбрал все, что в этих трудах явно относилось к рассуждению. Изучать скрытое и неявное — значит играть в игры сообщества, пытаясь стать своим. А значит, непроизвольно менять свое сознание, обучая его быть ключиком к их сложным и хитрым замочкам. А вот этого я не хочу.

Моей задачей было обучиться рассуждению, не попавшись в ловушки особых видов рассуждения, которые создаются сообществами для обработки сознания своих членов. Поэтому попутно я решал задачу очищения своего сознания от подобных ловушек и предрасположенностей к ним.

Теперь пришло время попробовать понять, что же такое рассуждение в самом простом и обычном смысле. То есть понять то орудие, которым владеет мой разум и которое используется не только для обретения знаний, но и для решения обычных жизненных задач. То есть поучиться думать рассуждая.

Часть III. ЖИВОЕ РАССУЖДЕНИЕ РУССКОГО ЯЗЫКА

Раздел 1. ЧТО ЖИВЕТ В РУССКОМ ЯЗЫКЕ?

Аристотель читал диалоги Платона, в которых Сократ ведет живые беседы с учениками и философами. Точнее, ведет сократическую беседу, призванную возрождать людей, помогать им родиться заново как душам. Если сказать это словами Гераклита, — проснуться от того странного сна, который мы ощущаем как собственную уверенность в том, что знаем себя и жизнь.

Беседа эта была простой, даже слишком простой для философа. Как кажется, в ней нет никаких приемов, лишь непонятно, как Сократ постоянно оказывается победителем… Сократ был похож в своих беседах на софистов, но он жил ради совсем других целей. Поэтому он не был победителем, он лишь честно делал свое дело, и каждый раз приводил собеседника к сомнению в себе или к недоумению. Сократ лишь исследовал сознание и познавал себя. Аристотель этого не видел и не хотел видеть. Поэтому он видел, что Сократ побеждает собеседников. Как и софисты.

И у этого должны были быть приемы.

Аристотель создал логику, чтобы изучить эти незаметные приемы, которые использует умный человек, чтобы побеждать других в беседах. Поэтому Аристотелевская логика утеряла суть сократической беседы и стала, в первую очередь, искусством спора и доказательства. Ей пытались приписать значение орудия добывания знаний и поиска истины. Но добывание это и поиск были нужны затем, чтобы речь стала неуязвимой, то есть совсем ради другой цели.

И все же, поскольку в первых своих попытках понять законы сократической беседы, в частности, в «Топике» Аристотель исследует именно то, как беседует Сократ, его сочинения очень близки к обычной, но точной речи. Для того, чтобы из них сделать логику, их потребовалось сильно исказить. Это подметили многие исследователи.

Хороший советский логик Александр Сергеевич Ахманов писал о том, что Аристотель заметил обязательность или принудительность рассуждения, тайна которого скрывалась в том, что язык требует весьма определенных связей между словами. Эти связки, жестко повторяющиеся в речи, Аристотель и назвал силлогизмами. А Ахманов дал этому наблюдению Аристотеля современное имя: это «было не чем иным, как выделением логических форм и логических констант» (Ахманов, с. 115).

Выражение «логические формы» бездарно, тем более что сам Ахманов понимал «формы» как перевод греческого слова эйдос, то есть образ, вид (Там же, с. 113). Что же касается «констант», то это, конечно, простонаучье, заимствованное из математики или физики, но пусть будет так, поскольку наши логики очень сильно ощущают себя зависимыми от математиков. И даже в понятие «рассуждение», когда используют это слово, вкладывают не языковое, а математическое понимание.

Важно лишь то, что в нашей речи есть постоянно повторяющиеся последовательности высказываний, являющиеся, в сущности, жесткими связками понятий или образов. И есть то, что в эти связки может подставляться в зависимости от обстоятельств. Вслед за математиками, логики называют эти части речи константами и переменными. Как в алгебраических формулах.

Сократ все говорил словами, его образы были огромны, и их трудно было охватить единым взглядом, а значит, непросто было и понять, чтобы сразу же показать, где Сократ обманывает или обманывается. Аристотель, чтобы упростить Сократа, убрал из обычных способов говорить то, что не имело для него значения, — повторяющиеся или меняющиеся части. К примеру, Сократ говорил то о плотниках, то о каменщиках, то об арфистах. Их вполне можно было заменить неким знаком, например: люди. Или А.

«Логические константы Аристотель выражал словесно, а логические переменные обозначал буквами греческого алфавита. В качестве примера можно привести выражение первой фигуры силлогизма: "Если А сказывается о всяком В, а В сказывается о всяком Г, то А необходимо сказывается о всяком Г" ("Первая аналитика" I, 4, 25 Ь 37–39).

Здесь слова "если…, то" и "сказывается о всяком" выражают логические константы следования и суждения, то есть логические связи законченных мыслей друг с другом, р элементы отдельных законченных мыслей — посылок, а буквы греческого алфавита обозначают логические переменные, допускающие подстановку на их место определенных терминов» (Ахманов, с. 115).

Аристотель «упростил» Сократа. Как кажется, чтобы сделать понятным, как же вести подобную философскую беседу. Никто не заметил, что он сократил Сократа всего лишь на голову… он как бы растянул его казнь в тысячелетиях, поскольку выкинул то, ради чего Сократ вел беседы именно так. Это было ужасной потерей, в сущности, выхолащиванием сократической философии.

Но Аристотель хотя бы оставался понятен в той части, где он исследует «тело» Сократа, сам способ ведения философской беседы.

Последователи «улучшили» Аристотеля, доведя намеченное им выхолащивание до совершенства:

«Отличие Аристотелева обозначения логических констант и переменных от обозначений, принятых в традиционной логике, состоит в том, что в традиционной логике за меньшим термином закреплен знак S, за большим термином — знак Р, а за средним термином — знак М…» (Там же).

В итоге, то, что Аристотель говорил хоть как-то по-человечески и потому понятно, превратилось в

МаР

SaM

SaP

Расслабьтесь и наслаждайтесь новым миром…

Рассуждение — это лишь одна узкая способность разума, не говоря уж об уме. Если исследовать только ее, ограничение и сужение безусловны. Поэтому, если принять, что Аристотель пытался понять, как же рассуждает Сократ, его можно понять и простить. Он не ставил себе цели познать себя или понять Сократа. Он узко учился тому, как же творится великое рассуждение. Поэтому Аристотеля стоит изучать.

Но начать надо с того, как говорит Сократ. А он говорит попросту. Он лишь помнит, что хочет и зачем ведет беседу. А хочет он пробудить душу и помочь ей родиться.

Но ведь душа тех, с кем беседовал Сократ, как кажется, и так была живой и вполне пробужденной. Как кажется. На наш спящий взгляд. Однако те, кто пробудился, не зря кричали и кричали, что люди как не понимают логос, пока не слышали его, так и продолжают не понимать, услышав…

Мы не понимаем того, что слышим и читаем. Мы спим, и разум наш спит вместе с нами. Поэтому ему кажутся допустимыми такие связи, которые возможны только во сне. Мы даже гордимся тем, как ловко придумали!..

И мы не в силах понять, где же истина и действительность, пока не проснемся. Поэтому нам остается лишь одно: сделать усилие понимания и стать внимательными к тому, что нас окружает. И к тому, как это отражается в нашем сознании. Наши органы чувств, как считал Аристотель, не могут ошибаться. Не в том смысле, что они всегда точны, это он понимал, а в том, что они не могут добавлять к воспринятому ложь. Они могут быть недостаточны, но они «видят» то, что видят.

Это наше хитроумное сознание «узнает» в воспринятом нечто свое, то есть добавляет понимание из своих содержаний. Именно это восприятие и отразилось в языке. К языку стоит прислушаться и присмотреться. К сожалению, мы не в силах однозначно судить о том, что в нем от восприятия, то есть не искажено, а что от узнавания, то есть с добавками культуры, обычая и личной умности.

Поэтому идти придется во множество проходов, очищая и очищая свое рассуждение от того, что удалось распознать как искажения. Слой за слоем. В этой части книги я смогу поднять лишь верхний из этих слоев.

Глава 1. Поверхностное понятие о рассуждении

Чтобы научиться думать рассуждая или рассуждать хорошо, необходимо понимать, что такое рассуждение и как рассуждать.

Поскольку я веду культурно-историческое исследование, мне не нужно исходно иметь верное и окончательное понятие о рассуждении. Я могу к нему двигаться послойно, начиная прямо с того, что лежит на поверхности. А какое понятие лежит у меня на поверхности? Попросту говоря, что бы я мог сказать о рассуждении, не задумываясь?

Что рассуждение — это способ подумать о чем-то сложном? Взвешивая и перебирая разные возможности?

Определять рассуждение через думание в моем случае возможно, но не верно. Ведь я хочу научиться думать, и значит, это думание я должен определять через рассуждение, а не наоборот. Поэтому придется попробовать еще раз, теперь — немножко задумываясь.

Если говорить из содержания самого слова рассуждение, мне явно придется судить и выносить суждения, которые надо подвергнуть какому-то «рас» или «раз». Это что-то вроде выбора между возможными суждениями, которые сначала надо высказать, потом рассмотреть, потом развести, оценить и найти то ли верное, то ли подходящее.

Сомнение, звучащее в конце моего определения, невозможно в логике. Там все ясно: выбрать надо истинное суждение. Но в жизни выбирается не истинное, а правильное. А правильным является подходящее для достижения моей цели. Иными словами, когда мы уходим из мира, где идет добыча и переработка знаний, в настоящий мир, задачи многократно усложняются, и такая мелочь, как истинность, даже не всплывает как предмет рассуждения.

Истинность может обсуждаться лишь тогда, когда заходит спор, то есть как вторичный предмет, необходимый для доказательства правоты. Обычно же рассуждения не доходят до обсуждения истинности, поскольку ведутся совсем в иной части сознания.

И это важно: бытовое рассуждение ведется в слое сознания, где живут образы действия внутри образа действительного мира. Эти образы действия, как и образ мира, безусловно, строятся на каких-то основаниях, то есть из более простых образов, которые должными быть истинными. То есть, попросту, должны соответствовать действительности, если мы хотим выжить. Но они живут в разных слоях сознания.

И живое рассуждение живет в разных слоях сознания с научным рассуждением. Проще говоря — это разные вещи или предметы разных наук, только внешне похожие друг на друга.

Причем сходство это такого же рода, как сходство разума и сноразума. Во сне мы часто оцениваем свои действия и решения не только разумными, но и великолепными, а проснувшись, дивимся тому, как могли сочинить такой бред. Сноразум бредит, на взгляд дневного разума.

Однако нечто в нас узнает в сноразуме разум, когда он работает. Это значит, что он и в самом деле разум, только либо искаженный, либо, что более вероятно, работающий в искаженных условиях и в соответствии с ними. Попросту — в ином мире, мире снов.

И это доказательство, что разуму все равно в каком мире обеспечивать наше выживание, он обеспечит его в любом мире, даже если мы совсем не будем узнавать его как разум. И наоборот: даже если мы узнаем свой разум как разум, мы ошибаемся. Наш разум — это лишь приспособление разума к земным условиям, один из способов, каким разум и являет себя. Поэтому бредом является не то, что мы делали во сне, а то, что мы пытались вещать истины о правильном мышлении и чистом разуме, подобно Канту, Гуссерлю и остальным философам, исходя из восторга перед собственным разумом.

Чтобы говорить о разуме, им еще надо овладеть, для чего надо избавиться от очарования того сна, в котором мой разум «знает» земные условия жизни. Иначе говоря, в котором он спит и умно решает земные задачи. Боюсь, проснувшись, мы посчитаем высшие свершения своего земного разума диким бредом…

Однако, как бы это ни было смешно, но сличая разум и сноразум, мы можем увидеть некоторые закономерности, общие для обоих этих проявлений Разума, и так понять его устройство. Соответственно, мы можем сличать и рассуждения, ведущиеся в дневном разуме, с рассуждениями сноразума. Нужно только научиться узнавать рассуждения. Для этого надо учиться спать осознанней, запоминать сны, а потом изучать их. Это часть искусства, которое мазыки называли Ведогонью.

Но начать можно с более простого предмета — со снов разума, именуемых научным мышлением. Оно существует в таком же особом пространстве сознания, как и разум, и в особом образе мира, именуемом научной картиной мира.

Все три вида разума — дневной, или обычный, сноразум и научный, или научное мышление, — это сны о себе в разных мирах. Все они имеют одинаковое устройство, основанное на образе мира, в котором можно двигать образ себя с помощью образов действия. При этом все их образы мира со временем меняются, храня признанные неверными части как сказки. Разница, разве что, в том, что у Сноразума может быть много образов миров, — в соответствии с количеством миров, в которых мы бываем во снах.

Но какие бы миры ни были, разум всюду обеспечивает мое выживание, и всюду использует для этого рассуждение. И что принципиально важно для понимания рассуждения: его нельзя оценить как верное или неверное, пока не поймешь, для какого мира оно строилось.

Глава 2. Правильное рассуждение

Понятия, которые мы имеем, далеко не всегда доступны нам во всей своей полноте. Мы каким-то образом умудряемся жить по этим понятиям, использовать их, причем весьма тонко, и не владеть ими. По крайней мере, не владеть в том смысле, чтобы легко и ясно высказывать эти понятия, облекать их в образы. Это наблюдение само по себе значимо и требует обратить на себя внимание.

Первое, что я могу извлечь из него, это то, что понятия живут не в той части или не в тех слоях сознания, в которых я полностью хозяин. А хозяином я почему-то ощущаю себя там, где могу все ясно и просто рассказать, выразить словами. Отсюда рождается ощущение, что понятия живут не в той части моего сознания, где живет речь. Они как бы не воплощены в речь, и мне еще надо это проделать, как будто я творю эти понятия в первый раз, когда их высказываю.

Второе, что бросается мне в глаза — это моя зависимость от слова, будто Логос и в самом деле есть речь.

Однако, я боюсь, что и то и другое — обман.

Когда я начинаю разбираться в тех самых понятиях, про которые только что мог лишь мычать, не в силах связно высказать и пары слов, выясняется, что каждое из них уложено во мне в виде множества отдельных образов, каждый из которых можно назвать воспоминанием. И внутри этого воспоминания все наполнено речью, только не моей, а тех, кто в то время поразил мое воображение, из-за чего я и понял, что это понятие надо иметь.

Иначе говоря, понятия вовсе не беззвучны внутри себя. Они — культурно-исторические образования, то есть сложные сочетания множества образов. Изречь же их трудно потому, что они противоречивы или плохо мною продуманы и осознаны. Просто отпустить себя в самокате и поболтать о каком-то из понятий совсем не трудно. Мы это делаем каждый день, когда треплемся о работе, друзьях, правительстве, деньгах, мировой экономике, соседке по подъезду…

Деньги — это понятие. Соседство — понятие. Дружба — понятие. Власть — тоже понятие. Болтая о властях, мы гуляем по тем полям своего сознания, в которых хранятся образы, составляющие наше понятие о власти. Болтая о деньгах или богатстве, мы точно так же «пахтаем» свои понятия.

Пахтать — это сбивать масло из сметаны, то есть из чего-то расплывчатого и неопределенного делать твердое основание, опершись на которое, можно выпрыгнуть из горшка, как это сделала лягушка из сказки. Понятия наши собираются из обильной образной каши. И мы вполне можем их использовать в жизни, когда нужно действовать. Мы просто берем ту часть своего понятия, которая воплощена в наиболее подходящий образ, и используем его как образ действия.

И кажется, что мы прекрасно владеем понятием, скажем, о том, как брать деньги в банке. На самом же деле мы прошли по образцу, который подсказал кто-то из знакомых или, чаще всего, подсунули служащие банка. В итоге, если мне повезло, этот заём может оказаться чрезвычайно удачным, и всем будет казаться, что я очень понимающий человек. А в действительности, задай мне вопрос, как надо делать такие вещи, я растеряюсь и буду мычать, как троечник на экзамене.

Очевидно, что не осознанные нами понятия в действительности не дают понимания, хотя и обеспечивают возможность выживания. Настоящее понятие приходит после того, как я освоил то, из чего оно у меня складывается, и дал ему имя и определение.

Вот определение и есть то дело, которое надо произвести в словах. И сложность не в том, чтобы сказать его словами, сложность появляется тогда, когда для высказывания определения нужно сначала свести в нечто единое исходные образы. И мы спотыкаемся не перед словами, а перед сличением и сопоставлением образов, которое пытаемся проделать, пока от нас ждут слов. И если вы попробуете дать определение чему угодно, хоть тому, что такое чтение, которым сейчас занимаетесь, вы вдруг увидите, что вынуждены останавливать поток слов и обдумывать, что же вы действительно делаете. То есть будете прерывать речь ради работы с образами.

И это разрушает иллюзию нашей зависимости от слова. Психологи и философы много спорили о том, возможно ли мышление без речи, и пришли к почти всеобщему'убеждению, что зависимость эта однозначна. Отсюда кажется, что и человек — это существо говорящее.

Однако речь лишь облекает в звуковые знаки те образы, которые живут в нас. И даже если внутри них тоже звучат слова, все же мы вполне можем думать и рассуждать без слов. Как, например, это происходит, когда вы случайно начинаете писать не тем концом карандаша. Один короткий взгляд, и вы переворачиваете карандаш грифелем к бумаге. Но если эти действия, которые проделаны без слов, лишь на основании образов, разложить на шаги, то получится строгое рассуждение:

Карандаш не пишет. Что с ним? Я взял его задом наперед. Что делать? Если я переверну его в руке, он будет писать. Переворачиваю.

Это очень простое, но определенное рассуждение. Не имеющее никакого отношения к логическим рассуждениям или умозаключениям, но могущее быть исследованным и с помощью логики. Но лучше понять его из науки думать. И тогда однозначно, что это рассуждение — пример составления и решения жизненной задачи.

Рассуждения в жизни, конечно, чаще всего видны именно в речи. Просто потому, что речь делает их явными. Но смысл рассуждения — это вынесение суждений для того, чтобы выбрать правильный образ действий. А что такое правильный образ действия?

Наши толковые словари хранят несколько примеров бытового использования понятия рассуждение. В частности, среди них есть такие:

Правильное рассуждение

Вздорное рассуждение.

Мы однозначно понимаем их. И в то же время, если заставить любого из нас сказать, имеет ли он понятие о «правильном рассуждении», начнутся сложности. Причем, я подозреваю, не малые. Настолько немалые, что появится искушение сдаться логике и посчитать правильным то, что считает правильным она.

Но жизнь редко использует логику. Логика почти бесполезна в жизни. Придется мучиться самим и пахтать свое понятие о правильном рассуждении. Это понятие, бесспорно, само по себе полноценное понятие, но при этом оно — лишь черта или грань самого общего понятия о рассуждении вообще. Понять, что такое правильное рассуждение, значит приблизиться к пониманию рассуждения.

Что можно извлечь из этих народных речений?

Во-первых, то, что рассуждение может быть правильным или неправильным, но при этом оно все равно остается рассуждением, поскольку мы однозначно узнаем его как вздорное, глупое или неправильное. Следовательно, оно не зависит от наук, обучающих рассуждать, оно — данность, скорее всего, способность, в которой мы не вольны. Хотим мы того или не хотим, умеем или не умеем, но мы будем рассуждать, когда именно это требуется в жизни.

И если вспомнить пример с карандашом, рассуждать мы будем в очень простых случаях, настолько простых, что и не снились нашим мудрецам от логики и философии.

Во-вторых, если мы в силах оценить рассуждение как правильное или неправильное, это означает, что неправильных рассуждений не бывает. Рассудок рассуждает всегда и всегда только так, как это заложено в него природой. Он рассуждает не правильно и не неправильно, он рассуждает естественно.

А правильность или неправильность рассуждения — это лишь оценка людей. А значит, зависит не от способности к рассуждению, а от цели, чисто человеческой цели, относительно которой и производится оценка. Иначе говоря, чаще всего люди, говоря о правильном или неправильном рассуждении, имеют в виду вовсе не то, как ведется рассуждение, а то, что оно направлено не туда, куда полагается его направлять ПРАВИЛЬНЫМ членам общества!

В «Словаре русского языка» под редакцией Евгеньевой есть поразительный пример именно такой оценки, взятый из времен строительства коммунизма, когда государственная идеология насаждала в сознание людей цели, которые строители коммунизма должны были преследовать:

«Мне говорили, что некоторые из вас рассуждают так: зачем добиваться высшего балла на выпускных экзаменах, все равно в вуз не поступать, а идти в армию. Такое рассуждение абсолютно неправильно. М.Калинин. О коммунистическом воспитании».

Всесоюзный староста явно не оценивает то, как ведется рассуждение молодежи. Кстати, с точки зрения рассуждения, оно безупречно, хотя и лежит совершенно вне полей логики, даже если про него можно сказать: логично? Логично!

Дедушка говорит о том, куда надо рассуждать, чтобы быть правильным и получить высший бал социального винтика…

Действительное рассуждение не понять без искусства целеустроения. Это явление культурно-психологическое.

Глава 3. Качество рассуждения

Рассуждение может быть правильным, может быть научным, логическим, математическим и даже живым. Что это значит и в чем отличия? Скажем, в чем отличия логического и бытового рассуждения?

То, что все эти виды рассуждения оказываются лишь его проявлениями, ясно. И то, что они одновременно не есть действительное рассуждение и есть рассуждение в полной мере, тоже очевидно.

Действительное рассуждение, само действие рассуждения, не имеет одежек, оно не научно и не логично. Оно такое, какое есть. Но его можно сузить до той части, которую решил использовать, либо, наоборот, обрядить в какие-то украшения, вроде математических знаков или латинских букв и назвать особым именем.

От этого рассуждение не станет тем, чем его назвали, оно останется самим собой и вовсе не улучшится и, что поразительно, даже не ухудшится. Оно просто будет лучше или хуже решать твои задачи. Но все добавки и все ухудшения или улучшения будут поверх потока рассуждения, и не будут рассуждением.

При этом во всех видах искажений рассуждения, рассуждение есть во всей своей полноте, на какую только способен мой рассудок сегодня. Я допускаю, что эту способность можно и углублять, но сомневаюсь в этом, — скорее, улучшить качество рассуждения можно за счет совсем иных средств, не имеющих к нему действительного отношения.

А именно, за счет используемого им материала — образов. Качество рассуждения определяется качеством рассудка, а значит, разума. Разум — орудие, обеспечивающее выживание наших тел на земле, чтобы душа могла решить ту задачу, ради которой воплощалась. Если нам удалось выжить, значит, наш разум достаточен для нашей жизни. И точно так же это значит, что достаточен и рассудок. Его глубина соответствует миру Земли. Он рассуждает верно.

Но мы им недовольны. Мы очень часто недовольны своей способностью рассуждать. Почему? Потому что всегда найдутся люди, хотя бы школьные учителя, которые придумают задачу, которую мы не можем решить и ощущаем себя тупыми и несообразительными. Это ощущение знакомо каждому. Мы все попадали в ловушку трудных задач, когда чувствовали, что совсем не можем провести рассуждение.

Обратите внимание на эти воспоминания: они почти всегда связаны с искусственными задачами и хранят боль и неуют именно от таких проверок. И очень редко мы помним это неприятное ощущение в быту. Даже, может, и совсем не помним. Как будто для обычной жизни нам нашего рассудка хватает с лихвой.

При этом мы знаем про себя, что частенько оказывались и в дураках и, как говорится, «в пролёте», то есть попадали в беду по собственной глупости. Но это почему-то не связано с болью от неспособности проделать рассуждение.

Психологическое наблюдение, которое я сейчас привел, показывает: по нашим ощущениям наша способность рассуждать действительно вполне достаточна для той жизни, что мы ведем. И если мы с чем-то не справляемся, мы отчетливо знаем, что либо это не из-за рассуждения, либо надо глубже изучить предмет рассуждения, то есть, как говорится, сесть и подумать. Что значит, что ошибки рассуждения в быту мы исправляем чаще всего не с помощью рассудка, а с помощью других средств разума. И это значит, что эти «ошибки в рассуждениях» не есть недостаток самой моей способности рассуждать.

Качество рассуждения скрывается не в рассудке, а в его окружении, в том, что обеспечивает рассудок материалом для работы. Чаще всего это связано с Образом мира, с его точностью, а не с точностью самого рассуждения. В быту мы не учимся самому искусству рассуждения, как это делает логика. Мы учим мир, если можно так сказать. Мы изучаем условия, в которых работает рассудок.

Но это не главное отличие.

Глава 4. Главное отличие

Главное отличие живого рассуждения от рассуждения логического в том, что в жизни для ведения рассуждения не нужна истина. А для оправдания рассуждения не нужна ложь. Логическое же рассуждение без лжи невозможно.

Как невозможна революция без врага, против которого можно поднять народ.

Ложь — это священный символ логического рассуждения и всей логики. Это также и священный враг, без которого эта религиозная секта была бы не нужна и даже невозможна.

Народная же культура, особенно в те времена, когда логика только входила в мир, подобно воинственному христианству, была, условно, языческой. В том игривом смысле, в каком героем народных сказок и баек является плут, шут, вор или, как его называют научно, Трикстер, Перворожденный.

Плутовство — отнюдь не так оценивается народом, как логиками. Оно вовсе не однозначно осуждаемо и неприемлемо. Плут вызывает вполне добрую улыбку и даже восхищение. Конечно, не тогда, когда обманул тебя. Впрочем, если он обжулил тебя ловко, у русского человека даже это способно вызвать, кроме сокрушения, и веселые чувства: рта не растяпляй! Не будь растяпой! Спасибо, что поучил уму-разуму! В другой раз буду умнее.

Это исходное отношение, это начало, которое менялось по мере смен культуры. Но в жизни оно проявляется до сих пор в том, что живое рассуждение нужно не ради спора или победы над другим человеком. И поэтому ему не нужна истина, как знак качества одного из участников беседы.

Живое рассуждение возникает тогда, когда нужно сделать что-то сложное, что надо обсудить заранее. Рассуждение в жизни чаще всего оказывается обсуждением и принятием решения. Во время него, конечно, можно расспориться и даже рассориться. И это как раз тот случай, когда требуется доказать, кто прав, из которого и рождалась когда-то логика.

Но чаще всего спорами кончаются лишь так называемые «пустые рассуждения». Рассуждения на темы не очень жизненные, отвлеченные. Рассуждения о деле являются сотворчеством, чего никогда нельзя сказать о логических рассуждениях.

Словари живого русского языка содержат несколько примеров речи, в которых показано это отличие живого рассуждения:

Пуститься в рассуждения

Выполнить приказ без рассуждений

В море надо без рассуждений делать все, что он (шкипер) потребует.

Отчетливо видно, что как раз те рассуждения, из которых может родиться логика или любовь к рассуждению ради рассуждения, и пресекаются в жизни. Приказ надо выполнять без рассуждений! Что это значит? Выключает ли это требование рассудок?

Нисколько. И даже наоборот! Просто вдумайтесь: после того, как вы получили приказ, можете ли вы его выполнить без рассуждения? Никогда. Приказ — вещь короткая. И никогда не расписывающая путь или образ действия в подробностях. Чтобы его выполнить четко и верно, как раз надо рассуждать, продумывая дело.

Тогда о каких рассуждениях речь? Куда запрещено пускаться, когда появился приказ? Если есть рамка, из которой нельзя выходить, или колея, по которой надо пройти к поставленной цели, значит, мы определенно имеем одно рассуждение, ведущее к этой цели или обеспечивающее выполнение этой задачи.

Пуститься в рассуждения — это явно не пуститься в ЭТО рассуждение. Это пуститься в иные рассуждения, вне колеи и за границами рамки. В сущности, пуститься в рассуждения, получив приказ, это — пуститься в поиск возможностей, как приказ не выполнить. А выполнить вместо него нечто похожее. Но похожее будет уже не тем же приказом. Значит, идет поиск более легкой жизни, по сравнению с той, что ждет героя на его сказочном пути. И если бы герои сказок, получив свою задачу и клубок-самокат, пускались в рассуждения, мы имели бы сборники рассуждений, а не сказки…

Пуститься в рассуждения — это каким-то образом сбежать от настоящей жизни. И уж точно от того испытания, которое перед тобой поставлено. Испытание это определенно жизненное, как всё, что происходит, например, в море. И в старину, когда жизнь была опасней, испытания эти были опасными. И в армии они точно так же ставят на грань жизни и смерти.

Способность пускаться в путь без рассуждений — это признак человека той поры, когда творился героический эпос и волшебная сказка. Мы научились сбегать от таких испытаний с помощью отвлекающих рассуждений, и мир стал иной. Из него ушли Сила и Боги, а Небо уже давно поднялось от Земли, так что больше никто не может взобраться на него там, где их края сходились когда-то…

То, что мы сбегаем рассуждениями от испытаний, отчетливо видно вот в этом словарном примере:

И тут Курбатову стало как-то не по себе, вместо того, чтобы отвечать прямо и ясно, он пустился в длинные рассуждения об особенностях характера Свешникова. Никулин. С новым счастьем.

Сказать прямо, что ты думаешь о человеке — это испытание. И мы пускаемся в длинные и кривые рассуждения вокруг входа в мир сил и яростной жизни. Логика в таком случае — очень удобный инструмент, как от настоящего уйти к объективности или к истине, или к строгости суждений, например…

Логика, как ни странно, это путь от настоящей жизни в миры, где можно утопить любого в бесконечных перевертышах мысли. Поэтому живое рассуждение не любит логики. И любой человек, который «поставил вопрос прямо», может сдаться перед ловким болтуном, пользующимся логическими приемами запутывания «мозгов», признав его правоту. Но при этом он будет недоволен. Он явно будет ощущать на душе, что его просто сделали, обманули.

Логики, как это было во времена софистов, по-прежнему плуты! Плуты, присвоившие себе монополию на истину. Поэтому живые люди просто не впускают их в свою жизнь, отказываясь знать и изучать логику. Но это мелочи.

Главное в том, что за живым рассуждением есть что-то очень, очень важное для действительной жизни души. Французы назвали бы это экзистенциальностью, чтобы подчеркнуть, что есть жизнь и есть Жизнь! Как Гераклит кричал о тех, кто спит и не понимает Логос и когда не слышал его, и услышав.

За живым рассуждением всегда есть Путь и Вход. Живое рассуждение либо позволяет сделать дело, и поэтому участвующие в нем участвуют в приращении качества, а значит, движутся. Не к истине. К источнику жизни. Потому что Дело, в котором вспыхивает рассуждение, это то, что обеспечивает Выживание и Лучшую жизнь. А Лучшая жизнь — это жизнь Души, могущая начаться только после того, как обеспечены все условия для выживания тел.

И то, что рассуждение нужно душе, видно в том, как мы болезненно переживаем, если нас облапошили хитрыми рассуждениями, когда надо было решить важное дело. Мы переживаем эти поражения душевно и болеем душой.

Это значит, что если бы рассуждение состоялось так, как этого хотел я, я оказался бы в лучшей жизни, то есть в мире, где хотела жить моя душа. Конечно, меня могли не пустить туда вполне заслуженно. Я пытался проломиться к желанному напрямую, за счет других людей, и потому меня и не пустили. Но это сейчас не важно. Важно одно: я требовал того, что хотела моя душа. И я построил некое рассуждение, которое вело меня к этой цели, как в мир, желанный для моей души.

Противник разбил мое рассуждение, запутав и извратив прямой путь. Мне, конечно, надо учиться рассуждать лучше, то есть гибче и неуязвимей, учитывая подобные помехи. Но это второе. Первое то, что рассуждение вело в иной мир. И рассуждение же не пустило меня в него. Как рассуждение противника, который был ловчее в использовании этого орудия, так и слабость моего собственного рассуждения…

Ехал полем, вижу: зло. Я взял зло, да зло злом и убил…

Глава 5. Рассуждение и факты

Наши словари знают выражение: рассуждение, опирающееся на конкретные факты. Для меня оно как-то близко к двум другим словарным примерам: профессор, по предмету которого он писал кандидатское рассуждение. И: «Рассуждение о славянском языке» Востокова.

И «Рассуждение» Востокова и кандидатское рассуждение — это, с одной стороны, безусловно, рассуждения, а с другой, они каким-то образом не имеют отношения ни к логическому, ни к бытовому рассуждению.

Этот вид «рассуждения», определенно, должен опираться на «конкретные факты», поскольку это — научное рассуждение. Но научное — не значит логическое. В чем отличия?

Во-первых, эти рассуждения просто'должны быть высказаны обычным языком без малейшего намека на излюбленные логиками знаки и фигуры. В этом смысле научное рассуждение ближе к бытовому. В нем даже желательно говорить красивым и ясным русским языком.

Но в то же время это рассуждение должно быть строгим. Что это значит?

Как ни странно, строгое научное рассуждение на поверку окажется совсем не рассуждением, а изложением своих взглядов на предмет. Но изложение это должно обладать некоторыми качествами.

Во-первых, оно должно основываться как раз на «конкретных фактах». Что, в действительности, может означать либо исторические факты, либо нечто, признанное соответствующим сообществом за факты. Но факты эти означают вовсе не действительные события. Как раз действительные события не есть факт. Два свидетеля всегда будут иметь о событии разные представления. Фактом является свидетельство, причем письменное. То, что было в действительности, ускользает от ученого, как бытие Хайдеггера. А вот запись, текст — это данность, которая бесспорна. И даже если ученый докажет, что свидетель этот лжет, сама запись его лжи — есть подлинное свидетельство, а значит факт.

Во-вторых, такое рассуждение-изложение должно быть исследованием, в нем что-то обязано выясняться. Если этого нет, не будет и рассуждения. Выясняться может как раз «конкретность» фактов или правильность сделанных из них выводов. Но рассуждением это сочинение станет лишь в том случае, если выяснение и исследование будет. Затем и нужно рассуждение.

Это гораздо больше похоже на логический спор об истине, что и является признаком научности.

Но для меня сейчас важно лишь то, что рассуждение, даже если оно опирается на факты, не имеет к этим фактам никакого отношения. И на факты оно опирается или не на факты, это ничего не говорит о качестве рассуждения.

Это очевидно, если присмотреться к самому высказыванию: рассуждение, опирающееся на конкретные факты. Если рассуждение опирается на факты, значит, оно может на них и не опираться. Следовательно, оно существует само по себе до фактов и после фактов.

Но мы определенно ощущаем, что если рассуждение опирается на факты, его качество принципиально меняется. И мы не признаем за научное исследование рассуждение, которое не опирается на факты.

Однако рассуждению совершенно все равно, стоит ли на дворе осень или мода на научность. Оно есть, и оно производится моим рассудком с тем качеством, на какое он способен. Если я использую факты, сама моя способность к рассуждению никак не изменится. Что же меняется и почему мы ощущаем одно рассуждение качественно лучшим, чем другое?

Меняется убедительность и сила воздействия на людей. Меняется и неуязвимость речи.

Факты, как это ни странно, совершенно не нужны для самого рассуждения, они нужны лишь затем, чтобы убедить людей, что сказанное тобой истинно или, по крайней мере, дает знания. Иными словами, факты в рассуждении — не больше, чем рекламный трюк, привлекающий покупателя. А что продается?

То, что спрятано, скрыто за фактами: собственно рассуждение. Действительная ценность только в нем. Оно почему-то очень важно и мне и, похоже, всему человечеству, поэтому я, как автор, стремлюсь его опубликовать, а люди — прочитать. Очень часто новые работы почти не содержат новых фактов, но дают новый взгляд на положение дел и вещей. И это революционные работы, единственно продвигающие науку вперед.

Это странно, но факт: каждое новое рассуждение словно бы прокладывает еще один кусочек пути для всего человечества. И в этом его ценность. Причем почти независимо от содержания. Главное — проделать одно огромное рассуждение о мире, которое ведет все человечество, еще на шажок дальше.

Что за ловушку описывает наша способность рассуждать? Из чего мы выкарабкаемся, когда прочитаем это Великое заклинание до конца?

Глава 6. Рассуждение и чувство

Еще один словарный пример отражает устоявшееся общественное мнение. Он про плохих поэтов: у них рассуждение заменяет чувство. Это утверждение настолько привычно, что вовсе не просто понять, что оно значит. В первую очередь, потому что совсем не ясно, что такое это «чувство» поэтов. Кстати, и сами поэты это понимают плохо. Они, скорее, чувствуют, когда с чувством в их стихах плохо или хорошо.

Не буду уходить в это исследование от собственного, скажу кратко, как психолог: речь идет не о чувстве, а о душевном отклике. То есть о способности души отзываться на то, что сказал поэт. Или на то, как он это сказал. И это тоже может сильно запутать понимание, поэтому я опять уйду в психологию: душа отзывается на образы.

Но не на все, а на те, которые соответствуют миру ее мечты, попросту, либо «раю», в котором она хотела бы жить, либо дороге домой. То есть миру, через который душе обязательно надо пройти, потому что в нем живет либо её боль, либо её любовь, либо её спасение.

При этом однозначно то, что души, воплотившиеся на Землю, считают именно Землю тем миром, где они должны быть. Земля — это Дорога Домой для всех душ, которые сюда пришли. Поскольку память после воплощения отодвигается, происходит подмена, и души теряют видение дороги. Дом и Земля совмещаются, поскольку Земля и в самом деле оказывается домом на земную жизнь. И это верно, даже для человека, помнящего о том, что он не из этого мира.

Поэтому люди начинают искать в земном мире признаки Дома, откуда пришли души. Главный из них — это красота. Также покой, уют…. Так появляются мифы о рае в виде садов, о горах, где живут боги, о местах силы, позволяющих человеку раскрыть сверхвозможности и так вернуть частичку своей божественности.

Эти воспоминания об ином мире и иной жизни должны быть высказаны и на ином языке. Просто потому, что волшебство не может говориться обычно, поскольку обычно мы говорим много, но ничего не происходит. Значит, надо просто сказать это иначе, и тогда родится чудо.

Чудо рождается, но это чудо — поэзия. То есть образы, выраженные такой речью, которая не применяется в быту. Какие образы? Те, что напоминают душе либо о ее Доме, либо о ее Задаче, о том, ради чего она на Земле. И то и другое вызывает душевный отклик и душевные движения, которые и воспринимаются нами как чувства.

Что же не так с поэзией, в которой «рассуждение заменяет чувство»?

Похоже, она не вызывает ответного душевного движения. Все эти оды осьмнадцатого столетия, вроде: Когда б ты взял правленье в руки, с тобой воспрянула б страна!.. — не вызывают отклика. Почему? Нет чувства?

Нет, человек писал это «с большим чувством», то есть вкладывал в свое произведение действительное душевное движение. Но мы совсем не можем это читать. Для нас это стало предметом газетных статей. Во-первых, потому что газеты, пресса забрали себе подобные предметы. Во-вторых, потому что мы разуверились во власти и в том, что придет царь-батюшка и спасет нас.

А когда-то эти оды писались и читались в изобилии, и их рассуждения были вполне поэтичны. Это было в то время, когда подобные рассуждения могли повести к желанным изменениям мира, то есть были действительным Путем и, стало быть, Дорогой Домой. Наверное, это относится ко времени Петра и некоторых его преемников, когда существовала определенная культура воздействия на власть через общественное мнение, выраженное в стихах.

И люди писали вместо стихов — политические рассуждения, в которых закладывали хитрые воздействия на правителя, пытаясь то лестью, то здравым смыслом заставить его что-то сделать. Это была магия, сродни обрядовой, а язык был жреческим, то есть необычным, иным.

Самое любопытное, что поэзия была в этих сочинениях до тех пор, пока они вели к изменениям. И люди той поры наслаждались своими одами, как впоследствии Пушкиным, Блоком или сумасшедшими футуристами. Была и ушла, как только изменился мир. В нашем, новом мире, где оды больше не открывают путей к Власти, поэзия ушла в совсем иные вещи. С уходом советской идеологии, когда требовалось идеалами увлекать души и воображение трудовых масс, она ушла даже из стихов…

Миры меняются, меняются Пути, меняются и магические средства, необходимые для управления миром. То, что было поэзией, превратилось в скучное «рассуждение».

Но были ли оды плохих поэтов действительными рассуждениями? Само построение предложения: когда б… тогда б… — безусловно, признак рассуждения. Иными словами, рассуждения в тех одах, безусловно, присутствовали>. Однако в целом это были совсем иные орудия обработки сознания. Чародейские орудия.

Если вспомнить подобные оды, писавшиеся и читавшиеся к юбилеям правителей, то суть их в том, чтобы сначала захватить внимание лестным рассказом о самом человеке, потом это самое внимание затащить в образ мира, который хочет иметь автор, причем мира, в сущности, райского, чудесного. И только очаровав слушателя этой мечтой, чародей применяет короткое рассуждение: когда б… тогда б…

Он может вставлять его много раз, но лишь для усиления воздействия. Сама же рассуждающая часть очень коротка. Почему же, в таком случае, подобные вирши ощущались рассуждениями?

Очевидно, потому, что описание мира, в котором это рассуждение работает или сработает, как некий волшебный рычаг, должно обязательно быть и являться не рассуждающей частью рассуждения.

Отличие же настоящей поэзии от плохой оказывается в том, что настоящая поэзия любуется настоящим миром и настоящими чувствами. Плохая же предлагает нам сначала построить для себя подходящий мир и лишь в нем, потом и может быть, блаженствовать…

Поэт все-таки жрец и философ. Его задача не усыплять, а будить, напоминая, что мы избрали эту Землю не случайно. Она во всем подходит для решения задач нашей души. Потому мы и пришли.

И искать красоту или меты пути Домой надо в этом мире, а не в ином. Надо лишь научиться видеть и путь, и возможности, которые дают Земля и земная жизнь.

Отвращение к рассуждению и рассудочности возникло так же, как и к поэзии или коммунистической идеологии, — от пресыщения. От пресыщения играми со снами об иной жизни в иных мирах.

Рассуждение, как топор, можно использовать для чего угодно. Его использовали, чтобы убеждать. Но убеждали в том, что надо спать и во сне делать то, что нужно чародеям.

Сны — приятны до поры до времени. Но когда-то мы вызреваем к настоящей жизни и просыпаемся. Похоже, такая пора пришла. Мы пробуждаемся. Во всяком случае, от одних снов, к другим. На этом сломе сно-культур возможно обрести силу и проскользнуть в разлом этой ловушки.

Нужно только проделать верное рассуждение. Только повернуть этот волшебный рычаг, я надеюсь…

Глава 7. Рассуждать — обсуждать

Даль приводит такое определение рассуждения:

Рассудить, рассуждать о чем, что, толковать или беседовать, поясняя, разбирая что-либо, вникать умом, передавать заключения свои словами, обсуждать.

В живом русском языке рассуждать — это беседовать, толковать, обсуждать. Это подтверждают и современные словари русского языка:

Аркадий вполголоса рассуждал с Катей. Тургенев.

Мы в кафе сидели. Пили кофе и музыку слушали. И про вас рассуждали. Афиногенов.

Рассуждать они пустилися вдвоем о всякой всячине. Крылов.

Является ли подобное обсуждение действительным рассуждением?

Безусловно. Уже только потому, что рассуждение — это то, что называет этим именем народ. И мы, подобно ученым, конечно, можем уворовать это слово и вложить в него любые значения, но это детский произвол. А в действительности во всех описанных беседах и обсуждениях происходит рассуждение.

При этом, если бы рассуждения там не было, ни русский народ, ни русские писатели не использовали бы это слово. Но мы приучены логикой к тому, что рассуждение — это какая-то работа с суждениями и умозаключениями. Можно ли предположить, что Аркадий действительно занят суждениями и умозаключениями с Катей? Или герои Крылова не просто болтают о том, о сем, а именно рассуждают?

На это отвечает Даль:

Сколько ни рассуждать, а с нашим умом этого не рассудишь, не поймешь.

Русский человек принимается рассуждать о всякой всячине, не просто перебирая образы. Если бы это было так, то Крылов использовал бы слово «болтать», или «сплетничать», а то и «чесать языки». Но он, со своей стороны, говорит рассуждать, а я со своей, как читатель, понимаю: в их болтовне было нечто от рассуждения, хотя бы попытка понять нечто, что недоступно моему уму.

В их речи были попытки судить и выносить суждения, что невозможно без умозаключений. Возможно, у них «не хватало ума», что значит, что они не могли вынести окончательное суждение и быть уверенными в его истинности. То есть не смогли понять то, что обсуждали. Но попытка понять, безусловно, была, и именно ее и отразил язык.

Попытка понять. Вот суть рассуждения, если оно не логическое, то есть не предназначенное убедить. Либо попытка договориться о едином видении мира, предмета или задачи.

Тот же Даль:

О чем на сходке рассуждали?

«Да рассудили, чтоб по весне не делить поземов, а по старому».

Рассуждение привело к договору и решению. Как рассуждали на сходке? Взвешивали условия жизни, взвешивали труд, который придется приложить в этом году, взвешивали затраты и пришли к оценке: в этом году делить землю не стоит, то есть слишком дорого выйдет по сравнению с выгодой от передела. И когда увидели это одинаково, приняли общее решение.

Судили-рядили, то есть рассуждали-договаривались, в итоге родился закон, управляющий жизнью и поведением.

Закон этот — конечно же, образ. Большой образ действия, предписывающий, как двигаться людям до определенного срока и как им говорить.

Да, если посмотреть на это психологически, то выходом из рассуждения будет именно то, как двигать телами. Речь или письмо — это тоже виды телесных движений. После того как рассуждение завершено, наши тела либо будут знать, где им пахать и сеять в этом году, либо пойдут жаловаться в весьма определенное место, а именно в то, которое для этого предназначено другим договором. И этому будет предшествовать короткое рассуждение: раз сходка решила, значит, теперь можно жаловаться только, скажем, в мирской суд.

Но если после завершения рассуждения тела знают, что и как им делать, то рассуждение происходит не в телах и, так сказать, раньше тел, оно ведется душами, хотя и с помощью рассудка. И это очевидно хотя бы из того, что если рассуждение сходки кем-то не будет принято, его душа не успокоится, пока не добьется справедливости. Она не будет знать покоя.

Следовательно, рассуждение позволяет обрести душевный покой. Хотя тела после этого будут двигаться и трудиться. Но не будет более страшной вещи: метаний и сомнений. И состояние, в котором герои приведенных словарных примеров рассуждают, это всегда состояние непокоя, сомнения, метания.

Мы все больше рассуждали и, сколько я могу судить, довольно умно и тонко рассуждали о том, как именно должно работать… и какое собственно значение художника в наш век. Тургенев.

А через полвека после Тургенева эти метания перерастут в революционные бунты, во время которых художники будут метаться, как птицы над разоренным гнездом, и то славить новое, то проклинать…

Рассуждение должно приводить к душевному покою. Это определенно. Это и есть его главная цель, скрытая во всех частных целях разнообразных рассуждений. Поэтому, о чем бы ни рассуждали люди, это признак, что они в движении, что они ищут, что им еще надо что-то сделать, чтобы их души успокоились.

Что может быть причиной этого?

Как кажется, какие-то помехи во внешнем мире. Но Диоген жил в бочке, в пифосе. И был спокоен до тех пор, пока Александр Македонский не закрыл ему солнце своим телом. Тогда он восстановил покой, попросив того убраться.

Это внешняя помеха. Она устраняется так, как устраняют помехи животные. Они просто уходят в сторону, переворачиваются на другой бок или чешутся.

Мы страдаем от помех внутренних, от того, что чешется в душе.

Но в душе либо ничто не может «чесаться», либо в ней должны быть какие-то несовершенства. Вот они-то, а не сама душа, и оказываются причинами наших рассуждений. Рассуждения, безусловно, призваны убрать беспокойства, но могут ли они убрать причину беспокойства во мне.

Вот вопрос.

Рассуждая, мы просто чешем то место на душе, которое свербит, или же мы можем и вылечить этим душу?

Глава 8. Искусственные рассуждения возможных миров

Я читаю примеры из словарей живого русского языка, и вдруг среди них налетаю на пример математического рассуждения:

Будем так рассуждать. Положим, нам нужно разделить семь восьмых не на две пятых, а на два, то есть только на числителя. Чехов.

Его использует русский писатель, очевидно, показывая человека, который способен на такие рассуждения. Сам он рассуждает совсем иначе, это — лишь литературный образ, так сказать, типаж. То есть узнаваемый тип или характер, как говорится. Причем, как я это ощущаю, резко узнаваемый.

Значит, математическое рассуждение узнается резко, очевидно, своей сильной отличностью от обычных рассуждений. В чем эта отличность?

Первое, что идет: в его полной бессмысленности!..

Мое воспитание тут же меня одергивает: ты ничего не понимаешь! Все как раз наоборот: математическое рассуждение узнается потому, что в нем больше смысла, чем в обычных рассуждениях. Смысл в нем, можно сказать, брызжет изо всех щелей. Только он недоступен всем подряд. Он только для очень умных людей!

Ну, да! Именно для Очень умных. Зачем какому-то придурку потребовалось делить не нечто, не вещь этого мира, а ее семь восьмых? Да еще не на двоих, не между нами, а на две пятых?

Как зачем?! А вдруг сложится такая ситуация! И что ты тогда будешь делать? Окажешься неготовым?!

А нужно быть готовым?

Нужно быть готовым к любой возможности? А готов ли математик к тому, что его сейчас остановят на дороге и ограбят малолетние бандиты? Конечно, он же знает, как кричать: милиция, на помощь! Это у него решено давно и навсегда. Все, что связано с защитой себя и своих близких, надо решать через общественное устроение.

А готов ли он к новой перестройке, к тому, что окажется без зарплаты?

Конечно, готов: деньги — это не главное в жизни. И он уже давно приучил к этому своих близких.

Э-э… я даже не знаю, что еще придумать. Математик действительно давно решил все жизненные вопросы, использовав опыт предшественников из своего сообщества. Он как-то устроил свое выживание за счет тех, кто избрал мучиться рядом с ним. И просто имеет на все случаи жизни готовые ответы, вроде того, что для настоящего ученого это несущественно! И живет в мире, где существенны лишь те вещи, которые не могут случиться в настоящей жизни…

При этом он еще и может сказать: вы делите яблоки между детишками, а я решаю задачи, благодаря которым летают ракеты. Вот зачем нужно делить несуществующие числа не между людьми, а между дробями.

И ведь верно: ракеты летают и падают ядерными бомбами на наши головы именно благодаря способности ученых рассуждать бесчеловечно, применительно к каким-то иным мирам, где нет живых душ, а есть лишь знаки, которые не плачут, а потому их и не жалко.

При этом, если вспомнить логику, именно математическое рассуждение для многих современных логиков является идеалом рассуждения как такового. Почему? Наверное, потому, что оно именно бездушно, то есть ведется в «чистом виде», очищенное от человечности.

И что же является сутью рассуждения, если приглядеться к математическому рассуждению?

Как это с очевидностью заметно на приведенном Чеховым примере, для этого рассуждения совершенно безразличны «переменные», то есть те самые математические знаки. Мы могли бы делить две пятых на семь восьмых, а не наоборот. А само рассуждение осталось бы прежним, скрытое в словесных выражениях: положим, допустим, если… то…

И все они двухчастные или двухходовые. В первой части мы допускаем нечто как условие, а во второй делаем вывод из этого допущения. По правилам. Математический вывод всегда делается строго по правилам, которые зазубриваются всеми еще со школьной скамьи. Отклонения от правила недопустимы, поэтому всё математическое рассуждение держится на памяти о том, что и как полагается соотносить с другим.

Чеховское «положим» обязано завершиться: тогда… и далее описание следствия из условия. Точно так же и математическое «допустим», будет иметь обязательное продолжение: тогда… и если… то…

Язык чувствует эти словосочетания как обязывающие к какому-то определенному продолжению. За этим — описанная философами и логиками принудительность рассуждения. Можно сказать, чуть ли не скрытый в речи Логос или Мировой разум.

Так ли это, я не знаю, но прекрасно понимаю, что к такой жесткости следования вывода за условием или допущением нас приучает общество. И даже если это соответствует природе разума, принудительность вложена в рассуждение культурно-исторически. Просто с нас, если мы сказали «если», всегда требуют завершить начатое неким «то». Просто добиваются завершения, жестким принуждением: ну! Сказал — заверши! Назвался груздем, полезай в кузов! Начал говорить, заверши начатое!

Тот, кто этого не умеет, ощущается дураком. Быть подвергнутым такому осмеянию слишком болезненно, чтобы ему сопротивляться. И мы с детства привыкаем к тому, что наш мир — это мир жесткой причинности, в которой деяние обязательно вызывает следствие. В этом суть и взаимодействий с другими людьми: чтобы выжить в этом мире, нужно уметь взаимодействовать, поддерживая во всех окружающих уверенность, что они могут рассчитывать на твой обязательный ответ в случае их обращения.

Если ты человек, то на любое человеческое «если» ты откликнешься своим «то». Может быть, это будет отказ сделать то, что просят, но даже отказ лучше, чем пустота и тишина непонимания в ответ. Даже отказывая, ты человек, и значит, мы в мире людей, где все понятно, где я знаю, как жить.

Как ни странно это прозвучит, но жесткое и бесчеловечное рассуждение математики — это крайнее выражение человечности, доступное нам: в нем покой, который так важен для выживания. Покой такого же качества и рода, как заплаты над неведомым, которые мы ставим, делая многие вещи очевидностями. Нам нельзя видеть истинный мир в прорехи на поверхности его Образа. Сталкиваясь с неведомым, с тем, как оно просвечивает сквозь дыры в Образе мира, мы должны иметь некие заготовленные ответы, чтобы успокоить и усыпить самих себя. Лучшими ответами являются жесткие связки: если увидел нечто, то это то-то!

Человечество, возможно, невозможно.

Оно не может существовать в настоящем мире, поскольку не в силах соответствовать его яростности. Оно, как зелень, выращенная на зимнем окошке, блекло и безжизненно. И если настоящее прорвется в искусственные условия нашего мирка, мы тут же завянем и исчезнем, как исчезали целые государства и народы, стоило более дикому народу прорваться на его земли.

Угроза исчезновения постоянно висит над нами. Если ее видеть всегда, жить будет невозможно. И мы закрываем глаза, убеждая себя, что есть только тот мир, который мы себе придумали.

Очень похоже на испуганного ребенка, в чью комнату рвутся монстры из фильма ужасов, а он закрылся одеялом с головой и шепчет себе: никого нет, никого нет!.. Если бы они были, то мама мне обязательно бы об этом сказала!

Это и есть действительное, строгое математическое рассуждение. Оно совершенно искусственно и безжизненно. Но только оно обеспечивает нашу жизнь в этом мире. Не телесно. А именно с точки зрения разума.

Наш разум настолько слаб, что пока еще не смог бы думать в открытом мире. Вот поэтому его и загоняют в искусственные условия мирка, где правят жесткая причинность и принудительность рассуждения.

Это начало, это первый класс обучения разума, поэтому такое жесткое, математическое по своей сути, рассуждение должно быть изучено и освоено как основа рассудка. Но нельзя забывать, что жизнь шире этого искусственного мирка. И надо быть готовым к тому, что возможны и другие классы.

Глава 9. Рассуждение и дело

Живой русский язык связывает рассуждение с делом:

Долго рассуждай, да скоро делай.

Много рассуждает, да мало делает.

Как видите, поговорки эти, если их считать некими предписаниями, противоположны. Одна говорит о том, что, прежде чем приступить к делу, надо хорошенько подумать. Вторая о том, что многие оттягивают дело долгими рассуждениями.

Третья:

Нечего руками рассуждать, коли Бог ума не дал.

Она тоже о связи дела и рассуждения и прямо запрещает начинать дела, не обдумав их.

Что можно из них извлечь?

Рассуждение — не дело. Дело можно делать и не рассуждая. Однако…

Не вдаваясь в какие-то тонкости и глубины, попробую увязать эти понятия как психолог. Во-первых, очевидно, что рассуждение создает образ действия для того дела, которое ты собрался делать. Во-вторых, не менее очевидно, что и то дело, которое ты делаешь не рассуждая, имеет образ действия. Без него мы просто не можем двигать свое тело в соответствии с нуждами дела.

Но при этом, и это тоже очевидно, не продуманное рассуждением дело будет сделано так, будто Бог ума не дал. А если окажется, что оно несколько сложнее, чем уже имеющиеся исходные образы или образцы, то и вовсе сделано не будет. Так что нечего руками рассуждать, если думать не умеешь.

Рассуждение явно нужно для того, чтобы либо сделать новое дело, либо сделать более сложное дело, чем ты делаешь привычно, либо чтобы сделать просто сложное дело. В сложном деле, даже если ты и не раз уже его делал, всегда есть возможность запутаться. Да и не может быть такого сложного дела, в котором бы не изменились какие-то условия. Особенно, если это взаимодействия с людьми.

Что же дает рассуждение?

Оно позволяет учесть условия. Условно говоря, простейшим бытовым рассуждением является: если условия будут прежними, тогда делаем, как всегда, быстро и не рассуждая. А вот если условия изменятся, придется посидеть, подумать.

Это исходное рассуждение можно сохранить в памяти, потому что оно не просто будет всегда повторяться в жизни, но оно еще и перекрывает собой целый пласт возможных рассуждений, которые бы исследовали те, кто изучает рассуждение ради рассуждения. Но если задача — научиться думать, а думать в том смысле, в каком разум обеспечивает выживание, тогда все эти случаи ничего не добавляют качественно. Изучай — не изучай, а действовать будешь по образцу, поскольку в нем хранится лучшее из найденных твоим разумом решений подобных задач.

Поэтому образцы надо принять как понятие, обеспечивающее основания для работы разума и рассудка. Сами образцы — это омертвелые образы, внутри слоя образцов, который мазыки называли мышлением, думать невозможно, потому что думать там не о чем. Все давно уже продумано, и разум просто отказывается о них думать. Если попытаться заставить разум улучшить работающий образец, он заскучает, и очень скоро вы заметите себя думающим о чем-то более жизненном.

Соответственно, не может работать внутри образцов и рассудок.

Зато и он, и разум сразу же включаются, когда появляется новина или новизна. То есть когда условия задачи хоть немного отличаются от тех, для которых созданы образцы. Первое рассуждение рассудка в таком случае так же можно запомнить навсегда: условия несколько изменились, а не попробовать ли пройти по образцу? Вдруг проскочит?!

Как вы понимаете, дело либо сладится по образцу, несмотря на изменение условий, либо кто-то получит по морде, извините за грубое слово. Оно здесь оправдано, как объясняли мазыки, тем, что на языке брани, на Огне, означало голову или «лицо» животного. И тем самым в живой речи показывало, что человек ведет себя соответствующе. То есть тупо лезет к тому, что ему захотелось получить, не учитывая ни людей, ни условий. Отворотить скотину от того, что она наметила сожрать, скажем, с огородной грядки, можно только дубиной.

Но разум — сын кулака, как говорили те же мазыки. Что означает: мы учимся только тогда, когда жизнь начинает нас бить. И это очень естественно, если вспомнить, что задача разума — обеспечивать наше выживание. Поэтому он вступает в работу именно тогда, когда появляется угроза жизни. Хоть отдаленная. И начинает совершенствовать те образы действия, которые у нас есть. А если для них нужно учитывать условия, он совершенствует и образ мира, изучая мир лучше.

И если по морде благополучно получено, разум просыпается и рождает третье рассуждение: Больно! Похоже, надо думать… А как не хочется!

Почему большинству людей не хочется думать, я не очень понимаю, хотя изучаю это уже много лет. Очевидно, это связано с личным целеустроением каждого. Люди постоянно отказываются думать и совершенствоваться, упорно пытаясь заставить измениться мир, а не себя. Просто насилуют его бесконечными попытками принять их образцы.

При этом ясно видно одно: сам разум вообще не может лениться или бездействовать. И ему совершенно все равно, о чем думать и в чем совершенствоваться. Не дает ему это делать исключительно наш выбор жизненного пути, то есть того, что ты хочешь делать, и того, что не хочешь. И если ты не хочешь чего-то делать, а нужно, ты много-много раз пытаешься применить все то же орудие, тыкая его разными концами, пока не поймешь, что этот ключик окончательно не подходит.

Только после этого, вздохнув и пострадав, человек начинает сокрушенно думать, жалея о том, что вынужден будет украсть столько ценного времени от главных дел своей жизни. При этом дело оказывается крошечным и часто занимает времени гораздо меньше, чем было потрачено на перебор образцов. В итоге получается двойная трата жизни, а поскольку она происходит почти со всеми делами, то есть чуть не каждый день, мечта отходит в дальнюю часть сознания и вовсе забывается.

И вот рождается человек, который не делает ничего своего, но все, что ему поручают, делает так, будто его обворовали и намеренно мешают жить своим делом. Состояние это скотское, причем и в смысле упрямства, и в смысле бездумности, и в смысле злобности. Про плохие и все ухудшающиеся условия жизни я и не говорю.

Легкость перехода к думанию в делах, которые ты не хотел делать, но жизнь заставила, рождается из понимания, что эти дела все равно сделать придется. В таком случае, если ты осознал, что отвертеться от них невозможно, остается только одно решение: сделать их как можно быстрей и лучше. Лучше — это чтобы не пришлось переделывать. И тогда есть надежда, что дела однажды будут переделаны, и ты целиком посвятишь себя только делу своей души.

Многие могут сказать, что дела переделать невозможно. Они бесконечны.

Это ошибка рассуждения. Причем Большого Рассуждения, на уровне Скумы, то есть Задачи жизни. В рамках мелких рассуждений сегодняшнего дня это верно: если жить, как говорится, растительно, не думая вперед, то жизнь будет сама подыскивать для тебя дела по обеспечению выживания каждый день. И подыскивать она их будет нелениво.

Но если ты хоть смутно вспоминаешь о том, зачем пришел, и понимаешь, что эту задачу надо решить обязательно, ты проделаешь следующее, четвертое рассуждение: чтобы сделать главное дело, надо освободиться от помех. Помехи приходят из жизни, поэтому жизнь надо устроить так, чтобы помехи устранялись сами, до тебя. Тогда ты сможешь вложить всего себя в главное.

В современном мире такой способ устроения жизни называется предприятием. Ты создаешь предприятие и отлаживаешь его, и тогда оно берет на себя заботы о твоем выживании. Ты же, в отношении хорошо устроенного и отлаженного предприятия, занят только управлением, которое все ведется по образцам. Думать же ты будешь о том, зачем пришла твоя душа.

В старину этот способ называли хозяйством. В сущности, любое крестьянское хозяйство было семейным предприятием, обеспечивающим и выживание и лучшую жизнь. Понятно, что любое хозяйство, как современное, так и старинное, требует большого участия в нем хозяина. А в старину оно, порой, вообще не оставляло свободного времени, как нам сейчас кажется.

Но, во-первых, обеспечить выживание в тяжелые времена, когда люди умирали по всей Руси прямо на дорогах, это уже немалое движение к главному и, безусловно, обеспечивает возможность посвятить себя Скуме, что не может себе позволить заморенный голодом. Во-вторых же, при всех трудностях крестьянской жизни, на старой Руси было около полутора сотен праздников в году! Иначе говоря, то тяжелое крестьянское дело, о котором так много кричали большевики, обеспечивало возможность крестьянам быть праздными почти половину года!

Бедно же жили лентяи, как рассказывают старики, с которыми доводилось мне общаться по деревням.

Что это значит? А то же самое, что и поговорка о том, что кулак — этот тот, кто спит на кулаке. Иными словами, кто делал необходимые для выживания дела быстро, споро и хорошо, быстро освобождался от них и жил в достатке, имея время для праздников или других душевных дел. В основе настоящего крестьянства лежало именно это рассуждение: сделал дело, гуляй смело!

Четыре исходных рассуждения, которые я привел, подводят к тому, как начать думать и рассуждать о новом. Либо о целиком новом — Новине на языке мазыков, либо о новом в рамках изменившихся условий. Собственно говоря, тут и начинается действительное рассуждение и, так сказать, школа рассуждения.

Но об этом надо рассказывать особо.

Раздел 2. ЖИВОЕ РАССУЖДЕНИЕ МАЗЫКОВ

В этом разделе я бы хотел рассказать о том, что узнал во время своих этнографических поездок к мазыкам. Второй из моих мазыкских учителей, имевший обрядовое прозвище Дядька, что значит Наставник, создал даже целую Науку Думать, в память о Суворовской Науке побеждать. В ней немало внимания было уделено рассуждению.

К сожалению, у меня не было возможности вести записи. Когда я тайком включал магнитофон в кармане куртки, Дядька просто прекращал говорить о деле, очевидно, чувствуя, что я не в нужном состоянии сознания. Вести записи в блокноте он просто запрещал, потому что хотел, чтобы я не записывал, а понимал.

Конечно, я пытался вначале записать то, о чем говорили, по отъезде, чаще всего в поезде. Но обычно возвращался я утомленным и невыспавшимся. И в поезде меня смаривало. А дома наваливались дела, накопившиеся за недельный отъезд. Так я и не смог составить полноценного описания того, чему учил старый мазыка.

Но это и было его требованием. Он не хотел, чтобы я помнил, он хотел передать умения, а не знания. Поэтому он даже не рассказывал, он учил, и учил так, чтобы ничего не запоминалось, но все усваивалось. Фокус этот я понял лишь в конце обучения. И он не сложен.

Дело в том, что у нас два хранилища знаний о мире: память и образ мира. То, что хранится в памяти, требует усилия для удерживания образов, но зато его можно извлечь именно так, как положил. В образе же мира хранятся, в сущности, такие же знания про мир, но качество их иное. Они как бы проверены нами и больше не вызывают сомнений. Поэтому мы их словно бы не помним, а «так видим мир», то есть мы его «ими и видим», в сущности, узнаем, конечно.

За счет перехода в это хранилище, которое обеспечивает наше выживание, образы становятся «легче», в том смысле, что их не надо как-то особо помнить, делая усилие. За меня это усилие совершает сам образ мира, как основа Разума. В итоге я всегда владею всем, что лежит в нем, владею и пользуюсь естественно, без усилия и не задумываясь. И оно никогда и никуда не теряется.

Но зато его и не вспомнить по желанию. Как часто бывает трудно вспомнить что-то совсем привычное. Вроде того, в какую сторону надо поворачивать ключ в замке вашей двери или ручки на газовой плите. «Руки сами помнят». На самом деле, конечно, не руки, а разум, но это сейчас не важно.

В общем, Дядька говорил, всегда обращаясь к образу мира, так чтобы я знал, а не помнил. В итоге я могу, но мне трудно вспоминать. Поэтому придется просто пройти от какого-то начала по ходу естественно разворачивающегося рассуждения. Оно и вытащит все нужные воспоминания из образа мира.

В таком подходе есть один недостаток, который является преимуществом: это простой рассказ о простых вещах.

Глава 1. С чего начать

Начать рассказ можно с самых разных вещей. Рассуждение, как учил Дядька, начинается с того, что ты хочешь.

Это отличает живое рассуждение от научного, которое не просто может начинаться прямо с каких-нибудь формул, по поводу которых автор решил высказать свои мысли, но и принципиально исключает Я из рассуждения.

Живое рассуждение всегда ведется отличной цели, и это важно, потому что разум — это орудие выживания. Моего выживания в этом мире.

Глава 2. Что я хочу

Цель живого рассуждения всегда явно присутствует в нем. Она не обязательно заявляется, но она либо очевидна, либо может быть названа самому себе в любой миг.

Сказанное мною, наверное, звучит странно, поскольку люди считают, что всегда знают, зачем они делают то или иное дело. Это большой самообман и большая редкость!

Как психолог-прикладник я постоянно сталкиваюсь с тем, что люди либо вообще не понимают, почему они поступают так, а не иначе, либо они не могут назвать свою скрытую цель даже самим себе. Самый простой случай, это когда человек хочет доказать что-то вроде теоремы Ферма. И поскольку он хочет её доказать, то ему кажется, что именно это и есть его цель. Но задайте ему вопрос: а зачем? — и он теряется.

А зачем вы хотите то, что хотите и делаете? Ступенькой к чему будет исполнение вашего желания? Вот оно и является истинной целью, которая правит всем вашим поведением и, что сейчас особенно важно, вашим рассуждением.

Рассуждение есть лишь способ думать. Но, хотя рассуждает и рассудок, думает с его помощью разум. А разум всегда решает лишь те задачи, которые необходимы либо для нашего выживания, либо для лучшей жизни. Выживание — это сохранение жизни тела. Но тело нужно душе для решения какой-то задачи на Земле. Без него никак нельзя.

Однако, как только выживание обеспечено с достатком, появляется возможность оторваться от телесных забот и заняться душой. И тут же мы начинаем улучшать жизнь. Жизнь лучшая, чем нужно для телесного выживания, это жизнь души. А лучшая она потому, что душа жаждет даже здесь на земле привычной среды обитания, в которой она испытывает негу и блаженство. Именно их и должны обеспечить те улучшения, которые мы делаем за пределами битвы за выживание.

При этом мы очень плохо осознаем свою душу, а порой просто считаем, что ее и совсем нет. Поэтому душевные порывы воспринимаются нами как какие-то желания личности. Но личностные желания — это личные слабости. В обществе их принято скрывать, чтобы не дать возможности нанести себе удар. И мы скрываем свои настоящие цели.

Причем скрываем мы их с раннего детства, учась лгать и отводить глаза. И так успешны в том, что однажды отводим их даже самим себе. Душа при этом все равно есть и правит нашей жизнью. Только мы либо не видим её, либо прячем, потому что она — самое болезненное место в человеке.

Соответственно, какое бы рассуждение я ни начал, оно ведет к какой-то цели, которая родилась из душевного желания. Я скрываю ото всех присутствие души в моем рассуждении, убирая из него то, что намекает на душу. Из-за этого рассуждение становится невнятным, оно теряет ясность и четкость.

Но я еще и стараюсь отвести глаза от того, что рассуждение строилось ради души, добавляя лишние слова, например, о справедливости, математических идеалах или о спасении человечества. И рассуждение становится мутным.

Как вы видите, теперь в нем не меньше трех слоев, из которых два отделяют нас от строгого и точного рассуждения.

На деле слоев может быть и больше. К тому же эти слои могут состоять из множества усложнений и украшений.

Живое рассуждение начинается с четкого и однозначного определения цели, ради которой оно ведется. Но это невозможно, если не увидеть, что для абсолютно точного рассуждения нужно заявить окончательную цель. Свою окончательную цель!

Это не сделать, не познав себя. Поэтому приходиться применять упрощающий прием: приходиться заявлять двойную цель: я хочу этого, потому что хочу достичь того-то. Я хочу заработать денег, потому что хочу быть счастлив. Я хочу написать роман, потому что хочу освободиться от мучающего меня творческого порыва. Я хочу построить дачный домик, потому что хочу иметь место, куда сбегать от жены…

Это очевидно, решение вашей задачи может лежать в том, чтобы построить дом, а может быть в том, чтобы вернуть любовь…

Ответ скрыт в точном рассуждении, а оно недоступно, пока мы не скажем, чего же в действительности хотим.

Глава 3. Счастье — это когда тебя понимают

Люди редко осознают цели выше счастья. Хотя счастье далеко не высшая цель и тем более не то, зачем приходит душа. Счастье — понятие общественное, оно происходит от слова часть и родственно таким понятиям, как доля, удел, надел, а значит и судьба. Тем не менее, мы принимаем его за свою душевную цель, поскольку состояние счастья дает нам и ощущение блаженства.

Однако судьба и блаженство — совсем разные понятия и разные сущности или силы этого мира. Это очевидно.

Их связь, условно, причинная. Что значит, что судьба может и должна приводить к блаженству, но как и когда, только ей одной да провидцам известно. Причем провидцами могут быть и люди, а вот боги далеко не всегда знают судьбу. И среди них тоже бывают свои прорицатели, вроде Аполлона. Впрочем, боги все же видящие существа, способные читать знаки судьбы. Поэтому прорицание и прорицалища рождались для слепых; И чаще не затем, чтобы действительно открывать людям начертание судьбы, а чтобы передавать им волю богов, которая для смертных судьбоносна, то есть часто заменяет судьбу, а потому ею становится.

Как бы там ни было, земной путь человека и путь его души сквозь миры и оказывается воплощением его судьбы. Судьбы пишутся в некую книгу, в которой все проречено от начала времен до окончания мира. Как будто существует некий образ мира в его развитии, некое его отражение, которое при этом и является единственным истинным миром, поскольку наш мир оказывается лишь его воплощением.

При этом деяния, мысли и вещи этого мира развеиваются как туман, повторяясь из одной своей жизни в другую, а образ мира неизменен в вечности. И неизменно правит миром и нашими жизнями.

Если понаблюдать за этим пристально, а лучше — ослепнув, подобно Гомеру и прочим слепым прорицателям, то проступает закономерная связь Книги Судьбы с человеческими душами, будто в каждой из них есть кусочек этой великой книги. Это очевидно для того, кто видит душу, её чистоту и несовершенства. То, что происходит с нами, всегда связано с качествами наших душ. Вот только некоторые связи настолько тонки, что их можно различить лишь на очень большом временном расстоянии. Такие предначертания судьбы назывались роковыми.

Однако все проявления судьбы, даже рок, связаны с речью — они рекутся вначале и прорицаются потом. Рок и речь — однокоренные слова. Только рок — речь богов, как и греческий логос, в мире людей проявляющийся лишь речью, которую не понимают даже те, кто использует ее каждый день. Использует всуе и беспамятстве, как полагается спящим.

Судьба же слово явно двукоренное, первая часть которого бесспорно родственна с рассудком и рассуждением. Вторая может быть и просто окончанием, но по некоторым предположениям может означать как богов, так и ту же речь — баять. Речь магическую, какой владели волшебные существа — коты-баюны.

Как бы там ни было, но Суд, воплощенный как в рассудке, так и в Судьбе, оказывается каким-то чрезвычайно важным путем к душе, а значит, и к ее целям. Путем из этого места и состояния, в котором я застаю себя в начале самопознания идущим вслед за клубком-самокатом, сквозь множественные миры моей личности и культуры. Однажды этот путь судьбы должен привести мою душу к блаженству, но для этого придется преодолеть множество помех и испытаний, в том числе и испытание счастьем.

Такова сила рассуждения, вложенного в ткань моей судьбы и запечатленного в моей душе. В сущности, сам путь судьбы оказывается строгим и последовательным рассуждением, которое я должен выполнить за свою жизнь. Оно состоит не просто из помех и испытаний, а из многочисленных если… то…

Если я избираю верный путь, то он окажется прямым, если не верный, то ухожу петлять по окольным кривым дорожкам, где ждут меня страдания и совершенствование.

Но как только мы принимаем, что Книга Судьбы, куда вписано все, что должно свершиться в моей жизни, пишется не словами, а точными рассуждениями, станет ясно, почему «счастье — это когда тебя понимают».

Счастье — это общественное состояние, в отличие от блаженства. Для него обязательно нужно понимать и быть понятым. А это дается только тому, кто умеет читать и звучать рассуждениями Судьбы.

Глава 4. Мир и образ мира

Мир — это пространство жизни. Без человека мира нет и нет того, кто может дать миру имя. Пространства могут существовать и до и после человека, но лишь с его появлением они становятся мирами.

Размер пространства, в сущности, не имеет значения. Если кого-то посадить под домашний арест, его дом станет ему миром. Правда, для такого человека всегда будет существовать Большой мир за границами его малого мирка. Просто потому, что он его помнит. Скорее всего, такой человек будет тосковать по большому миру, как по свободе или воле, то есть простору.

Выйдя же в него, он успокоится и будет счастлив, даже не заметив, что всего лишь вышел из тюрьмы в тюремный дворик для прогулок…

Так и мы не тоскуем от ограничения свободы, пока нас не посадят в тюрьму, поскольку считаем, что нам доступен весь мир. Лишь редкие люди душой чувствуют, что они не из этого мира и что им здесь тяжело, будто на крыльях висят свинцовые плиты. Эти люди тоскуют не по свободе, а по тем мирам, которые потеряли. В сущности — по другим тюрьмам, вроде Земли.

Действительно тоскуют по свободе лишь те, кто осознает себя душой и понимает, что ему доступны все миры. Но осознать это можно лишь побывав в тюрьме. Тюрьма — прекрасное психологическое упражнение, заставляющее задуматься о том, что наши миры вложены один в другой, как матрешки. И если мир можно искусственно сужать до камеры, значит, можно его и расширять до вселенной.

Тюрьма — это способ раскрыть видение и крылья души…

Впрочем, душе все равно в каком мире решать свои задачи. Она легко может совершенствоваться в любых искусственных условиях, вроде миров-сообшеств, что соответствует русскому слову мир как община. Эти миры вложены в мир Земли обильными гроздьями и составляют огромную и тонкопроработанную школу душевного самосовершенствования.

Все миры — не просто пространства жизни тела или души, но пространства, суживающие объем познаваемого до доступных моему сознанию пределов. Соответственно, образ мира является еще большим сужением, упрощающим использование мира для своих нужд. Образ мира запечатлевает из всего обилия мира лишь то, что необходимо достаточно для выживания в нем. Чтобы попытаться понять мир иначе, чем он естественно впечатывается в наше сознание с помощью телесных органов чувств, нужно иметь особый склад ума, ищущий скрытых пружин мироздания.

Образ мира при всей его поразительной по сравнению с разными картинами мира точности, удивительно приблизительное орудие. Он останавливается на том, что достаточно для моих нужд и задач. Скажем, на том, как извлекать из окружающего пищу и тепло. Откуда они берутся в мире, его редко интересует.

Поэтому образ мира — это страшная ловушка для того, кто хочет познать действительность или найти силу. Мало того, что мы его не осознаем, так он еще и сопротивляется любым попыткам изменения. Сопротивляется в силу того, что должен обеспечивать выживание. Как ловушка образ мира опасен для души…

Все это верно устроено, пока мы живем как тела. Однако, если человек начал осознавать себя душой, опасения за тело должны стать разумными, то есть управляемыми мною. Теперь гибель тела страшна лишь относительно тех задач, которые решает душа. И тут образ мира превращается из опасности в помеху.

Чтобы этого не было или было не так болезненно и съедало не так много сил, образ мира надо осознать и сделать из ловушки орудием. Это называлось у мазыков Мазень. То есть Мой мир. Обычно же мы живем в Стодне — Божьем мире, с которым сделать ничего нельзя.

Как осознать образ мира и стать его хозяином — разговор особый. Но путь к этому лежит, в том числе, и через рассуждение. Рассуждение строится на основе образа мира и в его рамках. Значит, оно соответствует и ему, и тем законам, которые лежат в его основе. Или его природе, а значит, природе сознания и души.

Изучая рассуждение, мы познаем нечто, скрытое в образе мира. Думаю, именно его греки называли Логосом.

Глава 5. Рассуждение как путь

Душа считается источником жизни и движения. Тело само по себе двигаться не может. Стоит уйти сознанию, и оно ляжет кучей вещества. Нужно нечто, что имеет источник движения в себе самом. Нужна душа.

Однако, если даже такой источник найдется, для выживания этого будет мало. Тело будет двигаться, но не сможет действовать, потому что его движения будут беспорядочны. Для того, чтобы делать дела, необходимые для жизни, нужны образы действия. Это вполне идеальные вещи, но без них наши вещественные тела не смогли бы жить, потому что никогда бы не приходили к своим целям.

Получается, что никакой путь, которым мы идем по жизни, не возможен без своей второй идеальной части. Она — естественная и неотторжимая часть любого пути.

Более того, от образов, из которых мы составляем образы путей или достижения целей, зависит, как долго и трудно придется ходить телу. Крошечное искажение образа может оказаться долгим плутанием. Легкая слабина в выборе, и ты попался на уловки и соблазны мира, и сбился с пути.

Постой паровоз, не стучите колеса, Кондуктор, нажми на тормоза… Меня засосала опасная трясина И жизнь моя вечная игра…

Как не попасться в подобные ловушки? Человека, который в них попадает, чаще всего зовут безрассудным, что однозначно определяет: средство борьбы с ловушками пути — точное рассуждение.

Путь, выстраиваемый из образов, выстраивается с помощью рассуждения. Даже если это жизненный путь.

Мы это не замечаем обычно, но только потому, что это слишком привычный вид рассуждений. Однако если к нему приглядеться, то станет очевидно, что эти рассуждения и есть то, что определяет нашу судьбу. Именно они позволяют сделать судьбоносные выборы.

А это значит, что такое рассуждение, проведенное внимательно и последовательно, должно подводить к несовершенствам души и убирать их. Ведь выбор, ведущий в ловушку, совершается только по слабости душевной.

Но рассудок чувствовать не может, как не может и сочувствовать слабостям. Он может только рассуждать, а рассуждает он всегда относительно выживания и лучшей жизни. Что значит, что его задача — обеспечить сначала выживание, а после этого — лучшую жизнь. И он, ради достижения поставленной цели, выявит и предложит убрать все помехи.

Правда, выбор, убирать или хранить слабости, остается за мной…

Глава 6. Образы рассуждения

Рассуждение не может строиться вне образа мира и из чего-то иного, кроме образов. Однако образы бывают разными, и далеко не все подходят для рассуждения. Научиться распознавать образы рассуждения — значит научиться видеть живое рассуждение.

Как это сделать?

Сужая предмет, отсекая все то, что не является образами рассуждения. Для этого придется рассуждать, то есть выносить суждения о разных видах образов.

К примеру, образы, которые создаются разумом из впечатлений, то есть из следов восприятия, с очевидностью, не являются образами рассуждений. Так же очевидно, что и образ мира не является образом рассуждения. При этом не менее ясно — все эти образы используются рассуждением. Более того, рассуждение может использовать все образы, какие только имеются в сознании, если только они доступны. Значит, собственно к рассуждению относятся не образы, которые встречаются в рассуждениях, а способы использования образов.

Способы эти тоже воплощены в образы, но совсем иного рода. Тем не менее, определение их как способов дает возможность качественного различия между образами и сразу сужает поиск.

Что можно сказать об образах, в которых воплощены способы использования других образов?

Во-первых, то, что они должны быть подобны неким рамкам, способным вбирать в себя другие образы и устанавливать между ними какие-то связи. Во-вторых, наличие этой образной рамки определяет так называемую принудительность рассуждения. Начав его, задав исходные условия, ты либо вынужден продолжить в соответствии с законами рассуждения, либо сломать рассуждение, открыто признав, что не хочешь его продолжать. Ложь будет тут же замечена и пресечена собеседником.

Что это за законы рассуждения, и из чего рождается его принудительность? Думаю, из вещественности сознания, а значит, и образов. Образ рассуждения, образ-способ — это действительно некая рамка или устройство, условно говоря, вылепленные из одного куска вещества, подобно трубе. Войдя в него в начале, ты можешь выйти только в конце.

Если же ты выходишь посередине, все, включая и тебя, «видят» кусок незавершенного образа и указывают на него, как на сбой в рассуждении.

Людям, порченным логикой, кажется, что они видят нарушения в последовательности знаков или смыслов. Но это снаружи. В действительности, мы видим сами образы как некие тонкоматериальные вещи. У нас есть такая способность, и ее можно развивать.

Образы рассуждения — это устройства, очень похожие на детские Ходунки. Мазыки говорили, что по ним люди учатся думать и делать первые шаги душой к тому, чтобы вернуть ей крылья и воспарить в воображении. Но полет воображения не получится, если он не будет строиться на строгой основе естественного рассуждения.

Глава 7. Ходунки

Ходунки — это такие приспособления, в которых дети учатся ходить. Что-то вроде стульчика с колесами.

Зачем душе ходунки? Она же должна летать?

Это странный вопрос, и на него существовал у мазыков странный ответ. Души должны летать, и они, как кажется, умеют летать. По крайней мере, все летали во сне, а некоторые и просто выходя из тела. И те, кто выходил, особенно владеющие хотя бы началами Ведогони, знают, что полететь, когда ты находишься в теле души, ничего не стоит. Зачем же душе ходунки?

Души, которым приходится воплощаться в тела, по большей части весьма молодые и неопытные. Они, как младенцы, умеют перемещаться в пространствах своих миров. Нам, людям, связанным земным притяжением, их способности кажутся божественными. Но в действительности им еще очень и очень далеко до настоящего овладения полетом. Это для нас полет — то, что делают птицы, преодолевая пространство.

Полет душ так же не похож на полет птиц, как не похожи на птичьи крылья души. Но даже полет птиц — опасное упражнение. Если не владеть крыльями и не понимать стихию, в которой перемещаешься, можно погибнуть. Или не прилететь туда, куда нацелился.

Душам летать гораздо сложнее. Это другое качественно состояние, по сравнению с птицами. Как качественно отличается их движение от перемещения птиц. Понять это нам, земным людям, очень и очень трудно. Даже разница между движением и перемещением нам дается крайне туго.

Но мы можем судить о том, что нас ждет, по тем знакам, которые сопровождают жизнь человечества. Конечно, они передают действительность не лучше, чем тени на стенах пещеры. И все же, имеющий глаза увидит. Еще лучше это удастся имеющему желание.

Человечество развивается, можно сказать, по биологическим законам. Это огромное живое существо, комок биомассы, занятой тем, чтобы продолжать свое существование. При этом человечество постоянно стремится сжаться поплотнее, сбиться в кучу и выделить из себя струйку кучного тепла. Это тепло оценивается им как мудрость.

Само же человечество в каждом своем представителе сражается с дураком за разум. Эта битва идет на всех полях, от правителей и академиков, до последнего бомжатника или семьи алкашей. Прислушайтесь к тому, что кричат разодравшиеся алкаши, и вы будете поражены: они ведут войну с подлостью и глупостью…

Что же накопило человечество за тысячелетия своего развития?

Немножко искусства и немножко философии. И то и другое воплощается в способность творить образы и использовать их. При этом образы культуры и образы Науки, в сущности, обеспечивают наше выживание и в этом весьма достаточны. Казалось бы, ими можно было бы и удовлетвориться.

Однако люди считают их ограниченными, как во время научной революции считали ограниченными образы религий. Люди постоянно пытаются творить что-то выходящее за рамки выживания, нужности, даже понятности. Они рвутся в бессмысленное, абсурд или, на худой конец, в такую заумь, которую никто не понимает и которая нужна двум-трем сумасшедшим на Земле.

Это странно, но это не случайно. И сколько бы люди ни старались вырезать таких «уродов», человечество плодит их снова и снова, будто в их гены заложена редкая комбинация, однажды могущая спасти нас всех.

Мы умеем думать, и этого достаточно для выживания, и даже для лучшей жизни, то есть для жизни души. Но мы постоянно стремимся стать мыслителями, как будто в этом состоянии и скрывается величие человека. Мыслитель — это звучит гордо. А то, что он делает — сложно. И чем сложнее мыслит мыслитель, тем это почетнее. Это влечет наши души. Почему?

Там, где лежат пути мыслителей, открывается простор для полета души.

Если только мыслителя можно понять. А когда его можно понять? Тогда, когда он способен не только «воспарять мыслию в эмпириях», но и вести точное и строгое рассуждение. Точное рассуждение потому и понятно всем, что все мы имеем исходные простейшие образы рассуждения. Они как кирпичики, из которых можно построить дом для души. А если ты большой мыслитель, то можешь построить большой дом, даже дворец или замок.

Рассуждение, в отличие от воображения, позволяет двигаться от простого, даже простейшего, к сложному. Вот почему оно подобно детским ходункам.

Глава 8. Устройства рассуждения

Конечно, разговор об устройствах рассуждения условен. Это метафора — искусственный образ, позволяющий хоть как-то понять действительность. Такие же ходунки, поддерживающие меня в моих поисках и рассуждениях.

И все же я его продолжу. Хотя бы потому, что сознание наше вещественно, а значит, все образы, существующие в нем, могут считаться вещами — сделанными из вещества хранилищами знания. Понятие вещи, что читается в самом слове, сочетает в себе вещество и вещесть, то есть некую способность вещать или быть вещим, мудрым, несущим знание.

Уже одно это говорит о том, что вещество образов совсем не такое, как обычные вещества этого мира, хотя и они способны воплощать из себя вещи. Но вещи рождаются лишь тогда, когда в вещество воплощено некое знание, по сути — образ. А это значит, что вещи этого мира — это вещие вещи. Чтобы люди узнавали их как вещи, в них должна жить вещь, выполненная в сознании и из сознания. Как идея греческой философии. Пока такая образная вещь существует, вещь мирская будет узнаваться как вещь и будет жить.

Не буду сейчас вдаваться в то, живут ли такие образы только в нашем сознании как некие узнавания, или они есть и в несущих их вещах. Мне пока важно лишь то, что творится в сознании, собственно, рассуждение.

Рассуждение обладает точностью, строгостью и принудительностью или обязательностью. Конечно, на деле оно может быть всяким, как и вещи могут быть ломаными. Но мы ждем от действительного рассуждения именно этих качеств и требуем их соблюдать, как обязательные требования.

Возникает вопрос: значит ли это, что мы знаем, каким должно быть настоящее рассуждение, или же это лишь желательно, а значит, мы сами делаем рассуждение точным и обязательным?

От ответа на этот вопрос изменится представление об образах рассуждения. Они либо существуют в моем сознании как некая данность исходно, а я лишь искажаю их, либо я их сам создаю по мере того, как познаю мир и себя.

Что же я вижу в действительности: философы говорят о точном или строгом рассуждении как о проявлении божественного Логоса, но при этом обучают правильно мыслить, то есть рассуждать, будто никакого Логоса нет! К тому же, сами они не выдерживают точности своих рассуждений, постоянно допуская глупейшие ошибки.

Простые же люди, как показывают полевые исследования психологов и этнологов, часто вообще не понимают столь привычной для европейца «логики». Для них могут не существовать самые очевидные из «связок» наших рассуждений.

Таким образом, если мы говорим о рассуждении в целом, оно явно является искусством, которому мы обучаемся исторически, обретая жизненный опыт и работая над собой.

Однако, это может не относится к простейшим «устройствам» рассуждения, вроде силлогизмов или воплощения закона причинности в связке если… то… Присущи ли они самому разуму, или существуют в нем исходно, доопытно, как это называлось в философии?

Если это действительные устройства, то они должны быть в нашем сознании всегда, как корень, ствол, ветви и листья всегда есть у растений, являясь их устройством. Но что я определенно могу сказать про устройство сознания? То, что оно принимает в себя впечатления от органов чувств, делает из них образы, хранит их и обеспечивает их использование. К тому же сами образы могут иметь устройство, обеспечивающее использование других образов. То же самое условие причинности если… то… существует само по себе, но позволяет вставлять в себя разные «если» и «то». Так же и образ мира принимает самые разные содержания.

Это значит, что природа сознания, будучи еще стихиальной, такова, что позволяет лепить из вещества сознания образы. А когда образы вылеплены, достраивать их и менять, обеспечивая взаимодействие с другими образами.

Вопрос: образы рассуждения вылепливаются исторически или отражают какое-то устройство сознания? Иначе говоря, сама ли собой существует для меня связка если… то…. или же она однажды родилась, когда я понял, что следствие вытекает из условий?

Если исходить из того, что рассуждение ведется в рамках образа мира, то такие связки должны принадлежать этому образу, но отражать какие-то закономерности мира. Это выглядит очень естественным и вполне может быть объяснено исторически, как накопление наблюдений за действительностью, в которой, если ты вызвал к жизни какую-то причину, то обязательно последует некое следствие. И к этому надо быть готовым.

Мы часто говорим об этом как о законе причинности. Но понятие закона тоже не более чем образ моего сознания. Природа законов не знает, она просто такова, какова есть. Но наши наблюдения и опыт говорят, что можно описывать природу на языке законов и закономерностей. И в первую очередь, это связь событий как причин и следствий. Это в физике. Но то же самое и в деятельности человека. Ребенку с детства показывают: если хочешь выжить, должен видеть, к каким последствиям поведут твои поступки. Объясняют самыми разными способами: Запрещая: не лезь в огонь — обожжешься. Жалея: стукнулся, маленький, больно?

Это угол острый, давай его накажем! Поучая: вот посмотри, что бывает, когда тыкают себе гвоздиком в глазик!…

Связка если… то…. безусловно, исторична и является понятием, которое однажды рождается, как простейший образ, отражающий устройство мира. После того как он родился, он сам становится одним из устройств сознания, с помощью которого строится весь наш разум.

При этом понятие причинности, на поведенческом уровне выражающееся в зависимости следствий от условий (если… то…) оказывается основанием той части разума, которая называется рассудком и обеспечивает особый вид увязываний или построений образов, для которых придумано имя — рассуждение.

Однако суть этих построений — обеспечение выживания в условиях того мира, где причины ведут к следствиям.

Глава 9. Законы мира

Рассуждение действует внутри образа мира. По сути своей, оно есть использование определенных образов из образа мира. Часть из них просто знания о мире. А часть — знания о законах мира.

Знания о мире постоянно меняются. Во-первых, потому, что мы познаем мир все шире и глубже. Во-вторых, потому, что эти знания требуется углублять и уточнять.

Что же касается знаний о законах мира, предполагается, что они должны быть постоянными, как и сами законы. Это, конечно, не так, любые знания углубляются с опытом. И все же, наша мечта о покое заставляет нас искать постоянства, хоты бы в мире идей.

Как бы там ни было, но знания о законах воплощены в образы, и образы эти отличаются от знаний о мире. Например, знания о законе причинности, воплощены в образ, который мы передаем словами если… то… Связь между частями этой связки кажется жесткой и постоянной. Но дети часто спрашивают: а что будет, если я…? Как кажется, они хотят узнать о том, что последует, но на самом деле, им не менее важно понять не что последует, а то, что следствие будет обязательно. Важно же это затем, чтобы ощутить мир определенным и управляемым, потому что в таком мире можно жить. Достаточно только его познать.

Из этой детской потребности в предсказуемости мира рождается не только потребность в познании, но и вся наука. Наука, собственно, и есть способы познания или орудие обретения знаний.

Если мир действительно предсказуем и в нем действительно действует жесткая причинность, наука нужна, и она будет править миром. Чтобы захватить эту власть, ей нужно лишь изгнать из него то, что способно вмешаться в закон причинности — Бога! Если в мире нет Богов, наука будет вместо них. Если же боги есть, науке не совладать с человечеством. Люди будут служить не ей, а религиям. Соответственно, и рассуждения будут строиться совсем иначе, если мы обращаемся не к законам, а к богам.

Вся научная логика, а значит, и научное рассуждение, строится на заклятиях законов. Религиозное же рассуждение воплощено в мольбы и молитвы. Мы не понимаем, что моление — это в точности такой же образ рассуждения, как и обращение к закону причинности. Более того, мы в принципе не узнаем в молении проявления рассудка. Однако, это именно так.

Молитва обладает такой же силой принуждения, как и логическое построение. Только она должна воздействовать на богов, а не на Логос, то есть Божественный или мировой ум. Впрочем, в чем различия между тем и другим, одному Богу известно.

Научность, выраженная в законе причинности, не более естественна, чем магия молитвы. Почему? Ведь кажется, что обращение к богам, которых нет, это самообман. А вот законы природы существуют, и если исходить из них, то приближаешься к действительности!

И тоже самообман. Ведь мы живем в мире лишь телами, а рассуждаем мы в образе мира. И там может быть что угодно, от молитвы богам и самих богов до закона причинности и логики. С действительностью же это не соприкасается.

Не соприкасается же оно потому, что связь образа мира с миром односторонняя. А еще точнее, её совсем нет. В образ мира превращаются образы, полученные из впечатлений. Значит, с действительностью соприкасаются лишь органы восприятия, записывающие свои наблюдения в эти впечатления. Впечатления еще можно считать как-то сопричастными с действительностью. Но сделанные из них образы причастны лишь впечатлениям. Они все равно как-то отражают действительность, но это уже очень непрямая связь.

Поэтому, что рассуждения в соответствии с законами, что в соответствии с волей богов, одинаково далеки и от причинности и от богов. Качественно их природа едина. А суть различия — в выборе.

Что облегчает выживание лучше — научное рассуждение или молитва, однозначно решить трудно. Поэтому я склонен видеть саму нашу способность рассуждать многослойной. В основе же её та способность рассуждать, что была у человека до появления научных представлений, в частности до появления понятий о законах природы, которые, безусловно, появились после того времени, когда миром правили божественные законы.

Глава 10. Исходное рассуждение

Я, безусловно, рассуждаю, когда строю логические фигуры. Но и когда я молюсь, я рассуждаю не менее определенно, потому что молюсь я, чтобы что-то получить для своей жизни.

Как ни странно, но рассмотреть основу рассуждения в логике труднее, чем в молитве. В логике все кажется рассуждением, и потому рассуждению в ней легче спрятаться. В молитве так много всего, помимо рассуждения, что оно становится видимым. Оно словно инородное вкрапление в молитве.

Что делает молитва? Судя по значению самого слова, молясь, мы умоляем, молим, но не только. За то, что мы просим, мы обещаем нечто. Например, что-то сделать или послушание. В общем, идет торг с божеством.

Торг — это договор, а где рассуждение? Там же, где и в произведении искусства, — в выборах путей и средств. В выборах того, что выкинуть, а что оставить, чтобы воздействие было наиболее точным и действенным.

Вдумаемся в то, что же такое исходное рассуждение. Когда я чего-то хочу, я представляю, как это сделаю, создаю образ действия, иду и исполняю его. Тут рассуждать негде и нечего. Подошел, протянул руку и взял. Учитываются лишь желание, возможности и условия земли.

Рассуждение рождается лишь тогда, когда появляется помеха, делающая невозможным этот прямой путь и заставляющая искать обходные. Тогда думание представлением исчерпывает себя, и появляется необходимость в ином способе. В том, который позволит выбрать между возможными путями или способами. Для выбора нужно сравнивать, взвешивать, оценивать, то есть судить и выносить суждения. Так рождается исходная способность рассуждения.

Простейшее рассуждение — это простейший выбор, отвечающий на вопрос: что делать, если исполнить образ, продуманный в представлении — простой образ, — исполнить не удается? Именно с ним и идет сравнение: я могу, условно говоря, подойти и взять. Но: мне мешает нечто. Если на пути исполнения Простого образа помеха, то идти по образу или учесть помеху?

Пойти Простым образом, то есть прямо к цели, всегда можно, но это стоит так дорого, что иногда можно расплатиться и жизнью. Вот о цене выбора и идет суждение. Условно говоря: если пойду прямо, то могу погибнуть. Тогда цель не будет достигнута. Что же делать?

И начинается работа по превращению Простого образа достижения цели в Составной образ решения задачи. Именно поэтому рассуждение привилось, в главную очередь, в математике. Достижение цели через составной образ рассуждения, — это всегда решение жизни как задачи, или решение жизненной задачи.

Вначале одноходовой: мы пойдем другим путем. И там, на другом пути, такой же Простой образ представления, как и на пути отвергнутом. Задача решается как выбор между двумя Простыми образами: Если нет помехи, то образ 1, а если есть, то образ 2. Можно обозначить, как А или Р, используемые логиками.

Но какие бы значки мы не использовали, за ними — образы действия, придуманные в представлении.

Это начало. Сложности начинаются дальше. Но все они ложатся на это основание.

Глава 11. Новина

Новина — это дело или задача, для которых у моего разума нет образов. Только сталкиваясь с новиной мы начинаем по-настоящему думать. Соответственно, появляется и возможность действительно рассуждать. До этого, как считали мазыки, мы просто применяем уже давно продуманные приемы рассуждения:

— если условия не изменились, думать нечего, надо действовать по лучшему образцу;

— если условия изменились немного, надо продолжать использовать тот же образец;

— и только получив от жизни взбучку, мы сдаемся и решаем начать думать, то есть создавать новые образы действия.

Лишь люди с большим жизненным опытом различных колотушек делают шаг дальше и принимают решение не только думать, когда жизнь меняется, но еще и устраивать жизнь так, чтобы лучшие решения были воплощены в устройство быта. Как устроить свою жизнь — это особый разговор, выходящий за рамки этой книги, хотя устроение и производится с помощью рассуждения.

А вот к тому, как думать, когда условия жизни изменились или появилась совсем неожиданная задача, стоит приглядеться. Впрочем, пока в рамках рассуждения. Тут нас ожидает несколько очевидных вещей.

Одна из них: если задача, которую нас заставляет решать жизнь, совсем нова для нас, хочу я того или не хочу, но начать придется с изучения её условий. Но как изучать условия задачи вообще, а условия новины в частности?

Этот вопрос может показаться даже странным: а то мы не знаем, как изучать или описывать условия задач?! Раскрой глаза, да смотри! Раз выжили, значит, умеем.

В действительности же все далеко не так просто. Нужно выбрать меру глубины изучения, то есть понять, когда тебе достаточно для решения. В ловушку неточного описания условий задачи попадают почти все. Кто-то спешит решать, не изучив условия, а потому проваливается раз за разом. Кто-то не начинает решение, не в силах оторваться от изучения, и оттягивает начало дела до бесконечности. Что же определяет меру достаточности?

Точное знание того, что ты хочешь.

Первая очевидность решения Новины — это знание того, что тебе надо в этой задаче и зачем тебе сама эта задача.

Опять странность: задача-то совсем новая, как можно знать, что тебе в ней надо?! Ведь это не задача, которую ты выбрал из учебника математики, это жизненная задача. А значит, ее подсунула сама жизнь. И если ты раньше таких задач не решал, значит, подсунула внезапно, с тобой не советуясь и с тем, что тебе может быть нужно, не сверяясь.

Всё верно, но именно в этом и есть подсказки.

Раз задачу подсунула жизнь, значит, задача эта так или иначе связана с выживанием. И поэтому первое, что проверяет разум, даже независимо от меня: опасно или не опасно принять такую задачу. И если опасно, попросту бежит из нее, спасая мою жизнь. Таким образом, начало работы с Новиной — вне рассуждения.

Оно происходит прямо в разуме с помощью узнавания признаков опасности для жизни. И включением образов бегства, которые могут быть очень разными, вплоть до достойного или светского прощания.

Задачей для рассудка Новина становится только в том случае, если, с одной стороны, она не так уж однозначно опасна для жизни, а с другой, если разум распознал в ней возможность полезности. Полезное надо достигать, даже если есть определенный риск. Это тоже еще дорассудочно, это в самом устройстве разума.

Но вот если разум почувствовал полезность, он начинает строить образы ее извлечения, включая для этого и рассудок. Тут-то и начинается наша задача. И подсказка: если вы ощущаете, что в Новине скрывается полезность, значит, вы уже знаете, что в ней может быть для вас желательно. Это надо только осознать.

Наши цели делятся на явные, или заявленные, и на скрытые. Не в смысле умысла, а в том смысле, что мы их и сами не осознаем. Но при этом разум всегда видит полезность, а полезность возможна лишь для чего-то. То есть для какой-то цели.

Если вы почувствовали полезность Новины, ищите, для чего это может быть полезно. Просто задавая себе вопросы. И будете приятно удивлены, когда поймете, насколько ваша жизнь продумана! Единственное, что надо знать про такое задавание вопросов — они должны вести. «Вести» — означало, что вопросы должны вырастать из ответов. Например, я спрашиваю себя: зачем мне нужно писать эту книгу. Рождается вполне очевидный ответ: чтобы научиться думать. Но из этого ответа выскакивает новый вопрос: а зачем мне это? И так далее, пока не вскроется моя настоящая цель.

Именно такие главные или ведущие цели и определяют глубину и«зучения условий любой новой задачи. Или меру полезности. Определяют же они её тем, что ставят пределы качеству проработки задачи.

Делается это по очевидностям. На основе истот разума. Истоты - это простейшие образы, созданные из впечатлений восприятия, вроде ощущения силы, с которой надо держать ручку в пальцах или ударять по клавишам. Если мне надо взять книгу с полки, я знаю, что для этого надо встать, подойти на два шага, протянуть руку и сжать книгу пальцами. Если я сделаю это через сальто, это с очевидностью будет чрезмерно.

Вот так разум определяет меру любых действий. Он разбивает задачу на части, состоящие из знакомых и незнакомых ему вещей, и все знакомые выверяет по истам, то есть образам-понятиям о соответствующих делах, чтобы не делать ничего лишнего. Это передается и через воспитание: мы смеемся над детьми, когда они делают простые вещи неуклюже.

Незнакомые же вещи мы тоже разделяем на то, что очевидно должно в них быть нам известно, и то, что действительно ново. Например, на каком-нибудь празднике мне внезапно предлагают выйти на сцену и сказать экспромт. Я никогда не говорил экспромтов, и меня это пугает. Я весь собираюсь и думаю о том, что же отчудить, все время, пока иду на сцену. При этом мне кажется, что я целиком занят неожиданной задачей. А в действительности нет, я иду, я отвечаю на улыбки, я машу рукой в ответ на приветствия, я даже слежу за тем, как выгляжу.

Это значит, что мой разум незаметно для меня разбил задачу на части ему известные и неизвестные и все, что можно, решал как бы без моего участия, почти скрыто от меня. В действительности, я, конечно, присутствовал во всем, что делалось, но почти и не осознавал этого, точнее, осознавал лишь краткими вспышками, поскольку был занят главным. И в этом не было рассуждения.

Рассуждение было там, где была новина. И шло оно всегда от поставленной перед тобой цели: если я хочу, чтобы люди посмеялись, то мне надо будет сделать…

Откуда взялась задача посмешить людей, если мне предлагалось «сказать экспромт»? А я не знаю, что такое экспромт. И никто точно не знает. Слово это иностранное, точного значения в русском языке не имеет. Поэтому каждый может вложить в него то, что ему больше хочется. Например — посмешить людей.

И если задача — лишь рассмешить их, она будет решаться одними средствами. К примеру, я могу споткнуться и упасть на сцене. И все будут смеяться, как над клоуном в цирке. Однако цель определяет средства своего достижения — в рамках новины. И мое изучение условий задачи ограничится поиском того, в чем можно запутаться на сцене.

Но если я задам себе уточняющий опрос: зачем мне смешить людей, то может выявиться: ради великолепия. И тогда задача сразу поменяется одним простым рассуждением: если я хочу рассмешить людей, я могу и упасть на сцене, но если я при этом хочу выглядеть великолепным, это недопустимо, потому что как раз великолепия это меня и лишит. Значит, не решит моей задачи.

Зато вполне могло бы решить задачу привлечь внимание девушки или благодарность начальства за то, что сделал вечеринку веселой. Но великолепие потребует иного решения, и мне придется продолжить изучение условий моей задачи. Кроме внешних вещей, вроде устройства сцены, придется обратиться и к своим внутренним возможностям — ведь мне же нужно показать то, что во мне должны увидеть.

К примеру, красоту тела. Или силу и ловкость. Или память, особую способность, вроде художественного свиста или умения глотать шпаги и изрыгать огонь. Может быть, стоит почитать стихи, но еще лучше — сочинить их сходу.

Однако я могу задать себе следующий ведущий вопрос: а зачем мне великолепие? И получу ответ: ради восхищения. Восхищение же — вещь, относящаяся к богам. Вос-хищают, то есть похищают ввысь, те, что живут выше нас… Похищение ввысь — это возможность с богами оказаться на Небесах, то есть вернуться туда, откуда приходят наши души. Восхищение определенно должно вызываться душевным движением.

Значит, рассуждаю я, если я хочу не просто смешить или сверкать великолепием, а восхищать, моя задача будет еще сложнее. Мне нужно показать то, что во мне божественно. А чем боги отличаются от нас? Например, совершенством. Следовательно, мне придется сделать нечто, обращенное к душам, и при этом исполнить его совершенно. Насколько это, конечно, доступно людям. И мой образ «экспромта» еще раз меняется.

На самом деле, это не совсем удачный пример, потому что такие вещи, как совершенство или великолепие, готовятся нами задолго до встреч с подобными задачами. Мы все имеем подобные заготовки про запас, и новое здесь только в том, как их применить, если мы их ни разу не показывали. Или показывали не полностью, поскольку с прошлого раза уже ушли дальше.

Но вот хитрость: большая часть наших новых задач именно такова. Выросши до взрослого состояния, мы осваиваем земную жизнь и её условия настолько, что новое почти перестает встречаться. Точнее, оно, конечно, встречается, но к нему почти всегда применимы образцы, то есть лучшие решения из прошлой жизни. И нам достаточно лишь «подумать», то есть подумать о том, как применить уже имеющиеся инструменты. Даже когда решаются передовые научные задачи, суть решения в том, как с ними справиться уже имеющимися средствами.

Действительно новое изгоняется из той части мира, которая обеспечивает выживание. Там решение совсем новых задач не полезно. Там нужно, чтобы все было отлажено и проверено, поскольку игры с новым — это игры со смертью.

Новое живет именно там, где мы ищем совершенства. Новое — это путь души. Как и совершенство. Поэтому разум стремится перевести все, что связано с телами, в образцы и высвобождает себя для обеспечения душевных потребностей. А вот здесь может быть что угодно, поскольку душа в своих порывах ничем не ограничена. И ей как воздух необходим полет в новое и неведомое.

Поэтому искусство думать о новине можно разделить на два вида: решение новых бытовых задач и душевные порывы к совершенству.

Глава 12. Новые бытовые задачи

В действительности, найти в быту взрослого человека задачу, которая требует рассуждения, совсем не просто. Но еще любопытнее то, что чаще всего, даже столкнувшись с чем-то новым, мы предпочитаем не начинать рассуждение, а просто пытаемся представить себе решение по имеющимся образцам, либо идем спрашивать, то есть учиться.

Более того, даже основная культура воспитания, возобладавшая над человечеством, строит себя на предписании: учиться надо! Нельзя лезть в дело, не научившись. И человечество старательно обучает своих детей, отучая их думать…

Объем знаний, которым обладает человечество, чрезвычайно велик. К тому же он весь хранится в каком-то записанном виде, то есть так, чтобы не помнить. Даже понятие «думать спрашивая», сейчас сильно изменилось. Вместо «найти знающего человека, доку, учителя» теперь работает: найти информацию. Это очень удобно: ты находишь все, что сказано о твоей задаче, и ты уже знаешь то, как это делать. Пусть вчерне, в общем, но у тебя уже есть образ, внутри которого потребуются лишь уточнения. И они, чаще всего, хранятся в каких-то записях. Или в чьей-то голове. Так что надо лишь постараться и найти…

Найти не решение, а ответ! Тут думать нечего, тут надо уметь. Уметь искать ответы вместо решений. Мир стал сложнее, а жить в нем стало проще, причем настолько, что мы отучаемся думать. Во всяком случае те, кто живет жизнью обычного человека, не на пограничье научного поиска и не в искусственно созданных условиях выживания без жилья. В быту думать вредно и даже опасно. И уж в любом случае обходится дороже, чем предлагают рекламные издания услуг и товаров.

Людей такого образа жизни обычно называют обывателями. Мазыки называли их мерзяками, поскольку считали, что жизнь в чистилище по имени человеческое общество медленно вымораживает разум…

И все же, несмотря на беду общества потребления, думаем и рассуждаем мы постоянно. Вот только мелко. На уровне: почему эта лампа не светит? Либо в доме нет электричества, либо она перегорела, либо ее не довинтили. Чтобы найти причину, надо исключить неверные предположения. Начну с простейшего: щелкну выключателем — если зажжется другая лампа, значит, электричество есть. Теперь попробую докрутить эту… И так далее!

Это рассуждение, но такому рассуждению мы научились еще до школы!.. Можно сказать, что это одноходовое рассуждение. Рассуждения сложнее редко удерживаются в головах современных людей!

Рассуждения сложней тоже строятся не на пустом месте. Для того чтобы рассуждение стало возможно, нужны образы. Поэтому любое бытовое рассуждение возможно лишь при наличии необходимых знаний, то есть образов, хранящих знания о мире. Мы не можем рассуждать о том, чего совсем не знаем. Точнее, мы можем рассуждать и об этом, но это будет лишь по видимости рассуждение, а в действительности — домыслы.

Поэтому, хотим мы того или не хотим, но столкнувшись с чем-то новым, что мы хотим решить как задачу, мы принимаемся искать в своем сознании всё, что может нам помочь вести рассуждение. Если такового нет, мы, скорей всего, просто сбежим, уйдем от решения этой задачи. Почему — объяснялось раньше: это новое не имеет отношения к нашим жизненным целям, решать его незачем, поэтому проще оставить его! И заняться главным для себя.

Чтобы решать новины, нужно иметь такую цель! Либо сумасшествие. Поэтому в быту мы не решаем совсем новых задач, мы решаем лишь Относительно новые задачи, и это стоит запомнить, потому что одно это знание колоссально облегчает жизнь!

Итак, появляется нечто новое. Если мы действительно хотим его решить, мы непроизвольно выхватываем из памяти все, что к нему может относиться. И раз это происходит непроизвольно, желающему научиться рассуждать стоит принять это и за правило: появилось новое — собери всё, что может для этого подходить.

А что может относиться или подходить к новой задаче?

Во-первых, образцы подобных решений.

Во-вторых, знание, где об этом спросить или почитать.

В-третьих, описание условий мира, в которых эта задача существует.

В-четвертых, описание собственных возможностей.

И в-пятых, целеустроение. То есть четкое восстановление в сознании той цели или желания, ради которых тебе стоит решать эту задачу.

Последнее, в действительности, постоянно присутствует в сознании, что бы мы ни делали. Но именно поэтому оно, как воздух, как среда обитания, становится невидимым для внутреннего глаза, для ока души. И поэтому мы часто оказываемся неточны в решении своих задач: большая, главная цель всегда разбивается на множество подцелей, соответствующих ступеням ее достижения, и мы исходим из них как из главных целей, пока живем их решением. В итоге делаем много лишнего.

Это происходит потому, что для решения промежуточных задач-целей нужны свои средства, которые этими целями и предписываются. И если этими средствами начать решать не ту задачу, она либо не решается, либо решается очень сложно. Это все равно, как, изучая арифметику в младших классах, попытаться ее средствами решить алгебраическую задачу. Или наоборот — попытаться в старших решить арифметическую задачу алгебраически. Решить, наверное, удастся, но вместо дважды два у вас получится произведение театра абсурда…

Человек, учащийся думать, должен быть точен в рассуждении, что определяется точным выбором средств для решения задачи, а выбор средств зависит от точного осознавания цели, для которой они выбираются.

Как только вы осознали то, ради чего вам может понадобиться решить встретившуюся задачу, у вас тут же произойдет выбор цели. Если вам всего лишь надо написать завещание, не надо выдумывать как собрать свидетелей и приготовить особую, гербовую бумагу, — достаточно пойти к нотариусу, и он за вас все это сделает. Но когда-то люди очень много думали о том, как же передать свою волю потомкам…

Поэтому, если ваша задача целиком бытовая, а вы хотите жить ради чего-то особенного, ради какой-то мечты, вам проще во всех подобных бытовых случаях идти либо по уже имеющимся образцам, либо обращаясь к знающим людям, попросту, нанимая их для исполнения тех дел, которые вы не хотите делать сами. Единственное, что стоит при этом освоить, — это осознанность таких решений и действий. Попросту, — оставаться хозяином всем своим решениям, не давая мышлению делать за себя эти выборы.

Рассуждение потребуется либо там, где спросить не у кого, либо в том деле, которое вы считаете своим творчеством. Там отдавать рассуждение другим — это терять самое сладкое. Рассуждать же о бытовых делах может захотеть лишь тот, кто использует их для обучения рассуждению, либо на их примере учит детей — либо тому, как надо жить легче, либо думать…

Но, допустим, вы оказались вне общества, скажем, в деревне, где нет возможности почитать о нужном и не хочется спрашивать у соседей. И вам нужно подумать. Скажем, как сделать так, чтобы на вашей даче был свет, который проведен, но не горит. Пример столь же простой, как и с лампочкой. Но это потому, что в действительности в быту более сложные задачи почти не встречаются — все давно решено.

Как вы будете ее решать?

Вы сразу прикинете, насколько хорошо владеете электрическим делом. Допустим, вы не электрик, значит, ваши знания — на уровне школьных знаний об электричестве. И с ними лучше бы в это дело не соваться. Такие мысли вас обязательно посетят. После них женщины обычно бегут по соседям, искать умелого мужчину. Мужик же может и решиться на то, чтобы сделать это самому. Но, допустим, вы заехали на свою дачу первыми, и у вас еще нет ни одного соседа. Так что и женщина должна решить: либо жить без света и не кормить детей, либо попытаться решить задачу.

И вот вы решились. Итак, первое: вы знаете, что владеете лишь школьными знаниями об электричестве, и это риск! Но у вас простая задача: сделать так, чтобы в доме был свет. Что вы должны осознать следующим?

Простейшую вещь: ваши знания о том, что у вас плохие знания об электричестве, — это всего лишь знания! Это то, в чем вас убедили в той же школе! В действительности, они плохи только относительно тех задач, которые придумывали учителя, чтобы отсеять тех, кто слабее, и пропустить к высшему электрическому образованию тех, у кого к этому «способности», то есть тех, кто занимается этим с охотой.

То, что ваши знания «недостаточны» для школьных задач, никак не означает, что они недостаточны для задач бытовых, то есть для жизни!

И как только вы это осознаете, а это произойдет непроизвольно, если только вы действительно примете решение и наполнитесь решимостью, как у вас начнется пересмотр того, чем вы в действительности владеете. И вы тут же вспомните то, что видели собственными глазами и что бесспорно: чтобы горели лампочки и работали бытовые приборы, электрический ток к ним нужно подвести. Ток идет по проводам, провода должны быть закрыты изоляцией, потому что ток опасен и может ударить. Поэтому места соединения проводов между собой и с приборами должны быть заизолированы чем-то, что не проводит электричества и не горит, потому что электрический разряд, как молния, может вызывать воспламенение. Лучше это сделать изоляционной лентой. Провода тянут ток от выключателей и от пробок. Это в доме. На улице они тянут его от столбов. Прикасаться к оголенным проводам незащищенной рукой нельзя. Убьет. Все необходимые действия вы так или иначе видели за свою жизнь.

Всё, вам больше ничего не надо. Вы вытащили из своего сознания всё, что вам надо, чтобы восстановить свет. Вы знаете, чем обладаете для решения этой задачи. Теперь вам надо сделать описание условий внешнего мира.

Вы пойдете и осмотрите внешние провода. Если они оборваны, вам не справиться. Само подключение дома к столбу электропередач вам будет не по силам, потому что это потребует особых знаний и способностей. Впрочем, и это можно решить, но уже как особую задачу.

Но вот вы убедились, что проводка исправна и подходит к гусаку — трубе на крыше вашего дома, по которой провод проникает внутрь. Значит, предположительно, ток от линии электропередач в дом идет. Вы подымаетесь на чердак и проверяете, не оборван ли провод там. И так до тех пор, пока не дойдете до пробок. И если он не оборван — счастье. Потому что чинить провод под напряжением — это тоже особая задача. Однако в жизни она чрезвычайно редка.

В нашем случае до пробок проводка исправна. И это значит, что теперь вы либо вкрутите пробки, которые сами же выворачивали на зиму, либо, наоборот, вывернете их. И теперь вы можете делать с проводкой внутри дома все, что захотите — она безопасна! Но сначала надо найти повреждение. И вы его находите. Допустим, мыши обгрызли изоляцию в каком-то месте, и проводку закоротило. Хорошо еще, это не вызвало пожара.

Что дальше?

Дальше надо еще раз посмотреть в себя: сумеете ли вы в этом месте исправить повреждение, допустим, перекусив провода кусачками и вставив заплату? Как кажется, для ваших рук ничего невозможного нет. Кусачками кусать каждая женщина сумеет. Скрутить между собой два проводка четыре раза — тоже. Может быть, сложно обмотать их изоляцией?

Тогда вы приступаете к поиску необходимого: кусачки, провод, изоляция. Допускаем, что и кусачки и изоляция в вашем доме нашлись. А где взять провод для вставки? Берем настольную лампу и отрезаем от ее шнура кусок. Вот и качественная вставка. Теперь выкрутили пробки, хотя их, скорее всего, «выбило», то есть сгорели предохранители, и они все равно не пропускают ток. Тем не менее: выкрутили пробки, зачистили концы, скрутили их с уцелевшей проводкой, замотали изоляцию, вставили под пробку монетку в один рубль, вкрутили ее, и вот он свет!

Эту ночь продержится, а завтра надо покупать новые пробки и вызывать профессионала для качественного ремонта…

Вот пример обычного бытового рассуждения. Мы все проделываем их во множестве, если жизнь нас заставляет. Единственная сложность с подобными новыми бытовыми задачами — это захотеть думать. Если есть желание, мы в состоянии решить любую. Просто на том запасе умения рассуждать, который накопили за жизнь. Поэтому, когда нас учат, нам говорят: ну, посмотри, подумай!

Это означает, что люди видят: мы не можем решить задачу только потому, что не хотим. А хотим, чтобы нам дали готовый образец. Но наше сознание уже имеет все необходимые для ее решения образы. Когда задача действительно такова, что у нас нет образов для ее решения, обучающие нас непроизвольно восклицают: здесь надо подумать! Это означает, что мы вышли на пограничье, где заканчивается бытовая человеческая культура или освоенный мир. И тут мы вступаем в пространство неведомого…

Глава 13. Душевные порывы к совершенству

Земля — слишком маленький мирок, чтобы перенасытить наш разум! Всего за несколько лет человеческий детеныш создает себе такой полноценный образ этого мира, что оказывается в состоянии решить почти любую задачу, которую может подсунуть ему матушка-природа. Ему становится тесно в этих штанишках, и он уходит познавать более сложные миры, называемые обществами. Общества сложней Земли уже потому, что включают ее в себя как место и условие своего существования.

При этом миры-общества любопытны тем, что они как бы искусственные, придуманные миры. Ведь общества и государства складываются на основе общественных договоров, то есть некой культуры, которую разделяют люди. Культура — важнейшая часть обществ, причем, обладая и схожими чертами, она в каждом обществе своя. И значит это, что общество как мир — это огромный образ. Именно в них мы и живем!

Как во снах. Ведь наши путешествия во снах всегда начинаются как путешествия в миры образов, которыми наполнено наше сознание. Души живут в образах как в среде. Поэтому и сознание можно считать средой обитания душ. Конечно, и сознание, и сны, и общества имеют и некую вещественную составляющую, нечто, что может быть превращено в образы, а потом хранить их. Но для искусства рассуждения это пока не существенно.

Существенно же то, что действительно новое и неведомое может встретиться современному человеку лишь в воображении. Хотя я понимаю воображение гораздо шире, чем это принято. Можно сказать, как миры образов. Земля, похоже, уже исчерпана для прямого познания наших органов.

На это можно возразить: наука постоянно открывает что-то новое!

И это верно и одновременно не есть опровержение моего утверждения. Во-первых, наука-то открывает, но она ничего не открывает. Открывают люди. Во-вторых, люди эти на Земле уже давно ничего нового, кроме сущих мелочей, вроде новых видов тли или глубоководных рыб, не открывают. Все, что они открывают стоящего, они открывают в воображении, поскольку неведомое теперь лежит за пределами доступного нашим телесным органам чувств. Настоящие открытия теоретические, то есть созерцаемые в сознании!

Затем открытое уходит из сознания творца в некий вид записи, доступный технологическому использованию, а потом пропадает из его сознания, чтобы вдруг воплотиться в нечто, доступное человеческому восприятию. Или не воплотиться, что бывает чаще, поскольку большая часть предположений ученых оказывается не жизнеспособной. То есть не имеющей соответствий в действительности.

Но важно в этом лишь то, что настоящее открытие или познание нового идет не в действительном мире, а в его образе, где ученый, на основании известного, строит предположения о новом или новых свойствах. И строит он их, отталкиваясь от того, что уже познано. Иначе говоря, даже самое передовое научное открытие ведется как рассуждение о том, что возможно, что может быть, если мы верно поняли законы природы. И идет оно, исходя из уже известного о природе. То есть используя образы, в которых хранятся знания об уже изведанной части мира.

Рассуждение без образов невозможно.

Значит, в какое бы исследование мы ни бросались вместе с нашей отчаянной душой, мы либо должны иметь образы новины, либо исследовать придется не с помощью рассуждения.

Понимание этого облегчает использование рассуждения в любых условиях. Просто потому, что, осознав это, вы либо ищете уже имеющиеся образы того, с чем столкнулись, либо должны будете их создать, чтобы было из чего строить рассуждения. Но это в том случае, если наша задача — познание мира.

Однако ради познания живет наука. Человечество живет ради выживания и лучшей жизни. Поэтому рассуждение не ученого, рассуждение обычного человека строится иначе: оно всегда есть решение задачи, с которой я столкнулся. И задачи вполне земной. Про это я писал в предыдущей главе.

В этой речь про тот вид рассуждения, который может вести душа в своих порывах в неведомое. И это кажется весьма непростым. Потому что мы сразу же предполагаем, что в неведомом всё неведомое. Очевидное и, как кажется, совершенно неоспоримое утверждение. От него даже повеяло той узколобой логикой, которой болели греческие философы: раз это неведомое, значит, оно должно быть неведомым по определению. А что такое неведомое? Это то, что ты совсем не знаешь!

Из подобных игр с понятиями рождались и софистика, и диалектика, и логика. Эти рассуждения верны лишь формально, то есть в рамках тех образов, из которых складываются. Однако жизнь не приняла логику, и она не используется людьми для решения бытовых задач. Просто потому, что логика неверна, а значит, бесполезна. И это мы все прекрасно чувствуем.

В действительности же в неведомом определенно есть одна известная составляющая: это ты! Точнее, твоя душа. Условно, даже весьма условно известная! Отнюдь не по канонам научного знания. И все же известная. И, главное, определяющая, чего ты хочешь и как тебе двигаться. Душа — это порыв, это самодвижущийся источник жизни и движения. И она рвется в миры образов, то есть миры мысли, и, кстати, движется она там со скоростью мысли.

Иными словами, миры эти — ее родная среда. И чем они разнообразней и сложнее, тем это больше нам по душе. Знаком потребности души в сложных и неведомых мирах является то, с каким наслаждением мы читаем и смотрим различную фантастику и фэнтеси. Душа явно нуждается в том, чтобы выходить за рамки уже изведанного мира Земли и попадать в сложные ловушки иных миров. Зачем?

Затем, чтобы достичь совершенства!

Это очевидно, и это так же ведомо внутри неведомого, как и само присутствие души. Более того: попадая душой в неведомое, мы точно знаем про себя, что либо будем неуязвимы в этом новом мире, либо нас что-то зацепит и постарается улучить. Уязвимы мы бываем только внутренне, то есть тогда, когда в душе есть нечто, что отзывается на искушения. И все ловушки, в которые попадают души в мирах, придуманных человечеством, как-то цепляют нас за душевные несовершенства.

Конечно, мы можем допустить, что где-то есть условия, в которых гибнут даже наши бессмертные души. Но пока я говорю психологически, то есть с той точки зрения, которая позволяет использовать опыт, обретаемый нашими душами в их путешествиях для жизни и работы над собой. И мне все равно, в каких мирах путешествует моя душа, но использовать ее опыт я хочу здесь, где живу.

Поэтому я допускаю и принимаю, что души могут выходить из тел и делают это гораздо чаше, чем мы привыкли думать, принимаю и то, что большая часть душевного опыта обретается в воображаемых мирах. Независимо от того, где этот опыт обретен, для души он действительный и позволяет мне совершенствоваться и менять свою душу, очищая и обучая ее. Вот этот взяток уже нисколько не воображаемый.

И с этой точки зрения мир гораздо шире, чем описывает естественнонаучная картина, и гораздо полезней для нашей жизни. Все миры моей души есть среда ее совершенствования. А душа, похоже, бывает в очень больших и разных мирах!

И бывает она там как некое тело, которое движется и воспринимает. Вот это и определяет то, каким должно быть душевное рассуждение. Душа может создавать образы тех миров, в которых бывает. Но образы эти плохо понятны моему разуму, как это бывает с образами сна. Просто потому, что они создаются в иных разумах, творящихся моей душой для тех миров и им соответствующих. Использовать иные разумы души этот разум не умеет, поскольку ограничен образом этого мира.

Тем не менее, наши сны явно показывают, что мы довольны собой, когда решаем задачи иных миров. Мы даже гордимся теми решениями, которые там находим. Проснувшись, ощущаем их бредом…

Но душа может решать задачи там не только в образах! Она может решать их своим движением!

И это очень важно. В сущности, это означает, что мы можем рассуждать движением, хотя бы движением душ. Но оно прямо передается на тела, и, значит, это просто движение, но какое-то особое движение. Какое?

Позволяющее преодолеть помеху на моем пути. Это как боец, стоящий на твоей дороге и не пускающий тебя. Скорость боя с хорошим бойцом настолько велика, что "использовать логику или формальные приемы рассуждения там просто невозможно. И все же мы успеваем рассуждать, как если бы говорили сами себе: если я нанесу прямой удар, он уклоняется вбок и нанесет удар снизу, значит, надо сразу приготовить защиту от удара снизу и отбить его. Но тогда он может пойти в захват, значит, мне надо при этом слегка присесть…

В бою такие просчеты ведутся как бы в уме. На самом деле мы проигрываем их в образах движений, где слегка играем образом себя и образом противника внутри образа мира, чтобы учитывать природные условия. Так это видно. Но за этим просто клокочет поток движения, испускаемого душой. Именно эти движения выскакивают из нас «хоботами», как называли мазыки, и проверяют стоящую передо мной преграду на плотность.

Мы течем по мирам комком движения и протекаем там, где плотность ниже. Мы постоянно ищем, как стечь с жесткого и плотного в мягкое и податливое. И именно этими выборами ведем рассуждение душ, потому что весь разум состоит из выборов. Или, как говорили мазыки, навивается, как стожок вилами.

Соответственно, вилами или вилками выборов движется и рассудок в своих рассуждениях. Попытка записать это движение в виде формальных знаков логики была великим шагом человечества к познанию самого себя. Она излишне захватила наше воображение и удерживает его на самой себе, что является ловушкой. Но это — пена, это лишь издержки великого прорыва к духовному миру. Живое осталось внутри, и оно по-прежнему есть в каждом рассуждении, даже логическом и формальном.

Живое — это душевные порывы к совершенству.

Заключение живых рассуждений

Живое рассуждение совсем не похоже на рассуждение логики. И я начинаю понимать, почему логики, чем дальше, тем меньше говорят о том, что логика — наука о рассуждении. Она действительно ушла от рассуждения к чему-то иному, скажем, к произведению формальных действий со знаками и предложениями. С живым рассуждением логику связывает лишь то, что эти искусства используют схожий материал и некоторые приемы выстраивания последовательностей образов.

Очевидно, логика вырастает из живого рассуждения, но развивается как самостоятельная ветвь рассуждения, углубляясь до такого состояния, что рассуждение лишь угадывается в ней. Как алхимия лишь угадывается в химии, а физика греческой философии в физике современной. В общем, эти дети совсем не похожи на своих родителей.

Это понятно и очевидно.

Хуже обстоят дела с тем, как научиться рассуждать. И как научиться думать рассуждая. Можно сказать, что эта задача ставит меня в тупик: трудно учиться тому, что и так умеешь. А еще точнее: тому, чем владеешь как свойством или качеством.

Но ведь и я сам и многие другие люди ощущаем, что плохо умеем рассуждать, и хотим рассуждать лучше. Это определенно отражает какую-то действительность. Попросту — соответствует истине.

И в то же время это обман, точнее, самообман.

Способность рассуждать естественна в рамках той культуры, которая нас взращивает на Земле. Она связана с условиями земной жизни и сложностями выживания в человеческом обществе. В основе ее лежит ощущение непременности причинных связей всего в этом мире и человеке. Лучше: непременности причин и следствий. Если есть причина, то будет и следствие.

Это же знание когда-то породило первобытную магию. Видя, что определенные причины вызывают определенные следствия, человек начал изыскивать действия, которые могут быть причинами нужных ему следствий. Тогда и родилось исходное понятие о точном рассуждении. Рассуждение, как свойство человеческого разума, магично. Владеющий им в совершенстве может перейти в иное состояние духа, он может стать чародеем и даже волшебником…

И для этого не надо учиться. Для этого надо лишь очистить свое сознание от помех естественному рассуждению. И это всё! По крайней мере, в рамках земных условий существования.

Правда, мазыки говорили об особом способе жить, который назывался Ведогонью. Когда ты уходишь в Ведогонь, ты начинаешь путешествовать по иным мирам. И там может потребоваться иной разум и иное рассуждение…

Но это выходит за рамки моей книги. Об этом и о прикладном освоении рассуждения я намерен говорить особо.

Часть IV. ИТОГИ РАССУЖДЕНИЯ

В этом небольшом разделе я хочу попробовать описать и понять, как же в действительности происходит рассуждение. Не логическое, а простое, бытовое рассуждение, которое доступно каждому и используется каждый день.

Бытовое рассуждение, безусловно, шире, чем рассуждение логическое. Суть того сужения, которое было произведено творцами логики, начиная с Аристотеля, выразил знаменитый логик девятнадцатого столетия Христоф Зигварт, определяя основания своей Логики:

«Итак, из приводимых грамматикой предложений мы предварительно устраняем все те, которые, как выражающие повеление и желание, содержат в себе индивидуальный и не подлежащий перенесению момент; далее, все те, которые хотя и содержат утверждение, но не устанавливают его как истинное, как вопросительные предложения, или те, что выражают только предположение или субъективный взгляд. Насколько последние предложения могут иметь значение как подготовление к суждению — это может выяснить лишь позднейшее исследование.

Но все предложения, действительно содержащие высказывание или утверждение, составляют предмет нашего исследования, безразлично, чего бы они ни касались. Мы примыкаем, таким образом, к пониманию Аристотеля и отвергаем отличие так называемого логического суждения от других утверждений…» (Зигварт, с. 38–39).

Если вдуматься, то сужение предмета логического рассуждения по сравнению с обычным рассуждением даже двойное: сначала от бытового общения логик сужает предмет до грамматики языка, а затем из всей широты грамматических возможностей исключает все, что ему не подходит. Не подходит же всё, что не относится к суждению.

Но суждение — это важнейшая составная часть понятия «рассуждение». Так что всё выглядит чрезвычайно оправданно. Но когда мы задаемся вопросом о том, что логика понимает под суждением, то понимаем, что это понятие тоже сужено до заявления об истинности: если такое заявление содержится каким-то образом в высказывании, значит, это суждение и предмет логики…

А что в действительности?

Глава 1. Суждение или утверждение

Суждение бесспорная часть рассуждения. Правда, я предполагаю, что научное понимание того, что есть суждение, гораздо уже народного. Наука вообще выхолащивает живой язык до «форм», которые ей удобны для ее игр. Она делает из народных понятий своего рода кубики, на которых прежние значения лишь обозначены и едва угадываются в рисунках на гранях. Зато из таких кубиков удобно лепить свои здания, убеждая, что они истинны. Ведь так похожи!

Кубики научных построений действительно лишь похожи на исходные народные понятия, из которых сделаны. При этом даже народные понятия, безусловно, есть лишь знаки чего-то действительного. Они — всего лишь отражения, тени на стенах пещеры. Они не есть то, что в них описывается или обозначается. Они — лишь способы указать на нечто настоящее.

Но эти способы обладают одной чрезвычайно ценной чертой — они создавались веками, а то и тысячелетиями. Это значит, что они веками проходили проверку на соответствие действительности и накапливали способность одинаково пониматься всеми членами языковой общности. Если народ дал чему-то имя, то эта вещь обязательно существует. Хотя бы как образ, живущий в сознании всего народа.

Научные понятия, особенно заимствующие какие-то народные имена для обозначения своих предметов, искажают язык. Они либо говорят о каких-то «предметах», которые существуют лишь в воображении ученых, либо приписывают уже устоявшемуся имени новые значения, тем самым запутывая понимание. Беда эта, безусловно, связана с молодостью и чрезвычайно быстрым ростом науки. Так сказать, болезнь роста. Плохо в ней лишь то, что наука безжалостна к своим предшественникам и недальновидна…

Но, как бы там ни было, логика использует в качестве основных своих кирпичиков суждения, считая, что они складываются в предложения. При этом создается ощущение, что «предложения» логики — это то же самое, что предложения языка. Однако приводившееся мною чуть раньше высказывание Зигварта показывает: предложения логиков не соответствуют грамматическим предложениям, то есть тем предложениям, которые изучают языковеды.

Предложения логиков — это особое построение из кубиков суждений, определяемое целью логики. Но вот беда: что такое эти суждения, еще тоже надо понять, потому что есть ощущение, что они тоже обозначают не то, что я понимаю под этим именем попросту.

Начать с того, что в качестве исходного логики берут некое понятие, введенное Аристотелем, к примеру, то его рассуждение из Аналитики, где он говорит о том, как «два понятия соединяются в суждение». Аристотель совершенно определенно не говорит этих слов, просто потому, что он говорит на греческом и использует какие-то слова своего родного языка. И даже не важно какие. Важно лишь то, что я не могу быть уверен, что логики верно его поняли. Такое сомнение весьма оправданно, если вспомнить те мучения, которые они же испытывали с пониманием греческого логоса.

Кто-то из переводчиков посчитал возможным сообщить, что Аристотель говорит о суждениях, и вот рождается культура, использующая понятия «суждение», но точно ли такое использование? А если оно не точно, то, безусловно, эта неточность сказалась во всей ткани последующих логических рассуждений. Приведу пример подобной неточности, которая сказывается на смысле всего сочинения. Известный наш логик Михаил Каринский начинает свою «Логику» 1884 года утверждением: «Логика есть наука о познании» (Каринский, Логика, с. 181). Многие другие логики до и после него так не считали, но это не важно. Важно: оказывает ли это основоположение влияние на рассужцения Каринского? Очевидно!

Заявив это, он определенно поставил себе цель написать логику как часть теории познания. А если так, то оказывает ли сам подход влияние на то, как Каринский понимает орудия, которыми пользуется? Например, что такое предложение для познания? Или что такое суждение для познания? Судите сами:

«Форма, в которой выражается наше познание, есть суждение…» (Там же, с. 183).

Каринский всего лишь хотел вписать логику в теорию познания, но вот познание уже воплощается в суждениях… Верно ли это утверждение? А если верно, то правомерно ли здесь использовано понятие суждения? Возможно, в какой-то мере и верно. Но то, что при этом оно использовано гораздо уже, чем существует в жизни, очевидно. И знания наши выражаются не только в суждениях, и суждения наши могут быть не только выражениями знаний, но, к примеру, мнениями или предположениями.

Мнение — это не знание, а выбор возможности. Выбрав, человек считает возможным исходить из того, что сам же сказал, как из описания действительности. Но в итоге лишь уходит от нее. Как это происходит с верующим, даже если он верует в науку. Вера — тоже строится на суждениях, но есть ли под ними знания? Если вдуматься, то однозначно и исходно нет, поскольку вера и нужна, чтобы отменить знания.

Понятие суждения сужено логиками до перевода какой-то мысли Аристотеля, а не взято из живого русского языка. Это очевидное сужение понятия. И все же, если оно и уже бытового, оно, по крайней мере, хорошо проработано для понимания, и определенно присутствует в бытовом понимании суждения. Поэтому вполне можно начать с него, как с ядра понятия о суждении, а потом добавить к нему те черты, которые были исключены логиками.

Логический словарь Кондакова определяет логическое суждение:

«Суждение — форма мысли, в которой утверждается или отрицается что-либо относительно предметов и явлений, их свойств, связей и отношений и которая обладает свойством выражать либо истину, либо ложь».

Странная «форма мысли», наверное, обозначает просто образ. И я переведу всё это логическое крючкотворство на простой русский язык КИ-психологии: суждение есть образ. Образ этот двойной. В нем есть некое содержание, которое можно назвать высказыванием о предметах или явлениях. И оценка.

Оценка эта звучит в суждении и может быть высказана, а может и не высказываться, но подразумевается и понимается. Логики считают, что в суждении мы выражаем либо истину, либо ложь. А в действительности, мы выражаем лишь свое отношение к тому, что говорим в этом высказывании: я считаю, что это так, то есть соответствует действительности. А иногда: я исхожу из того, что об этом так принято говорить.

Например, классический пример из учебников логики, объясняющий, что такое суждение: «железо — это металл». Говорящий напрочь не знает, металл ли железо. Понятие «металл» совсем недавно, каких-то пару-тройку веков назад вошло в русский язык. Поэтому состояние сомнения в том, что заявляешь такое, живо в нас еще до сих пор. И мы еще чуточку напрягаемся, делаем усилие, чтобы вспомнить, так ли говорим: железо — это металл… э-э… или материал, кажется… в общем, нас учили в школе называть все подобные вещи металлами!

Является ли утверждение, что железо — металл, выражением познания или знанием? Наверное. Но знанием чего? Знанием того, что железо — это металл? Или знанием науки, в частности, химии и физики? То есть знанием способов говорить? И не надо попадаться в ловушку языка, утверждающего: какая разница, какое это знание, главное, что в общем утверждение логики верно — это в любом случае знание!

А что такое знание? И какую цель мы преследуем? Усыпить себя, найти возможность жить спокойно? Или же познать действительность и познать себя? Если вопрос действительно об истине, то знания действительности и знания способов говорить о ней — это совсем, совсем разные знания! Они лишь хранятся в нашем сознании в одном и том же качественном виде — в виде образов, имеющих содержания. И в силу этого одинаково называются знаниями. Но назвать знаниями мы можем что нам вздумается, например: я считаю тебя, читающего эту книгу, дураком, и теперь это мое знание!..

Это не знание, это хамство.

Вот и утверждение, что железо — это металл, — не знание, а хамство. Потому что знанием будет понимание, что утверждение «железо — это металл» надо считать договором о том, как обобщенно называть определенные вещи или предметы. И если я принимаю такой договор, я имею о нем знание. НО! Но не знание о вещах, а знание о том, как говорить о вещах!

А это значит, что высказывание «железо — это металл» не есть суждение, а есть утверждение. Утверждение — это такое же определенное и важное языковое явление, как и суждение. Но оно направлено не на то, чтобы выразить оценку, то есть судить, а на то, чтобы договориться о способах выражения своих мыслей в речи.

Утверждение утверждает такой договор. Является ли оно предметом логики? Если приглядеться к логическим примерам, они почти все состоят из утверждений, а не из суждений. Но при этом логики вопиют, что изучают то, что обладает свойством выражать истину или ложь. То есть содержит оценку. А утверждение не содержит оценки. Оно договаривается, полностью выражая собой основной силлогизм всей логики S есть Р.

Этот силлогизм верен. Я могу сказать: этот предмет есть металл, — и в моем высказывании может быть суждение, да я и сам добавлю: сужу вот по таким-то признакам. И тут же появляется возможность ошибиться: я не учел еще каких-то признаков, а предмет оказался чем-то иным. Силлогизм S есть Р определенно выражает суть суждения с «формальной стороны», но не различает суждение от утверждения. В нем отсутствует знак именно для выражения отношения к истине или лжи.

Но еще хуже, в нем, как и во всех формальных построениях логики, отсутствует возможность различать истину от истинности. Действительно ли мы высказываем в суждениях истины? Или же отношение к истине и лжи означает, что задача суждения показать, что я лишь хочу, но не считаю свое высказывание верным? Иначе говоря, что даже когда я объявляю, что мой приятель дурак, я все время знаю, что я не могу этого в действительности знать.

Я лишь хочу, чтобы это было принято тем, кому я об этом говорю, скажем, остальными моими приятелями, как основание для определенного отношения и, значит, поведения. Поясню: если я скажу: мой приятель дурак, — логик будет проверять, истинно или ложно это утверждение, то есть выражает ли оно действительность. Мое высказывание, безусловно, есть суждение. И оно верное суждение, если судить по определенным поступкам моего приятеля. Но может ли оно быть истинным?! Как можно определить состояние дурака — медицинским обследованием?

Единственный способ — культурный, то есть оценка по обычаю. А обычаю глубоко наплевать на истинность этого утверждения, ему важно лишь то, как выживать рядом с этим человеком. Поэтому живой язык вполне способен жить с абсолютно нелогичными высказываниями, вроде: наш дурак — не дурак! И добавить: убил бы гада!

Мое высказывание несет в себе не истину, а истинность. Оно не описывает какую-то действительность мира, оно лишь обращается к оценке слушателей, которые проверяют его на непротиворечивость и на соответствие их собственным представлениям. Ответ на суждение бытовое может прозвучать: ты ошибаешься, в действительности всё было не так. Но может и: ты врешь!

Ошибка, в которой есть несоответствие действительности, есть ошибка в знании истины. Ошибка лжи — ошибка в истинности высказывания. Но это лишь попытка договориться о способах говорить. Это мелочи.

Главное — логик увязает в проверке суждений на соответствие истине или истинности. Народ использует суждения совсем для других целей. С их помощью он либо выживает в этом мире, либо строит лучшую жизнь для своей души. И это принципиальное отличие суждений логики от — суждений живого рассуждения.

Логики потому и не помнят, что суждения как-то связаны с рассуждением, что их суждения действительно не есть — суждения рас-суждения. Они говорят о совсем ином предмете.

Глава 2. Утверждение

Иногда логики пытаются видеть суждение расширительно, как Христов Зигварт:

«Предложение, в котором нечто высказывается о чем-то, есть грамматическое выражение суждения» (Зигварт, с. 45).

Это, кажущееся вполне понятным и приемлемым заявление, в действительности, возмутительно. Можно ли сказать, что Зигварт вкупе со своими русскими переводчиками высказал «суждение», выполненное в форме предложения? Узнает ли наше языковое чутье в приведенной выдержке суждение? Ведь Зигварт явно высказывается о суждении или предложении.

Скорее, это высказывание Зигварта есть утверждение, Зигварт утверждает, что предложение, в котором нечто высказывается о чем-то, есть суждение, хотя оно и не суждение. Ему будто безразлично, каким словом это назвать, что и возмущает в человеке, присвоившем себе право учить других точности.

Думаю, Зигварту действительно до какой-то степени безразлично, как говорить, хотя всегда есть опасение, что текст искажен переводчиком. Но даже если это сделал переводчик, он был русским логиком, и это значит, что для русских логиков вполне приемлемо уже приводившееся мною высказывание Зигварта:

«Мы примыкаем, таким образом, к пониманию Аристотеля и отвергаем отличие так называемого логического суждения от других утверждений…» (с. 39).

Логическое суждение оказывается для логиков подвидом утверждений. Но никто из них не удосужился дать определение столь важному понятию, что является признаком некоего академического хамства. Логический словарь Кондакова знает «утверждение по посылке», «утверждение по следствию» и «утвердительное суждение», но не подозревает, что все они включают в себя утверждение. А «утвердительное суждение» оказывается «суждением, в котором отображается связь предмета и его признака (например, "Все металлы имеют характерный металлический блеск")». И всё!

Стало быть, когда я что-то утверждаю, я отображаю связь предмета и его признака? А если я утверждаю символ веры или столп истины?

Я уже начинал исследовать понятие утверждения в предыдущей главе, но описал только одну его грань, выражающуюся в договоре о том, как говорить. Но это, очевидно, не исчерпывает всего понятия. Поэтому я хочу присмотреться к нему глубже.

Вернусь к определению суждения, сделанному Зигвартом, которое, будь определение верно, само оказывается не определением, а суждением. Я уже сказал, что мое языковое чутье совсем не узнает в нем суждения, но, скорее, узнает утверждение. Однако и это далеко не точно.

В действительности же это лишь пожелание, в котором ни один логик, доступными ему логическими средствами, не обнаружит никакого изъявления желания. А значит, вынужден будет признать это суждением, если будет строго следовать «логике» Зигварта. Но это лишь пожелание! Зигварт хочет, чтобы мы приняли и утвердили его предложение считать суждением любое предложение, в котором нечто высказывается о чем-то. И это пожелание не так уж однозначно было принято всеми логиками.

Возмутительность этого в том, что Зигварт не удосужился объяснить, о каком суждении он ведет речь. Он просто устал от сложностей живого языка и очень хочет свести его к каким-то простым и понятным «строгим формам». В сущности, он говорит: давайте мы будем считать суждением любое предложение, в котором нечто высказывается о чем-то. Единственное, что может оправдать его заявление, это понятие высказывания, если окажется, что высказывание есть способ явления суждений. И что явление желаний, чувств, возмущений не есть высказывание.

Однако Зигварт не счел нужным ни дать определение понятию высказывание, ни объяснить, о каком именно суждении он ведет речь. Поэтому это его заявление противоречит тому, что он сказал чуть раньше о том, что из всех видов предложений «предварительно устраняет все те, которые, выражают повеление и желание».

Но Зигварт не был бы большим логиком, если бы не чувствовал сложность этого понятия. Поэтому он сначала ставит границы своего исследования суждения, уточняя, что предложение, в котором нечто высказывается, «…первоначально является живым актом мышления…» (Там же). А затем незаметно меняет определение:

«То, что является перед нами как суждение, то есть в форме высказанного предложения, содержащего утверждение, прежде всего есть готовое целое, некоторый законченный результат мыслительной деятельности» (Там же).

Как видите, суждение оказывается предложением, содержащим утверждение. Но я уже показывал: утверждение не есть суждение. Утверждая, мы договариваемся, пусть даже принуждая, требуя, считать нечто чем-то. Если вглядеться, то, утверждая, мы договариваемся о мировоззрении, то есть о том, как нам видеть и описывать мир.

Высказывая утверждение, мы утверждаем.

Это не имеет отношения к миру, он доступен лишь божественному творению, зато это относится к тому, что доступно творению человека — к образу мира. Значит, мы утверждаем части образа мира, делая их путем договора приемлемыми для всех людей нашей культуры.

Высказывая суждение, мы судим.

Большей частью об истинности нашего знания мира. То есть высказываем убеждение, что он действительно таков, как мы его видим. В суждении есть суд, а значит, и некий выбор, который мы принимаем в отношении обсуждаемого предмета. Утверждения относятся к способам говорить о мире, суждения — к поведению в мире или к действиям в мире. Именно поэтому суждения имеют отношение к истинности, а утверждения к согласию. Суждение может быть ложным, а утверждение только неприемлемым.

Утеря этих естественных значений слов русского языка, есть проявление детско-научного хамства и катастрофическое обеднение языковых возможностей, как и возможностей понимания…

Что же делает возможным такую странную ошибку? И то, и другое может быть превращено в знание, чем уравнивает суждение и утверждение. Зигварт это и показывает, тем самым определяя действительный предмет своей логики, говоря о суждении как о законченном результате мыслительной деятельности:

«Результат этот как таковой может повторяться в памяти, он может входить в новые комбинации, путем сообщения его можно передавать другим, его можно на все времена закрепить в письменной форме. Но это объективное бытие и это самостоятельное существование, благодаря которому мы обыкновенно говорим, что суждение высказывает, связывает, разделяет, есть простая видимость…

Но так как мы собственно хотим говорить, суждение как таковое имеет свое действительное существование только в живом процессе суждения, в том акте мыслящего индивидуума, который совершается внутренне и в определенный момент» (Там же).

Действительно, как только мы приняли, что суждение истинно, мы запоминаем его, и оно превращается в «знание о мире». Теперь, когда мы его повторяем, в нем пропадает суд, мы перестаем оценивать его как истинное или ложное, мы его просто помним. Как помним то, что Волга впадает в Каспийское море. В чем тут сомневаться?! И что тут утверждать? Это знание.

Однако и знание и суждение могут быть ложными. А утверждение?

Язык вполне принимает выражения, вроде: это ложное утверждение. А это утверждение — истинно! Но оправданны ли такие словоупотребления? И являются ли они естественными для русского языка? Ведь они вполне могли возникнуть как искажения обычного языка, став со временем языковой нормой. Мы, например, до сих пор не можем сказать: это заявление ложно, хотя можем: это заявление — ложь! Иначе говоря, язык точно отражает суть: содержание заявления может быть ложью, но само заявление не ложно и не истинно, оно просто есть. Оно — способ явить нечто.

Язык постоянно течет и развивается, порой анекдотично. Сейчас стало привычным выражение: по товарищу Иванову могу сказать следующее… По-русски надо бы сказать: о товарище Иванове, — но «по» стало, как говорят языковеды, нормативным. Как это случилось? Наследие репрессий и Гулага. Во времена, когда люди пропадали и были только дела и номера, о людях говорили как о деле номер такой-то. Дело было лишь папкой с бумагами. Но это совпадало с обычным выражением: по делу могу сказать следующее. Вот и по делу Иванова и по Иванову стало одним и тем же.

То, что язык хранит какие-то привычные нам выражения, не означает, что они соответствуют самому языку. Они могут быть и уродами. Может ли утверждение быть ложью или это тоже урод, сочиненный безграмотными чужаками в родной стране, кем и были наши ученые последние века?

Я утверждаю, что утверждение не может быть ложью. Что я делаю при этом? Я вовсе не пытаюсь сказать, что в мире есть вещь по имени утверждение, и поэтому ее существование — это данность. Тогда бы я сказал: я вижу, что в языке существуют некие способы выражения того, что происходит в сознании и разуме, которые принято назвать утверждениями. Эти способы — есть данность человеческого сознания, и в этом смысле они так же бесспорны, как и луна или звезды. Поэтому мое видение истинно, то есть соответствует действительности.

Но я не говорю о том, что вижу или наблюдаю.

Я говорю, что я утверждаю. И это рождает соблазн усомниться и поспорить, потому что я человек, а не природное явление, и со мной можно спорить. Хотя бы потому, что человеку свойственно ошибаться.

Но если я ошибаюсь, мое утверждение ложно, но не ложь. Ложь — действие намеренное, имеющее целью ввести в обман. А ложность — это понятие научно-логическое, созданное искусственно, чтобы показать, что некие утверждения не соответствуют действительности. И если бы быть точными в выражениях, сказать надо было бы, что мое утверждение неверно, в том смысле, что оно не соответствует тому, что есть. Но производное от лжи — действует сильнее. Поэтому ученые предпочли условно говорить о ложности.

К тому же на все это накладывается совершенно бытовое использование выражения «я утверждаю» в корыстных целях, когда человек «утверждает» нечто, чтобы оклеветать другого: я утверждаю, что предатель именно он! Когда ты действительно знаешь, кто предатель, ты не будешь утверждать. Утверждают тогда, когда надо убеждать. Значит, такое утверждение — это домысел. Но сильный или даже силовой домысел: поскольку у других нет своего мнения об этом предмете, будет принят наиболее убедительный взгляд.

Вот мы и начинаем утверждать свое мнение, как нечто общее для всех, то есть основание для вынесения суждений!

И как бы путанно ни складывалась судьба выражения «утверждение», но даже в этом примере видно: утверждение делает нечто твердым, точнее, твердью. Или устанавливает нечто в твердь, чтобы оно стояло прочно. Но твердь эта отнюдь не земная. Все происходит в сознании. Значит, это твердь, обеспечивающая наши общение и речь. А это — Образ мира.

Образ мира — это основа и выживания и мировоззрений. Мировоззрения могут меняться за время жизни. И меняются они именно так: появляется новое основание для рассуждений и мнений, и мы начинаем видеть мир иначе. Например, хорошо относились к человеку, но кто-то заявил: я утверждаю, что он предатель, — и мы невольно начинаем сомневаться в этом человеке… Мы начинаем видеть его сквозь это утверждение, а значит, начинаем видеть кусочек мира с другой точки зрения или смотрения.

Если мы хотим быть точными при рассуждении, нам придется либо договориться об используемых словах, либо восстановить их исходные значения, насколько это возможно. Возможно далеко не всё. Но определенно видно: утверждение не есть суждение, как не есть заявление или объявление. И даже если есть утверждающие суждения, они состоят из двух частей: суждения, выносящего оценку явлению, и утверждения, предлагающего принять эту оценку в качестве основания, тверди для последующих рассуждений. И самое главное, для последующего общения и поведения.

Глава 3. Предложение и высказывание

Если уж пытаться действительно понять рассуждение, его надо понимать внутри той цельности, к которой оно принадлежит. Раньше однозначно считалось, что логика относится к речи. Но последние века логики вслед за психологами предпочитают говорить о мышлении.

«Мышление» психологов, как я показывал раньше, — это такая подловатая хитрость, заменяющая разум, рассудок и ум. Вроде бы упрощающая, но отнюдь не познание действительности, а жизнь ученого. Как можно упростить познание того, что есть, отказавшись познавать большую его часть?

Вот и «суждение» логиков такая же подмена разнообразия действительности на единую свалку мусора. Суждение, которое не суждение, уже само по себе уводит от истины. Но если оно к тому же включает в себя утверждение и множество других действий, его задача — не только увести, но еще и запутать.

Логики утверждают, что их предметом являются предложения, составленные из суждений. Это определенно уход от изучения того, что происходит в «мышлении», к тому, что являет себя в речи.

Сам по себе он не страшен, надо только отдавать себе отчет, что мы продолжаем изучать то же самое, но не прямо, а в явлении. То есть так, как это скрытое нечто являет себя, делает явным в речи, потому что этот переход рождает свои сложности.

Первая из них заключается в том, что никаких предложений не существует. Это образ, сочиненный грамматиками. Ему не соответствует никакая действительность. Самое большее, что могут предложить языковеды в качестве определения предложения, записано в первом томе огромного академического труда «Грамматика русского языка», выпущенном в 1952 году под редакцией академика Виноградова:

«Наша речь расчленяется прежде всего на предложения, каждое из которых, являясь более или менее законченным высказыванием, выражает отдельную мысль» (Грамматика, с. 9).

Ни лучших определений, ни истории появления этого понятия в общедоступных книгах по русской грамматике нет. Создается впечатление, что словом «предложение» просто перевели какой-то латинский или немецкий термин, когда в восемнадцатом веке впервые пытались освоить эту науку. Подходящих имен для творения языкознания сразу найти в русском языке не могли и приписали чужие значения обычным русским словам, вроде предложений, имен, глаголов.

Ну, как соотносится с действительностью понятия «имя» словосочетание имя существительное? Или имя прилагательное? При чем тут имена вообще?! Да просто надо было хоть как-то обозначить эти существительные и прилагательные, дать им имя для грамматического описания, вот и дали имя имя.

Это было великой революцией, потому что даже такой ущербный и искажающий русский язык способ описания позволил хоть как-то изучать тот же самый язык, который, кстати сказать, еще далеко не изучен. Тот же академик Виноградов писал всего полвека назад:

«Объем и задачи грамматики не очерчены с достаточной ясностью. Приемы грамматического исследования у разных народов очень разнородны. Так в грамматике современного русского языка разногласий и противоречий больше, чем во всякой другой науке. Почему так?

Можно указать две общие причины. Одна — чисто практическая. Грамматический строй русского языка плохо изучен. Освещение многих грамматических вопросов основывается на случайном материале». (Виноградов, Русский язык, с. 13)

Грамматика — это всего лишь «учение о строе языка», как определяет Виноградов (Там же, с. 14). Но это далеко не верное определение. Скорее, это пожелание языковедов, чтобы их дело стало учением. А в действительности, грамматика, как и логика, не должна быть предписывающей, нормативной наукой. Строй языка естественно присущ языку. Он уже есть. И его нельзя навязывать или требовать, его надо описать!

Описать и понять. Вот задача грамматики. Поэтому грамматика — это либо просто описание строя языка, либо учение не о строе, а о том, как его описывать. Последнее было бы верней, если бы языковеды это осознали, потому что большая часть их трудностей заключается как раз в том, что они не в силах единообразно и понятно описать изучаемые явления, а потом спорят из-за того, что у разных лингвистов «разные приемы исследования».

Но даже тот дикий язык, каким русские языковеды описывают русский язык, был огромным достижением. Он позволил им хоть как-то понимать друг друга и о чем ведется речь. По совершенству своему он подобен каменному топору, то есть рубит плохо, зато отделан с потрясающей тщательностью и искусностью. К сожалению, воспользоваться им может только очень узкий специалист.

Я не специалист. Поэтому я пойду проще. Никаких предложений в языковых предложениях нет. Они ничего не предлагают. Вероятно, они делают то же, что и изложения, они из-лагают. Или то же, что и представления. Если те ставят некий образ пред внутренним взором внутрь, то предложения, изнутри наружу излагают пред слушающим. Но это лишь правдоподобные предположения.

А в действительности все предложения как логиков, так и грамматиков есть лишь «более или менее законченные высказывания».

Языковое, грамматическое и логическое предложения есть высказывание. И это очевидно. Но тогда рождаются новые вопросы.

Во-первых, понятие высказывания слишком понятно любому русскому человеку, в отличие от предложения. Поэтому нас нельзя убедить, что высказывание состоит из суждений. И даже нельзя ограничить его изучение рамками логики. В высказывание входит почти все, что вырвалось из моих уст, за исключением стонов, смеха, рычания и восклицаний.

Во-вторых, высказывание — это определенно лишь речевое явление, то есть то, что являет себя изнутри сказыванием. Приставка «вы» — ясно показывает путь наружу из некого нутра. А что за нутро? Наверняка, то самое мышление или логос. А по-русски — разум. Это и так ясно, но в слове «высказывание» слишком ярко показана связь наружи и нутра. Для русскоязычного человека высказаться звучит как высказать себя, высказать то, что в тебе.

Поэтому высказаться — это явить себя, сделать нутро явленным или явлением. Для этого тоже есть имена в русском языке: заявление, объявление. И изъявление.

Глава 4. Явление и речение

Ломоносов в середине восемнадцатого столетия еще не знает никаких предложений. В своей «Грамматике» он говорит о речениях. Правда, его речения могут быть равны и одному слову. Так что это не совсем предложения, как мы их понимаем сейчас. Но это определенно изречения.

То есть то, что речется изнутри наружу, становясь речью. В сущности, являет себя в речи. Что это, в первом приближении, понятно: мышление, логос, разум. Но и они лишь отражают движения души. Так что в речи являет себя душа. Но изучение речи не становится психологией, то есть не дает познания души. Почему?

Похоже, потому что речь слишком образна, слишком ярка, она захватывает наше воображение и становится самоценной. Начав изучать речь, мы попадаем в ловушку и обнаруживаем себя изучающими речь и только речь. Как дети, играющие в кубики, не видят ни того, из чего они сделаны, ни того мира, из которого они пришли и в котором возможны.

Следующий шаг в осмыслении себя показывают логики. Они берут речь, выбирают из нее только «формальные знаки» и принимаются играть только в них, не видя больше не только того, что скрывается за речью, но и самой речи.

Речь являет собою нечто, что уже не есть душа, но еще и не речь. Речь являет душевные движения, которые, проходя сквозь тело и его части, заставляет их двигаться и напрягаться определенным образом. Когда сквозь эти напряжения пропускается воздух из легких, ткани начинают звучать и рождаются речения — от охов до слов и предложений.

Но поскольку предложения придумали лишь в девятнадцатом веке, рождается нечто иное, что лишь присвоило себе это имя. Думаю — высказывания. В них-то душа и являет свои движения, выпуская из себя образы, которые воплощаются отнюдь не в звучания, а в телесные напряжения. Каждому образу, который может быть высказан, соответствует свой рисунок телесных напряжений. Так что, выражение, что душевные движения проходят сквозь тело и, чтобы заставить его прозвучать, напрягают определенным образом, не является лишь «образным выражением». Душа действительно напрягает тело определенным образом.

Она прямо вкладывает этот образ, который собралась передать, в тело, и тело звучит речью. Наверное, это возможно не со всеми образами, а только с очень простыми, из которых и складывается речь, с одной стороны. А с другой, из которых складываются сложные, большие образы, которыми просто так не прозвучать. А значит, которые и не явить иначе, как по частям, то есть через речь. А явить надо.

Наша речь, которой мы так восхищаемся и гордимся, в действительности — болезненный плод приспособления к жизни в этом неуклюжем теле. Воплощать образы своей души в речь так же просто, как управлять роботом-манипулятором, стоящим на космической станции, с земли.

Тело очень плохо приспособлено для передачи душевных движений. Выразить себя душе до боли трудно. Вот потому русский язык так обилен в отношении слов, обозначающих способы явления того, что внутри, наружу. Мы знаем заявления, объявления, изъявления, высказывания, изречения и многое другое, что содержит предлоги, обозначающие одно и то же: путь наружу.

Путь один и тот же, а вот его использование в каждом случае разнится. Почему?

Потому ли, что это разные действия? Или же потому, что это действия с разными образами, то есть несущие разные смысл и значения?

Пока я не в силах ответить на этот вопрос. Но ясно одно: рассуждая и думая, я не только решаю внешнюю задачу, я постоянно соотношу ее с чем-то в душе. И только поэтому у меня рождается суждение, в смысле оценки и суда. Я сужу о происходящем не механически, не формально. В основе способности судить лежит возможность соотнести то, что я нахожу в мире, с чем-то в душе. По сути, любое суждение — это оценка того, насколько мне выгодно то, что происходит, и как сделать это выгодным. Но выгода эта душевная.

Пожалуй, лучше было бы говорить даже не о выгоде, а о желанном и возможном. Какое бы суждение я ни производил, но за ним оценка того, насколько трудно это достичь, если оно желанно, и насколько важно этого избежать, если оно нежеланно.

В суждениях душа прокладывает свой земной путь. К сожалению, заигрываясь в формальные кубики, мы перестаем видеть это и подменяем действительность её значками. В этом игрушечном мире могут родиться утверждения, вроде того, что высказывание «железо есть металл» — это суждение. Это не суждение.

А вот высказывание «золото — хороший металл, но в бою сталь лучше» — суждение. Просто потому, что оно ведет душу, а первое высказывание — нет. Суждения принадлежат тому, кто судит. Собственник суждений использует их для чего-то, и всегда для чего-то. Бессмысленных суждений и рассуждений в жизни не бывает.

Живые рассуждения могут быть глупы, но они не могут быть бессмысленны. В жизни они всегда зачем-то. Они теряют это наполнение, только будучи превращены в формальные примеры силлогизмов. В таких случаях смысл уходит из этих речений и перетекает в более широкий слой сознания, в тот, в котором живет душа самого логика, использующего эти примеры. Использует она их всегда зачем-то и со смыслом.

Что в душе является собственником суда? То, что определяет смысл моего существования, то, что знает, зачем душа пришла, зачем она живет и зачем мне делать всё то, что я делаю по жизни. Все, что я делаю, даже то, что кажется порой пустым и бессмысленным, глубочайшим образом увязано с целями души и нужно ей зачем-то. Только задачи эти чаще всего оказываются столь сложны и запутаны, что мы не в силах рассмотреть, как одно связано с другим. Но то, что мы подслеповаты, не значит, что хоть что-то в нашей жизни случайно.

Все задумано и нужно. Вот только объем его так велик, что мы не можем охватить его единым взглядом. Тем не менее, он весь выпущен из себя, как клуб паутины, одним паучком, прячущимся где-то внутри и являющим себя в душевных движениях, образах, телесных напряжениях, речи и многом другом.

Чтобы понять живое рассуждение, этого собственника способности судить надо, если не видеть, хотя бы научиться ощущать. Тогда все в моей жизни обретет смысл и станет яснее.

Глава 5. Явление суждения

Суждение существует не в виде предложения, оно существует в виде высказывания. Изучать предложения, состоящие из суждений, — значит судить о суждениях по тени от тени, искусственно увеличивая сложность своей задачи.

Никаких предложений не существует. Есть высказывания разного вида. Это языковеды, чтобы иметь хоть какую-то возможность изучать строй живого языка, назвали высказывания предложениями. Зачем? Мне не понятно, но я допускаю, что в этом был какой-то смысл. К сожалению, он ни в одной из доступных мне работ не разъясняется.

В качестве шутки, могу предположить: пока я говорю о высказывании, все относительно ясно и понятно. Но стоит заменить высказывание на совершенно бессмысленное предложение, и появляется возможность из описания самого по себе существующего языкового строя создать науку грамматику…

Если мы примем, что суждение есть один из видов высказываний, то придется принять, что сказывается суждение из некого нутра, откуда можно только высказать или как-то еще сделать явным. Следовательно, наружу оно являет себя в виде какого-то сказывания, то есть облеченное в слова, в зависимости от чего-то внешнего. Например, от того, на каком языке нужно говорить с этим человеком, или от того, в какой вид нужно облечь задачу, решаемую мной вместе с ним.

Внутри же остается и то, что знает, и само созерцание этого знания, которое высказано. При этом, если я принимаю, что высказыванием решаю какую-то внутреннюю, допустим, душевную задачу, я должен принять и то, что снаружи эта задача может быть облечена в разные слова. Например, в русские или английские.

Но когда я гляжу на то, как решаются одни и те же логические задачи на русском, английском или латыни, я понимаю: языки меняют способ решения. Даже на протяжении такого короткого высказывания как: Я человек или Идет дождь, — возможны важные разночтения, вынуждающие наших логиков извращать русский язык до: я есть человек и дождь есть идущий.

Вставками ненужных в русском языке слов логики пытаются показать строй того, что существует до языка — мышления или логоса. И не важно, насколько они правы, важно, что этим они делают очевидным то, что задача рассуждения, будучи высказанной в языке, отличается от того, какой она существует внутри.

Высказанное суждение искажается и, будучи высказано на разных языках, может быть не узнано как одно и то же.

Это означает для меня и то, что любое высказанное суждение есть искажение суждения внутреннего. Мысль изреченная есть ложь. Но сказать этим рассуждением я хочу не то, что мир внутренний непостижим, а то, что суждение живет не в слове, а в душе. А значит, знает его отнюдь не хозяин слов и не тот, кто работает со словами — не логик и не языковед. Проще сказать: мнения логиков и языковедов о суждении — весьма внешнее и даже поверхностное явление. Что-то вроде формальной игрушки с кубиками, о которых судят по наклеенным на грани картинкам.

Действительное суждение остается невысказанным в словах, оно предмет психологии. И существует оно отнюдь не в слове! Способность же облекать суждение в слово зависит от способности человека владеть и управлять своим телом, потому что суждение, воплощенное в слово, как любое высказывание или изречение, есть звучание телесных напряжений.

Но до воплощения, то есть до напряжения плоти, оно существует как образ. И чтобы этот образ воплотить, нужно как-то одеть его на тело. Или, наоборот, одеть тело на него. Еще точнее: нужно вложить образ в тело так, чтобы он вызвал в теле все необходимые напряжения, а затем загудеть телом. И тело издаст звук.

Однако это еще не будет суждение, это даже не будет слово. Звук и больше ничего. Даже слово родится из последовательности звуков. Значит, совместить тело с одним образом будет мало, нужно погрузить в него первый образ, остальные, необходимые для создания слова, приготовить в правильной последовательности, а затем последовательно провести их сквозь звучащее тело. Так родится слово.

Этому мы учимся долгие годы, сначала мучаясь с ошибками звучания, вроде плохо выговариваемого «р» или сложных сочетаний звуков в различных скороговорках. Но однажды звуковой строй родного языка становится нам настолько привычен, что нам больше не надо помнить отдельные телесные напряжения для каждого из звуков. Мы оказываемся способны пользоваться большими образами напряжений, равными отдельным словам, а то и словосочетаниям, вроде: да ну! или ах ты!

Теперь приходит время научиться создавать из этих словесных звуков большие слова — те самые предложения или высказывания. И вот вопрос, что же мы хотим высказать с помощью слов? Для чего нам нужны эти знаки?

Очевидно, что не ради логики или даже спора. Мы используем звуковые знаки для выживания и жизнеобеспечения. Знаки тревоги издают и животные, как издают они и отпугивающие, угрожающие звуки, которые, в сущности, есть те же знаки тревоги, только для врага. Издают они и звуки, означающие любовь, ласку или указывающие на пищу.

Опасность, угроза, любовь, ласка и пища оказываются первыми проявлениями этого мира воплощения моей души, которые требуется различать. И лучше, если различать быстро и легко. Поэтому знаки этих явлений вполне можно назвать их именами, даже если они всего лишь рычания или свисты.

Тем более когда появляется слово, их обозначающее, как опасность, пища, ласка.

Столь же важным оказывается искусство тонких различений внутри опасности, пищи и ласки или заботы. Опасность обжечься о крапиву есть, но это совсем не такая же опасность, что медведь или гроза. Еда бывает разная, и есть предпочтительная. А ласкают и заботятся все по-разному. Одни лишь не убивают, и на том спасибо. Другие закричат: осторожней, медведь! А третьи бросятся на этого медведя с горящей веткой, чтобы спасти твою жизнь.

Эти степени заботы есть степени близости или родства и их стоит обозначить именами, чтобы использовать для выживания.

Но самое главное, эти имена необходимее использовать для изменения поведения.

Так рождается Разум.

Рождается ли вместе с ним и суждение?

Безусловно: первейшая задача юного существа — научиться по внешним признакам судить об опасности, съедобности или полезности того, что встретилось ему в жизни. Кто не научился этому, погиб. И кто не научился понимать имена этих явлений, тоже погиб.

Но погиб и тот, кто не научился предупреждать своих словом. Он остался в одиночестве и не выжил.

Научиться судить внутренне — важно для выживания. Научиться выражать суждение в слове — тоже. Это разные виды — суждение и высказывание суждения. Но человеку нужны оба эти искусства.

Логика — это развитие искусства высказывания суждений.

А живое рассуждение? Оно же тоже высказывается. Бесспорно! Но при этом логики его не признают не случайно. Это вещи разной природы.

Живое рассуждение не есть высказывание, оно есть звучание внутренним суждением. Оно все еще, как в самые древние времена, направлено на то, чтобы рычанием или урчанием выразить свое суждение о происходящем. Поэтому оно не слишком озабочено тем, как воплощаться в слова.

Оно озабочено тем, как воздействовать на поведение или действия человека. И ему, в общем-то, не так уж важно, истинно ли рассуждение. Ему важнее, чтобы все остались живы, сыты и счастливы.

Глава 6. Суждение о поведении

Суждение есть высказывание. Это пустая фраза, поскольку языковеды ее стерли, как старую монетку, на которой не видно лика короля. Поэтому скажу так: суждение есть высказывание наружу чего-то изнутри. Чего? Какой лик скрывается за суждением?

Пойду от обратного: а что должно сделать высказанное суждение? Оно явно делается для того, чтобы произвести какое-то воздействие на собеседника. И даже когда это суждение, производимое ученым во время научного рассуждения, собеседник скрыто присутствует, потому что ученый, начиная рассуждать, впадает в тихую шизофрению и спорит сам с собой. Просто культура самоосознавания у ученых настолько низкая, что они этого не замечают. Точнее, не замечают, что это не просто он ведет беседу на два голоса, а что оба голоса принадлежат разным искусственным личностям.

Суждения, как и вообще высказывания, рождались не для внутреннего употребления. Для себя достаточно того, что внутри. Наружу являют то, что нужно для кого-то снаружи, назовем его собеседником. И нужно затем, чтобы выжить, например, предупредив об опасности. О непосредственной опасности можно предупредить и криком. А вот об опасности скрытой, сомнительной приходится высказывать суждения. Как, к примеру, делается, когда глядят на небо в поисках признаков дождя.

Предположения о том, будет или не будет дождь, — это определенно суждения, от которых зависит, вернутся ли люди живыми с моря и здоровыми из леса. Зависит от этого, и стоит ли начинать косить, поскольку скошенное не ко времени, сгниет. Значит, эти суждения призваны воздействовать на поведение людей, либо на их действия.

Мазыки отчетливо различали поведение и действия. Поведение осуществляется в мышлении, то есть является ведением себя по образцам, которые уже существуют. Действуем мы исключительно разумно, создавая образ действия непосредственно для той задачи, которую сейчас решаем. Но с точки зрения суждения это не так важно: для того, чтобы выбрать правильное поведение или верное действие, все равно нужно вынести суждение.

Что же такое суждение, если его задача — вызвать изменения в поступках человека? Очевидно, что оно есть обращение не просто к его рассудку или здравому смыслу. Оно есть обращение к его знаниям о том, как жить и выживать. Если опасность или полезность чего-то очевидна, судить и рядить не о чем. Но если она скрытая, человек, по неопытности или слабости разума, может попасть в беду или вовлечь в нее всех нас. Его действия надо подправить именно так, как это нужно для моего выживания или для того, чтобы он не испортил мою жизнь.

Иногда это позволяет захватить власть над какими-то людьми, иногда спасти того, кто тебе близок или нравится, иногда спастись самому.

Но даже захват власти — это захват власти над каким-то мирком, который после этого будет тебе принадлежать. Ты становишься вождем и вольно или невольно вынужден будешь об этом мирке заботиться. Значит, таким образом ты творишь себе пространство жизни и убеждаешь свое окружение вести себя правильно именно затем, чтобы потом жить в этом мирке-сообществе с наслаждением.

Пока ты всего лишь один из равных, становиться вождем, брать власть можно лишь убеждая других в том, что ты лучше знаешь, как надо действовать. Делается это рассуждением. Кулаки, конечно, тоже помогают подавить сопротивление, но при этом они не убеждают. Люди просто разбегутся, если будут только одни кулаки. Даже самый сильный и свирепый вожак должен оказываться прав при решении задач сообщества.

Поэтому лучший способ убеждения других — это рассуждение. Это пока власть не отдана тебе всецело. Но когда ты в ней утвердился, время рассуждения кончается, и ты обретаешь право на суд.

Суд — это суждения, принимаемые к исполнению непрекословно. По крайней мере, это так для тех, кто снаружи. Ты же по-прежнему всего лишь высказываешь свои суждения, но зная, что они окончательны. Просто потому, что ты прекращаешь споры, сказав: будет так.

Почему это принимается? Потому что, когда речь идет о выживании сообщества, частью личных интересов приходится поступаться, платя ими за те выгоды, которые дает сильное сообщество. И каждый знает, что однажды придется отдать часть своих прав или возможностей, но только не такому же, как я. Мы согласны ради выживания родины, страны, государства чем-то и пожертвовать, но пусть судит тот, кто действительно знает нужды всего сообщества. Ему отдам, соседу — ни за что!

Суд правителя — это суждение, потерявшее «кончик». Кончик же этот — не окончание, а продолжение или предложение порассуждать, то есть поспорить, привести доводы, уточнить. За счет этого «кончика» суждение открыто для обсуждения и рассуждения. Суд закрыт и окончателен.

Почему суждение открыто?

Потому что оно не связано с действительным миром, а связано лишь со знаниями о мире. Поэтому суждение как бы вытягивает из всего собравшегося общества все имеющиеся у него знания о мире, собирает их в одно целое и так создает описание и мира и задачи. На основании уточненного образа мира мы можем принять иное решение о том, как нам действовать. Условно говоря: идти в лес на охоту в дожди опасно и почти бессмысленно — зверь лежит.

Первое суждение таково: дождь, идти не стоит, потому что вряд ли что добудем.

Но при этом есть вторая часть мира — племя, и у племени кончилась еда, и дети начинают пухнуть с голоду.

Второе суждение: если пойдем, помокнем, если не пойдем — вымрем.

Вывод: надо идти.

Вот пример простейшего рассуждения, где явно уточняется образ мира, и окончательное суждение выносится лишь на основании полного представления о мире.

Итогом такой работы с суждениями оказывается поход за пищей, то есть вполне определенные действия, обеспечивающие выживание.

Суждение явно воздействует на поведение тех, кто снаружи, то есть тех, к кому оно обращено.

Но это означает, что оно должно исходить из чего-то во мне очень сходного с тем, к чему я обращаю его в другом. Иными словами, я не просто произношу слова, обращаясь к знаниям слов другого человека. Я через слова, с помощью слов обращаюсь к тому, что изменит его поведение, узнав в этих словах нечто, что окажет воздействие на его способность действовать или вести себя. То, что это управление поведением и действиями существует, очевидно, если судить по тому, как меняются действия и поведение тех, кого мы убеждаем.

Но, значит, во мне есть то же самое. И я не просто сначала убеждаю себя, говоря себе правильные слова. Тут должно быть иначе. Ведь к другому я обращаюсь извне, а ко мне никто извне не обращается, когда я создаю свои суждения. И опять же: если другой изменил поведение под воздействием моих суждений, значит, ядро управления его поведением принимает воздействие извне и творит свои суждения в ответ на них, а не само их производит.

А что это за вне для меня, если я сам родил свое суждение?

Это явно не та наружа, в которой живут другие люди. Оттуда ко мне ничего не приходило. Я думал сам и сам создавал свои суждения.

Следовательно, это вне только по отношению к ядру управления поведением. Но это вне может быть как снаружи, так и еще глубже внутрь. Нечто или некто во мне требует изменить мое поведение, как я требую изменить поведение от другого человека. Кто-то постоянно видит, что опасно, а что полезно, и как сделать жизнь лучше, и понуждает меня выносить суждения, меняющие мои действия и мою жизнь. Кто это?

Скажу пока обобщенно: душа.

Душа не может использовать слов. Слова — это очень поверхностная вещь, они рождаются вместе с речью лишь для существования в этом телесном мире. И лишь для общения с другими людьми. Души между собой могут общаться и без слов. Поэтому им слова не нужны.

Но иногда душе нужно оказать воздействие на других людей, и тогда она понуждает тело двигаться. Например, выхватить ребенка из-под мчащегося автомобиля. Или ударить хулигана. Или начать долгое логическое рассуждение с политической трибуны.

Душа может только понимать и двигаться. Ей свойственны порывы. Тела сложно общаются жестами и речами. Но в итоге они тоже приводят себя в движение. Собственно говоря, речь во всех ее видах оказывается прослойкой между движением души и движением тела. Она как бы помеха или плохое передаточное устройство, призванное вызывать движения, но изрядно его тормозящее.

Способ приведения тел в движение, если мы приглядимся, оказывается чрезвычайно многоступенчатым. На телесном уровне у нас явно есть способность воплощаться в образы действия. Но образ действия нужно для этого создать, а создав, еще и принять решение исполнять. Чтобы его создать, его нужно либо сложить из множества более простых образов, либо выбрать из памяти. Но и сложить можно, лишь выбрав из множества возможностей, какой же образ будем исполнять. Вот этот выбор нужного образа действия и оказывается самым долгим делом.

Ведь выбрать образ действия — это выбрать между жизнью и смертью. Чуть ошибся, и тебя нет. Мир слишком опасен, а жизнь так хрупка… Поэтому мы выбираем, тщательно взвешивая все последствия и вынося в итоге этих взвешиваний суждение.

Суждение — это плод долгих поисков и отыгрываний нужного действия в искусственных условиях образа мира с помощью образа себя. А это — работа другой части разума — способности думать воображая.

Это значит, что думать рассуждая мы можем лишь на основе тех предложений, что сделает нам способность думать воображая. О каждом таком предложении мы выносим суждение. А потом обсуждаем его. И уточняем образ задачи. И выносим новое суждение. Так рождается рассуждение, способное оказывать воздействие на мои поведение и действия.

Глава 7. Умозаключение и вывод

Как кажется, умозаключение и вывод должны считаться частями рассуждения. Это мое ощущение. Если вспомнить логику, то это отнюдь не так очевидно: логики вполне обходятся без рассуждения как обобщающего понятия, включающего в себя умозаключение и вывод. Но логики даже суждение изучают независимо от рассуждения. При этом вполне могут соотносить суждение с умозаключением, делая именно умозаключение тем, что состоит из суждений.

При этом умозаключение каким-то образом становится для логика равно выводу. Этим разным словам русского языка должны соответствовать разные понятия, для которых они являются именами. Однако их различие стерлось за время их использования логиками, и сейчас для нас почти одно и то же, что сделать заключение, что сделать вывод. Предполагаю, получилось это из-за исходной ошибки всей той логики, что числила себя частью теории познания.

Логики, которым было дело до истинности, естественно, должны были найти предмет, к которому истинность относится. Им является высказывание в споре, то есть очень узкий вид человеческой речи. Но никто из логиков не обговорил достаточно ясно, что логические построения не относятся ко всей речи. Они скромно намекали, что логика изучает лишь то, что относится к суждениям, но при этом им льстило, что их наука обретает значение всеобщности и даже всеобщего судьи для человеческого общения.

В итоге многие понятия общечеловеческой речи незаметно подменились их логическим пониманием. Так произошло и с умозаключением, которое стало сливаться с выводом. Яркий пример такого сращивания понятий можно извлечь из весьма знаменитого логического сочинения 1888 года Леонида Рутковского «Основные типы умозаключений». В нем он развивал идеи Михаила Каринского по поводу теории вывода.

«Все наши знания, по своему происхождению, могут быть разделены на две категории: 1) на знания эмпирические и 2) на знания выводные.

Первые приобретаются непосредственным наблюдением воспринимаемого мира и служат простым выражением наблюдаемых фактов; вторые же добываются посредством особого умственного процесса, называемого умозаключением, из других, уже ранее приобретенных знаний. Ввиду этого умозаключение может быть определено как такой акт мысли, посредством которого мы установляем новые знания независимо от непосредственного наблюдения, единственно на основании имеющихся уже знаний» (Рутковский, с. 268).

Как вы видите, знания бывают опытные и выводные. И это бесспорно. Но при этом выводные оказываются обретенными не с помощью вывода, а с помощью умозаключения… Неточность. Наверное, простительная на взгляд логика. Очевидно, такое рассуждение ощущается логиками вполне логичным… Правда, от этой неточности теряют свои исконные значения два понятия русского языка, но это, наверное, мелочь.

Итак, если мы смотрим на рассуждение с точки зрения познания, все становится определенным: чтобы добывать знания, нужно либо наблюдать действительность, либо выводить эти знания из уже имеющихся. Но это определяется точкой, с которой смотрим. А если смотреть с другой точки, сохранится ли такая определенность? Скажем, с точки зрения обеспечения выживания?

Очевидно, в изрядной мере сохранится. Просто потому, что, рассуждая, мы нуждаемся в знаниях о мире и постоянно уточняем его описание, когда решаем какую-то жизненную задачу. Значит, задачу обретения знаний исключить из устройства разума нельзя. Но нельзя и делать ее главной, тем более единственной. Это перекос, искусственно вызванный тем, что получение знаний было осознано главной задачей науки еще со времен Бэкона.

При этом задача эта была вполне донаучной, в сущности, она была первобытной и магической, что и звучит в словах Бэкона о том, что знание — сила. Битва науки за знания, в действительности, была древней битвой за силу. И это оправдалось, раз Наука смогла отодвинуть Церковь с места главной опоры власти.

Но в настоящей жизни знание служебно, оно нужно лишь для обеспечения выживания или лучшей жизни. И это сразу меняет все логические построения: логика может быть наукой о познании, но только если хочет хорошо служить Науке как той божественной силе, которая вторглась в наш мир несколько веков назад. Но рассуждение служит выживанию и обеспечению решения тех задач, которые ставит перед собой душа. Иногда для проведения рассуждения нужны новые знания, но чаше все знания уже есть, а умозаключения и выводы делать все равно приходится.

Умозаключение и вывод далеко не исчерпываются тем, что могут создавать новые знания!

К тому же создают они отнюдь не знания, а образы, которые мы лишь оцениваем как знания. Образы эти иногда довольно верно описывают мир, иногда ошибочны, и сами логики постоянно борются с ошибками умозаключений и выводов. Но при этом продолжают считать их плоды знаниями. Но что есть знание, определяется логиками редко — тема уж больно скользкая. Поэтому, если подходить строго, логическим знанием оказывается не действительное знание о мире, а тот образ, который удалось создать выводом из других знаний и не получается разрушить логическими средствами.

Иначе говоря, логическое знание — это непротиворечивый образ. Не противоречить он должен тому, из чего выводился и логическим приемам проверки. Как видите, действительность при этом оказывается не очень нужной и даже как-то растворяется вдали…

Логический вывод строится приблизительно так: если А есть Б, и В тоже есть Б, то можно сделать вывод, что А есть В или, по крайней мере, равно В. Надо полагать, что я совершил здесь логическое умозаключение.

Если мы переходим на точку зрения выживания, то умозаключение как-то изменится. Например, я смотрю на мост и вижу трещины. Из этого я заключаю, что ходить по мосту опасно. Но это отнюдь не вывод. Выводом будет: мост надо ремонтировать. Или: надо идти в обход. Или: придется' рисковать.

В жизни умозаключение не есть операция вывода. В жизни умозаключение заключает нечто, например, несколько наблюдений, в какой-то единый объем сознания. Как заключают узника, делая его заключенным. И одновременно заключением завершают какой-то труд, например, книгу или статью. Такие заключения подводят итоги и содержат в себе выводы, поэтому создается ощущение, что заключение и вывод, по сути, одно и то же.

Но это только в искусственно созданных условиях, вроде научных статей. Но даже и там можно, при определенном усилии, различить форму и содержание. То есть заметить, что заключение содержит в себе выводы, но выводами не является. Тем более, в жизни и в живом рассуждении.

В жизни заключение не есть умозаключение. Умозаключение — это действие ума, точнее, разума или рассудка, совершаемое непроизвольно, просто в итоге способности сознания совершать подобные действия. По сходству с ними родилось понятие «заключение», как имя для определенных действий, совершаемых личностями, в частности, учеными и писателями, которые так завершают свои сочинения.

Если это подобие не случайно, а оно явно не случайно, значит, умозаключение исходно тоже что-то завершало, а отнюдь не совершалось как набор каких-то «логических операций». Это значит, что в тех формулах, которые приводят логики в качестве записи умозаключений, как раз действия со знаками и не являются работой умозаключения. Это суждения или сопоставления, или обсуждения, но не умозаключения.

Умозаключение совершается в конце, когда нужно совершить итоговое действие, завершающее сопоставление суждений, заключив их все в единую оболочку, как в камеру под ключ. Но это не есть вывод.

Чтобы родился вывод, узника из камеры еще надо вывести!

Поэтому мне видится, что умозаключение и вывод — это совсем не одно и то же. Это утерянные логикой два разных шага рассуждения: на первом из них мы собираем все знания и суждения об условиях задачи в один целый образ, а на следующем — выводим из этого образа новый, который является решением этой задачи.

Пример подобного разделения образов я уже привел, но это пример, так сказать, теоретический, а для полноценного овладения живым рассуждением стоило бы попробовать научиться этим действиям на деле. Это выходит за рамки задач, которые я ставлю перед этой книгой. Но путь к прикладной Науке думать, мне кажется, показан.

Глава 8. Живое рассуждение

Я знаю, что из всех предшествующих моих глав может сложиться впечатление, что я не принимаю логику и даже пытаюсь ее разрушить. Это совсем неверное впечатление.

Я пытаюсь выделить из нее то, что относится к живому рассуждению. Это верно. Но не менее важно мне и выделить то, что останется в логике, если вычесть из нее живое рассуждение. Это совсем не такая уж болезненная или разрушительная операция, если вспомнить, что сами логики уже давно вычли рассуждение из своей науки. По крайней мере, на уровне понятий. Конечно, они никуда не могут от него деться в действительности, сколько бы не закрывали себе глаза, но по внутреннему их ощущению, рассуждение им не нужно.

Однако предметы логики и науки о живом рассуждении надо разделить, для чего достаточно всего лишь осознать, что логика рождалась когда-то из живого рассуждения и на теле живого рассуждения. Рождалась, не просто осмысляя рассуждение, но и добавляя нечто свое. Что? Это понятный вопрос, и на него понятно как искать ответ. Но есть и другой вопрос: зачем? Вот это вопрос!

И именно из-за него я произвожу свое разрушение тела логики, вырывая из него народную основу. То, что останется в логике без живого рассуждения, не случайно. Доказательством этому служит то, что логика живет скоро две с половиной тысячи лет и развивается. Развивается, почти не нуждаясь в основании живого рассуждения, потому что постоянно уходит в формализм и символизм, вплоть до математического. Зачем ей туда?

Не знаю, но вижу, что это не просто не случайно, это зачем-то очень важно для всего человечества…

Живое рассуждение — это работа рассудка, обеспечивающего, как и весь разум, наше выживание на Земле. Разум работает разными способами, но все они связаны с той средой, в которой он существует, с сознанием. Значит, любые способы работы Разума — это способы работы с образами. Следовательно, различаться разные устройства Разума могут только по видам самих используемых ими образов и действий с ними. И это значит, что Представление, Рассуждение и Воображение используют разные образы или используют их по-разному.

Живое рассуждение, безусловно, использует те образы, которые могут нести в себе дополнительное содержание — оценку. Поэтому образы рассудка называются суждениями. Их можно сочетать определенным образом, который называется умозаключением. И из них можно готовить образ, называемый образом действия. Делается он путем вывода, то есть тоже образа, способного вкладывать в свои образы определенное содержание или качество. Образы, созданные выводом могут управлять другими образами и, возможно, телом. Это еще надо уточнять.

Но в любом случае, рассуждение есть способ, как воплотить в телесное движение душевный порыв. Душам, когда они свободны, проще, чем телам. Им достаточно знать и двигаться. Телам, чтобы двигаться, нужен источник движения. Но двигаться произвольно для тел опасно, потому что ведет к смерти. А значит, задача души не будет решена.

Поэтому душевный порыв, с одной стороны, должен быть облечен в то, что заставит тело двигаться, — в Образ движения, который передастся на нервную систему и вызовет необходимые мышечные сокращения, а с другой, он должен быть просчитан с точки зрения взаимодействия с внешним миром. С миром Земли и с миром-обществом.

Заставить тело двигаться так, как это нужно для достижения цели, уже непростая задача. Но разум обучается ее решать еще в раннем детстве и постоянно совершенствует свои возможности управления телом. Но заставить тело двигаться неуязвимо гораздо сложней. Вот тут и нужно искусство рассуждения, способное учесть помехи и сложности задачи. Это воплощается в особый образ, который ложится дополнительным слоем на Образ телесного движения. Вместе образ движения и образ преодоления помех сливаются в Образ действия. Лучшие Образы действия закрепляются в Образцы поведения.

Как научиться живому рассуждению?

Боюсь, это совсем не простая задача, поскольку мы слишком хорошо это умеем. Задача, очевидно, поставлена не верно. Как улучшить свою способность к живому рассуждению?

И это неверная постановка задачи. Способность улучшить не удастся. Она — данность. Скорее, надо принять в качестве задачи то, как раскрыть эту свою способность. Или как ее вернуть, если ощущаешь, что плохо рассуждаешь.

Но и тут, похоже, есть ошибки в понимании.

Если я дожил до этого вопроса, значит, моя способность рассуждать вполне хороша. А как же мое недовольство самим собой? Боюсь, оно от плохого знания самого себя. Чаще всего мы прекрасно рассуждаем там, где творится наше выживание. И это значит, что рассудок четко исполняет свою задачу обеспечения моего выживания. Недовольство же рождается тогда, когда я хочу чего-то дополнительного к выживанию. Как логика.

Наше живое рассуждение вполне хорошо в быту. И если в нем есть слабости, то их можно просто вычистить. Иначе говоря, лучший способ обучения себя живому рассуждению — это очищение, убирание очевидных помех в собственном сознании. Как это делать, описано и понятно.

Но вот я выжил, вот я выполнил первую часть задачи, ради которой работает мой разум, и обеспечил себе уверенное выживание. Как только это происходит, перед нами, как говорили мазыки, раскрываются Врата Вежи Возвращения. Мы можем изменить всю свою жизнь, и чаще всего как-то ее меняем.

Мы начинаем жить ради души, даже если не осознаем этого. Но в этой, второй половине жизни, которая сама состоит из нескольких веж, мы заняты той задачей — Скумой — ради которой и пришла душа. Начинается это после того, как разум обучился управлять телом в достаточной мере и снял тяжелые бытовые задачи.

Вот тогда из человека рождается художник, а из живого рассуждения — логика. Или искусство.

И тут оказывается, что мы не умеем рассуждать. Что значит, что мы прекрасно рассуждаем на бытовом уровне, часто обеспечивая свое выживание гораздо лучше любых логиков и художников. Но нас это не удовлетворяет. И мы начинаем либо глушить в себе этот позыв к иной жизни, либо каким-то образом бросаем прежние занятия и уходим в иную жизнь.

Так рушатся финансовые империи, успешные предприятия, карьеры. Человек начинает тосковать душой и метаться. Сытая жизнь, которую он себе создал, больше не в силах скрыть пустоту его жизни. Долг или жадность могут заставить его предать себя и заглушить свой душевный позыв. Но до самой смерти он будет знать, что жизнь его бессмысленна и прошла зря…

Может такой человек и все бросить и уйти либо в монастырь, либо в секту, либо в художники или бомжи, чтобы заняться духовным поиском. И сгорит раньше срока, потому что без жизнеобеспечения жизнь обрывается легко…

Правда, если он достаточно осторожен или труслив, из этого порыва может родиться научная логика, например.

Но может избрать и срединный путь: четко поддерживать жизнеобеспечение своё и близких на уровне достатка и вложить все высвободившиеся силы в поиск ответов на вопросы своей души. Этот путь избирали мазыки, называя его Мазень. Путь и мировоззрение человека, избравшего быть хозяином собственного мира.

Вот тогда и потребуется обучаться рассуждению, просто потому, что даже собственный мир — это иной мир, не тот, для которого ты растил свой разум. Разум — это лишь орудие, которое обеспечивает наше выживание в мирах. Миров много, и разумов тоже может быть много. Поэтому надо принять, что если ты уйдешь из обычного мира в иной, в свой, например, обычный разум надо оставить в прежнем мире. А для нового мира, для Новой земли, необходимо создать новый разум.

Конечно, он впитает в себя изрядную часть прежнего разума, хотя бы потому, что новый мир вписан в прежний. И их не так уж просто различить или разделить в своем видении. Этому тоже надо учиться. Но при этом то, что будет взято, должно быть взято осознанно и продуманно. Остальное надо создавать.

Как создавать и рассудок.

Логика, однажды родившись из живого рассуждения, захватила воображение людей, потому что она была путем в иные миры. Логика — не наука, это искусство путешествия по мирам. Она недоступна всем, потому что главное, что лежит в ее основе, еще надо в себе вскрыть. Это — наслаждение игрой с образами особого качества. Качества, которым не обладают земные образы.

Логика чарует, как и психология, потому что она позволяет душе оторваться от земных условий, от земных образов и дает ей надежду на то, что возвращение возможно. Логика не дает Пути, она не открывает Дорогу Домой, она дает лишь надежду на то, что этот Путь возможен. И лежит он в раскрытии способности к образам иного качества, чем те, что использует земной разум.

Поэтому для того, чтобы стать логиком, надо развить в себе иной разум, разум логический. И жить им. Тогда душа будет ощущать, что ей доступны более легкие образы, чем заполняющие сознание образы земли. И будет через них воспарять в более легкие пространства…

Живое рассуждение — это одно искусство. Легкое рассуждение — иное. Живое рассуждение обеспечивает наше выживание на земле. Оно не может поднять душу на Небеса. Но оно может освободить ее для этого полета. Поэтому, прежде чем сбегать в логику или иные символические искусства, стоит восстановить живое рассуждение.

Хотим мы того или не хотим, но Легкое рассуждение рождается из Живого. И учиться рассуждать лучше, пока не очистил исходную способность к рассуждению, — напрасная трата сил. А Сила необходима для полетов души. Живое рассуждение — это один из основных способов ее обретения в этой жизни.

Заключение. Легкое рассуждение

Я завершаю Итогами рассуждения первую часть моего исследования. Безусловно, оно далеко не полно, и даже первые семинары по живому рассуждению показывают, как много не было сказано и не вошло в эту книгу. Однако, я и ставил себе задачу лишь изложить некие основы или начала, даже не в смысле философских принципов, а как подходы к настоящему, глубокому разговору о предмете моего исследования.

Прикладная работа показывает: это был оправданный подход, который значительно облегчил дальнейшее движение и понимание. В этой книге я, по сути, описал несколько слоев культуры, лежащих в сознании современного русского человека и перекрывающих ему возможность чисто видеть то, как он сам думает. Описание дало и понимание и осознавание себя независимым от содержания моего собственного сознания.

Благодаря этому я, наверное, чуточку приблизился к самому себе… хотя изнутри это ощущается как шаг в целую кучу новых вопросов!

Тем не менее, я не намерен идти в этот исследование глубже, пока не завершу первый проход по своей способности думать на заданной названием этой книги глубине. Основы, как самое общее описание предмета исследования, будут завершаться в следующей книге общим описанием способности представлять и способности воображать.

Я не смог в этом разделе подойти к тому, как надо думать рассуждая. Я сумел только более или менее описать, как это происходит. Обучаться думать желанно, но до такой возможности еще надо дорасти…

Открывается она лишь тогда, когда мы осознаем, что хотим превзойти то, что дано нам для земного существования, и возвращаем душе способность летать. Поэтому мазыки называли то искусство рассуждения, которое открывает полет души, Легким рассуждением. Легко рассуждать — значит парить в рассуждении. Но легко рассуждать значит рассуждать мастерски и легче, чем это получается обычно.

Легче — это сравнительная степень, как кажется, от легко. На самом деле, от трудно. Обычно мы рассуждаем с трудом. Легкое рассуждение — это то, чему можно обучаться.

О том, как можно совершенствоваться в рассуждении, я намерен писать особо и по материалам прикладных семинаров в Академии самопознания. Я возлагаю на эти семинары большие надежды, поскольку мне самому еще нужно дойти до тех пространств сознания, где ждет меня возможность такого рассуждения и где моя душа надеется расправить свои крылья… Эта учеба — большое познание себя.

Список литературы

Авсенев П.С.. Из записок о психологии // Сборник из лекций бывших профессоров Киевской духовной академии. Вып. 3. Киев, 1869. Переиздано: Авсенев П.С. Из записок по психологии. — СПб.: Тропа Троянова, 2008.

Алексеев А.П. Краткий философский словарь. — М.: ТК Велби, 2002.

Алексеев П.В. Философы России XIX–XX столетий. — М.: Академ. проект, 2002.

Алексеев П.В., Панин А.В. Философия. — М.: Велби, Проспект, 2008.

АпполоновА.В. Предисловие // Уильям Оккам: Избранное. — М.: Едиториал УРСС, 2002.

Аристотель. Об истолковании // Аристотель. Сочинения в 4 т. Т. 2. — М.: Мысль, 1978.

Аристотель. О софистических опровержениях // Аристотель. Сочинения в 4 т. — Т. 2. — М.: Мысль, 1978.

Аристотель. Первая аналитика//Аристотель. Сочинения в4 т. Т. 2. — М.: Мысль, 1978.

Аристотель. Топика // Аристотель. Сочинения в 4 т. Т. 2. — М.: Мысль, 1978.

АрноА., Николь П. Логика или Искусство мыслить — М.: Наука, 1997.

Артемьева Т.В. Категории российской метафизики // Вече. Альманах русской философии и культуры. Выпуск 2. — СПб., 1995.

Асмус В.Ф. Шарль Серрюс и логика отношений // Серрюс Ш. Опыт исследования значения логики. — М.: УРСС, 2002.

Ахманов А.С. Логическое учение Аристотеля. — М.: УРСС, 2002.

Балашов Л.Е. Философия. — М.: Дашков и К, 2008.

Бачинин В.А. Психология. Энциклопедический словарь. — СПб.: Изд. Михайлова, 2005.

Бехтерев В.М. Объективная психология. — М.: Наука, 1991.

Бехтерев В.М. Избранные работы по социальной психологии. — М.: Наука, 1994.

Бехтерева Н.П. Магия мозга и лабиринты жизни. — М.: ACT; СПб.: Сова, 2007.

Блонский П.П. Память и мышление. — СПб.: Питер, 2001.

Бучило Н.Ф., Чумаков А.Н. Философия: уч. пособие. — М.: Велби, Проспект, 2008.

Бэкон Ф. Великое восстановление наук // Бэкон Ф. Сочинения в 2 т. — Т. 1. — М.: Мысль, 1977.

Бэкон Ф. Новый органон // Бэкон Ф. Сочинения в 2 т. — Т. 2. — М.: Мысль, 1977.

Вагнер В. Биологические основания сравнительной психологии (био-психология). Т. 1. — СПб.-М.: Изд. Т-ва Вольфа, (дата не указана).

Варшава Б.Е. и Выготский Л.С. Психологический словарь. — Москва: Государственное учебно-педагогичнское издательство, 1931. Переиздано: Варшава Б.Е. и Выготский Л.С. Психологический словарь. — СПб.: Тропа Троянова; Иваново: Издательское товарищество «Роща Академии», 2008.

Введенский А.И. Логика, как часть теории познания. — М.-Птр.: Гиз, 1922.

Введенский А.И. Психология без всякой метафизики. — Петроград: Изд. 3., 1917.

Веракса Н.Е. Предисловие // Выготский Л.С. Психология. — М.: ЭКСМО-Пресс, 2000.

Виноградов В.В. Русский язык (Грамматическое учение о слове). — М.: «Высшая школа», 1986.

Владиславлев М. Логика. Обозрение индуктивных и дедуктивных приемов мышления. — СПб.: 1881.

Владиславлев М. Психология. Исследование основных явлений душевной жизни. — СПб.: 1881.

Вундт В. Введение в психологию. — СПб.: Питер, 2002.

Вундт В. Очерки психологии. — М.: Моск. Книгоиздательство, 1912.

Выготский Л. С. Исторический смысл психологического кризиса // Выготский Л.С. Лекции по психологии. — СПб.: Союз, 1997.

Выготский Л. С. Лекции по психологии. — СПб.: Союз, 1997.

Выготский Л.С. Мышление и речь. — М-Л.: Госэкиз, 1934.

Выготский Л.С. Психология. — М.: ЭКСМО-Прссс, 2000.

Галич А.И. История философских систем. В двух книгах. — СПб., 1818–1819.

Галич А.И. Лексикон философских предметов, составленный Александром Галичем. Том первый. — СПб.: В типографии Императорской Академии Наук, 1845.

Галич А.И. Опыт философского словаря / Сост. и статьи А.А. Шевцова. — СПб: Тропа Троянова; Иваново: Издательское товарищество «Роща Академии», 2008.

Гетманова А.Д. Логика. — М.: Омега-Л, 2007.

Гефдинг Г. Очерки психологии, основаной на опыте / Пер. с нем. / Под ред. Я. Колубовского. — М.-СПб., 1914.

Гжегорчик А. Популярная логика. — М.: Наука, 1965.

Гогоцкий С. С. Философский словарь. — Киев, 1876.

Головин С.Ю. Словарь практического психолога. — Минск: Харвест; М.: ACT, 2001.

Голубинский Ф.А. Лекции по философии и умозрительной психологии. — СПб.: Тропа Троянова, 2006.

Голубинцев В.О., ДанцевА.А., Лобчеико В С. Философия науки. — Ростов н/Д: Феникс, 2007.

Грамматика русского языка. В 2-х томах. Т. 1. / Ред. коллегия: Виноградов В.В., Истрина Е.С., Бархударов С.Г. — М.: Издательство Академии наук СССР, 1952.

Грамматика русского языка. В 2-х томах. Т. 2. / Ред. коллегия: Виноградов В.В., Истрина Е.С. — М.: Издательство Академии наук СССР, 1954.

Грядовой Д. И. Основы философских знаний. — М.: Юнити, 2007.

Губский Е.Ф., Кораблева Г.В., Дутченко В.А. философский энциклопедический словарь. — М.: Инфра-М, 1997.

Гуревич П. С. Философия. — М.: Юнити-Дана, 2005.

Гуссерль Э. Идеи к чистой феноменологической философии. Т. I. — М.: Дом. Инт. кн… 1999.

Гусс. ерлъ Э. Логические исследования // Гуссерль Э. Логические исследования. Картезианские размышления. — Минск: Харвест; М.:Аст. 2000.

Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка в четырех томах. — VI.: Цитадель, 1998.

Декарт Р. Правила для руководства ума //Декарт Р. Сочинения в 2 т. —Т.1. — М.: Мысль, 1989.

Декарт Р. Рассуждение о методе, чтобы верно направлять свой разум и отыскивать истину в науках //Декарт Р. Сочинения в 2 т. — Т.1. — М.: Мысль, 1989.

Демидов И.В. Логика. — М.: Дашков и К., 2008.

ДжемсУ. Психология. — М.: Педагогика, 1991.

Жоль К.К. Логика для юристов. — М.: Юнити, 2004.

Жучков В.А. Примечания и комментарии // Кант И. Трактаты и письма. — М.: Наука,!980.

Зигварт X. Логика. Т.1. Учение о суждении, понятии и выводе. М: «Территория будущего», 2008.

Зиновьев А. Фактор понимания. — М.: Алгоритм, 2006.

Зубовский Н.А. Психология. — СПб.: Тропа Троянова, 2006.

Иванов П.И. Общая психология. — Ташкент: Ср. и высш. шк., 1964.

Иваньков А.Е., Иванькова М.А. Логика. Учебный минимум. — М.: Юриспруденция, 2008.

Иван А.А. Логика и теория аргументации. — М.: Гардарики, 2007.

Ивин АЛ. Философия. Энциклопедический словарь. — М.: Гардарики, 2006.

Ивлев Ю.В. Логика. — М.: Проспект, 2008.

Кавелин К,Д. Задачи психологии. — СПб., 1872.

Кандорскш1 И.М. Наука о душе или ясное изображение ее совершенств, способностей и бессмертия // Мысли о душе. Русская метафизика XVIII века. — СПб.: Наука, 1996.

Кант И. Логика. Пособие к лекциям // Кант И. Трактаты и письма. — М.: Наука, 1980.

Карийский М.И. Классификация выводов // Избранные труды русских логиков XIX века. — М.: Изд. АН, 1956.

Каринскин М.И. Логика (1884–1885) // Избранные труды русских логиков XIX века.-М.: Изд. АН, 1956.

Карпов В.Н. Вступительная лекция в психологию // Карпов В.Н. Избранное. — СПб.: Тропа Троянова, 2004.

Кириллов В.И, Старченко А.А. Логика: учебник для юридических вузов. 6-е изд. — М.: Велби, Проспект, 2008.

Кондаков Н.И. Логический словарь. — М.: Наука, 1975.

Кондаков И.М. Психология. Иллюстрированный словарь. — СПб.: Прайм-Еврознак, 2007.

Копорулпна В.Н. и др. Психологический словарь. — Ростов н/Д: Феникс, 2003.

Кравков С.В. Очерк психологии. — М.: Работник просвещения, 1925.

Кравков С.В. Самонаблюдение. — М.: Русский книжник, 1922.

Крутецкий В.А. Психология. — М.: Просвещение, 1986.

Кузнецов В. Г. Словарь философских терминов. — М.: Инфра-М, 2004.

Курбатов В.И. Основы философии. — М.: Наука-пресс, 2006.

Мазурский А.Ф. Психология общая и экспериментальная. — СПб.: Алетейя, 2001.

Ламетри. Человек-машина//Ламетри. Избранные сочинения. — М.-Л.: ГИЗ, 1925.

Ланге Н И. Психический мир. — Воронеж: НПО МОДЭК, 1996.

Лапшин И. Законы мышления и формы познания // Записки историко-филологического факультета имп. СПб. Университета. Часть LXXX-я. — СПб.: 1906.

Леонтьев А.Н. Лекции по общей психологии. — М.: Смысл. 2000.

Лодчй П. Логические наставления, руководствующие к познанию и различению истинного от ложного: В пользу студентов С.-Петербургского Пед. Ин-та, сочиненные оного Института Ординарным Профессором. Словесных Искусств и Философии Доктором, Коллежским Советником Петром Лодием. — СПб.: Тип. Иос. Иоаннесова, 1815. — XL, 480 с.

Лопатин Л. М. Курс психологии. — М., 1903.

Мареев С.Н. Логика. — М.: Экзамен, 2007.

Масяов Н.А. Логика. — Ростов н/Д: Феникс, 2007.

Матюиосин А.М. Мышление, обучение, творчество. — М.: Изд. Моск. псих-соц. инст., 2003.

Мещеряков Б.Г., Зинченко В.П. Большой психологический словарь. — М.: Олма-Пресс, 2003.

Микеладзе З.Н. Основоположения логики Аристотеля //Аристотель. Сочинения в 4 т. — Т.2 — М.: Мысль, 1972.

Микешина JI.A. Философия познания. Полемические главы. — М.: Прогресс-Традиция, 2002.

Милль Дж. С. Система логики силлогистической и индуктивной. — М.: изд. Лемана, 1914.

Мысли о душе. Русская метафизика XVIII века. — СПб.: Наука, 1996.

Немое Р.С. Психология. Словарь-справочник в 2 т. — М.: Владос, 2003.

Николаева Л.С. Философия: экзаменационные ответы / Л.С. Николаева, С.И. Самыгин, Л.Д. Столяренко. — Ростов н/Д: Феникс, 2006.

Новая философская энциклопедия в 4 т. — М.: Мысль, 2001.

Ожегов С.И., Шведова //./О.Толковый словарь русского языка. — М.: ООО «А ТЕМП», 2006.

Оккам Уильям. Избранное. — М.: Едиториал УРСС, 2002.

Петровский А.В., Ярошевский М.Г. Психология. Словарь. — М.: Политиздат, 1990.

Петровский А.В. Ярошевский М.Г. Психология. Учебник. — М.: Академия, 2002.

Поварнин С.И. Логика. 4.1. Общее учение о доказательстве. Записки ист-фил. ф-та. Ими. Петр. Универ. — СПб.: 1915.

Поварнин С. И. Спор. О теории и практике спора. — Псков.: Изд. Псковского обл. инст. усовершенствования учителей, 1994.

Противоречие и дискурс. — М.: Ифран, 2005.

Пуанкаре Г. Наука и метод. — Mathess, 1910.

Радлов Э.Л. Философский словарь. — М., 1913.

Рассел Б. Человеческое познание. Его сфера и границы. — Киев: Ника-центр, 1997.

Рогалевич Н.Н. Краткий словарь по философии. — Минск: Харвест, 2007.

Рождественский Н. Руководство к логике с предварительным изложением психологических сведений. — СПб.: Тип. Имп. АН, 1844.

Розенталь М., Юдин П. Краткий философский словарь, изд. 2. — М.: Политиздат, 1940.

Рубинштейн С.Д. Основы общей психологии. 1-е изд. — М.: Гос. уч-педизд., 1940.

Рубинштейн С.Л. Основы общей психологии. 3-е изд. —М.: Педагогика, 1989.

Рубинштейн С.Л. Человек и мир // Рубинштейн С.Л. Проблемы общей психологии. — М.: Педагогика, 1973.

Русская философия второй половины XVII века. Хрестоматия. — Свердловск: Изд. Урал, ун-та, 1990.

Рутковский Л.Е. Основные типы умозаключений // Избранные труды русских логиков XIX века. — М.: Изд. АН, 1956.

Серрюс Ш. Опыт исследования значения логики. — М.: УРСС, 2002.

Сеченов И.М. Кому и как разрабатывать психологию// Сеченов ИМ. Собрание сочинений, т. 2. — М.: Моск. университет, 1908.

Сеченов И.М. Рефлексы головного мозга // Сеченов И.М. Собрание сочинений, т. 2. — М.: Моск. университет, 1908.

Символическая логика: Учебник / под ред. Я.Л. Слилина, Э.Ф. Караваева, А.И. Милунова. — СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2005.

Систематическое изложение логики. Сочинение проф. Карпова. — СПб.: В типографии Якова Трея, 1856.

Словарь русского языка. Под ред. Евгеньевой А.П. — М.: Русский язык, 1985.

Слуцкий В.М., Моррис А.К., Айнон Р. Когнитивные механизмы дедуктивного рассуждения: правдоподобие, предыдущее знание или формальная логика? // Психологический журнал. Том 19. № 3, 1998.

Соловьев В. Философский словарь Владимира Соловьева. — Ростов н/Д: Феникс, 2000.

Спенсер Г. Основания психологии // Основные направления психологии в классических трудах. Ассоциативная психология. — М.: ООО АСТ-ЛТД, 1998.

Спиркин А.Г. Философия. — М.: Гардарики, 2007.

Срезневский И.И. Словарь древнерусского языка. В 6 т. — М.: Книга, 1989.

Субботин А.Л. Фрэнсис Бэкон и принципы его философии // Бэкон Ф. Сочинения в 2 т. — Т. 1. — М.: Мысль, 1977.

Уайтхед А.Н. Избранные работы по философии. — М.: Прогресс, 1990.

Узнадзе Д.Н. Общая психология. — М. и др.: Питер, 2004.

Уотсон. Психология как наука о поведении. — Гос. Изд. Украины, 1926.

Ушинский К. Человек как предмет воспитания. — СПб.: 1868.

Филатов Ф.Р. Общая психология. — Ростов н/Д: Феникс, 2003.

Философия в вопросах и ответах: учеб. пособие / Е.В. Зорина, Н.Ф, Рахманкулова и др.; под ред. АП. Алексеева, Л.Е. Яковлевой. — М.: ТК Велби, Иэд-во Проспект, 2008.

Философия для бакалавров. Под ред. В.И. Пржиленского. — Ростов н/Д: Феникс, 2007.

Философия: Учебник / под. ред. В.Н. Лавриненко. — 3 изд., испр. и доп. — М.: Юрист, 2007.

Философская энциклопедия. Т. 4. — М.: Советская энциклопедия, 1967.

Флеровский К. Критика основных идей естествознания. — СПб.: 1904.

Фролов И. Т. Философский словарь. — М.: Политлит, 1987.

Хайдеггер М. Введение в метафизику. Пер. Н.Гучинской. — СПб.: НОУ, 1998.

Холодная М.А. В какой мере правдоподобны «ошибки правдоподобия»? (отзыв на статью Слуцкого В.М., Морриса А.К., Айнона Р. Когнитивные механиздуктивного рассуждения: правдоподобие, предыдущее знание или формальная логика?) // Психологический журнал. Том 19. № 3, 1998.

Хофмайстер X. что значит мыслить философски. — СПб.: СПбГУ, 2006.

Челпанов Г. Введение в философию. — М, — Петроград-Харьков: 1918.

Челпанов Г. Учебник логики (для гимназий и самообразования) — М.: Думнов, 1915.

Челпанов Г. Учебник психологии (для гимназий и самообразования). — М.: 1912.

Шевцов А.А. Введение в Науку думать. — СПб.: Тропа Троянова, 2008.

Шевцов А.А. Введение в общую культурно-историческую психологию. — СПб.: Тропа Троянова, 2000.

Шевцов А.А. Введение в прикладную культурно-историческую психологию. — СПб.: Тропа Троянова, 2007.

Шевцов А.А. Введение в самопознание. — СПб.: Тропа Троянова, 2006.

Шевцов А.А. Общая культурно-историческая психология. — СПб.: Тропа Троянова, 2007.

Шевцов А.А. Очищение. В 3 томах. — Т. 1. Организм. Психика. Тело. Сознание. — СПб.: Тропа Троянова, 2004.

Шевцов А.А. Очищение. В 3 томах. — Т. 2. Душа. — СПб.: Тропа Троянова, 2005. Шевцов А.А. Очищение. В 3 томах. — Т. 3. Русская народная психология. — СПб.:

Тропа Троянова, 2006. Шевцов А.А. Самопознание и Субъективная психология. — СПб.: Тропа Троянова; Иваново: Издательское товарищество «Роща Академии», 2003.

Шевцов А.А. Учебник самопознания. — Иваново: Издательское товарищество «Роща Академии», 2007. Шпаргалка по логике. — М.: Окей-книга, 2007.

Шпет Г. Явление и смысл. Феноменология как основная наука и ее проблемы. — М.: Гермес, 1914.

Шульц Г. Латинско-русский словарь. — СПб.: 1912.

Шуман А.Н. Философская логика: истоки и эволюция. — М.: Экономпресс, 2001. Ярошевский М.Г. Творческий путь Н.Н.Ланге как психолога //ЛангеН.Н. Психический мир. — Воронеж.: НПО МОДЭК, 1996.