antique_ant Александрийская поэзия

В сборник вошли произведения Феокрита, Мосха, Биона, Каллимаха, Аполлония Родосского, эллинистическая эпиграмма.

ru
Михаил Тужилин Visual Studio.NET, FB Editor v2.0, AlReader2 30.09.2011 FBD-A5D410-5E59-EE4A-4D96-26F9-98FD-0EFB9F 1.0 БАЛ Александрийская поэзия Художественная литература М. 1972

Александрийская поэзия

АЛЕКСАНДРИЙСКАЯ ГРЕЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

I

Дать краткую и в то же время достаточно исчерпывающую характеристику какого-либо литературного периода — задача нелегкая; хотя в каждом периоде особо выделяются какие-то преобладающие черты, нельзя делать упор только на них и ручаться за то, что от нас не могли ускользнуть некоторые явления, столь же важные для общей характеристики эпохи; особенно угрожающей эта опасность становится тогда, когда очень большая, пожалуй, даже преобладающая, часть литературных произведений данного периода до нас либо не дошла совсем, либо, в лучшем случае, известна нам только по названиям. Именно в таком положении находимся мы, когда дело идет о том периоде греческой литературы, который в течение долгого времени носил название «александрийского»; в настоящее время эту литературу более принято называть «эллинистической», или литературой эпохи «эллинизма», что более точно выражает действительное положение дел, поскольку в это время (III-II-I вв. до н. э.) греческий язык и культура распространились не только в Египте, центром которого была Александрия, а и по всему переднему Востоку (Сирии, Малой Азии) и создали новые центры — Антиохию, Пергам; но в силу того, что большинство литературных деятелей этого времени группировалось именно в Александрии вокруг мощного культурного учреждения «Мусея», огромнейшей библиотеки, созданной первыми государями из династии Птолемеев, термин «александрийская» литература сохраняет за собой известные права.

Из всего богатого наследия этих веков до нас дошла лишь очень незначительная часть и дошло бы еще меньше, если бы александрийской поэзией не увлеклась римская литературная молодежь I века до н. э. и I века н. э., то переводившая некоторые ее произведения на латинский язык, то — чаще — подражавшая им и — вольно или невольно — воспроизводившая и отражавшая в своих собственных произведениях ее характерные черты. Однако известную ущербность наших сведений об этом периоде развития греческой художественной литературы должен учитывать каждый, желающий с ней ознакомиться.

Значительно меньшую ущербность знакомства с этим периодом греческого творчества вообще может дать не выраженная в словах характеристика его, а произведения его изобразительного искусства: именно они могут, хотя бы предварительно, дать нам ясное, наглядное, разностороннее и всеобъемлющее — и в то же время вникающее в мельчайшие детали предмета — представление о мире, окружавшем людей, населявших Грецию и передний Восток в последние века до нашей эры, и о их собственном восприятии и видении этого мира. Начиная от остатков его монументальных сооружений (гробницы Мавсола, Пергамского алтаря), от отдельных скульптурных памятников портретного и жанрового характера, до миниатюрной керамики — глиняных статуэток, известных под общим (хотя и не всегда точным) названием «танагрских», все эти произведения художественного ремесла и изобразительного искусства раскрывают перед нами тогдашний мир во всем его разнообразии. Мы видим здесь мужчин и женщин, людей разных возрастов и профессий, в разных ситуациях и настроениях, в их любовных радостях и огорчениях, неудачах и ссорах, людей, пользующихся всеми земными удовольствиями вплоть до полного опьянения, в цветущем здоровье и красоте, и таких же людей в болезни, в дряхлой старости и предсмертных муках, и даже людей, уже успокоившихся и простившихся с жизнью; впервые, более отчетливо, чем в предшествующую эпоху «классики», изображен быт семьи и детей: беседующие и наряжающиеся женщины, матери, убаюкивающие своих малюток или играющие с ними, мальчики и юноши, занятые шалостями, игрой или борьбой. Достаточно хотя бы раз пройти по залам Эрмитажа и увидеть там статую старого пастуха, который несет ягненка; голову «спутника Одиссея», задыхающегося в объятиях Скиллы, младенца Геракла, душащего змей, и несколько жанровых статуэток — кифаристку, женщину, играющую в кости или смотрящуюся в ручное зеркало, — чтобы наглядно представить себе, насколько искусство этого периода отличается от того, что принято понимать под греческим «классическим идеалом», и постичь, почему оно неизменно вызывало восторг одних исследователей и несколько презрительную критику других. И хотя едва ли есть хотя бы один термин, который вызывал бы столько споров, как термин «реализм» в применении к разным отраслям греческого искусства, но в возможности применять его к произведениям скульптуры эпохи эллинизма вряд ли можно сомневаться; это — искусство закрепления в мраморе или глине любого явления жизни, даже моментально преходящего.

В чем же состоит основное различие между «классическими» произведениями изобразительного искусства V века до н. э. и ярко выраженным искусством эллинистическим III-I веков до н. э.? Каким образом и по каким причинам совершился переход от первого ко второму в течение IV века до н. э.? Наблюдения над этим процессом могут дать ключ к пониманию эволюции и в произведениях искусства слова.

Тот, кто знакомится, хотя бы даже поверхностно, с архитектурой и скульптурой V века до н. э. не может не заметить некоторых основных ее черт: во-первых, в основном, это — искусство храмовое; оно дает образы главнейших богов, пользующихся в это время всеобщим почитанием; недаром прежде всего мы встречаемся в любой, даже популярной книжке с упоминанием о храме Зевса в Олимпии и об афинском Парфеноне, храме Афины, и с именем Фидия, создавшего колоссальные статуи обоих богов для этих храмов. Это, конечно, не значит, что, кроме общих для всей Греции культов и чтимых всеми святилищ, не имелось рассеянных по всем областям страны многих тысяч мест поклонения локальным божествам или обожествленным местным героям; таковые имелись в каждом городе и, быть может, в каждой деревне. О таких местных культах можно найти множество сведений у Павсания, Плутарха, Афинея. Эти культы носили иногда примитивный характер — поклонения определенному дереву, скале, пещере — и держались более прочно, чем общее поклонение «олимпийцам»; но как бы над этими местными, мелкими божествами и героями существовало и признание неких общих высших божественных существ, и это признание их воплотилось, с одной стороны, — в общераспространенных мифах, с другой, — в художественных образах этих божеств, в изваяниях, сотворенных всем известными мастерами. Начиная с «эгинских» мраморов, еще сохраняющих некоторые черты искусства архаической Греции, вся скульптура V века до н. э. дает нам обобщенные образы богов и героев и столь же обобщенные образы особо чтимых людей: возниц, атлетов, борцов — победителей в состязаниях и т. п. Эта обобщенность представлений — и о богах, и об известнейших героях, и о прославившихся людях — составляет характерную черту изобразительного искусства V века до н.э., которая и делает его «классическим».

Уже искусство IV века заключает в себе больший момент индивидуализации того или иного культового или мифического лица; крупнейшие скульпторы этого времени изображают уже не просто определенный тип божества, а то же божество в определенной ситуации — отдыхающего Гермеса, его же с младенцем Дионисом на руках, Артемиду-охотницу, Аполлона, только что спустившего с лука стрелу или нацеливающегося в ползущую по стволу ящерицу; развивается и чисто портретное искусство, изображающее прославленных деятелей в области политики или — что тоже очень характерно — в той или иной отрасли искусства, в красноречии, драматургии, философии. Наивысшего же развития эта индивидуализация достигает именно в эпоху эллинизма, оставившего нам образы людей в ситуациях, длящихся порой только один момент; именно такой момент закрепляется художником как бы в ожившем камне или бронзе. Причем этот процесс захватывает изображение не только «простых» людей, но и богов: с одинаковым искусством изображается раб — точильщик ножей, подвыпившая старуха, тяжело раненный или умирающий галл — и Афина, решительным движением схватившая Гиганта за его пышные кудри, и страдальческое выражение на лице самого Гиганта (Пергамский алтарь); все эти изображения фиксируют какой-то данный и скоропреходящий момент. Эта черта эллинистического искусства и вызывает тот упрек, который ему часто делается искусствоведами, — в излишнем патетизме; пафос не может длиться бесконечно, и зафиксированное навсегда моментальное движение или чувство обычно производит впечатление некоторой искусственности и натянутости. Именно поэтому главным достоинством знаменитой статуи Лаокоона Лессинг считал то, что Лаокоон в самый трагический момент все же изображен не кричащим от боли — то есть не с раскрытым ртом, а сдерживающим свое страдание — с растянутыми и почти стиснутыми губами.

Можно относиться к этой художественной тенденции закрепления момента так или иначе, но именно она кладет резкую грань между искусством классического периода и искусством эллинизма.

Эта грань, которая наиболее наглядно может быть прослежена, как мы видели, на памятниках изобразительного искусства, почти аналогичным образом выявляется и в области искусства словесного, особенно в художественной литературе, причем IV век и здесь представляет переход между классическим периодом и эллинизмом. Однако здесь, — еще более, чем применительно к искусству изобразительному — никогда не следует забывать о тех огромных потерях, которые понесла греческая литература III-I веков до н. э., вследствие чего мы не можем быть вполне убеждены в верности наших впечатлений и характеристик.

Основным жанром, накладывающим свою печать на все литературное творчество V века до н.э., можно, бесспорно, считать драму в ее двух главнейших формах — трагедии и комедии. Интересно отметить, что создание новых эпических произведений в это время приостанавливается: поэмы Гомера входят уже не только в «золотой фонд» литературы как таковой, они становятся в известной мере обязательным элементом праздничного ритуала, и части их читаются и исполняются рапсодами на празднествах в Афинах, в Олимпии; поэмы кикликов пользуются меньшим почтением, но и они не разрастаются и вращаются в одних и тех же крупных мифологических циклах; разработка тем из этих же мифологических циклов (фиванского, троянского, аргосского) совершается уже по-новому в драматической форме, в постановке на празднике Дионисий в Афинах трагедий, сатировских драм и комедий; состязания между авторами-соперниками переносятся в эту область литературы. Однако, будучи связаны религиозно-бытовыми традициями и мифологическим содержанием сюжета, в котором можно было варьировать развитие и обоснование действия, но нельзя было круто менять исход его, авторы раскрывали свои «фабулы» в обобщающей форме, без слишком сильных отклонений в сторону индивидуализации того или иного мифологического персонажа; иначе говоря, под мифологической оболочкой и в образах мифических действующих лиц ставятся и разрешаются вопросы, имеющие моральное и общественное значение, в общечеловеческом плане.

К отдельным явлениям современности и к жгучим вопросам именно V века ближе стоит комедия, но и она не преследует цели индивидуализации в полном смысле слова, а решает политические и общественные вопросы общего порядка, личными же судьбами отдельных людей и бытовыми явлениями не интересуется. Даже в трагедиях Еврипида, в которых индивидуализация характеров выражена значительно сильнее, мифологическая оболочка сюжета, не допускающая его крутых изменений, остается в силе.

Следует обратить внимание на одну характерную черту литературы V века до н. э. Она строго отделяет один жанр от другого и с каждым жанром связывает определенный лексический запас и характер лексики и — более того — определенный стихотворный размер; так, эпос неминуемо пользуется дактилическим гекзаметром, принятая еще от VI века до н. э. элегия или эпиграмма пишется дистихами (сменой гекзаметра и пентаметра), драма — в монологах и диалогах — шестистопным ямбом; о лирических размерах хорических и мелических произведений и хоровых частей драм можно составить лишь приблизительное представление, поскольку эти произведения тесно связаны с музыкальным исполнением под аккомпанемент тех или иных инструментов. То, что до нас дошло от художественной литературы IV века, в особенности от поэтических произведений, так скудно и по большей части так фрагментарно, что полного представления о ней составить не удается даже крупнейшим историкам греческой литературы; в эту крайне бурную эпоху в жизни Греции и особенно Афин выступает на первый план не чисто художественная продукция, а произведения ораторского искусства, философские диалоги и исторические сочинения.

Однако изображение индивидуальных переживаний уже не в чисто мифологических образах все же возникает то тут, то там; и рука об руку с ним идет процесс разрушения строгих границ между различными жанрами. Ярким примером того и другого является творчество Антимаха. Уроженец Колофона, сперва испробовавший свои силы в сочинении эпоса «Фиваида», он выступил в Афинах с поэмой «Лида», написанной в память его умершей возлюбленной элегическими дистихами; это произведение не заключало в себе философских размышлений и поучений, как элегии VI века, а представляло собой поэму из нескольких песен, перечислявшую случаи несчастной любви и потери любимых женщин, взятые из мифов, то есть оно приближалось по тематике к эпической поэме; но употреблением элегического размера Антимах нарушил границы эпического жанра и тем самым проложил путь позднейшим поэтам-александрийцам; в свое время он успеха, очевидно, не имел, о чем свидетельствует анекдот, впоследствии переданный о нем Цицероном («Брут», гл. 51): когда публика стала расходиться, не дослушав его «Лиды» до конца, и его единственным слушателем остался Платон, Антимах якобы сказал: «Один Платон для меня ценней многих слушателей». Это его высказывание говорит уже о новом подходе автора к своему произведению, рассчитанному не на широкий общественный отклик, а на ценителя. Именно этот взгляд на свое творчество побеждает в эпоху эллинизма у крупнейших поэтов.

Вторым убедительным доказательством этого крупного изменения литературных тенденций и вкусов является возникновение в последней четверти IV века до н. э. «новой комедии», ее широкий успех и известность ее творца, еще полностью принадлежащего Афинам — Менандра. Мифологические образы исчезают из его комедий (в сущности, уже не комедий в полном смысле слова, а бытовых драм) и заменяются действующими лицами из обыденной жизни; конфликты в его произведениях носят характер семейно-бытовой, в них не ставится уже ни общефилософских, ни широких общественных и политических вопросов; разрабатываются исключительно вопросы индивидуальной морали, индивидуальных судеб. Однако и эта тенденция окончательно выявилась и заговорила в полный голос уже в «александрийской», то есть в эллинистической, поэзии.

Прежде чем перейти к более подробному рассмотрению тех жанров, которые сложились и оформились в александрийской литературе, надо вкратце остановиться на причинах, породивших этот процесс изменения художественных тенденций, вкусов и оценок, протекавший почти аналогично в различных областях художественного творчества, — в изобразительных искусствах и в литературе. Он, конечно, является не случайным, а коренится в более глубоко лежащих пластах жизни греческого общества и обусловлен теми крутыми переворотами, которым эта жизнь подверглась на протяжении IV века и которые привели к началу III века к полному переформированию всей экономической и политической системы греческого «мира». Македонское завоевание подорвало принципы «полисной» системы, которая, правда, еще долго, но уже безуспешно, пыталась сопротивляться; а в мировые завоевательные походы Александра, кроме основных кадров его войск — уроженцев Македонии, были втянуты не только представители разных слоев афинского полиса, наиболее долго оказывавшего сопротивление македонским властям, но и широкие массы различных полисов. Проникновение и распространение греческого населения, греческого языка и различных элементов греческой культуры на переднем Востоке приобрело массовый и постоянный характер.

Полисные образования с их частыми «междоусобными» войнами и их непрочными союзами после смерти Александра сменились крупными государственными единицами под властью монархов — «диадохов», наследников Александра, его военачальников, которые вели между собой тоже своего рода междоусобные войны, но в гораздо более крупных масштабах. В этих монархиях создалось иное население, чем это было в материковой Греции и даже в греческих колониях, остававшихся «гостями» на малоазийских берегах Эгейского моря и Понта; основную массу этого населения составляли повсюду исконные жители покоренных областей — египтяне, сирийцы, персы. В этих государствах уже нет «граждан», какие были и в Афинах, и в Фивах, и в Спарте, и даже в более мелких полисах, а есть «подданные» Птолемеев, Селевкидов, Кассандра, Антиоха, Деметрия Полиоркета и других монархов; в результате завоеваний происходит перераспределение богатств, образуются более широкие, чем прежде, общие рынки, и деньги начинают играть все большую роль; не родовая и даже не сословная принадлежность, — имевшая значение и в массе полисного населения, — выдвигается на первый план, а наличие материальных средств; противоположность между бедными и богатыми и зависимость первых от вторых все растет, и первым богачом всюду является монарх, ведающий казной по своему усмотрению.

На этой почве временно, но чрезвычайно пышно расцветает строительство зданий на средства монарха и могущественнейших лиц в государстве, имеющее целью прославить их; растет потребность в предметах искусств и роскоши, отчего все большего совершенства достигают различные отрасли ремесел — производство мебели, утвари, ювелирное и камнерезное, прядильное и ткацкое дело. Основание и развитие множества новых городов и поселений привлекает новых поселенцев и из местных жителей, и из все более беднеющей Греции.

Оборотной стороной этих новых общественных отношений является полное угасание общественных интересов; постепенно исчезает спаянность людей между собой на почве политической: каждый предоставлен самому себе, погружен в свои личные дела, преследует свои личные цели; круг его интересов замыкается областью материальной, моральной, семейной и интеллектуальной — если она для него имеет значение. Философские вопросы его не затрагивают, и главные философские школы этого времени — стоицизм и эпикуреизм — в основном посвящают себя советам относительно личной морали, доходя даже до полного отрицания общественной деятельности («живи незаметно» — тезис Эпикура). Еще меньше среднего человека интересуют вопросы религиозные: в «олимпийцев» уже, по-видимому, не верит никто, и они, как мы увидим дальше, обращаются в ходячие литературные образы, а их соперниками становятся новые боги, чьи культы — восточного характера и происхождения: Великая Мать Богов — Кибела, Сабасий, Серапис и даже египетские Осирис и особенно Исида. Зато широко распространяются суеверия — вера в приметы, гадания, — тоже влияние Востока.

Все эти процессы имеют огромное значение для интеллектуальной и художественной деятельности: рука об руку с расслоением на богатых и бедных идет расслоение на образованных и необразованных, на своеобразную «интеллигентную элиту», которая может творить сама и по существу, со знанием дела оценивать плоды чужого творчества, и на «толпу», которой предоставлено только смотреть и восхищаться тем, что ей предлагается. «Культурный» слой все более резко обособляется от широких масс населения, тем более что эти массы в основном иноязычны. Положение же представителей самого этого культурного слоя зависит от политической линии, симпатий и интеллектуального уровня того или иного монарха, хотя бы временно захватившего власть.

В этом отношении больше всех, если можно так выразиться, «повезло» Египту: обосновавшаяся в нем более чем на двести лет династия Птолемеев в лице первых своих представителей — Птолемея Лагида (334-283 гг. до н. э., последние два года с сыном-соправителем), Птолемея Филадельфа (285-247 гг. до н. э.) и Птолемея Эвергета (247-222 гг. до н. э.) — всячески заботилась не только о расширении и укреплении военной мощи Египта и его материальном обогащении; она радела и о повышении культуры, и об основании образовательных учреждений — в первую очередь о покупке и накоплении колоссального числа рукописей в знаменитой, основанной ими в Александрии библиотеке «Мусея» — и привлечении талантливых, хорошо образованных и усердных людей, которым был бы под силу невероятный труд разборки, каталогизации и внутренней критики этого почти безграничного материала; и такие люди нашлись: во главе Мусея один за другим сменялись крупные писатели, поэты и ученые, привлекавшие к себе таких же образованных и искусных помощников, и в стенах этой необъятной библиотеки зародилось немало новых отраслей науки: не говоря об успехах математических и естественных наук, Мусей стал первой колыбелью подлинно научной филологии, текстологии и истории литературы.

Менее громкую, по тоже немаловажную роль сыграли книгохранилища в Антиохии, быстро расцветшем в Сирии городе, основанном в 301-300 году до н. э. Селевком Никатором, и в Пергаме, где в 283 году до н. э. Филетер основал независимое государство, соперничавшее с птолемеевским Египтом в поощрении искусств, наук и литературы.

Всем этим начинаниям эпоха эллинизма и обязана своими блестящими успехами в области изобразительных искусств, художественных ремесел и — не в последнюю очередь — созданием немалого числа литературных жанров и произведений, сыгравших впоследствии большую роль в мировом литературном процессе и сохраняющих свое очарование вплоть до наших дней.

II

Каждое литературное произведение тем или иным способом свидетельствует о времени своего создания, о целях и приемах автора и тем самым о тенденциях и вкусах эпохи. Но на протяжении всего развития литературы, может быть, трудно найти век, который бы ярче отражал свои вкусы, чем период эллинизма. Даже дошедшая до нас ничтожная часть «александрийской» литературы говорит с нами в высшей степени ясно и выразительно, особенно если учитывать ту контрастность ее по отношению к литературе «классической», о которой мы уже говорили выше.

Эта контрастность сказывается в ряде основных структурных моментов литературного произведения: в его тематике, в его размерах и, может быть, наиболее разительно, в его языке и в его излюбленных литературных приемах. Если рассмотреть по порядку эти основные моменты, то на первый взгляд наименьшее «новаторство» бросится нам в глаза в области тематики: чисто мифологические сюжеты и мифологически-исторические темы в значительной степени остаются в силе и сохраняют свое значение, — мифы, касающиеся известнейших героев и группирующихся вокруг них циклов, встречаются у эллинистических поэтов не раз; но трактовка их уже иная: преимущественно избираются как материал для художественной обработки не главный, общеизвестный и много раз изложенный ход событий в их последовательности, а какой-нибудь один, иногда далеко не самый значительный и важный эпизод мифологического повествования, пли же какой-либо местный миф, вообще не заслуживший широкой известности; в особенности эта последняя черта характерна для полуисторических поэтических рассказов об основании и судьбах стран, областей, городов и о событиях в жизни отдельных родов и семейств. Писателей привлекает новое, неизвестное, еще никем не рассказанное и не воспетое.

В связи с изменившимся выбором материала меняется и форма и размер литературного произведения: разрушаются твердо установленные традиции связанности материала с формой стихотворного изложения: материал, как будто требующий эпического размера — дактилического гекзаметра, — может излагаться в элегических дистихах и даже в присущих драме ямбах; значительно сокращаются размеры даже чисто повествовательных стихотворений, эпизоды сжимаются до минимума, быстро сменяются один другим, причем переходы могут быть необычны и неожиданны. Но наиболее крутые изменения переживает лексика литературного произведения и приемы его оформления; лексический запас обогащается и развивается в двух противоположных направлениях — во-первых, в сторону использования народно-разговорного языка; возможно, поэты заимствуют его из неизвестных нам богатых запасов песенного или сказочного фольклора; во-вторых, эти поэты, в равной мере являющиеся учеными, на базе детального изучения множества произведений прошлых веков, — которые представлялись им уже давно-давно минувшими, — вводят в свою лексику устаревшие слова и обороты, часто уже вовсе непонятные их современникам — так называемые «глоссы». Одни поэты предпочитают первый путь, другие второй, третьи — создают причудливый конгломерат той и другой лексики; но для всех поэтов этого периода язык служит материалом для экспериментов. Столь же прихотливо пользуются они излюбленными приемами поэтов классических: редко и не слишком оригинально применяют они сравнения и избегают общеизвестных стабильных эпитетов, чем даже чисто эпические их поэмы резко отличаются от гомеровского образна. Зато метафора, доходящая иногда до полной загадочности, пышно расцветает в их стихотворениях; чтобы сильнее поразить читателя, некоторые поэты изощряются в так называемых «фигурных стихотворениях», в которых расположение стихов образует определенный рисунок — «секиры», «яйца», «свирели», «крыльев»; для их прочтения необходимо знать «ключ», то есть в каком порядке следует читать отдельные стихи, иначе может получиться бессмыслица.

Однако же не следует думать, что такие стихотворные «фокусы» представляют главную задачу и главное достижение поэтов александрийского направления: их требование «ювелирной отделки» (они сами применяют к своим стихам термин «торевтика», то есть тонкая гравировка но металлу) выполнялось ими самими в полной мере и способствовало высокому развитию художественного языка и литературной формы; а это же требование, переданное ими в наследство римским поэтам I века до н. э. и начала I века н. э., оказало благотворное воздействие на римскую поэзию; а о воспитательном влиянии римского наследия на литературу средних веков даже говорить не стоит.

С изменением литературных обычаев и направления интересов изменилось в значительной степени и распределение, и удельный вес литературных жанров: границы их перестали быть четкими, в эллинистической литературе имеется немало примеров смешанных жанровых форм; наряду с этим наблюдается и зарождение и расцвет жанров, дотоле неведомых.

На первом месте можно поставить крутой спад эпического творчества: поэмы, которые, согласно традиции, посвящались изложению какого-либо мифологического цикла, появляются в малом числе, а если появляются, то, несомненно, не имеют успеха, и до нас доходят, в лучшем случае, только их названия. Очевидно, когда исчезла почва для публичного исполнения эпических произведений, о каком говорит еще в IV веке Платон в диалоге «Ион», интерес к их содержанию снижается; само это содержание уже для широкой массы слушателей недостаточно понятно и, может быть, не известно с детства, как было в материковой Греции; интересом и привычкой к индивидуальному чтению «про себя» обладают лишь немногие избранные. Все это не способствовало возникновению и успеху крупных по размеру произведений. Поэмы Гомера, более или менее широко известные всем, становятся из объекта восприятия на слух и наслаждения их красотами объектом текстологической критики: их изучают в деталях, сопоставляют, разбирают со скрупулезной точностью и даже снабжают особыми знаками, выражающими сомнение в достоверности текста. Гомер даже для поэтов этого времени — предмет усердной работы. Поэмы кикликов, примыкающие по содержанию к троянскому циклу, тоже подвергались изучению и критике, но уже не столь тщательной и любовной; так, у главы поэтической школы, Каллимаха, они встречали прямое неодобрение (см. его эпиграмму — стр. 140), и от него вошло в пословицу изречение: «Большая книга — большое зло».

Только одна крупная поэма — «Аргонавтика» Аполлония Родосского (в ее четырех книгах 5835 стихов) — дошла до нас полностью, вероятно благодаря успеху у римских писателей I века до н. э. (Варроном Атацинским был сделан ее полный перевод на латинский язык). По подробному изложению у Павсания мы можем себе представить и другую поэму — «О второй мессенской войне» поэта Риана; героем ее является мессенский вождь Аристомем (VII в. до н. э), боровшийся против Спарты, стремившейся к захвату Мессении. Хотя приводимые Павсанием отрывки не лишены художественной ценности, но и эта поэма, как другие, подобные ей, канула в неизвестность и приводится Павсанием исключительно в историко-географических целях.

Однако мифологический эпос не исчез совсем и породил новый жанр — «эпиллий»; этот термин появился именно в III веке и обозначает небольшую эпическую поэму, сохраняющую традиционный размер эпоса, гекзаметр, и излагающую либо какой-нибудь эпизод из общеизвестного, более обширного мифа, либо локальный, малоизвестный миф. Эпиллию присущи тщательность отделки и обилие подробностей, имеющих лишь отчасти мифолого-исторический характер, преимущественно же — бытового свойства. Наиболее подходящим материалом для такого рода произведений являлись сведения об основании отдельных городов и о происхождении укоренившихся, но часто уже никому не понятных обычаев и традиций. В жанре эпиллия особенно выдавались два поэта — тот же Каллимах, осуждавший жанр «большого эпоса», и Эвфорион. От их эпиллиев дошли только фрагменты: от первого — достаточно крупные, дающие ясное представление о его изящной, утонченной манере изложения, от второго — незначительные, но вполне подтверждающие суровое мнение Цицерона о его неудобопонятности и запутанности («Тускуланские беседы», III, 19, 45; «О гадании», II, 64, 132). Но подобное мнение Цицерон высказывал именно потому, что в I веке до н. э. Эвфорион, очевидно, имел в Риме большой успех и даже оказал влияние на Корнелия Галла, друга Вергилия.

Наиболее яркий образец смешения поэтических жанров представляет собой поэма Ликофрона «Александра», написанная шестистопным ямбом, то есть размером, закрепленным за драмой.

Ликофрон, уроженец Халкиды, посвятивший себя работе в александрийской библиотеке (он составил каталог греческих комедий), был автором десяти трагедий, от которых до нас не дошло ничего; дошедшее же произведение «Александра» представляет собой связное повествование (1474 стиха) сторожа, охране которого поручена безумная прорицательница Кассандра (здесь она носит имя «Александры», как сестра Париса, носящего второе имя — Александр); прорицания, произнесенные ею в утро, когда корабль Париса, намеревающегося похитить Елену у Менелая, отчалил от берегов Малой Азии, охватывают всю Троянскую войну и судьбу всех ее участников, притом не только троянцев, но и греков, которым Кассандра не раз выражает сочувствие (особенно Одиссею); эти прорицания сторож передает Приаму. Поэма, при малом своем объеме, вся полна метафор и иносказаний, так что ее темнотой был изумлен уже Клемент Александрийский, называющий «Александру» «упражнением для грамматистов». В течение многих веков, вплоть до XVI-XVII, на ней упражняли свое остроумие и византийские комментаторы, и гуманисты.

Иные цели ставит себе еще одна отрасль александрийской поэзии — поэма дидактическая, наукообразная. В этом жанре мы знаем две астрономические поэмы: «Феномены» («Явления») Арата, в которых этот поэт точно изложил систему математика и астронома Эвдокса, и его же «Предзнаменования», от которых сохранились фрагменты, — поэму о климате и погоде. Знаем мы и о нескольких научно-астрономических поэмах Эратосфена, ученого математика, астронома и философа; к сожалению историков науки, ни одно из его сочинений целиком не сохранилось. От II века до н. э. дошли два сочинения полумедицинского характера, принадлежащих Никандру Колофонскому: «О животных ядах» и «О ядах и противоядиях»; от остальных его сочинений дошли до нас только названия, как и от поэтических сочинений других подобных же авторов.

Значительно больший интерес для современного читателя представляют так называемые «гимны». Создателем этого жанра и его лучшим представителем является тот же Каллимах; от него дошли шесть «гимнов» (пять — гекзаметром, один — элегическим дистихом), якобы обращенных к какому-либо божеству; но прославление бога является в них лишь условным поводом для причудливой комбинации какого-либо местного мифа о данном божестве, уснащенного мифологическими учеными подробностями, намеками на современные Каллимаху политические события и очень занимательно и живо изображенными бытовыми картинками.

Быть может, суждения современников всех перечисленных поэтов об упомянутых произведениях значительно отличались от наших. Весьма возможно, что этнографические и географические экскурсы в «Аргонавтике» Аполлония Родосского, загадки-метафоры Ликофрона и Эвфориона, требовавшие напряжения ума и широкой мифографической эрудиции, доставляли им большое удовольствие, и даже наукообразные, но популярно изложенные сведения по астрономии и природоведению оценивались ими очень высоко, особенно когда они предлагались кругу столь же утонченных эрудитов. Но живой струей, порожденной довольно сухой почвой так называемого «александрииизма», явились два жанра, сохранявшие свое очарование в течение долгих веков, очень разнящихся между собой но вкусам и тенденциям: эти жанры — буколика и эпиграмма.

Буколический жанр — художественная трансформация подлинного пастушеского состязания в так называемом «амёбейном» (то есть поочередном) исполнении песен или коротких дву- или четверостиший; этот жанр «родился» (и, по свидетельству А. И. Веселовского, просуществовал вплоть до XIX в.) в Сицилии, на родине поэта, воспринявшего и обработавшего его до степени утонченнейшей художественности, — Феокрита; он же облек в совершенную поэтическую форму и другой исконный сицилийский и южноиталийский жанр — народный мим, и из живых, увеселительных сценок, предназначенных для широких народных кругов, создал произведения свежие, реалистические, иногда немного сентиментальные, немного вычурные, но всегда живые и обладающие очарованием, покорявшим поэтов разных эпох.

Эпиграмма, служившая при своем зарождении в буквальном смысле «надписью» (что и означает ее название), начавшая формироваться в особый литературный жанр в IV веке, в александрийскую эпоху расцвела пышным цветом, почти совершенно оторвавшись от первоначальной практической задачи.1 Она стала средством всесторонней характеристики лиц, ситуаций, литературных образов, жизненных и бытовых явлений, произведений искусства — скульптуры, живописи, архитектуры; никакая другая литературная форма не дает столь всестороннего и исчерпывающего, живого и выпуклого представления о жизни и людях того времени, как эпиграмма.

Таковы были наиболее важные общие процессы, которые протекали в искусстве и в литературе эпохи эллинизма и сделали ее столь непохожей на литературу предшествующей эпохи.В этой книге собраны образцы всех жанров, о которых мы писали, и во включенных в нее произведениях с полной наглядностью видны те свойства, о которых было сказано выше. Сведения же о жизни и творчестве поэтов, чьи сочинения вошли в книгу, читатель найдет в небольших очерках о каждом из них, предваряющих комментарии к отдельным произведениям.

М. Грабарь-Пассек

ФЕОКРИТ

Идиллия I ТИРСИС, ИЛИ ПЕСНЯ Тирсис

Сладостным шелестом веток сосна свою песнь напевает

Там, над ручьем наклоняясь; но сладко и ты на свирели

Песню ведешь, козопас; вторую за Паном награду

Ты бы забрал. Коль козла б длиннорогого взял он в подарок,

Ты получил бы козу; если ж матку, то ты б однолетку—

Козочку взял; у козы недоившейся славное мясо.

Козопас

Слаще напев твой, пастух, чем рокочущий говор потока

Там, где с высокой скалы низвергает он водные струи.

Если бы ярочку взять захотели Музы в подарок,

10 Взял бы ягненка ты в дар; но если бы им приглянулся

Жирный ягненок, тогда ты себе бы оставил овечку.

Тирсис

Друг козопас, ради нимф, не сыграешь ли мне на свирели?

Там на пригорке мы сядем, где клонятся вниз тамариски2;

Ты мне сыграл бы, а я той порой присмотрел бы за стадом.

Козопас

В полдень не время,3 пастух, на свирели играть нам, не время,

Пана боимся: с охоты вернувшись, об эту он пору

Ляжет в тени отдыхать; ведь знаешь — уж больно он вспыльчив:

Едкою желчью4 налившись, раздуются ноздри от гнева.

Так не споешь ли мне, Тирсис, сказанье о Дафниса муках?

20 Ты высоко залетать научился за Музой пастушьей.

Против Приапа5 и нимф родниковых под вязом мы сядем;

Будто на троне сидим, на пастушьем, на этом пригорке

Между деревьев густых. И когда пропоешь ты мне песню,

Ту, что недавно ты пел, состязаясь с ливийцем Хромином,6

Трижды удой я отдам от козы, родившей мне двойню:

Хоть и двоих она кормит, — я два получаю ведерка.

Кубок большой подарю, благовонным воском покрытый, —

Ручки с обеих сторон — он словно резцом еще пахнет!

Видишь, по краю вверху извивается плющ темнолистый,

30 Вплелся бессмертник в него, на плюще же по нижнему краю.

Густо украшены стебли гроздями плодов золотистых.

Женщина дивной красы посредине изваяна кубка;

В пеплос одета она и в повязку. А рядом — мужчины,

Оба с кудрями густыми; они с раздраженьем взаимным

Спорят между собой, — ее же не трогает это.

То одному из них бросит, прельщая, и взгляд и улыбку.

То вдруг отдаст предпочтенье другому: и оба, разжегшись,

С полными кровью глазами, упорно и тщетно ярятся.

Дальше на кубке — старик рыболов; на утесы крутые,

40 Видишь, он тащит с трудом тяжелые сети для лова.

Бедный старик! Посмотри, мне кажется, сильно устал он.

Мышцы свои он напряг до натуги, что мочи хватило,

Так что с обеих сторон надуваются жилы на шее.

Волосы, правда, седые, но силой он юношам равен.

Дальше немного взгляни: за старцем, от ловли уставшим,

В пышных синеющих гроздьях роскошный лежит виноградник.

Там на терновой ограде уселся мальчик-малютка:

Сад сторожит он; за ним две лисицы меж лозами бродят.

Первая спелые гроздья ворует, а к брошенной сумке

50 Ловко подкралась другая, решив, что не раньше оставит

Завтрак мальчишки в покое, чем сумка не станет пустою.

Он же из тоненьких прутьев чудесную сетку сплетает.

Вяжет осокой ее; забыл он и думать о сумке.

Да позабыл и о лозах, одною лишь сеткой занявшись.

Всюду по кубку кругом завиваются ветки аканфа.7

Кубок завидный, взгляни со вниманьем, — на диво сработан.

Мне перевозчик его перепродал, как плыл я с Калидна.8

Козочку дал я ему да круг белоснежного сыра.

Но никогда не касался я этого кубка губами.

60 Не был он мной обновлен; его уступлю я охотно,

Если споешь мне, мой друг, ты напев этой песни чудесной.

Право же, я не шучу, начинай! Ты едва ли захочешь

Песнь для Аида сберечь, где ее навсегда позабудешь.

Тирсис

Песни пастушьей запев запевайте вы, милые Музы!

Тирсис я, с Этны я родом, и сладок у Тирсиса голос.

Были вы где, когда Дафнис кончался, где были вы, нимфы?

Там, где струится Пеней? Иль, быть может, на Пиндских высотах?9

Вас в этот день не видали могучие струи Анапа,10

Этны крутая скала и священные Акиса11 воды.

70 Песни пастушьей запев запевайте вы, милые Музы!

Выли шакалы над ним, горевали и серые волки,

Лев из дремучего леса над гибнущим горько заплакал,

Песни пастушьей запев запевайте вы, милые Музы!

К самым ногам его жались волы и быки молодые,

Тесно столпившись вокруг, и коровы и телки рыдали.

Песни пастушьей запев запевайте вы, милые Музы!

Первым Гермес, с вершины спустившись, спросил его: «Дафнис,

Что так терзает тебя? Кого ты так пламенно любишь?»

Песни пастушьей запев запевайте вы, милые Музы!

80 Все пастухи, что коров стерегут, или коз, иль овечек,

Все вопрошали его, от какого он горя страдает.

Следом явился Приап и промолвил: «Что, Дафнис ты, бедный,

Таешь? А дева твоя исходила и рощи и реки, —

Песни пастушьей запев запевайте вы, милые Музы! —

Ищет тебя лишь, — а ты, неудачник, уж больно неловок.

Ты ведь погонщик быков, а страдаешь, как козий подпасок.

Он, увидав на лугу, как козы, блея, резвятся,

Глаз не спускает, грустя, что козлом он и сам не родился».

Песни пастушьей запев запевайте вы, милые Музы!

90 «Так же и ты, услыхав, как звонко смеются красотки,

Их поедаешь глазами, вмешаться в их круг не умея».

Ho не ответил ни слова пастух им на все эти речи.

Горькой исполнен любовью, до смерти был року покорен.

Песни пастушьей запев запевайте вы, милые Музы!

С нежной улыбкой к нему тогда явилась Киприда;

Сладко она улыбалась; но на сердце гнев затаила;

Молвила: «Хвастал ты, Дафнис: над Эросом ты насмеешься.

Что же? Не ты ли осмеян безжалостным Эросом нынче?»

Песни пастушьей запев запевайте вы, милые Музы!

100 Гневно ей Дафнис сказал: «О жестокая, злая Киприда!

О ненавистная мне Киприда, враждебная смертным!

Думаешь, злоба моя отойдет с моим солнцем последним?

Дафнис, сошедший в Аид, — для Эроса злейшее горе».

Песни пастушьей запев запевайте вы, милые Музы!

Дафнис Киприде сказал: «Ступай поскорее на Иду,12

Прямо к Анхису13 беги; под дубами там травы душисты.

Там над поляной цветущей гудят неумолчные пчелы».

Песни пастушьей запев запевайте вы, милые Музы!

«Да и Адонис14 красив — он пасет свое стадо барашков,

110 Зайцев он мастер ловить и за зверем по лесу гоняться».

Песни пастушьей запев запевайте вы, милые Музы!

«Может, еще Диомеду15 навстречу пойдешь с похвальбою:

«Дафнис-пастух побежден, — не сразишься ль со мною ты снова?»

Песни пастушьей запев запевайте вы, милые Музы!

«Волки, шакалы, медведи, живущие в горных пещерах!

Дафнис, пастух ваш, отныне бродить уж не будет по рощам,

Ни по дремучим лесам, ни по чащам. Прости, Аретуса!16

Светлые реки, простите, бегущие с высей Тимбрийских!»17

Песни пастушьей запев запевайте вы, милые Музы!

120 «Да, это я, это Дафнис, быков своих здесь стороживший,

Дафнис, гонявший волов и коров своих здесь к водопою».

Песни пастушьей запев запевайте вы, милые Музы!

«Пана, Пана зову я. Живешь ты на скалах Ликея

Иль на Майнале крутом.18 Приди же на брег Сицилийский!

К нам ты явись, покинув могильную насыпь Гелики,19

Ликаонида20 курган, богам возведенный на зависть».

Песни пастушьей запев допевайте вы, милые Музы!

«О, появись, властелин! Возьми ты свирель; прилегают

Плотно к губам ее трубки, облитые воском душистым.

130 Эрос меня увлекает, я чувствую, в бездну Аида».

Песни пастушьей запев допевайте вы, милые Музы!

«Пусть же аканф и колючий терновник рождает фиалку.

Пусть в можжевеловых ветках нарциссы красуются гордо.

Будет пусть все по-иному, пусть груши на соснах родятся,

Псов пусть загонит олень, пускай с соловьями сравнится

Филин пещерный в напевах, лишь только Дафнис погибнет».

Песни пастушьей запев допевайте вы, милые Музы!

Вымолвив это, он смолк; и тщетно его Афродита

К жизни пыталась вернуть: перерезали нить его Мойры.

140 Волны умчали его, и темная скрыла пучина21

Дафниса, милого нимфам, любимого Музами мужа.

Песни пастушьей запев допевайте вы, милые Музы!

Ну, приведи мне козу, да кстати уж дай и подойник.

Музам обряд совершу. Многократный привет вам, о Музы!

Буду напевы и впредь вам слагать я, и лучше, чем этот.

Козопас

Медом хотелось бы мне уста твои, Тирсис, наполнить!

Сладостным медом из сот, виноградом от лоз на Айгиле.22

Право, куда же искусней поешь ты, чем звонкий кузнечик.23

Вот тебе кубок; понюхай, мой друг, как он пахнет чудесно,

150 Словно его в роднике сполоснули рукой своей Оры.24

Эй, Киссайта, сюда! Подои ее сам; да постойте,

Козы, козла берегитесь! Не прыгайте — мигом пристанет.

Идиллия II КОЛДУНЬИ

Где ж это лавр у меня? Фестилида! А где ж мои зелья?

Кубок теперь обмотай поплотнее ты шерстью пурпурной.25

Также связать я б хотела жестокого милого друга:

Суток двенадцать прошло, а все он ко мне не приходит.

Даже не хочет узнать, умерла иль живу я на свете;

В двери, злодей, и не стукнет. Ах, Эрос, и ты, Афродита,

Снова, наверно, к другой увлекли вы легкое сердце.

Завтра его повидать я пойду к Тимагету в палестру;

Горько его упрекну за все, что он сделал со мною.

10 Нынче ж заклятьем и жертвой свяжу я его; ты, Селена,

Ярче сияй! И к тебе обращаюсь я, дух молчаливый,

К мрачной Гекате глубин, лишь заслышавши поступь которой

В черной крови меж могил дрожат от страха собаки.

Страшной Гекате привет! До конца будь мне верной подмогой,

Зелье мне сделай страшней, чем яды напитков Цирцеи,26

Ядов Медеи страшней, Перимеды27 отрав златокудрой.

Вновь привлеки, вертишейка,28 под кров мой милого друга!

Раньше всего пусть ячмень загорится! Да сыпь же скорее!

Что ж, Фестилида? Злодейка! Куда твои мысли умчались?

20 Или, негодная, ты надо мною не прочь насмеяться?

Сыпь же скорее и молви: «Я Дельфиса косточки сыплю».

Вновь привлеки, вертишейка, под кров мой милого друга!

Дельфис меня оскорбил — для Дельфиса лавр я сжигаю.

Так же, как ветка в огне разгорается с треском вначале,

Вспыхнет внезапно потом, даже пепла нам не оставив, —

Так же пусть в прах на огне рассыпается Дельфиса тело.

Вновь привлеки, вертишейка, под кров мой милого друга!

Так же, как воск этот мягкий с мольбою я здесь растопляю,

Так пусть от страсти растает немедленно Дельфис-миндиец.

30 Как под рукой Афродиты кольцо это быстро вертится, —

Так же пускай повернется к дверям моим Дельфис тотчас же.

Вновь привлеки, вертишейка, под кров мой милого друга!

Отруби в жертву несу. Артемида, ты силой своею

Твердость алмаза смягчаешь, смягчи же ты то, что упорно…29

Слушай, как там, Фестилида, по городу псы завывают:

Там, на трехпутье богиня — да бей же ты в медную чашу!30

Вновь привлеки, вертишейка, под кров мой милого друга!

Бездна морская молчит, успокоились ветра порывы,

Только в груди у меня ни на миг не умолкнет страданье.

40 Вся я сгораю о том, кто презренной несчастную сделал,

Чести жены мне не дав и девической чести лишивши.

Вновь привлеки, вертишейка, под кров мой милого друга!

Трижды лью я вино и к могучей я трижды взываю:

Женщина ль возле него, или юноша, — пусть он забудет

Так же о них навсегда, как когда-то на острове Дии31

Разом Тесей, говорят, о кудрявой забыл Ариадне.

Вновь привлеки, вертишейка, под кров мой милого друга!

Травка аркадская32 эта сжигает коней быстролетных

Страсти безумным огнем и пыл в кобылицах рождает.

50 Если б могла увидать я, как в дом этот Дельфис ворвется

В страстном безумье любви, из палестры блестящей вернувшись!

Вновь привлеки, вертишейка, под кров мой милого друга!

Кисть от плаща своего обронил эту Дельфис когда-то;33

Мелко ее расщипав, я в жгучее пламя бросаю.

Эрос жестокий! Зачем, присосавшись болотной пиявкой,

Высосал черную кровь из груди моей ты без остатка?

Вновь привлеки, вертишейка, под кров мой милого друга!

Я разотру саламандру, и завтра же выпьет он зелье.

Травы теперь, Фестилида, возьми, и прижми их к порогу

60 Двери его, и дави, но смотри — пока ночь не минула!

Плюнувши после, ты молви: «Давлю я здесь Дельфиса кости!»

Вновь привлеки, вертишейка, под кров мой милого друга!

Вот я осталась одна, — но как же любовь мне оплакать?

Как мне, откуда начать? Кто меня этой мукой карает?

Эвбула дочь, Анаксо, меж девушек, несших корзины,34

В храм Артемиды пошла; в честь богини в тот день привели к нам

Множество диких зверей — была даже львица меж ними.

Как моя страсть родилась, послушай, царица Селена.

Вдруг Тевхаридова нянька, фракиянка, — жили мы рядом, —

70 Та, что на днях умерла, приходит — и молит и просит

Вместе пойти поглядеть, а я — ах, мой жребий злосчастный! —

С нею идти согласилась. Хитон мой нарядный из бисса35

Быстро накинула я и закуталась в плащ Клеаристы.

Как моя страсть родилась, послушай, царица Селена.

Я половину дороги прошла, но у дома Ликопа

Дельфиса встретила я; с Эвдамиппом он шел мне навстречу.

Вился пушок их бород, золотистей цветка златоцвета.

Блеском их грудь отливала; он ярче тебя был, Селена.

Шли из гимнасия36 оба, покончив со славной работой.

80 Как моя страсть родилась, послушай, царица Селена.

Глянула, — дух занялся, будто в сердце мне что-то вонзилось,

Краска сбежала с лица, — я о празднестве больше не помню;

Даже не помню, когда я и как в свой дом воротилась.

Знаю одно, что меня пожирала болезнь огневая,

Десять ночей на постели и десять я дней пролежала.

Как моя страсть родилась, послушай, царица Селена.

Кожу на теле как будто покрасили в желтую краску,

Падал мой волос густой, и скоро остались от тела

Кожа да кости одни. И как я в ту пору лечилась!

90 Скольких старух я звала, что лечили от сглаза шептаньем!

Легче не стало ничуть мне, а время все дальше летело.

Как моя страсть родилась, послушай, царица Селена.

Молвить служанке моей я правдивое слово решилась:

«Средство скорее достань, Фестилида, от тяжкой болезни.

Всей мной, несчастной, владеет миндиец; и ты поскорее

Стань, карауля его, у ворот Тимагета палестры.

Часто заходит туда; там бывать ему, видно, приятно».

Как моя страсть родилась, послушай, царица Селена.

Выждешь, чтоб он был один, и, кивнув головой потихоньку,

100 Скажешь: «Симайта зовет», — и ко мне его тотчас проводишь.

Так я велела; и вот за служанкой послушною следом

Дельфис пришел белокожий; а я-то, лишь только заслышав,

Как он к порогу дверному притронулся легкой ногою, —

Как моя страсть родилась, послушай, царица Селена, —

Вся я застыла, как снег, и холодные капельки пота

Лоб мой покрыли внезапно, подобные влажным росинкам.

Рта я открыть не могла и ответить хоть лепетом слабым,

Даже таким, что малютка к родимой во сне обращает;

Тело застыло мое, я лежала, как кукла из воска.

110 Как моя страсть родилась, послушай, царица Селена.

Он на меня поглядел, и, безжалостный, очи потупив,

Тихо на ложе присев, он молвил мне слово такое:

«Да, сознаюсь, забежала вперед ты немного, Симайта,

Так же, как давеча я обогнал молодого Филина:37

В дом свой меня пригласила ты раньше, чем я собирался».

Как моя страсть родилась, послушай, царица Селена.

«Да, я и сам бы пришел, в том клянусь я Эросом сладким!

Трое иль четверо нас; мы сегодня же ночью пришли бы,

Яблоки, дар Диониса, припрятавши в складках накидок,

120 В светлых венках тополевых;38 священные листья Геракла

Мы бы украсили пышно, пурпурною лентой обвивши».

Как моя страсть родилась, послушай, царица Селена.

«Коли б меня приняла, то и ладно бы; ловким красавцем,

Право, меж юношей всех меня почитают недаром.

Только б коснулся тогда поцелуем я губок прекрасных.

Если б меня оттолкнула, засовами дверь заложивши,

С факелом, с острой секирой тогда бы я в дом твой ворвался».

Как моя страсть родилась, послушай, царица Селена.

«Первое дело теперь — я Киприде воздам благодарность.

130 Ну, а потом — и тебе. Ты спасаешь от огненной пытки.

Милая, тем, что меня пригласила сегодня на ложе;

Я ведь почти что сожжен; ах, губительно Эроса пламя!

Жарче палить он умеет, чем даже Гефест на Липаре».39

Как моя страсть родилась, послушай, царица Селена.

«Девушек чарами злыми он манит из девичьей спальни,

Жен новобрачных влечет с неостывшего мужнина ложа».

Как моя страсть родилась, послушай, царица Селена.

Вот что он мне говорил, и впивала я все легковерно.

За руку взявши его, я на ложе к себе привлекала.

Тело приникнуло к телу, и щеки от счастья горели

140 Жарче и жарче, и сладко друг с другом мы тихо шептались.

Многих я слов не хотела б терять, о Селена благая,

Как до предела дошел он, и вместе мы страсть разделили.

Вплоть до вчерашнего дня он не мог бы мне сделать упрека,

Также и я б не могла. Вдруг знакомая нынче приходит —

Мать Меликсо и Филисты, искусной флейтистки самийской,

Рано, едва рассвело, и чуть на небо кони взбежали,

Что розоперстую Эос несут из глубин Океана.

Много она наболтала, и, кстати, как Дельфис влюбился:

Снова он страстью пылает, но к девушке или к мужчине,

150 Точно не знает она; во имя любви своей новой

Чистым вином возлиянье40 свершив и не кончив пирушки,

Он поспешил убежать, чтобы двери венками украсить.41

Вот что сказала мне гостья, и знаю я — все это правда.

Прежде ко мне приходил он на дню по три раза и чаще,

В склянке дорийскую мазь оставлял он, как дома, нередко;

Нынче двенадцатый день, как я его больше не вижу.

Видно, нашел себе радость иную, меня позабывши.

Нынче его волшебством я свяжу, но Мойрой клянусь я:

Коль оскорбит он опять — стучать ему в двери Аида!

160 В этом вот ларчике здесь сохраняются страшные зелья.

Мне ассириец-пришелец поведал, что делают с ними.

Ныне прощай же, царица, коней поверни к Океану!

Я же опять понесу, как несла, мое горе доныне.

Светлой Селене привет! И привет вам, светлые звезды.

Вслед за небес колесницей плывете вы, спутники ночи!

Идиллия III КОЗОПАС, ИЛИ АМАРИЛЛИС

Песню сейчас я спою Амариллис, а козы покамест

Бродят пускай по горам! Сторожит их мой Титир, подпасок.

Титир, послушай, дружок дорогой, ты за стадом присмотришь

И к водопою сведешь; да построже за тем пригляди-ка

Старым ливийским козлом: он бодается, будь осторожен!

Прелесть моя, Амариллис, ну, что же ты в сумрак пещеры

Милого друга к себе не поманишь? Иль стал я немилым?

Иль я, красотка, вблизи показался уж очень курносым

Иль длиннолицым тебе? Вот увидишь, я, право, повешусь!

10 Яблок десяток принес я с собою, и там, где велела,

Их постарался набрать; да и завтра я столько ж добуду.

Видишь ты муки мои. Как хотелось бы мне обернуться

Пчелкою, звонко жужжащей! Проникнуть я мог бы в пещеру,

Плющ раздвинув густой, за которым от глаз ты укрылась.

Эроса нынче узнал я: жесток он. Как видно, недаром

Львиным вспоён молоком и воспитан он в чащах дремучих;

Пламенем жжет он меня и до мозга костей пробирает.

Глянь же, краса-чернобровка! Ах! Вся ты — как свежее сало!

К сердцу прижми ты меня, козопаса, — уж как расцелую!

20 В деле пустом — в поцелуях, — а сколько же радости сладкой!

Видно, заставишь сейчас разорвать ты на мелкие клочья

Этот венок, Амариллис моя, для тебя принесенный:

Плющ обвивает бутоны, и с ним — сельдерей ароматный.

Горе мне! Что я терплю! Ты, злодейка, и слушать не хочешь?

Сброшу я шкуру с плеча и в пучину с берега прыгну,

С места, где Ольпис-рыбак на тунцов свои сети раскинул.

Если я там утону, тебе это будет на радость.

Давеча вспомнил тебя и подумал, что больше не любишь.

Маковым хлопнул листом42 и увидел, что лист, не порвавшись,

30 К локтю прилип моему и тотчас же без силы свернулся.

Правду недавно Гройо мне сказала, на сите гадая.43

Молвила то ж Парабайтис, которой все травы знакомы:

Полон тобою я весь, ты ж со мной не считаешься вовсе.

Козочку белую я воспитал тебе с двойней козляток.

Знаешь служанку Мермнона? Просила не раз уж, смуглянка,

Ей подарить. И отдам, коли ты меня так презираешь.

Правый мой глаз замигал;44 это значит — ее я увижу.

К этой сосне прислонясь, запою-ка я новую песню;

Может быть, взглянет она — неужель ее сердце стальное?

40 «Как захотел Гиппомен45 получить себе девушку в жены,

Яблоки взял он с собой; Аталанта же, с ним состязаясь,

Глянув, лишилась ума, да и прыгнула к Эросу в бездну.

Пригнано стадо Мелампом46 — кудесником с Отриса в Пилос.

И в награжденье за это в объятья попала к Бианту

Дева, что матерью стала разумнейшей Алфесибои.

Что же? Адонис-пастух, свое стадо по высям гонявший,

Разве не смог он разжечь Киферею до страстного пыла,

Так что от трупа его она оторваться не может?

Эндимиону47 завидую я, уснувшему крепко,

50 И к Язиону48 я чувствую зависть, моя дорогая,

Знавшему много такого, чему даже трудно поверить».

Ах, как болит голова! Что тебе до того? Вот не стану

Петь я, в траву упаду — пусть съедят меня волки на месте!

Слаще, наверно, чем мед, тебе моя будет погибель!

Идиллия IV ПАСТУХИ, ИЛИ БАТТ И КОРИДОН Батт

Чьих же коров ты пасешь, Коридон? Это стадо Филонда?

Коридон

Стадо Айгоново это; пасти его мне он оставил.

Батт

То-то, должно быть, тайком ты их под вечер всех передоишь!

Коридон

Что ты? Старик к ним приводит телят и за мной наблюдает.

Батт

Ну, а пастух-то пропащий, не знаешь, куда же он делся?

Коридон

Ты не слыхал? На Алфей49 взял Милон50 его вместе с собою.

Батт

Что же, хоть глазом единым видал он, как мажутся маслом?

Коридон

Он, говорят, хоть с Гераклом проворством и силой сравнится.

Батт

Мне ж моя мать говорит: Полидевка он много слабее.51

Коридон

10 Взял он лопату с собой52 да еще два десятка баранов.53

Батт

Должен он был и волков пригласить,54 чтобы стадо прибрали!

Коридон

Грустным мычаньем о нем надрываются эти телушки.

Батт

Бедные, жалко мне их! Ведь пастух-то их больно неважен.

Коридон

Правда, уж так-то печальны, что даже и траву не щиплют.

Батт

Да, у коровки вон той остаются лишь кожа да кости.

Верно, росою она насыщается, словно кузнечик.

Коридон

Зевсом клянусь, это ложь! Когда угощу на Айсаре55

И поднесу ей особо вязанку душистого сена,

То-то запрыгает, глянь, на Латимне56 по склонам тенистым.

Батт

20 Тоже и этот бычок рыжеватый не слишком-то жирен.

Дем Ламприадов,57 пожалуй, охотно б для жертвы богине

Гере его приобрел: ведь у дема пусто в кармане.

Коридон

Нет, к Стомалимну58 гоняю его и на выгоны Фиска,59

Также к затонам Неайта;60 а там-то уж выгон на славу —

Козья мука, сухостебель и много душистой медвянки!

Батт

Жалко мне, жалко коров! Ведь придется, Айгон злополучный,

Им отправляться в Аид. За пустой ты победой погнался!

Плесень покрыла свирель, которую славно ты сладил.

Коридон

Нимфой клянусь я, — ну, как не надумал он, в Пису61 собравшись,

30 Мне хоть ее подарить? Играть-то я больно охотник.

Главки напевы я славно играю и песенки Пирра.

В песнях пою про красивый Кротон, про Закинф поминаю62

И про Лакиний63 восточный пою, где Айгон наш могучий

Восемь десятков лепешек один проглотить ухитрился.

Раз он, бычину большого стащив там с гор за копыта,

В дар Амариллис поднес; с перепугу все женщины разом

Подняли гомон и крик, а пастух только громко смеялся.

Батт

Прелесть моя, Амариллис! Хоть нет уж тебя меж живыми,

Помню тебя лишь одну; милей ты всех коз — и угасла!

40 Горе! Какой это бог поразил меня так беспощадно?

Коридон

Батт, приободрись, дружок! Вдруг завтрашний день улыбнется:

В жизни надежда не гаснет, одни мертвецы — без надежды.

Зевс лучезарен подчас, подчас же и дождь посылает.

Батт

Правда твоя. Но телят прогони-ка ты! Вот негодяи!

Вот они — гложут побеги маслины. Ну, серый, смотри ты!

Коридон

Ну-ка, Кимайта, поближе к пригорку! Как? Слушать не хочешь?

Паном клянусь, доберусь я — тогда тебе плохо придется,

Коли назад не вернешься. Смотри-ка ты, снова туда же!

Где ж это посох с крюком запропал мой? Отдую на славу!

Батт

50 Слушай, взгляни, Коридон, ради Зевса! Мне, верно, колючка

Только что в пятку впилась; до чего ж они входят глубоко!

Что за противный терновник! Подохнуть бы этой корове!

Я на нее зазевался. Ну что же, ты видишь занозу?

Коридон

Да, ухватился уже я ногтями. А вот она — глянь-ка!

Батт

Ранка-то чуть лишь заметна, а сладила с этаким парнем!

Коридон

Батт, коли в горы пойдешь, так идти ты не вздумай разутым:

Есть держи-дерево там, и боярышник пышно разросся.

Батт

Кстати, скажи, Коридон, к Эротиде-то твой старикашка

Все еще льнет, к чернобровой? Он здорово ею разжегся.

Коридон

60 Страсть как пылает, бедняжка! К примеру, — то давеча было —

В хлев я случайно вошел и застал его прямо за делом.

Батт

Ах, старикашка бесстыжий! Ну, впрямь он мог бы сравняться

С родом веселых сатиров и с Пана родней козлоногой.

Идиллия V КОМАТ И ЛАКОН Комат

Козы мои, вон того пастуха, что при стаде Сибирта,

Вы избегайте, Лакона! Вчера мою шкуру украл он.

Лакон

Овцы, живей от ручья! Вы не видите разве Комата?

Давеча он поживился моею прекрасной свирелью!

Комат

Я поживился свирелью? Когда ж это, раб ты Сибиртов,

Ты-то свирелью разжился? Неужто уж больше не хочешь

Ты с Коридоном своим на свистульке пищать тростниковой?

Лакон

Эту свирель подарил мне Ликон; у тебя вот, любезный,64

Шкуру навряд ли украсть бы я мог! У Комата — и шкура!

10 Верно, лежит без подстилки и сам Эвмарид, твой хозяин.

Комат

Крокил недавно отдал мне ее, эту пеструю шкурку,

Нимфам козленка зарезав; тогда уже, верно, негодный,

Таял от зависти ты, а теперь меня голым оставил.

Лакон

Паном прибрежным клянусь: я, Лакон, Калайта наследник,

Шкуры твоей не украл! Коли лгу я, то, ум потерявши,

С этих утесов тотчас же пусть брошусь я в Кратиса65 воду!

Комат

Что ж до меня, дорогой мой, то нимфами этих заливов

Я поклянусь — навсегда пусть ко мне благосклонны пребудут —

Верь, потихоньку свирелью твоею Комат не разжился.

Лакон

20 Нет! Чем поверить тебе, лучше вынести Дафниса муки!

Хочешь козленка поставить? Хотя уж не больно он важен.

В пенье тебя одолею я так, что пойдешь на попятный.

Комат

Спорит с Афиной свинья!66 Но согласен я, ладно, вот козлик;

Ставь пожирнее барашка, — смотри, только выбери с толком.

Лакон

Это, ты скажешь, мошенник, считается равной наградой?

Конский ты волос возьмешь вместо шерсти? И кто же, имея

Козочку с первым козленком, доить станет скверную суку?

Комат

Тот, кто надеется зря на победу, со мною тягаясь,

Тот, кто жужжит, как оса, а с кузнечиком спорить затеял.

30 Козлик не нравится — можно козла тебе дать; начинай же!

Лакон

Ты не спеши, не в огне ты сидишь. Нам же будет приятней

Петь под маслиною там, посмотри-ка, в той роще усевшись;

Там, где холодный журчит ручеек, где мягкой подстилкой

Свежая будет трава, где немолчно болтают цикады.

Комат

Я-то ничуть не спешу. Но я, право же, диву даюся,

Как еще смеешь ты прямо в глаза поглядеть мне? Ведь я же

Сам обучал тебя, крошку! И вот мне за ласку награда.

Вскармливай, видно, волчат или псов, чтоб тебя же и съели.

Лакон

Доброе что я слыхал от тебя и чему научился?

40 Я не припомню! Ты сам, человечишка, грязный завистник.

Комат

Если тебя пробирал я, ревел ты от боли нередко;

Блеяли козы вокруг, козел же за ними гонялся.

Лакон

Да, вот за эти проборки тебе бы ни дна ни покрышки,

Скверный горбун! Но пойдем же, начнем наконец состязанье.

Комат

Нет, не пойду я туда. Здесь разросся чабрец под дубами,

Пчелы жужжат так чудесно, кружась возле ульев с добычей.

Здесь же с водой ледяной два источника; здесь на деревьях

Разные птицы щебечут; местечка, чем это, тенистей

Нет здесь иного, а сверху сосна свои шишки роняет.

Лакон

50 Мягкую шерсть ты себе там подстелешь и шкурки барашков,

Грезы нежнее они; у тебя же от шкур от козлиных

Запах прескверный идет, да не лучше и сам ты воняешь.

Кубок я нимфам поставлю большой с молоком белоснежным,

Чашу другую я дам с благовонным оливковым маслом.

Комат

Если останешься здесь, ты подстелешь здесь мягкую травку,

Мяты цветущей нарвешь. Под себя же ты шкурки подложишь

Юных козлят годовалых, что вчетверо мягче бараньих;

Восемь подойников полных я Пану поставлю сейчас же,

Восемь лоханок больших, что наполнены сотовым медом.

Лакон

60 Ладно, со мной состязайся ты здесь и пой, где угодно;

К травам своим и дубам хоть прилипни; но кто ж нас рассудит.

Кто же, скажи мне? Когда б подвернулся Ликон нам со стадом!

Комат

Вот уж нимало я в ком не нуждаюсь; но если ты хочешь,

Можем позвать мы сюда дровосека, что рубит кустарник

Там вон, вблизи от тебя; а зовут его, знаю, Морсоном.

Лакон

Что ж, позовем.

Комат

Ну, покликай!

Лакон

Поди-ка сюда на минутку! Ближе еще подойди!

Мы задумали с ним потягаться,

Кто из нас лучше поет: свое мненье, Морсон мой любезный,

Мне без пристрастья скажи, никому не давай перевеса.

Комат

70 Просьба моя — ради нимф, дорогой ты Морсон мой, Комата

Сторону ты не держи, но смотри — и ему не потворствуй.

Видишь ли, стадо вон то — это овцы фурийца Сибирта,

Козам же этим хозяин, дружок мой, Эвмар сибаритский.

Лакон

Кто, ради Зевса, тебя здесь расспрашивал, стадо Сибирта

Или мое? Из людей ты подлейший! И зря все болтаешь!

Комат

Да, благороднейший мой, я всегда отвечаю по правде,

Хвастаться я не люблю; ну, а ты уж и рад побраниться.

Лакон

Все уж скажи до конца! Не вернуться, наверно, Морсону

В город до смерти. О Пан! Ты, Комат, больно много болтаешь.

Комат

80 Больше, чем к Дафнису, Музы сегодня ко мне благосклонны.

Двух годовалых козлят я зарезал им давеча в жертву.

Лакон

Так же ко мне Аполлон расположен — и славный барашек

Будет ему припасен: ведь Карнейские дни67 недалеко.

Комат

Доятся все, кроме двух, мои козы, по двойне родивши.

Глянув, красотка сказала: «Один ты их доишь, бедняжка?»

Лакон

Эй, поглядите! Лакон, наполнивши двадцать корзинок

Сыром, теперь меж цветами шалит с красавцем мальчишкой.

Комат

Только лишь выгоню коз, Клеариста сейчас в козопаса

Яблоки метко бросает и сладкую песню мурлычет.

Лакон

90 Что ж до меня, безбородый Кратид пастуха, повстречавшись,

Сводит с ума. Как вдоль шеи струятся блестящие кудри!

Комат

Дикий шиповник из леса иль простенький цвет анемона

Могут ли с розой сравниться, растущей в садах вдоль ограды?

Лакон

Также не может вступать в состязание желудь с каштаном:

Первый твердой покрыт скорлупой, а этот — как сладок!

Комат

Скоро красотке моей принесу я голубку в подарок;

Я в можжевельник залезу: там голуби часто гнездятся.

Лакон

Скоро на новенький плащ настригу я мягкую шерстку

С этой вот бурой овцы, и отдам ее сам я Кратиду.

Комат

100 Козочки, прочь от маслин отойдите вы! Смирно паситесь

Там, где на склоне холма наклоняются вниз тамариски.

Лакон

Прочь от дубов убирайтесь живее, Конар и Кинайта!

Там, где пасется Фалар, на лужайке восточной бродите.

Комат

Славный подойничек мой кипарисный и кубок не хуже,

Сделал Пракситель его: берегу их для девушки милой.

Лакон

Псом я владею, на волка похожим, приятелем стада;

Дам его другу в подарок — пусть травит он дикого зверя.

Комат

Слушай-ка ты, саранча, перепрыгнуть ты хочешь ограду?

Лоз виноградных не порти; и так они вовсе засохли.

Лакон

110 Как разозлил козопаса я здорово, гляньте, стрекозы!

Так же, пожалуй, жнецов раздражаете вы своим треском.

Комат

Я ненавижу лисиц длиннохвостых, что к лозам Микона

Под вечер тихо крадутся обгладывать спелые гроздья.

Лакон

Мне ненавистны жуки, что кружатся вкруг сада Филонда;

Гложут созревшие смоквы, и носит их ветер повсюду.

Комат

Помнишь, как вздул я тебя? Ты же, зубы со злобой оскалив

Весь извивался червем и за дуб всею силой хватался.

Лакон

Этого что-то не помню; но то, как тебя, привязавши,

Твой Эвмарид обработал, — вот это я помню отлично.

Комат

120 Кто-то уж больно сердит: неужели, Морсон, ты не видишь?

Ты на могилах старух набери ему сциллы цветочков.

Лакон

Да, я кого-то задел! Это верно, Морсон, — ты заметил?

Живо сорви цикламен,68 что у вод расцветает Галентских.69

Комат

Пусть Гимерийский поток70 обратится в молочную реку,

Кратиса струи — в вино, а камыш станет садом плодовым.

Лакон

Пусть Сибарис обратится в медовую реку, чтоб утром

Девушка вместо воды принесла себе меда ведерко.

Комат

Клевером кормятся козы и козьею травкой душистой,

Лазят в фисташковых чащах, лежат меж кустов земляники.

Лакон

130 Сладкий цветок медуницы в обилии щиплют барашки,

Вкусен и цвет полевой, распустившейся розы пышнее.

Комат

Я на Алкиппу сердит; не хотела мне дать поцелуя,

За уши взявши покрепче, когда я ей отдал голубку.

Лакон

Как Эвмедея люблю я! Свирель ему дал я недавно;

Он же меня наградил поцелуем — и крепким и сладким.

Комат

Нет, неповадно, Лакон, с соловьями сражаться сорокам,

Ни с лебедями удодам. Напрасно ты ссоры заводишь!

Морсон

Больше, пастух, ты не пой, так велю я. Комат от Лакона

В дар пусть получит овцу; ну, а после, когда ты зарежешь

140 Нимфам овечку, пришли-ка Морсону кусочек получше.

Комат

Паном клянуся, пришлю. Ликуй, мое стадо козляток!

Скоро увидите все вы, как буду теперь над Лаконом

Каждый я раз издеваться при встрече за то, что сегодня

Мне перепала овечка. Готов я до неба подпрыгнуть!

Козы мои, веселее, рогатые! Завтра зарею

Вас в Сибаритский залив погоню я и всех искупаю.

Ты же, бодливый Левкипп, попытайся лишь козочку тронуть

Мне хоть одну ты, пока не зарезал я нимфам овечку, —

Вмиг отлуплю! Как, ты снова? Ну, коли тебя не прикончу,

150 Пусть называюсь отныне Мелантием71 вместо Комата!

Идиллия VI ПАСТУХИ-ПЕВЦЫ ДАФНИС И ДАМОЙТ

Раз так случилось, Арат, что стада свои Дафнис с Дамойтом

Вместе пустили пастись. Был один из них мужем цветущим,

Юным подростком другой. У ручья они, вместе усевшись,

Песни пропели такие в полдневную летнюю пору.

Дафнису — первый черед: состязаться он первый затеял.

«Глянь, Полифем! Галатея кидает ведь яблоки в стадо.

Ты — неудачник в любви, неловкий, как козий подпасок!

Что ж ты, бедняга, не видишь? Уселся и знай на свирели

Сладко свистишь. Посмотри, вон опять она в пса запустила!

10 Пес же, овец сторожа, отвечает ей лаем сердитым;

В море глядит он, но там, где тихие плещутся волны,

Бегая вдоль по откосу, свое отраженье лишь видит.

Только смотри, как бы пес не вцепился красавице в икры!

Пусть только на берег выйдет она, он прокусит ей кожу.

Как она дразнит тебя, извиваясь, — как будто терновник

Стебель колеблет сухой под дыханием знойного ветра!

Прежде любил — убегала, не любишь — бежит за тобою,

Ставку последнюю ставит она;72 да, влюбленным нередко,

Знаешь ты сам, Полифем, уродство казалось красою».

20 Тотчас Дамойт подхватил, и в ответ спел он песню такую:

«Видел я, Паном клянусь, как яблоки в стадо метала;

Все это вижу насквозь я любезнейшим глазом единым.

Пусть прорицатель Телем,73 суливший не раз мне невзгоды,

Сам их в свой дом забирает иль детям оставит в наследство.

Но, чтоб ее рассердить, я теперь ее будто не вижу,

Будто нашел я другую; она, видно знает об этом.

Ну и ревнует, ей-ей. От ревности тает, из моря

В бешенстве взгляды бросает к пещере и в сторону стада.

Пса-то ведь я же науськал. А прежде, как был я влюбленным,

30 С радостным визгом он мчался и тыкался мордой ей в бедра.

Видя мое обращенье, я думаю, станет наверно

Скоро за мной присылать, но захлопну я двери, покуда

Клятвы не даст, что сама мне на острове ложе постелет.

Вовсе не так уж лицом я уродлив, как люди болтают;

Давеча в воду я глянул, как на море было затишье, —

Право, бородка на славу, и глаз мой единый не хуже.

Так показалося мне; ну, а что до зубов отраженья,

Блеском затмило оно белоснежные Пароса74 камни.

Только не сглазил бы кто! Но я трижды за пазуху плюнул:

40 Так Котитарис меня научила, старуха знахарка».

С Дафнисом, песню допев, обменялся Дамойт поцелуем;

Давши в подарок свирель, награжден был он флейтой чудесной.

Дафнис-пастух на свирели, на флейте Дамойт начинает.

Тотчас же все их коровы на мягкой траве заплясали.

Кто ж победитель? Никто. Не остался никто побежденным.

Идиллия VII ПРАЗДНИК ЖАТВЫ

Помню, однажды направил из города путь я к Галенту,75

Вместе с Эвкритом я шел, был Аминт нашим спутником третьим.

Там, в благодарность Део,76 созывали на жатвенный праздник

Всех Фрасидам с Антигеном; их двое — сынов Ликопея,

Отпрысков славной семьи: от Клитии род их ведется

И от Халкона — того, что вызвал источник Бурину,77

Крепко ударив о скалы коленом; теперь близ потока

Вязы промеж тополей разрослись тенистою рощей,

Зеленью пышных вершин соткав густолистые своды.

10 Мы полпути не прошли, и могильная насыпь Брасила78

Даже вдали не виднелась, как добрые Музы послали

Спутника славною нам — одного кидонийского мужа.

Имя Ликида носил он и был козопасом; навряд ли

Кто усомнился бы в этом: глядел он и впрямь козопасом.

Шкурой косматой с козла густошерстого, белого с желтым,

Плечи свои он покрыл, сычугом еще пахнущей крепко.

В плащ был потертый одет, пояском подпоясан плетеным;

Крепкий изогнутый посох из дерева дикой маслины

В правой держал он руке. И спокойно, ко мне обратившись,

20 Молвил с улыбкой в глазах — усмешка чуть морщила губы:

«Ах, Симихид, ну, куда же ты тащишься в знойную пору?

Даже и ящерки спят в этот час, забираясь в терновник.

Жавронки — гости могил — и те в этот час не порхают.

Может, идешь ты к обеду незваный? И к чьей же ты бочке

С прытью такою бежишь? Шагаешь ты поступью бойкой,

Даже и камешки все под твоим сапожком распевают».

Я же ответил: «Ликид мой любезнейший, все говорили

Мне пастухи и жнецы, что чудесной игрой на свирели

Славишься ты между ними; и это мне радует сердце.

30 Все же надеюсь, что мог бы, пожалуй, померяться силой

В пенье с тобой. Дорога лежит нам на жатвенный праздник.

Пышно одетой Деметре друзья мои в жертву приносят

Первых плодов урожай; богатою, щедрою мерой

Им в это лето богиня наполнила хлебом амбары.

Знаешь ли, путь наш один, и одна нас заря провожала;

Песни, давай, мы споем — это будет на пользу обоим.

Музам глашатай я звонкий, и часто меня называют

Все наилучшим певцом; но, клянусь, я не так легковерен!

Думаю я, что навряд удалось победить в состязанье

40 Славного мне б Сикелида самосского, также — Филета.

Пел как лягушка бы я, состязаясь с кузнечиком в пенье».

Так я нарочно сказал. Козопас, улыбнувшись мне с лаской:

«Посох тебе подарю, промолвил, за то, что, как вижу,

Выкован весь ты из правды, как следует отпрыску Зевса.

Мне тот строитель противен, что лезет из кожи с натугой,

Думая выстроить дом вышиною с огромную гору.

Жалки мне птенчики Муз, что, за старцем хиосским79 гоняясь,

Тщетно стараются петь, а выходит одно кукованье.

Но запоем, Симихид, поскорее мы песни пастушьи,

50 Я начинаю — послушай, придется ль, мой милый, по сердцу

Песенка эта; в горах я сложил ее вовсе недавно:

«Агеанакт пусть закончит удачно свой путь в Митилену,80

Даже коль южная буря к Козлятам на запад погонит

Влажные волны и к ним Орион прикоснется ногою.81

Если к Ликиду, чье сердце сжигает огонь Афродиты,

Будет он добр, — к нему пламенею я жаркою страстью, —

Чайки пригладят прибой для него,82 успокоят и море,

Южную бурю и ветер восточный, что тину вздымает.

Чайки, любимые птицы морских Нереид синеоких,

60 Всех вы пернатых милее, из волн добывающих пищу.

Агеанакта желанье — скорее доплыть в Митилену;

Пусть же он будет удачлив и пристани мирной достигнет.

Я же в тот день соберу цветущие розы, аниса

Или левкоев нарву и венок этот пышный надену.

Я зачерпну из кратера83 вина птелеатского,84 лягу

Ближе в огню, и бобы кто-нибудь на огне мне поджарит.

Ложе мое из травы, вышиною до целого локтя;

Есть асфодел, сухостебель и вьющийся цвет сельдерея.

Агеанакта припомнив, вином услаждаться я буду,

70 Кубки до дна осушая, губами касаясь осадка.

Будут на флейте мне двое играть пастухов: из Ахарны

Родом один, а другой — ликопеец;85 и Титир споет нам

Песню о том, как когда-то о Ксении Дафнис томился;

Горы с ним вместе страдали, вздыхали с ним вместе дубравы

Те, что растут на обрывах крутых над потоком Гимерским;

Дафнис же таял, как снег, лежащий на Тема вершинах

Иль на Афоне крутом, на Родопе,86 на дальнем Кавказе.

Также споет и о том, как однажды в сундук преогромный

Был козопас замурован велением злого владыки;

80 Пчелы, с лугов возвращаясь и сладостный запах кедровый

Чуя, к нему проникали и соком питали цветочным,

Так как в уста его Музы сладчайший свой нектар излили.87

О всеблаженный Комат! Ты сам пережил это чудо,

Ты был в ларец замурован, питался ты медом пчелиным;

Так ты дожил до поры, когда все плоды созревают.

Ах, если был бы теперь ты в живых и жил бы со мною!

Коз твоих мог бы прекрасных гонять я на пастбище в горы,

Голос твой слушал бы я; под сосной иль под дубом прилегши,

Ты, о божественный, пел бы, Комат, мне сладкие песни».

90 Так он, окончивши песню, умолк; на это сейчас же

«Милый Ликид, — я ответил, — напевам, и многим и славным,

Нимфы меня обучили в горах, где быков стерегу я,

Песням таким, что их слава домчалась до Зевсова трона.

Та, что спою, — лучше всех; чтоб тебя уважить, начну я

Тотчас ее; ты ж послушай, ты с Музами издавна дружен.

«Да, Симихиду на счастье чихнули Эроты;88 ах, бедный!

Так же влюблен он в Мирто, как влюбляются козы весною.

Что ж до Арата, который из всех — его друг наилучший,

Сердце свое раздирает он к мальчику страстью; Аристис

100 Знает про это, почтеннейший муж; ему Феб разрешенье

Дал бы, чтоб спел под формингу89 он возле треножника песню

И рассказал, как Арат пламенеет, охваченный страстью:

«Пан, получивший на долю прелестной Гомолы90 долину,

Мальчика этого ты в его милые ввергни объятья

Раньше, чем сам позовет, будь Филин это или другой кто.

Если услышишь нас, Пан дорогой, то аркадцы-мальчишки

Пусть по бокам и плечам тебя сциллы стеблем не посмеют

Больно хлестать, рассердившись за то, что еды не хватает.91

Если ж иначе решишь, то будешь всю ночь ты чесаться,

110 Ногтем укусы скребя, уснув на крапивной постели,

Будешь зимою ты жить на холодных Эдонских вершинах,92

Возле Геброна-реки93 обитая, к Медведице близко;

В летний же зной тебе жить на границах страны эфиопов,

Возле Блемийской скалы,94 где и Нила истоков не видно!

Вы же, Эроты, покиньте Библида любимого волны,

Свой Гиетид и Ойкунт, где алтарь белокурой Дионы95

Ввысь вознесен; вы, Эроты, чьи щечки румянее яблок,

Нынче в красавца Филина метните острые стрелы,

Крепче метните! Зачем беспощаден он к милому гостю?

120 Сам же — как плод перезрелый; недаром красотки смеются:

«Горе, ах горе, Филин! тебе красоваться недолго!»

Больше не станем, Арат, у дверей до утра мы томиться,

Ноги себе обивать. Петухов предрассветные крики

Пусть повергают других, а не нас, в огорчения злые.

Пусть-ка отныне Молон отличается в этой палестре.

С нами ж да будет покой, и пусть знахарка-старуха,

Плюнувши, впредь заклянет навсегда нас от бедствий подобных».

Вот что я спел, а пастух, улыбнувшись приветливо снова,

Мне, как подарок от Муз, преподнес свой изогнутый посох.

130 После, налево свернув, пошел он дорогой на Пиксу,96

Я же пошел к Фрасидаму; туда же Эвкрит направлялся,

Также красавец Аминт. Ожидало нас мягкое ложе;

Был нам постелен камыш и засыпан листвой виноградной,

Только что срезанной с веток. И весело мы отдыхали.

Много вверху колыхалось, над нашей склонясь головою,

Вязов густых, тополей. Под ними священный источник,

Звонко журча, выбегал из пещеры, где нимфы скрывались.

В тень забираясь ветвей, опаленные солнца лучами,

Звонко болтали цикады, древесный кричал лягушонок,

140 Криком своим оглашая терновник густой и колючий.

Жавронки пели, щеглы щебетали, стонала голубка,

Желтые пчелы летали, кружась над водной струею, —

Все это летом богатым дышало и осенью пышной.

Падали груши к ногам, и сыпались яблоки щедро

Прямо нам в руки, и гнулся сливняк, отягченный плодами,

Тяжесть не в силах нести и к земле приклоняясь верхушкой

Сняли мы с винных кувшинов печать от четвертого года.

Нимфы Кастальских ключей,97 живущие в скалах Парнаса,

Был ли таким тот напиток, который из погреба Фола98

150 Старец Хирон99 для Геракла поставил на стол в угощенье?

Нектар такой, может быть, опьянив пастуха на Анапе

Встарь, силача Полифема, швырявшего скалами в лодки,

В буйную пляску заставил пуститься в темной пещере?

Правда ль, подобным напитком нас нимфы тогда угостили

Там, где Деметры алтарь? Если б мог я ей снова на кучу

Полной лопатою ссыпать зерно! И, смеясь благосклонно,

Той и другою рукой обняла б она мак и колосья.

Идиллия VIII ПАСТУХИ-ПЕВЦЫ ДАФНИС И МЕНАЛК

Дафнис прелестный — так слышно, — коров своих пасший, с Меналком

Раз повстречался, овец провожавшим на пастбище в горы.

Оба они белокуры, по возрасту оба — подростки;

Оба играть мастера на свирели и в пенье искусны.

Первым, на Дафниса глянув, к нему Меналк обратился:

«Сторож мычащих коров, не сразиться ли, Дафнис, нам в пенье?

Стоит лишь мне захотеть — и тотчас я тебя одолею».

Дафнис на это в ответ обратил к нему слово такое:

«Пастырь мохнатых овец, ты мастер, Меналк, на свирели,

10 Но хоть из кожи ты лезь, не видать тебе в пенье победы».

Меналк

Хочешь померяться силой? Согласен ли выставить ставку?

Дафнис

Смеряться силой хочу и выставить ставку согласен.

Меналк

Что же за ставку поставим, такую, чтоб нам подходила?

Дафнис

Дам я телка, ты — ягненка, такого, чтоб ростом был с матку.

Меналк

Нет, не поставлю ягненка, отец-то мой больно уж строгий,

Также и мать; что ни вечер, овец загоняют по счету.

Дафнис

Что же ты можешь поставить? Что же в дар победитель получит?

Меналк

Вырезал сам я свирель — хороша, с девятью голосами!

Воском она белоснежным покрыта от верха до низа.

20 Вот что отдать я могу, а отцовского — нет уж, не надо!

Дафнис

И у меня есть свирель, что поет девятью голосами;

Воском она белоснежным покрыта от верха до низа.100

Срезал недавно ее; погляди, еще палец не зажил

Тот, что тогда я поранил себе, тростники расщепляя.

Меналк

Кто же нам будет судьей? И прослушает кто наши песни?

Дафнис

Нам не позвать ли к себе козопаса, гляди-ка, оттуда,

Где на козлят разбрехалась собака в подпалинах белых?

Мальчики кликнули громко. Пастух подошел, услыхавши.

Мальчики начали песни: пастух был над ними судьею.

30 Бросили жребий; Меналку досталось начать состязанье;

Должен был Дафнис ему в свой черед отвечать, не помедлив,

Песней пастушьей. И вот свою песню Меналк начинает.

Меналк

Долы и реки, потомки богов, если здесь между вами

Пел я, Меналк, иногда песни, угодные вам,

Дайте овечкам моим вы обильную траву; но если

Дафнис пригонит коров, дайте не меньше и им.

Дафнис

Вы, о источники вод, и цветы, и сладчайшие травы,

Если здесь Дафнис меж вас сладостней пел соловья,

Пусть мое стадо коров разжиреет, но если Меналка

40 Овцы сюда прибредут, весело пусть их пасет.

Меналк

Здесь и овечки, и козы с козлятами; здесь же и пчелы

Ульи наполнить спешат; здесь вековые дубы.

Здесь и красавец Милон мой бывает; когда же уйдет он,

Вянет вся зелень травы — с нею увяну и я.

Дафнис

Всюду весна, и повсюду стада, и повсюду налились

Сладким сосцы молоком, юных питая телят.

Девушка мимо проходит, красотка; когда же исчезнет,

Чахнут, тоскуя, быки — с ними зачахну и я.

Меналк

Козлик мой, козочек белых супруг, там, где чаща дремуча,

50 Там, где сбегает к воде стадо курносых козлят,

Там он. Пойди же, рогатый, скажи: «О Милон мой прекрасный!

Даже Протей101 — хоть он бог — стадо тюленей пасет».

Дафнис

[Четверостишие утеряно]

Меналк

Я не хочу ни угодий Пелопса, ни Креза сокровищ,102

Вовсе бы я не хотел вихрь обгонять на бегу.

Песни хотел бы я петь на скалах, тебя к сердцу прижавши,

Глядя за стадом моим, близ сицилийской волны.

Дафнис

Гибнут деревья от стужи, от засухи гибнут потоки,

Птицам погибель — силки, сеть и капканы — зверям.

Гибель мужчине — от нежной красавицы. Зевс, наш родитель!

60 Ведь не один я влюблен — женщин любил ты и сам!

Так состязались подростки, черед меж собой соблюдая.

Вот уже начал Меналк в состязанье последнюю песню.

Меналк

Ах, пощади моих коз, пощади моих, волк, ты козляток.

Право, не трогай меня. Сам я мал, но о многих забочусь.

Что ж это, пес мой Лампур, разоспался ты больно уж крепко?

Это не дело — так спать, коль с мальчонкой пасти ты обязан.

Овцы, щиплите смелей зеленую свежую травку:

Прежде чем кончите вы, подрасти успеет другая.

Живо! Паситесь, паситесь, наполните вымя полнее.

70 Пусть будут сыты ягнята; остаток заквасим в корзинах.

Дафнис, тотчас подхватив, отвечал своей песнею звонкой.

Дафнис

Раз густобровая дева, увидевши возле пещеры,

Как своих телок я гнал, закричала: «Красавец, красавец!»

Я ж ни словечка в ответ не сказал ей, ни шутки забавной;

В землю потупив глаза, пошел я своею дорогой.

Сладок мне голос коровы, и сладко ее мне дыханье.

Сладко мне летом дремать близ потока под небом открытым.

Желуди — дуба краса, для яблони плод — украшенье,

Матка гордится теленком, пастух же — своими стадами.

80 Кончили мальчики песни, и так козопас им промолвил:

«Дафнис, уста твои сладки, на диво твой голос приятен,

Сладостней пеньем твоим наслаждаться, чем сотовым медом.

Вот — получи же свирель. Добился ты в пенье победы.

Если б меня, козопаса, ты мог научить этим песням,

Козочкой я за ученье тебя наградил бы безрогой,

Той, что своим молоком через край наполняет подойник».

Мальчик так рад был победе, что громко в ладоши захлопал,

В воздух подпрыгнул, как юный олень, завидевший матку.

Грустно поникши, другой отвернулся с печалью на сердце,

90 Громко рыдая, как будто невеста пред свадьбою близкой.

Первым меж всех пастухов с той поры стал славиться Дафнис,

Скоро, совсем молодым, он женился на нимфе Наиде.

Идиллия X РАБОТНИКИ, ИЛИ ЖНЕЦЫ Милон

Эй ты, дружище Букай, что с тобой приключилось, злосчастный?

Полосу прямо вести103 ты, как вел ее прежде, не можешь,

Вровень с соседом идти разучился и сзади плетешься,

Словно за стадом овца, уколовшая ногу о кактус.

Что же ты думаешь делать, бедняжка, и в полдень и к ночи,

Если уже поначалу не режешь колос под корень?

Букай

Жнец неустанный Милон, словно камня обломок упорный!

Ты никогда не томился о ком-нибудь, кто недоступен?

Милон

Очень они мне нужны! И на что это людям рабочим?

Букай

10 Ночи без сна проводить никогда от любви не случалось?

Милон

Пусть не случится вовек! Пусть собака не пробует мяса!104

Букай

Я же, Милон, ты подумай, одиннадцать дней, как влюбился!

Милон

Хлещешь вино ты из бочки,105 а мне и на уксус не хватит.

Букaй

Но уж зато от работы на поле отбился я вовсе.

Милон

Что ж за девчонка тебя так замучила?

Букай

Дочь Полибота: Гиппокиона жнецам она песни на флейте играет.

Милон

Бог наказал дурака! Вот нашел-то, так долго искавши!

Будет об тело тебе саранча эта ночью тереться.

Букай

Вот уже начал смеяться! Но слеп не только ведь Плутос,106

20 Также и Эрос безумец; поэтому зря не болтай ты.

Милон

Я-то не стану болтать. Но вяжи-ка ты сноп поживее,

Спой нам любовный напев о красотке, и тотчас работа

Станет спориться у нас; ты прежде ведь в пении смыслил.

Букай

Стройную девушку вместе со мною вы, Музы, воспойте;

Если за что вы беретесь, богини, то все удается.

Ах, моя прелесть, Бомбика! Тебя сириянкой прозвали,

Солнцем сожженной, сухой, и я лишь один — медоцветной.

Темен цветочек фиалки и цвет расписной гиацинта,

Первой красою венков их, однако же, каждый признает.

30 Козочка ищет травы, и гоняется волк за козою,

Плуг провожает журавль, а я — на тебе помешался!

Эх, кабы мог обладать я неслыханным Креза богатством!

Я Афродите бы в дар нас обоих из золота отлил.107

Яблоко дал бы тебе или розу и флейту я в руки,108

Мне самому новый плащ с амиклейскою парой сандалий.109

Ах, моя прелесть, Бомбика! Точеная кость — твои ножки,

Голос — пьянящий, как трихн;110 описать тебя всю я не в силах.

Милон

Вот уж не знал никогда, что Букай-то наш этакий мастер!

Здорово как подогнал, рассчитавши, он слово к напеву!

40 Жаль мне себя! Бородою оброс я, а проку в ней мало.

Ты же послушай теперь Литиерса111 блаженного песню:

«Многоколосная ты, многоплодная матерь Деметра,

Пусть будет жатва легка, урожай наш пусть будет побольше!

Крепче вяжите снопы вы, жнецы, чтобы кто проходящий

Нам не сказал: «Эх, чурбаны! Задаром вам платятся деньги».

После к Борею лицом положите вы срезанный колос

Иль на Зефир поверните — скорее так зерна дозреют.

Вы, что молотите хлеб, пусть глаза ваши днем не сомкнутся!

В эти часы от зерна отпадет всего легче мякина.

50 Жавронок только проснется, жнецы, принимайтесь за дело.

Только уснет он — конец. Да немного лишь в зной подремлите.

Что, не завидная ль жизнь у лягушки, не правда ль, ребята?

Нет о питье ей заботы, воды вокруг изобилье.

Ну-ка, надсмотрщик-жадюга, ты лучше б варил чечевицу;

Надвое тмин не расколешь, лишь зря себе руки порежешь».

Вот что нам надобно петь, нам, люду рабочему, в поле.

Ну, а этот напев про любовь ты, Букай, с голодухи

Матушке спой на заре, как станет будить на работу.

Идиллия XI КИКЛОП

Против любви никакого нет, Никий, на свете лекарства;

Нет ни в присыпках, ни в мазях, поверь мне, и малого прока.

В силах одни Пиериды112 помочь; но это леченье,

Людям хотя и приятно, найти его — труд не из легких.

Ты его, может, и знаешь, — ты врач, да к тому ж, мне известно,

Издавна были все Музы особо к тебе благосклонны.

Только от этого средства полегчало будто Киклопу;

Старый наш друг Полифем был в ту пору влюблен в Галатею,

Только лишь первый пушок у него на щеках появился.

10 Он выражал свою страсть не в яблоках, локонах, розах —

Вовсе лишился ума; все же прочее счел пустяками.

Стадо овечек в загон возвращалось с тех пор без призора

Часто с зеленых лугов. Собираясь воспеть Галатею,

Там, где морская трава колыхалась, усевшись, он таял —

Только лишь солнце зайдет, — страдая от раны под сердцем,

Мощной Киприды стрела ему в самую печень вонзилась.113

Средство нашел он, однако; взобравшись высоко на скалы.

Вот что пропел он, свой взгляд направляя на волны морские.

«Белая ты Галатея, за что ты влюбленного гонишь?

20 Ах! Ты белей молока, молодого ягненка ты мягче,

Телочки ты горячей, виноградинки юной свежее.

Тотчас приходишь сюда, только сладкий мной сон овладеет;

Тотчас уходишь назад, только сон меня сладкий покинет.

Ты, как овечка, бежишь, что завидела серого волка.

Я же влюбился, голубка, тотчас же, как, помнишь, впервые

С матерью вместе моей захотела цветов гиацинта

Ты поискать по горам, — это я показал вам дорогу.

Видел тебя с той поры я не раз и со страстью расстаться —

Нет, не могу. А тебе будто вовсе нет дела, ей-богу.

30 Знаю я, знаю, красотка, за что ты меня избегаешь.

Верно, за то, что лицо перерезано бровью мохнатой;

Тянется прямо она, пребольшая, от уха до уха;

Верно, за глаз мой единый, быть может, за нос плосковатый.

Все же тысчонкой овечек владеть это все не мешает;

Славное я молоко попиваю домашних удоев,

Сыра хватает всегда: и летом, и осенью поздней,

Даже и лютой зимой никогда не пустуют корзины.

Кто же из здешних киклопов играет, как я, на свирели?

Все я про нас, про двоих, о, сладкое яблочко, песни

40 Позднею ночью слагаю. Одиннадцать юных оленей

С белою лункой кормлю я тебе, четырех медвежаток.

Только меня навести — сполна тебе все предоставлю.

Брось свое море! О скалы пусть плещутся синие волны!

Слаще в пещере со мной проведешь ты всю ночь до рассвета:

Лавры раскинулись там, кипарис возвышается стройный,

Плющ темнолистый там есть, со сладчайшими гроздьями лозы,

Есть и холодный родник — лесами обильная Этна

Прямо из белого снега струит этот дивный напиток.

Могут ли с этим сравниться пучины и волны морские?

50 Если же сам я тебе покажусь уж больно косматым,

Есть и дрова у меня, и горячие угли под пеплом, —

Можешь меня опалить; я тебе даже душу отдал бы,

Даже единый мой глаз, что всего мне милее на свете.

Горе, увы! С плавниками зачем меня мать не родила?

Как бы нырнул я к тебе, поцелуями руку осыпал,

Коль бы ты губ не дала! Белоснежных принес бы я лилий,

Нежных бы маков нарвал с лепестками пурпурного цвета.

Лилии в стужу цветут, а в зной распускаются маки,

Так что не мог бы, пожалуй, я все это вместе доставить.

60 Все ж, моя крошка, теперь ты увидишь, я выучусь плавать.

Эх, кабы только сюда чужеземец на лодке явился!

Сразу бы я разузнал, зачем вам в пучинах селиться.

Если б ты на берег вышла! Забыла б ты все, Галатея,

Так же, как я позабыл, здесь усевшись, про час возвращенья.

Ах, захотеть бы тебе пасти мое стадо со мною,

Вкусный заквашивать сыр, разложив сычуги по корзинам!

Мать виновата во всем, на нее я в ужасной обиде:

Разве не может она про меня тебе слово замолвить?

Видит, как день ото дня я худею и чахну все больше.

70 Ей я скажу: на висках у меня будто жилы надулись,

Также в обеих ногах; пусть страдает, когда я страдаю.

Эх ты, Киклоп, ты Киклоп! Ну, куда твои мысли умчались?

Живо корзину ступай заплети да зеленые стебли

Овцам снеси поживей — самому тебе время очнуться!

Ту подои, что под носом стоит, — не гонись за бегущей.

Право, найдешь Галатею, а может, кого и получше.

Много красоток меня зазывает на игры ночные;

Так и хихикают все, как только на зов их откликнусь;

Ясно, что в нашем краю я считаюсь не самым последним».

80 Так успокоил любовь Полифем, слагая напевы.

Стоило это дешевле, чем если б лечился за плату.

Идиллия XIII ГИЛ

Был не для нас лишь одних, как мы думали, Никий, с тобою,

Эрос рожден — кто бы ни был тот бог, что родил это чадо.

Вовсе не первым нам красивое мнится красивым.

Отпрыск Амфитриона, чье сердце из кованой меди,

Дикого льва одолевший, к прелестному отроку Гилу,

К мальчику в длинных кудрях, был жаркою страстью охвачен.

Сам он его обучал, как родитель любимого сына,

Чтоб, научившись, он мог за доблесть прославиться в песнях.

Вместе всегда они были: в часы, когда полдень был близок,

10 В час, когда к Зевсову дому летит белоконная Эос,

В час, когда с писком птенцы на покой к своим гнездам стремятся,

К матери, бьющей крылом в закопченных стропилах под крышей.

Делал он все для того, чтобы по сердцу был ему мальчик,

Силы к трудам набирал и сделался истинным мужем.

Плыть за руном золотым Язон в эту пору решился,

Отпрыск Эзона; к нему собралось мужей наилучших

Много из всех городов; были выбраны все, кто пригоден.

В битвах герой неустанный в Иолк поспешил изобильный,

Отпрыск Алкмены-царицы, которой гордится Мидея.114

20 С ним спустился и Гил к скамьям Арго крепкозданным,

К славному судну, что мимо сходящихся скал Кианийских

Быстро промчалось (они же стоят с этих пор недвижимы),

Словно орел, на простор и к глубокого Фазиса устью.

Стали Плеяды всходить, и паслись от маток отдельно

Юных ягняток отары, и к лету весна повернула.

Этой порою к отплытью собрались божественных мужей

Цвет и краса и, взойдя на Арго, корабль крутобокий,

Плывши три дня, Геллеспонта достигли при ветре попутном

И к берегам Пропонтиды115 причалили, где натирают

30 Плуг кианийский до блеска быки о борозды пашен.

Начали, выйдя на берег, по парам, как были гребцами,

К вечеру ужин варить, совместное ложе готовить

И на лужайке, манившей их пышной и мягкой травою,

Резать камыш остролистый и заросли чабра густые.

Гил белокурый хотел, чтоб вечером ужин сготовить,

Воду себе и Гераклу добыть, и бойцу Теламону,116

Вместе с которым всегда они трапезу оба делили.

Медный кувшин захватил и увидел он скоро источник,

В русле глубоком текущий; вокруг него разные травы:

40 «Ласточкин цвет» темнолистый, зеленые «женские кудри»,

С пышной листвой сельдерей, ломоноса ползучего стебли.

В глуби ручья хоровод недреманные нимфы водили,

Нимфы — богини ручьев, устрашение сельского люда,

Нимфы Эвника, Малида, Нихея со взором весенним.

Только лишь мальчик успел опустить свой кувшин многоемкий,

Только воды зачерпнул — они его руку схватили:

Всех их внезапно сердца распалились любовною страстью

К мальчику, Аргоса сыну. И падает в темную воду

Прямо стремглав он. Так ночью звезда с небес, запылавши,

50 Вдруг в пучину летит, и моряк своим спутникам молвит:

«Легче канаты, ребята! Задует нам ветер попутный».

Голову мальчика нимфы к себе положив на колени,

Слезы его отирали, шептали слова утешенья.

Амфитриона был сын той порою за друга испуган.

Взял он изогнутый лук, меотийской прекрасной работы,117

Так же и палицу взял, что имел всегда под рукою.

Трижды он Гила окликнул всей силой могучего горла,

Трижды и мальчик ответил, но голос из водной пучины

Замер, слабея, и, близкий, казался очень далеким.

60 Словно как лев благородный, почуявший свежее мясо,

Голос заслышав оленя, бродящего в чащах нагорных,

С логова мягкого вскочит и к пище несется готовой,

Также носился Геракл, раздвигая упрямый терновник,

В страстной о мальчике муке бежал, поглощая пространство.

О, как несчастен, кто любит! Как много он вынес, блуждая

Там между гор и лесов, про Язоново дело забывши!

Все на корабль полубоги взошли уже, снасти приладив;

Но когда полночь пришла, опять они парус спустили:

Все поджидали Геракла. А он, сколько ноги терпели,

70 Мчался в безумии вдаль. Поразил его бог беспощадный.

Вот как прекрасный Гил был блаженным богам сопричислен.118

В шутку герои Геракла с тех пор беглецом называли,

Помня, как, бросив Арго, корабль в тридцать парных уключин, —

К колхам пешком он пришел на неласковый Фазиса берег.

Идиллия XIV ЭСХИН И ТИОНИХ, ИЛИ ЛЮБОВЬ КИНИСКИ Эсхин

Другу Тиониху здравствовать долго!

Тионих

Того же Эсхину.

Эсхин

Где это ты пропадал?

Тионих

Пропадал? А что же случилось?

Эсхин

Плохи, Тионих, дела мои.

Тионих

То-то уж больно ты чахлый.

Вон как усы запустил, и кудри не прибраны вовсе.

Давеча точно такой приходил ученик Пифагора119

Желтый какой-то, босой. Говорят, он афинянин родом.

Тоже любовью томился, но, думаю, — к свежему хлебу.

Эсхин

Шутишь, дружище, ты все. А я вот прелестной Киниской

Так оскорблен, что бываю на волос всего от безумья.

Тионих

10 Вечно уж ты, мой Эсхин дорогой, через край перехватишь.

Все тебе вынь да положь. Расскажи, в чем дело, однако.

Эсхин

Раз аргивянин один, из Фессалии Апис-наездник,

Я и Клеоник-солдат — все втроем собрались, чтобы выпить.

Были они у меня. Двух телят молодых заколол я

И поросенка зарезал. Откупорил флягу из Библа;120

Года четыре хранил, а по запаху — будто с точила.

Устриц купил и бобов, — и премилая вышла попойка.

Было уж поздно, когда мы решили, вина не мешая,

Выпить за здравье — кого кто захочет, лишь имя назвавши.

20 Все мы, назвав имена, тут же выпили так, как сказали.

Только она промолчала — при мне-то! Ну что мне подумать?

Кто-то ей в шутку: «Молчишь ты? Иль волка увидела?»121 Вспыхнув

Так, что и факел зажегся б: «Ах, как ты умен!» — отвечала.

Знаю я, кто этот волк: это Ликос, сын Лабы-соседа,

Нежен и ростом высок, красавчиком кажется многим.

Вот она тает по ком, изнывая от страсти великой!

Правда, уже кое-что до ушей мне подчас доходило,

Но не придал я значенья — дурак, бородою обросший!

После, как четверо были мы пьяны, по правде, изрядно,

30 Вдруг ларисянин противный опять свою песню заводит:

«Ликос да Ликос» — напев фессалийский, и тотчас Киниска

Вдруг как заплачет навзрыд! Шестилетняя девочка, право,

Горше рыдать не могла б, если б к матери рвалась в объятья.

Знаешь, Тионих, каков я: вскочил, оплеухою славной

Раз и еще наградил. Она, подобравши свой пеплос,

Быстро к дверям побежала. «Проклятье! Не нравлюсь тебе я?

Слаще другие объятья? Ну ладно! Иди же к другому!

Грей на груди, негодяйка, того, о ком ты рыдаешь!»

Словно как ласточка, быстро к малюткам юркнув под крышу,

40 Пищу для них принесет и немедленно мчится обратно,

Так же мгновенно она побежала от мягкого ложа

Прямо сквозь сени к дверям — как ее только ноги помчали.

Есть поговорка у нас: «Пошел наш бычок по трущобам».

Двадцать уж дней протекло, еще восемь, и девять, и десять,

Нынче одиннадцать: два лишь прибавь, и два месяца минет,

Как разлучились мы с нею. Будь я, как фракиец, нечесан,122

Даже не знала б она — а ему отпирает и на ночь.

Что тут о нас говорить? Нас уже за людей не считают,

Мы, как мегарцы-бедняги,123 обижены горькой судьбиной.

50 Если б ее разлюбил, пошло бы на лад мое дело.

Как это сделать, Тионих? Прилип я, как мышка на дегте.

Знать я не знаю, какое лекарство от страсти несчастной.

Слышал я, правда, что Сим, в Эпихалкову дочку влюбленный,

За морем был и здоровым вернулся, а он — мой ровесник.

За море мне не поплыть ли? Там худшим я, верно, не буду,

Хоть и не первым. Но все ж, как и всякий, я воином стану.

Тионих

Очень хочу я, Эсхин, чтоб на лад пошло твое дело.

Если же все-таки вдруг порешил бы ты плыть на чужбину,

Лучший из всех Птолемей124 повелитель для вольного мужа.

Эсхин

60 Да? Расскажи, мне, каков он.

Тионих

Для вольного — лучший владыка:

Добр и приветлив, разумен, искусен в любви, в стихотворстве,

Знает и ценит друзей, но и недругов знает не хуже.

Многое многим дает; просящему редко откажет,

Как подобает царю. Но просить слишком часто не надо,

Знаешь, Эсхин. Ну так вот, если вправду, почуяв охоту

Плащ на плече заколоть и, ногами о землю упершись,

Выдержать смело решишься отважный напор щитоносцев,

Право, плыви ты в Египет. А то ведь пометит и старость

Наши виски; а потом подберется, поди, и к бородке

70 Время, что всех убеляет. Живи же, пока ты в расцвете!

Идиллия XV СИРАКУЗЯНКИ, ИЛИ ЖЕНЩИНЫ НА ПРАЗДНИКЕ АДОНИСА Горго

Что, у себя Праксиноя?

Праксиноя

Горго! Где пропала? Войди же!

Диво, как ты добралась. Ну, подвинь-ка ей кресло, Эвноя,

Брось и подушку.

Горго

Спасибо, чудесно и так.

Праксиноя

Да присядь же!

Горго

Ну, не безумная я? Как спаслась — сама я не знаю.

Вот, Праксиноя, толпа! Колесницы без счета, четверкой!

Ах, от солдатских сапог, от хламид — ни пройти, ни проехать.

Прямо конца нет пути — нашли же вы, где поселиться!

Праксиноя

Все мой болван виноват: отыскал на окраине света

Прямо дыру, а не дом — чтоб с тобой мне не жить по соседству.

10 Назло, негодный, придумал: всегда вот такой он зловредный.

Горго

Ты муженька бы, Динона, бранить погодила, голубка:

Крошка ведь здесь, погляди, — с тебя же он глаз не спускает.

Зопирион, дорогой мой, она не про папу — не думай!

Праксиноя

Все понимает мальчишка, клянусь.

Горго

Ах, папочка милый!

Праксиноя

Давеча папочка этот (для нас-то все «давеча», впрочем)

Соды и трав для приправы пошел мне купить на базаре,

Соли принес! А верзила — тринадцать локтей вышиною!

Горго

То же у нас. Диоклид мой — деньгам перевод, да и только:

Взял он овчинок пяток за семь драхм — словно шкуры собачьи

20 Или обрывки мешков. Сколько ж будет над ними работы!

Плащ ты теперь надевай поскорее и с пряжками платье,

Вместе пойдем мы с тобою в палаты царя Птолемея,

Праздник Адониса там. Говорят, что по воле царицы

Все там разубрано пышно.

Праксиноя

Ну да, у богатых — богато!

Горго

Все, что увидишь, о том перескажешь тому, кто не видел.

Время, пожалуй, идти.

Праксиноя

Кто без дела, всегда ему праздник.

Пряжу, Эвноя, возьми, положи ее снова, лентяйка,

Там посередке. Ведь кошки охотнее дремлют на мягком.125

Ну, поживее! Воды принеси! Раньше воду мне нужно —

30 Мне она мыло несет. Впрочем, дай. Вот уж меры не знает!

Воду мне лей! Ах, злодейка! Хитон126 ты мне весь замочила.

Стой же! Ну вот и умылась — не важно, как боги послали.

Где ж это ключ от ларя от большого? Мне дай поскорее!

Горго

Ах, Праксиноя, к тебе это, право, со складками платье

Очень идет. Но скажи, во что тебе ткань обошлася?

Праксиноя

Страшно и вспомнить, Горго: затратила две или больше

Чистых серебряных мины; в покрой же — всю душу вложила.

Горго

По сердцу вышло зато.

Праксиноя

Конечно, что правда — то правда.

Плащ принеси мне и шляпу подай, да приладь покрасивей!

40 Детка, тебя не возьму я. Там страшно — кусает лошадка.

Нет, сколько хочешь реви, — не хочу, чтоб хромым ты остался.

Что же, идем! Ты, Фригия, малютку возьми позабавить.

В дом ты собаку впусти; наружную дверь — на задвижку.

Боги, какая толпа! Ах, когда бы и как протесниться

Нам через весь этот ужас! Без счета — ну впрямь муравейник!

Много ты сделал добра, Птолемей, с той поры, как родитель

Твой меж богами живет. Никакой негодяй не пугает

Путника мирного нынче по скверной привычке египтян.

Прежде ж недобрые шутки обманщики здесь учиняли;

50 Все на один были лад — негодяи, нахалы, прохвосты.

Что же нам делать, Горго, дорогая? Смотри, перед нами

Конницы царской отряд. Любезный, меня ты раздавишь!

Рыжий-то конь — на дыбы! Погляди, что за дикий! Эвноя!

Словно дворняжка смела! Не бежишь? Он же конюха топчет.

Как же я рада, что дома спокойно малютка остался!

Горго

Ах, Праксиноя, смелей! Гляди, мы уж выбились. Кони

Стали на место свое.

Праксиноя

Ну вот я опять отдышалась.

С детства я страсть как боюсь лошадей, да от кожи змеиной

Дрожь пробирает. Но живо! Толпа нам уж валит навстречу.

Горго

60 Матушка, ты из дворца?

Старуха

Из дворца, мои детки!

Горго

Пробраться

Можно туда?

Старуха

Пробрались лишь терпеньем ахеяне в Трою. Так-то, красотка.

Терпеньем свершается всякое дело.

Горго

Вишь, изрекла, как оракул, старуха! Отправилась дальше!

Праксиноя

Все-то нам, бабам, известно — как Гера и Зевс поженились.127

Горго

Глянь, Праксиноя, — в дверях! Смотри, какая толкучка!

Праксиноя

Ужас! Дай руку, Горго. Ты, Эвноя, возьми Эвтихиду,

За руку крепче держи. Берегись, не отбейся! Все вместе

Мы протеснимся. Держись покрепче за нас ты, Эвноя.

Ах, злополучная я! Мое летнее надвое платье

70 Разорвалось. Ах, дружок, ради Зевса, коль хочешь ты счастья,

Можешь ли ты последить, как бы мне и плаща не порвали?

Зритель 1-й

Хоть не в моей это власти, но я постараюсь.

Праксиноя

Ну, давка!

Словно как свиньи толпятся.

Зритель 1-й

Смелее! Ну вот и пробились.

Праксиноя

Быть же тебе, мой голубчик, счастливым теперь и навеки!

Нас охранил ты. Не правда ль, прекрасный, любезный мужчина?

Где же Эвноя? Пропала? Несчастная, крепче толкайся!

«Наши вошли», — молвит сват, запирающий дверь новобрачных.

Горго

Ну же, вперед, Праксиноя! Гляди, что ковров разноцветных!

Ах, как легки, как прелестны! Как будто богини их ткали!

Праксиноя

80 Мощная дева Афина! Каких же ткачей это дело?

Кто они, те мастера, что узоры для них начертили?

Люди стоят, как живые, и кружатся, будто бы живы,

Словно не вытканы. Ах, до чего ж человек хитроумен!

Там — вот так диво для глаз возлежит на серебряном ложе

Он, у кого на губах чуть первый пушок золотится,

Трижды любимый Адонис, любимый и в тьме Ахеронта.

Зритель 2-й

Да перестаньте трепать языком бесконечно, сороки!

Что за несчастье! Убить они могут — разинули глотки!

Праксиноя

Что это? Кто ты такой? Что тебе-то, что мы разболтались?

90 Слуг заведи и учи. Ты учить сиракузянок вздумал!

Да, чтоб ты знал: из Коринфа мы родом, а знаешь, оттуда

Беллерофонт128 был; и мы говорим по-пелопоннесски.

Мы, полагаю, дорийки, дорийская речь нам пристала.

Нет, не родился никто, кто бы нас пересилил, клянусь я,

Разве что царь. Очень нужен ты мне! Не болтай по-пустому.

Горго

Тише, молчи, Праксиноя. Во славу Адониса песню

Хочет пропеть уроженка Аргоса, искусная в пенье,

Та, что и в прошлом году погребальную песню всех лучше

Спела и нынче, наверно, споет. Она уж готова.

Певица

100 О госпожа, ты, что любишь душою и Голг и Идалий,

Эрика горный обрыв, Афродита, венчанная златом!129

Друга Адониса снова из вечных глубин Ахеронта

После двенадцати лун привели легконогие Оры.

Медленней движетесь, Оры благие, вы прочих бессмертных;

Людям желанны вы все же за то, что дары им несете.

О Дионея Киприда!130 Из тленного тела к бессмертью

Ты воззвала Беренику, как нам повествует сказанье,

Каплю за каплей вливая амброзии сладкой ей в сердце.

Ныне ж во славу тебе, многохрамной и многоименной,

110 Дочь Береники сама, Арсиноя, Елене подобна,

Пышно Адониса чтит и его осыпает дарами.

Вот золотые плоды, что деревьев вершины приносят;

Вот словно сад расцветает в серебряной пышной корзине;

С мирром душистым сирийским сосуды стоят золотые;

Кушаний много на блюдах — их стряпали женщины долго,

Сладкие соки цветов с белоснежной мешая мукою;

Эти — на сладком меду, а иные — на масле душистом.

Все здесь животные есть, и все здесь крылатые птицы.

Вот и зеленая сень, занавешена нежным анисом,

120 Ввысь вознеслась; а над нею летают малютки Эроты,

Словно птенцы соловьев, что, порхая от веточки к ветке,

В кущах высоких дерев упражняют некрепкие крылья.

Золота сколько, резьбы! Из слоновой точеные кости

Мощные Зевса орлы виночерпия юного держат.

Сверху пурпурный покров, что зовется «нежней сновиденья», —

Так их в Милете зовут, и самосцы зовут скотоводы.

Рядом с престолом твоим красавца Адониса место:

Это — Киприды престол, здесь сидит Адонис румяный.

Он девятнадцати лет иль осьмнадцати, твой новобрачный.

130 Нежен его поцелуй — пушком обросли его губы.

Ныне, Киприда, ликуй, обладай своим мужем любимым!

Завтра же ранней зарей, по росе мы, все вместе собравшись,

К волнам его понесем, заливающим пеною берег.

Волосы с плачем размечем и, с плеч одеянья спустивши,

Груди свои обнажив, зальемся пронзительной песней.

Ты лишь один, полубог, что являешься к нам и нисходишь

В мрак Ахеронта опять, ты один, — даже сам Агамемнон

Доли такой не стяжал, ни Аянт, что во гневе был страшен,

Также ни старший из тех двадцати, что родила Гекуба,

140 Или Патрокл, или Пирр, что домой из-под Трои вернулся,

В древнюю пору лапифы иль Девкалиона потомки,131

Иль Пелопидов семья, иль Аргоса сила — пеласги.132

Милостив будь к нам, Адонис, в грядущем году благосклонен.

Дорог приход твой нам был, будет дорог, когда ты вернешься.

Горго

Ах, Праксиноя, подумай, не диво ли женщина эта?

Знает, счастливица, много и голосом сладким владеет.

Время, однако, домой. Диоклид мой не завтракал нынче.

Он и всегда-то, как уксус, а голоден — лучше не трогать!

Радуйся, милый Адонис, и к нам возвращайся на радость!

Идиллия XVIII ЭПИТАЛАМИЙ ЕЛЕНЫ

Некогда в Спарте, придя к белокурому в дом Менелаю,

Девушки, кудри украсив свои гиацинтом цветущим,

Стали, сомкнувши свой круг, перед новой расписанной спальней —

Лучшие девушки края Лаконского, счетом двенадцать.

В день этот в спальню вошел с Тиндареевой дочерью милой

Взявший Елену женою юнейший Атрея наследник.

Девушки в общий напев голоса свои слили, по счету

В пол ударяя, и вторил весь дом этой свадебной песне.

«Что ж ты так рано улегся, любезный наш новобрачный?

10 Может быть, ты лежебок? Иль, быть может, ты соней родился?

Может быть, лишнее выпил, когда повалился на ложе?

Коли так рано ты спать захотел, мог бы спать в одиночку,

Девушке с матерью милой и между подруг веселиться

Дал бы до ранней зари — отныне, и завтра, и после,

Из года в год, Менелай, она будет женою твоею.

Счастлив ты, муж молодой! Кто-то добрый чихнул тебе в пользу

В час, когда в Спарту ты прибыл, как много других, но удачней.

Тестем один только ты называть будешь Зевса Кронида,

Зевсова дочь возлежит под одним покрывалом с тобою.

20 Нет меж ахеянок всех, попирающих землю, ей равной.

Чудо родится на свет, если будет дитя ей подобно.

Все мы ровесницы ей; мы в беге с ней состязались,

Возле эвротских купален,133 как юноши, маслом натершись,

Нас шестьдесят на четыре — мы юная женская поросль, —

Нет ни одной безупречной меж нас по сравненью с Еленой.

Словно сияющий лик всемогущей владычицы-ночи,

Словно приход лучезарной весны, что зиму прогоняет,

Так же меж всех нас подруг золотая сияла Елена.

Пышный хлебов урожай — украшенье полей плодородных,

30 Гордость садов — кипарис, колесниц — фессалийские кони;

Слава же Лакедемона — с румяною кожей Елена.

Нет никого, кто б наполнил таким рукодельем корзины.

И не снимает никто из натянутых нитей основы

Ткани плотнее, челнок пропустив по сложным узорам,

Так, как Елена, в очах у которой все чары таятся.

Лучше никто не споет, ударяя искусно по струнам,

Ни Артемиде хвалу, ни Афине с могучею грудью.

Стала, прелестная дева, теперь ты женой и хозяйкой;

Мы ж на ристалище вновь, в цветущие пышно долины

40 Вместе пойдем и венки заплетать ароматные будем,

Часто тебя вспоминая, Елена; так крошки-ягнята,

Жалуясь, рвутся к сосцам своей матки, на свет их родившей.

Первой тебе мы венок из клевера стеблей ползучих

Там заплетем и его на тенистом повесим платане;

Первой тебе мы из фляжки серебряной сладкое масло

Каплю за каплей нальем под тенистою сенью платана.

Врезана будет в коре по-дорийски там надпись, чтоб путник,

Мимо идя, прочитал: «Поклонись мне, я древо Елены».134

Счастлива будь, молодая! Будь счастлив ты, муж новобрачный!

50 Пусть наградит вас Латона, Латона, что чад посылает,

В чадах удачей; Киприда, богиня Киприда дарует

Счастье взаимной любви, а Кронид, наш Кронид-повелитель,

Из роду в род благородный, навеки вам даст процветанье.

Спите теперь друг у друга в объятьях, дышите любовью,

Страстью дышите, но все ж на заре не забудьте проснуться.

Мы возвратимся с рассветом, когда пробудится под утро

Первый певец, отряхнув свои пышные перья на шее.

Пусть же, Гимен, Гименей, этот брак тебе будет на радость!»

Идиллия XXI РЫБАКИ

Только лишь бедность одна, Диофант, порождает искусства.

Бедность — учитель работы, и людям, трудом отягченным,

Даже спокойно заснуть не дают огорчения злые.

Если ж кто ночью хоть малость вздремнет, так лихие заботы

Явятся мигом к нему и дремоту его прерывают.

Два рыбака, старики, сообща один раз отдыхали,

Высохший мох водяной в шалаше расстеливши плетеном,

К кучкам засохшей листвы прислонясь. Возле них под рукою

Все рыболовные снасти лежали: корзины для рыбы,

10 Тут же тростник, и крючки, и приманки, покрытые тиной,

Неводы, лески и верши, из тонких сплетенные прутьев,

Здесь же веревки, и весла, и старый челнок на подпорках.

Шапки, одежда, циновка для них изголовьем служили.

Здесь был весь труд рыбаков, и здесь же все их богатство.

Был без запоров шалаш и без двери; казались излишни

Им эти вещи: служила надежной им бедность охраной.

Не было близко соседей у них, и близ бедной лачуги,

Берег лаская морской, разбивались лишь с ропотом волны.

Был колесницей Селены не пройден и путь половинный,

20 Труд, им привычный, уже разбудил рыбаков, и, стряхнувши

С глаз своих сон, они стали делиться и думой и речью.

Асфалион

Молвит неправду, дружище, кто думает, будто бы ночи

Летом короче — в ту пору, как дни нам продляются Зевсом…

Видел я тысячу снов, а заря, как видно, не скоро,

Иль я ошибся? В чем дело? У ночи предолгие сроки.

Ольпис

Зря ведь, Асфалион, чудесное лето винишь ты.

Время нарушить не может свой бег; тебе разгоняет

Сон твой забота, и вот тебе долгою ночь, показалась.

Асфалион

Мастер ты сны толковать. Я видал уж больно хороший.

30 Мне не хотелось тебя обделить бы снами моими —

Ты раздели их со мной, как всегда разделяем добычу.

Ты головой-то не глуп. Я думаю, тот наилучшим

Будет отгадчиком снов, кому служит учителем разум.

Времени хватит у нас. Ну скажи, что станешь ты делать,

Коль ты у моря на листьях лежишь, да к тому же не спится?

Словно в колючках ослу иль светильнику, что в пританее:135

Вовсе не спит, говорят, он.

Ольпис

Ну что же, виденье ночное

Мне наконец ты, как другу, теперь расскажи по порядку.

Асфалион

Поздно заснул я вчера. Я устал от работы на море.

40 Был я не очень-то сыт: знаешь сам — мы справили ужин

Рано, и мало в желудок попало. И вот я увидел,

Будто на скалы уселся и, сидя, слежу я за рыбой;

Сел и тихонько качаю приманку на удочке длинной.

Клюнула жирная рыба внезапно. В ночных сновиденьях

Грезит о хлебе собака, а мы — о рыбах, конечно.

Вижу, она за крючок зацепилась, вот кровь показалась,

Вот от движения рыбы согнулось удилище сильно.

Руки вперед протянув, сомневался, чем кончится ловля:

Как таким слабым крючком подтянуть мне рыбину эту?

50 Дернул — и кончил борьбу: золотую я вытащил рыбу,

Золотом цельным повсюду покрытую. Стало мне страшно:

Ну, как окажется вдруг Посейдона любимою рыбой

Иль чем-нибудь из сокровищ самой Амфитриты лазурной?

Я потихонечку рыбу с крючка отцепить постарался,

Золота чтоб ненароком крючок ей со рта не сцарапал.

Чуть успокоившись сам, опустил я на берег добычу.

Тут же поклялся: на море ноги моей больше не будет!

60 Буду на суше сидеть, над золотом буду владыкой.

Это меня разбудило. Теперь пораскинь-ка, приятель,

Крепко мозгами; меня принесенная клятва пугает.

Ольпис

Нечего вовсе бояться. Не клялся ты. Рыбу ты видел

Только во сне — не поймал. Сновидение схоже с обманом.

Коли теперь наяву ты искать будешь в местностях здешних

Снов исполненья, ищи-ка ты рыбу с костями и мясом,

Чтоб с твоим сном золотым не умер ты смертью голодной.

Идиллия XXIV ГЕРАКЛ-МЛАДЕНЕЦ

Раз мидеянка Алкмена Геракла, — он месяцев десять

Сроду имел, — и Ификла, что на день его был моложе,

Выкупав вместе обоих и грудью их накормивши,

Спать уложила в щите. Он прекрасной был медью окован —

Взял его Амфитрион, поразивши царя Птерелая.136

Молвила с ласкою мать, коснувшись ребячьих головок:

«Спите, младенцы мои, спите сладко, а после проснитесь.

Спите вы, сердце мое, двое братьев, чудесные дети,

Счастливо нынче засните и счастливо встаньте с зарею».

10 Это сказав, она щит закачала, и крошки заснули.

Позднею ночью, когда наклонялась Медведица низко

И на нее Орион поднимал свои мощные плечи,

Геры злокозненный ум в этот час двух чудовищ ужасных —

Змей ядовитых — послал, свивавшихся в черные кольца,

Прямо к порогу дверному, туда, где косяк отклонялся,

Клятвою их закляня, чтоб сгубили младенца Геракла.

Змеи, развив свои кольца, влача кровожадное брюхо,

В дом поползли, и в глазах их светилося злобное пламя,

Брызгали обе из пастей тяжелой слюной ядовитой.

20 Только лишь, к детям приблизясь, они языком их лизнули,

Тотчас внезапно проснулись — ведь Зевсу все ведомо было —

Милые дети Алкмены, и светом весь дом озарился.

Вскрикнул в испуге внезапно, увидевши гадких чудовищ

В вогнутом крае щита и узрев их страшные зубы,

Громко Ификл, и, свой плащ шерстяной разметавши ногами,

Он попытался бежать. Но, не дрогнув, Геракл их обеих

Крепко руками схватил и сдавил жестокою хваткой,

Сжавши под горлом их, там, где хранится у гибельных гадов

Их отвратительный яд, ненавистный и роду бессмертных.

30 Змеи то в кольца свивались, грудного ребенка схвативши,

Поздно рожденное чадо, с рожденья не знавшее плача,

То, развернувшись опять, утомившись от боли в суставах,

Выход пытались найти из зажимов, им горло сдавивших.

Крик услыхала Алкмена и первою тотчас проснулась:

«Амфитрион, поднимись! От ужаса встать я не в силах.

Встань же, скорее беги, не надевши на ноги сандалий!

Разве не слышишь ты, как раскричался наш младший малютка?

Разве не видишь, что ночь на дворе, но как будто все стены

Отблеском ярким горят, как при светлой зари пробужденье.

40 Что-то неладное в доме случилось, любимый супруг мой», —

Так она молвила; он же послушался тотчас супруги,

Ложе покинув, рукой схватился за меч свой узорный,

Что наготове висел в головах над кедровой кроватью,

Перевязь новой работы схватил он одною рукою,

Поднял другою рукой из точеного дерева ножны.

Снова большая палата наполнилась черною тьмою.

Громко он кликнул рабов, погруженных в глубокую дрему:

«Встаньте, подайте огонь с очага мне как можно скорее!

Встаньте, рабы, и с дверей отодвиньте засов мне тяжелый!»

50 «Встаньте вы, стойкие слуги, вы слышите — кличет хозяин», —

Крикнула женщина им, финикиянка, спавшая возле.

Тотчас сбежались рабы, загорелось факелов пламя,

И торопливой толпой наполнились мигом палаты.

Но как увидели вдруг грудного малютку Геракла,

Крепко ужасных чудовищ державшего в нежных ручонках,

Ахнувши, вскрикнули все, а ребенок Амфитриону

Гадов хотел показать, и, подпрыгнув, с радостью детской

Весело он засмеялся, к отцовским ногам опуская

Страшных чудовищ обоих, застывших в объятиях смерти.

60 На руки вмиг подхватила и к сердцу прижала Алкмена

Бледного, в страхе ужасном застывшего сына Ификла.

Амфитрион же другого овечьим одел покрывалом,

После на ложе возлег и опять об отдыхе вспомнил.

Третьи уже петухи воспевали зари окончанье.

Тотчас Тиресия — старца, всегда возвещавшего правду,

В дом позвала свой Алкмена, про новое чудо сказала

И повелела ему раскрыть его смысл и значенье.

«Даже, — сказала, — коль боги замыслили что-нибудь злое,

Ты не смущайся, не скрой от меня. Отвратить невозможно

70 Людям того, что им Мойра на прялке своей изготовит.

Я же тебя, Эверид, за мужа разумного знаю».

Так вопрошала царица. И вот что ей старец ответил:

«Счастье жене благородной, Персеевой крови рожденью!

Счастье! Благую надежду храни на грядущие годы.

Сладостным светом клянусь, что давно мои очи покинул;

Много ахеянок, знаю, рукою своей на коленях

Мягкую пряжу крутя и под вечер напев запевая,

Вспомнят, Алкмена, тебя, ты славою Аргоса будешь.

Мужем таким, кто достигнет до неба, несущего звезды,

80 Выросши, станет твой сын и героем с могучею грудью.

Между людей и зверей с ним никто не посмеет равняться.

Подвигов славных двенадцать свершив, он в Зевсовом доме

Жить будет; смертное ж тело костер трахинийский поглотит.

Будет он зятем бессмертных, которые сами послали

Этих чудовищ пещерных ребенку на злую погибель.

Некогда будет тот день, как, младого оленя на поле

Волк острозубый увидев, его погубить не захочет.

Но у тебя, госпожа, наготове пусть пламя под пеплом

Тлеет, и пусть принесут в изобилье насушенный хворост,

90 Ветки увядшего терна, от ветра засохшую грушу.

В пламени диких растений сожги ты обоих чудовищ

В полночь глухую, в тот час, как убить твое чадо пытались.

Утром же, ранней зарею, пусть пепел одна из служанок

Весь соберет без остатка и сбросит с утесов высоких

В реку, где края предел, и тотчас вернется обратно,

Больше не глядя назад. Вы же дом свой, очищенной серой

Весь окурив, окропите зеленою свежею веткой,

Воду прозрачную взяв и с солью смешав по уставу.

Крепкого борова Зевсу потом вы зарежете в жертву,

100 Чтобы всегда побеждали вы всех, кто вам злое замыслит».

Это промолвивши, стул отодвинул из кости слоновой

И удалился Тиресий, хоть был отягчен он годами.

Рос у родимой Геракл, как в саду деревца молодые.

Амфитрион, царь аргосский, отцом его почитался.

Выучил мальчика чтенью заботливый сын Аполлона,

Лин,137 престарелый герой, неустанный его воспитатель,

Лук искривленный сгибать и метко нацеливать стрелы

Выучил Эврит, наследник богатых отцовских угодий.

Пенью его обучил, приучил его руки к движеньям

110 Вдоль по форминге из бука Эвмолн,138 Филамона наследник.

Всем тем уловкам искусным, к которым аргосские мужи

В схватке умеют прибегнуть, а также и нужным приемам,

Тем, что в кулачном бою применяют, ремнями обвиты,

Страшные в битве борцы, и уменью сражаться упавши —

Всем этим разным уловкам обучен он сыном Гермеса

Был, Гарналиком фанотским,139 с которым, его лишь увидев,

Мериться силой своей не решался никто в состязаньях:

Так его хмурились брови угрюмо на лике грозящем.

Быстрых коней погонять с колесницы и, вкруг огибая,

120 Столб невредимо объехать, ступицы колес не сломавши,

Амфитрион обучил с любовью милое чадо:

Сам он награды не раз получал в состязаниях быстрых

В Аргосе, славном конями; не знали его колесницы

Разных поломок, лишь время одно их ремни протирало.

Копья вперед выставлять и щитом от плеча прикрываться,

В недруга метить, от ран, мечом нанесенных, не дрогнуть,

Строить фаланги ряды, наперед измерять свои силы,

Если приблизится враг, и над конницей быть господином —

Все это Кастор ему показал, Гиппалида наследник,

130 Родом аргивский беглец: виноградник его и угодья

Отнял Тидей, от Адраста140 взяв Аргос, богатый конями.

Даже средь полубогов едва ли б нашелся подобный

Кастору воин могучий, пока его старость щадила.

Вот как у матери милой с рожденья Геракл воспитался.

Мальчику ложем служила, с отцом его постлана рядом,

Львиная шкура — и ею он был всей душою доволен.

Под вечер жареным мясом питался и хлебом дорийским

Он из корзины большой — был бы сыт и голодный поденщик.

Днем же он легкой едою холодной питался, не жаря,

140 И одевался в одежду простую, пониже колена.

Идиллия XXVII ЛЮБОВНАЯ БОЛТОВНЯ Девушка

Был пастухом и Парис, что разумную выкрал Елену.

Дафнис

Лучше скажи: пастуха целовала Елена охотно.

Девушка

Ну, не хвались ты, сатир! Поцелуй ведь — дело пустое.

Дафнис

Даже в пустых поцелуях скрывается сладкая радость.

Девушка

Рот сполоснуть я хочу, поцелуй твой я выплюну тотчас.

Дафнис

Губки свои сполоснула? Так дай, я еще поцелую.

Девушка

С телками лучше б обнялся, не с девушкой ты незамужней.

Дафнис

Нечего важничать! Юность промчится быстрей сновиденья.

Девушка

Сладок изюм виноградный, красива и роза сухая.

Дафнис

10 Ближе приди, под маслины, скажу тебе пару словечек.

Девушка

Нет, не пойду. Ты уж раз заманил меня сладкою речью.

Дафнис

Сядь-ка под вязом ты здесь и послушай игру на свирели.

Девушка

Сам ты себя забавляй. Не люблю твоих жалостных песен!

Дафнис

Ох, опасайся, красотка, ты гнева Пафосской богини!

Девушка

Что мне в Пафосской? Была б Артемида ко мне благосклонна!141

Дафнис

Лучше молчи, чтоб тебя не сразила и в сеть не поймала.

Девушка

Пусть поражает, как хочет. Поможет опять Артемида.

Дафнис

Эроса ты не избегнешь, его ни одна не избегла.

Девушка

Паном клянусь, ускользну. Ты ж носи ярмо, сколько хочешь.

Дафнис

20 Ох, я боюсь, что тебя он выдаст за худшего мужа.

Девушка

Много меня уж ловило, никто не пришелся по сердцу.

Дафнис

С тем же и я прихожу, я — жених и хочу тебя сватать.

Девушка

Что же мне делать, мой милый? Ведь брак огорченьями полон.

Дафнис

Нет в нем ни боли, ни горя, напротив — лишь праздник и радость.

Девушка

Нет, говорится, что жены трепещут всегда пред мужьями.

Дафнис

Лучше скажи — верховодят. Пред кем это жены трепещут?

Девушка

Родов я тоже боюсь. Страшны ведь Илифии142 стрелы.

Дафнис

Но помогает при родах царица твоя Артемида.

Девушка

Все же боюсь я рожать, чтоб не портить прекрасного тела.

Дафнис

30 Милых рожая детей, новый свет в сыновьях ты увидишь.

Девушка

Что же с собою ты в брак принесешь, если б я согласилась?

Дафнис

Это вот стадо мое, и рощи, и выгоны эти.

Девушка

Тотчас клянись, что меня не покинешь ты, мной овладевши.

Дафнис

Паном клянусь, никогда — даже если б прогнать захотела.

Девушка

Спальню ты мне приготовишь, и дом, и хлева, и сараи?

Дафнис

Спальню тебе я построю; пасу я богатое стадо.

Девушка

Что же, к отцу-старику обратиться с какою мне речью?

Дафнис

Сам он одобрит твой брак, когда имя мое он услышит.

Девушка

Имя свое мне скажи; ведь подчас даже имя приятно.

Дафнис

40 Звать меня Дафнис, Номея мне мать, а Ликид — мой родитель.

Девушка

Да, ты хорошего рода; но также и я не из худших.

Дафнис

Знаю, в почете твой род; а отец твой зовется Меналком.

Девушка

Рощу свою покажи мне и где, покажи мне, усадьба.

Дафнис

Глянь, как прекрасно цветут, как стройны у меня кипарисы!

Девушка

Козы, паситесь, пока пастуха осмотрю я именье.

Дафнис

Мирно паситесь, быки. Покажу я лесок мой красотке.

Девушка

Делаешь что ты, сатир? Почему ты к сосцам прикоснулся?

Дафнис

Яблочки эти твои, погляжу я, сегодня поспели.

Девушка

Паном клянусь, я дрожу. Вынимай свою руку обратно!

Дафнис

50 Милая, смело! Ну что ты дрожишь? Ах, какая трусиха!

Девушка

В ров ты толкаешь меня и запачкаешь новое платье.

Дафнис

Глянь-ка, под платье твое подложил я пушистую шкуру.

Девушка

Что это? Пояс сорвал ты с меня! Зачем это сделал?

Дафнис

Это как первый мой дар приношу я Пафийской богине.

Девушка

Тише, злосчастный! Я слышу, как будто приблизился кто-то.

Дафнис

Это о браке твоем говорят меж собой кипарисы.

Девушка

Платье ты мне разорвал, и осталась я вовсе нагою.

Дафнис

Платье другое тебе подарю — и пошире, чем это.

Девушка

Все ты мне дашь, говоришь, а завтра — не дашь мне и соли!

Дафнис

60 Ах, если б мог, навсегда я отдал бы тебе даже душу!

Девушка

О, не гневись, Артемида! Словам я твоим не послушна.

Дафнис

Эросу телку зарежу, корову я дам Афродите.

Девушка

Девушкой в лес я пришла, и женой я домой возвращаюсь.

Дафнис

Будешь жена ты, и мать, и кормилица чад, а не дева.

Так, наслаждаясь они своим телом цветущим и юным,

Между собою шептались. И, краткое ложе покинув,

Встала, и к козам она, чтоб пасти их, опять возвратилась;

Стыд затаился в глазах, но полно было радостью сердце.

К стаду и он возвратился, поднявшись с счастливого ложа.

Идиллия XXVIII ПРЯЛКА

Прялка, пряхи ты друг; отдана ты девой Афиной143 в дар

Женам тем, чья душа к дому, к труду склонность хранит в себе.

Бодрой спутницей мне будешь в пути в славный Нелеев град,144

Где в зеленой тени, меж тростников, виден Киприды храм.

Я молю, чтоб туда мирное нам плаванье Зевс послал,

Чтоб услышал я вновь, друга обняв, добрый привет того,

Кто Харитам всегда нежным был мил, — Никия, сына их.145

Там тебя, кого встарь чей-то резец создал с трудом большим

Из слоновой кости, в дар я отдам в руки жены его.

10 Там спрядешь вместе с ней много руна ты для плащей мужских.

Женских ты покрывал тонко-сквозных много сготовишь с ней.

С пастбищ пышных своих матки ягнят мягкую шерсть должны

Были б все посылать дважды в году стройной Тевгенис в дар.

Труд свой любит она, — разум хранит мудрый пример для жен.

В дом, где, труд позабыв, праздно живут, в пышный, ленивый дом

Дать тебя б не хотел, прялка моя, — ты из родной земли.

Град, родной для тебя встарь заложил Архий,146 эфирский муж;

Град наш — сердце страны, острова честь, славных мужей оплот.

Ныне в дом ты войдешь к мужу тому, что на веку своем

20 Людям много открыл мудрых лекарств против болезней злых.

Жить среди ионян будешь теперь в славном Милете ты.

Там Тевгенис пускай будут средь жен первой из прях считать,

Ты о госте-певце ей навсегда памятью доброй будь.

Скажет, видя тебя, всякий слова: «Был этот малый дар

Дан с любовью большой: друга дары сердцу милы всегда».

Эпиграммы IV

Этой тропой, козопас, обогни ты дубовую рощу;

Видишь — там новый кумир врезан в смоковницы ствол.

Он без ушей и трехногий, корою одет он, но может

Все ж для рождения чад дело Киприды свершить.

Вкруг он оградой святой обнесен. И родник неумолчный

Льется с утесов крутых; там обступили его

Мирты и лавр отовсюду; меж них кипарис ароматный;

И завилася венком в гроздьях тяжелых лоза.

Ранней весенней порой, заливаясь звенящею песней,

10 Свой переменный напев там выкликают дрозды.

Бурый певец, соловей, отвечает им рокотом звонким,

Клюв раскрывая, поет сладостным голосом он.

Там я, присев на траве, благосклонного бога Приапа

Буду молить, чтоб во мне к Дафнису страсть угасил.

Я обещаю немедля козленка. Но если откажет

Просьбу исполнить мою — дар принесу я тройной.

Телку тогда приведу я, барашка я дам молодого,

С шерстью лохматой козла. Будь же ты милостив, бог!

VI

Тирсис несчастный, довольно! Какая же польза в рыданьях?

Право, растает в слезах блеск лучезарных очей.

Козочка, верь мне, пропала, пропала, малютка, в Аиде.

Верно, когтями ее стиснул безжалостный волк.

Жалобно воют собаки. Но что же ты можешь поделать?

Даже костей и золы ты ведь не можешь собрать.

МОСХ

Эрос-беглец

Эроса-сына однажды звала и искала Киприда:

«Эроса кто б ни увидел, что он по дорогам блуждает, —

Мой это, знайте, беглец. Кто мне скажет, получит в награду

Он поцелуй от Киприды; а коль самого мне доставит,

То не один поцелуй, а быть может, и что-нибудь больше.

Мальчик особенный он. Будь их двадцать, узнаешь сейчас же.

Кожа его не бела, а сверкает огнем. Его взоры

Огненны, остры. И зол его ум, хоть и сладостны речи.

Мыслит одно, говорит же другое. Как мед его голос,

10 В сердце же горькая желчь у него. Он обманщик: ни слова

Правды не скажет; хитер и на злостные шутки охотник.

В пышных кудрях голова, а лицо его полно задора.

Крошечны ручки его, но метать ими может далеко.

Может метнуть в Ахеронт и до дома Аида-владыки.

Телом он весь обнажен, но глубоко припрятаны мысли.

Словно как птица крылат; то к тому, то к другому порхает

К женщинам он и к мужам, и садится им прямо на сердце.

Маленький держит он лук, а на луке натянутом — стрелку;

Стрелка же, как ни мала, достигает до глуби эфира.

20 Носит колчан золотой за спиною, а в этом колчане

Злые тростинки — он даже не раз и меня ими ранил.147

Все это страшно. Всего же страшней тот факел, который

Носит всегда при себе. Он бы мог им спалить даже солнце.

Если его кто поймает, пусть свяжет его, не жалея.

Если увидишь, что плачет, смотри, как бы вновь не удрал он;

Если смеется, тащи. А захочет с тобой целоваться,

Тотчас беги. Поцелуй его — яд, и в устах его — чары.

Если же скажет: «Возьми, я прошу тебя, это оружье», —

Не прикасайся к подарку: все вещи окунуты в пламя».

Европа

Раз в сновидении сладком явилась Европе Киприда

Третьей стражей ночной, когда до зари недалеко.

Этой порою на очи спускается сладостней меда

Сон, что заботы снимает и нежными вяжет цепями.

Этой порой прилетает толпа сновидений нелживых.

Крепко заснула в то время под крышею дома родного

Феникса дочка — Европа, тогда еще бывшая девой.

Две — она видит — земли за владение ею враждуют:

Азия — с той, что напротив, и обе похожи на женщин.

10 В чуждом наряде одна, а другая одеждою схожа

С женщиной здешних краев; прижав к себе девушку крепко,

Ей говорит, что ее родила и сама воспитала,

Мощной рукой вырывает Европу другая, и с этой

Нет ей охоты бороться, а та говорит, что Европа

Зевсом самим громовержцем дана ей судьбою в подарок.

Тотчас с широкого ложа вскочила в испуге Европа.

Сердце стучало в груди. Этот сон был как будто бы явью.

Села, охвачена страхом, и будто бы снова и снова

Взорам, открытым уже, представлялись те женщины обе.

20 Девушка стала тогда возносить, испугавшись, молитву:

«Кто из небесных богов ниспослал мне виденье такое?

И почему мне на ложе широком в девической спальне

В час, как я сладко спала, сновиденья такие предстали?

Кто это — та чужестранка, которую видела в грезах?

Как охватила мне сердце любовь к ней! Она почему-то

С лаской меня приняла, как родное и милое чадо.

Пусть этот сон обратят мне на счастье блаженные боги!»

Это промолвив и встав, созвала она девушек милых,

Сердцу любезных ровесниц, детей из семейств благородных.

30 С ними всегда веселилась, гулять ли в леса отправлялись,

Или к ручью они шли, в его струях омыть свое тело,

Или затем, чтоб в лугах себе лилий нарвать благовонных.

Тотчас подруги собрались. У всех с собою корзины

Были для сбора цветов. На луга, что лежали у моря,

Все они вместе пошли и веселые начали игры,

Радуясь шуму прибоя и розам, прекрасно расцветшим.

Дева Европа взяла для цветов золотую корзину —

Дивное диво для глаз, многотрудное дело Гефеста.

Дал ее Ливии в дар он, когда с сотрясающим землю

40 Ложе она разделила. Ее Телефассе прекрасной

Ливия в дар отослала; Европе ж, еще незамужней,

Мать Телефасса однажды дала этот чудный подарок.148

Выкован был на корзине сверкающий ряд украшений:

Слита из золота Ио была там, Инахово чадо,

Та, что коровою стала, утративши женщины облик;

Долго бродивши, она вступила на тропы морские,

Будто бы плыть собралась. Из лазурного сплава отлиты,

Волны вздымались; над ними стояли вверху, на обрыве,

Юношей двое, дивясь плывущей по морю корове.

50 Рядом же Зевс был изваян, Кронид; он рукой прикасался

Тихо к корове Инаха; в водах семиструйного Нила

Женщины образ опять он вернул круторогой корове.

Нила сверкала струя серебром, а корова из меди

Чистой отлита была; из золота Зевс был изваян.

Вдоль по наружному краю корзины венок обвивался;

Виден Гермес был под ним; за ним же в длину был растянут

Аргус, по всем сторонам поводивший неспящие очи,

А из струи его крови алеющей вверх вылетала

Птица, раскинувши крылья, блиставшие красок богатством:

60 Словно как быстрый корабль проплывает, так птица над морем.

Край золотой охватив, над корзиной раскинула крылья.

Вот что была за корзина в руках у Европы прекрасной.

После того как подруги достигли лужаек душистых,

Каждая стала сбирать те цветы, что ей по сердцу были:

Та собирала нарцисс ароматный, другая — фиалки:

Эта рвала гиацинты, а эта — вьюнок. На лужайках,

Вскормлены светлой весной, без счета цветы расцветали.

Между собой состязаясь, подруги шафран золотистый

В пышный вязали букет; а огненно-красные розы

70 Только царевна рвала и красой меж подруг выделялась,

Словно меж юных Харит Афродита, рожденная пеной.

Но не судьба ей была веселить свою душу цветами

И не пришлось сохранить неразвязанным девичий пояс.

Только ее лишь увидел Кронид, как в груди его сердце

Сжалось: его поразило нежданно оружье Киприды149

Той, что умеет и Зевса заставить себе покориться.

Гнева, однако, избегнуть хотел он ревнивицы-Геры,

Так же хотел обмануть он и девушки робкое сердце:

Скрыв, что он бог, он свой вид изменил и в быка превратился;

80 Но не в такого, что в стойле стоит, и совсем не в такого,

Что, борозду прорезая, волочит изогнутый лемех,

И не в того, что по выгону бродит, и также в иного,

Чем запряженный в ярмо и арбу с напряженьем влекущий.

Стал он прекрасным быком с золотистою рыжею шкурой,

Прямо на лбу посредине светился кружок серебристый;

Темно-лазурного цвета глаза его сладко сияли,

И голова украшалась рогами с боков равномерно,

Словно для них пополам перерезан был месяц рогатый.

Он на лужайку пришел и своим не спугнул появленьем

90 Девушек юных — напротив, их всех охватило желанье

Ближе к нему подойти и красавца погладить; дыханье

Было его благовонней, чем запах лужаек душистых.

Стал, подошедши поближе, к ногам он Европы прекрасной;

Начал ей кожу лизать он, красавицу тихо чаруя;

Та же, его обнимая, тихонько снимала рукою

Пену с ноздрей у него и быку поцелуй подарила.

Сладостно он замычал, — ты сказал бы, пожалуй, что слышишь,

Будто от флейты мигдонской150 несутся прекрасные звуки, —

И, опустясь на колени, он вверх посмотрел на Европу,

100 Вытянул шею вперед, показав широкую спину.

И обратилась Европа к подругам в просторных одеждах:

«Ближе, подруги мои, подойдите, чтоб вместе со мною,

Севши на спину к нему, позабавиться. Всех нас возьмет он;

Вот как подставил он спину, смотрите! Ну как же он ласков!

Вовсе ручной он и кроткий, на прочих быков он нимало,

Даже ничуть не похож. Он по разуму схож с человеком,

Видом же очень красив, и лишь речи ему не хватает».

Это сказав, она села на спину быка, улыбнувшись.

Медля, стояли другие. А бык, неожиданно вспрянув,

110 Ту, что желал он, похитил и быстро домчался до моря.

И, обернувшись, Европа взывала к подругам любимым,

Руки ломая, но были не в силах за нею угнаться.

Бык же на волны вступил и помчался, подобно дельфину;

Даже копыт не смочив, пробегал он по волнам широким.

Всюду, где он проходил, воцарялось на море затишье.

Разные чуда морские вкруг Зевсовых ног извивались;

Недр обитатель, дельфин, веселясь, на волнах кувыркался;

Много всплыло над водой Нереид и, усевшись на спинах

Разных чудовищ морских, проплывали без счета рядами.

120 Даже и грозно шумящий владыка, земли колебатель,

Сглаживал волны и был провожатым по моря тропинкам

Брату родному. Вокруг же него поднимались тритоны,

Те, что моря оглашают шумящими звуками рога,

В длинные дули ракушки, приветствуя свадебной песней.

Севши на Зевса бычачьей спине, ухватилась Европа

Крепко одною рукой за изогнутый рог, а другою

Бережно длинный подол поднимала пурпурной накидки,

Чтоб он, влачась по воде, не смочился седыми волнами.

Плащ развевался широкий, у ней на груди поднимаясь,

130 Словно как парус на лодке, еще ее делая легче.

Видя, что сзади остались далеко родимые земли,

Мыс, омываемый морем, и горные кручи исчезли,

Воздух один лишь вверху, а внизу беспредельное море,

Глянула вкруг и к быку обратилась с такими словами:

«Мчишь меня, бык дорогой, ты куда? И какие тропинки

Страшные ты пробегаешь тяжелым копытом? Как видно,

Море не страшно тебе. Ведь одним кораблям быстроходным

В море дорога, быки же боятся путей по пучинам.

Мог бы напиться ты где? Чем ты на море будешь питаться?

140 Или, быть может, ты бог? Совершаешь ты бога деянья,

Суши не ищут дельфины морские, на водных глубинах

Ввек не паслися быки. Ну, а ты по земле и по морю,

Страха не зная, бежишь, и веслом тебе служит копыто.

Может быть, в силах подняться ты также и в воздух лазурный

И полететь, уподобясь во всем быстролетным крылатым?

Горе, несчастная я навсегда, оттого что, покинув

Дом мой родной и отца, я пошла за быком этим следом.

Ныне в чужую страну я плыву, одиноко блуждая.

Будь же ко мне милосерд, над седою пучиной владыка,

150 Ты, колебатель земли, ты, кого я увидеть надеюсь

Здесь выходящим из вод, на дороге моей провожатым,

Чтоб не без помощи бога я шла этой влажной тропою».

Вот что сказала, и так ей ответствовал бык криворогий:

«Девушка, страх свой оставь и не бойся ты водной пучины:

Зевс я, кто здесь пред тобою, хотя и кажусь я по виду

Только быком. Я могу превращаться в кого мне угодно.

Страстью охвачен к тебе, победить я решил это море,

Образ принявши быка. Но тебя уже Крит ожидает,

Остров, вскормивший меня; там с тобою мой брак совершится,

160 Там от меня ты зачнешь и родишь сыновей знаменитых;

Будут царями они, скиптроносцами будут меж смертных».

Так он сказал, и свершилось по слову его. Увидали Крит они вскоре.

И Зевс принял вновь свой божественный облик,

Девичий пояс ей снял, приготовили ложе ей Оры.

Девушка юная стала женой новобрачною Зевса.

После же, матерью став, сыновей подарила Крониду.

Разные стихотворения I

Если лазурное море баюкает ветер тихонько,

Бодрым становится сердце пугливое; мне в это время

Суша ничуть не мила, и влечет меня тихое море.

Если ж бушует пучина и на море гребни, сгибаясь,

Пеною брызжут и с ревом огромные катятся волны,

Взор обращаю я к суше, к деревьям, от моря бегу я:

Только земля мне желанна, приятна тенистая роща.

Ветер ли сильный завоет, там песни сосна напевает.

Что за тяжелая жизнь рыбака! Ему лодка — жилище,

10 Труд его — море, а рыбы неверною служат добычей.

Мне же так сладостно спится в тени густолистых платанов.

Рокот ключа, что вблизи пробегает, мне слушать приятно,

Радует он селянина, нимало его не пугая.

БИОН

Плач об Адонисе

«Ах, об Адонисе плачьте! Погублен прекрасный Адонис!

Гибнет прекрасный Адонис!» — в слезах восклицают Эроты.

Ты не дремли, о Киприда, покрывшись пурпурной фатою;

Бедная, встань, пробудись и, одетая мантией темной,

Бей себя в грудь, говоря, что погублен прекрасный Адонис.

«Ах, об Адонисе плачьте!» — в слезах восклицают Эроты.

Раненный вепрем, лежит меж нагорий Адонис прекрасный,

В белое ранен бедро он клыком; и на горе Киприде

Дух испускает последний; и кровь заливает, чернея,

10 Белое тело его, и застыли глаза под бровями.

С губ его краска бежит, и с ней умирает навеки

Тот поцелуй, что Киприда уже от него не получит.

Даже и с уст мертвеца поцелуй его дорог Киприде,

Он же не чует уже, умерший, ее поцелуя.

«Ах, об Адонисе плачьте!» — в слезах восклицают Эроты.

Тяжкая, тяжкая рана зияет у юноши в теле.

Много страшнее та рана, что в сердце горит Кифереи.

Как над умершим любимые псы завывают ужасно!

Плачут и девы над ним Ореады. Сама Афродита,

20 Косы свои распустив, по дремучим лесам выкликает

Горе свое, необута, неубрана. Дикий терновник

Волосы рвет ей, бегущей, священную кровь проливая.

С острым пронзительным воплем несется она по ущельям,

Кличет супруга она, ассирийца,151 крича неумолчно.

То у него с живота она черную кровь собирает,

Груди свои обагряет, к ним руки свои прижимая, —

В память Адониса грудь, белоснежная прежде, алеет.

«Горе тебе, Киферея, — в слезах восклицают Эроты, —

Муж твой красавец погиб, погибает и лик твой священный,

30 Гибнет Киприды краса, что цвела, пока жив был Адонис.

Сгибла с Адонисом вместе краса твоя!» — «Горе Киприде!» —

Все восклицают холмы, «Об Адонисе плачьте!» — деревья.

Реки оплакать хотят Афродиты смертельное горе,

И об Адонисе слезы ручьи в горах проливают.

Даже цветы закраснелись — горюют они с Кифереей.

Грустный поет соловей по нагорным откосам и долам,

Плача о смерти недавней: «Скончался прекрасный Адонис!»

Эхо в ответ восклицает: «Скончался прекрасный Адонис!»

Кто ее скорбную страсть не оплакивал вместе с Кипридой?

40 Только успела увидеть Адониса страшную рану,

Только лишь алую кровь увидала, залившую бедра,

Руки ломая, она застонала: «Побудь здесь, Адонис,

Не уходи же, Адонис, тебя чтоб могла удержать я,

Чтобы тебя обняла я, устами к устам приникая!

О, пробудись лишь на миг, поцелуй подари мне последний!

Длится пускай поцелуй, сколько может продлиться лобзанье,

Так чтоб дыханье твое и в уста мне и в душу проникло,

В самую печень; хотела б я высосать сладкие чары,

Выпить любовь твою всю. Я хранить это буду лобзанье,

50 Словно тебя самого, раз меня покидаешь, злосчастный.

Ах, покидаешь, Адонис, идешь ты на брег Ахеронта,

К мрачному злому владыке,152 а я, злополучная, ныне

Жить остаюсь: я богиня, идти за тобой не могу я.

Мужа бери моего, Персефона! Ведь ты обладаешь

Силою большей, чем я, все уходит к тебе, что прекрасно.

Я ж бесконечно несчастна, несу ненасытное горе.

Я об Адонисе плачу о мертвом, повергнута в ужас.

Умер ты, трижды желанный, и страсть улетела, как греза;

Сохнет одна Киферея, в дому ее чахнут Эроты.

60 Пояс красы153 мой погиб. Зачем ты охотился, дерзкий?

Мальчик прекрасный, зачем ты со зверем жаждал сразиться?»

Так восклицала Киприда, рыдая, и с нею Эроты:

«Горе тебе, Киферея! Скончался прекрасный Адонис!»

Столько же слез проливает она, сколько крови Адонис,

Но, достигая земли, расцветает и то и другое:

Розы родятся из крови, из слез анемон вырастает.

Ах, об Адонисе плачьте! Скончался прекрасный Адонис!

Но не оплакивай больше ты в дебрях супруга, Киприда!

В диких трущобах, на листьях Адонису ложе плохое;

70 Ляжет на ложе твоем, Киферея, и мертвый Адонис.

Мертвый, он все же прекрасен, прекрасен, как будто бы спящий.

Мягким его покрывалом покрой, под которым с тобою

Ночи священные раньше на ложе златом проводил он.

Дремлется сладко под ним. Пусть и мертвый он будет желанным

Множество брось на него ты венков и цветов: пусть увянут.

Если он умер, то пусть и цветы эти с ним умирают.

Мажь его мазью сирийской и лей драгоценное миро154

Гибнет пусть ценное миро, погиб драгоценный Адонис.

«Ах, об Адонисе плачьте!» — в слезах восклицают Эроты.

80 Вот уже нежный Адонис положен на тканях пурпурных.

Возле него, заливаясь слезами, стенают Эроты,

Срезавши кудри свои; вот один наступает на стрелы,

Этот на лук наступил, у другого — колчан под ногою…

Тот распускает ремни у сандалий Адониса; эти

Воду в кувшинах несут, а вот этот бедро омывает.

«Горе тебе, Киферея!» — в слезах восклицают Эроты.

Здесь, возле самых дверей, угасил Гименей свой светильник,

Брачный венок растерзал, и «Гимен, Гименей» не поется

Песня его; нет, он сам запевает уныло: «О, горе!»

90 «Ах, об Адонисе плачьте!» — все громче ему отвечают

Воплем Хариты, тоскуя о мертвом Кинировом сыне;

Молвят друг другу они: «Ах, умер прекрасный Адонис!»

Плачет Диона, но громче пронзительным криком взывают

Мойры; его возвратить хотели б они из Аида,155

Шлют ему вслед заклинанья. Но их не услышит умерший;

Он и хотел бы внимать им, но Кора его не отпустит.

Нынче окончи свой плач, Киферея, смири свое горе!

Вновь через год тебе плакать и вновь разливаться в рыданьях.

Разные стихотворения V

Коль хороши мои песни, то славу уже мне доставят

Даже и те лишь одни, что доселе мне Муза внушила.

Если ж не сладки они, то зачем же мне дальше стараться?

Если б нам жизненный срок был двоякий дарован Кронидом

Или изменчивой Мойрой — и так, чтоб один проводили

В счастии мы и в утехах, другой был бы полон трудами, —

То потрудившийся мог бы позднейшего ждать награжденья.

Если же боги решили назначить нам, людям, для жизни

Срок лишь один, и притом столь короткий, короче, чем прочим,

10 Что же, несчастные, мы совершаем такие работы?

Что же, для цели какой мы в наживу и в разные знанья

Душу влагаем свою и все к большему счастью стремимся?

Видно, мы все позабыли, что мы родились не бессмертны

И что короткий лишь срок нам от Мойры на долю достался.

VII

Раз предо мною во сне появилась царица Киприда,

Эроса-крошку держала своею рукою прекрасной,

В землю вперившего очи. И вот что она мне сказала:

«Милый пастух, обучи мне, пожалуйста, Эроса пенью!»

Это сказав, удалилась. А я своим песням пастушьим

Стал обучать его, глупый, — как будто хотел он учиться!

«Пан свирель изобрел, а флейту открыла Афина,

Лирой известен Гермес, Аполлон же кифарой прославлен».

Все рассказал я, но он моих слов закреплять не старался,

10 Песенки сам про любовь мне запел, рассказал мне о страсти

Он меж людьми и богами, о матери тоже поведал.

Все позабыл я, чем мною был Эрос обучен в ту пору;

Те же любовные песни, что он мне преподал, я помню.

VIII

Геспер, ты светоч златой Афродиты, любезной для сердца!

Геспер, святой и любимый, лазурных ночей украшенье!

Меньше настолько луны ты, насколько всех звезд ты светлее.

Друг мой, привет! И когда к пастуху погоню мое стадо,

Вместо луны ты сиянье пошли, потому что сегодня

Чуть появилась она и сейчас же зашла. Отправляюсь

Я не на кражу, не с тем, чтобы путника ночью ограбить.

Нет, я люблю. И тебе провожать подобает влюбленных.

XV Клеодам

Что тебе мило, Мирсон, весна, иль зима, или осень?

Может быть, лето? Какую пору возвратить ты хотел бы?

Лето, когда созревает все то, над чем мы трудились?

Может быть, сладкую осень, когда уменьшается голод?

Или ленивую зиму? Ведь люди зимою обычно

Греются в доме своем, наслаждаясь в покое бездельем.

Или красотка-весна тебе нравится больше? Скажи мне,

Что тебе по сердцу? Дай поболтаем, покуда свободны.

Мирсон

То, что устроили боги, нам, смертным, судить не пристало.

10 Все это свято и мило. Но все же тебе, как ты хочешь,

Дам я ответ, Клеодам, что всего я прекрасней считаю.

Лета совсем не хочу, потому что палит меня солнце;

Осени я не желал бы: она нам приносит болезни;

Гибельной стужи боюсь, приносящей снега и морозы.

Трижды желанная мне пусть весна бы весь год продолжалась.

Нас в это время не мучит ни холод, ни жаркое солнце.

Это зачатья пора и всеобщего время цветенья,

Ночи равняется день, и уравнены ясные зори.

КАЛЛИМАХ

ГИМНЫ К Зевсу

К Зевсу за чашей воззвав, кого ж воспевать нам пристойней,

Как не его самого — вовеки державного бога,

Что Землеродных смирил и воссел судией Уранидов,

Зевса диктейского…156 так ли? Дикейского, может быть, скажем?

5 Сердце в сомненье: немалая тяжба о родине бога!

Молвят, о Зевс, будто свет увидал ты на Иде высокой,

Молвят, о Зевс, что аркадянин ты: так кто же солгал нам?

«Критяне все-то солгут»;157 еще бы, и гроб сотворили

Критяне, боже, тебе, — а ты пребываешь живущим!

10 Так, решено: на Паррасии был ты рожден! Изобильно

Эта вершина одета густою листвой, и поныне

Свято блюдется: вовеки для дел Плифии ни самка

Зверя лесного туда не придет, ни женщина.

«Реи Древней Ложницей» зовет это место народ апиданов.158

15 Вот разрешилось тобой роженицы почтенное чрево,

Вот она стала искать проточной воды, пожелавши

Скверну смыть и сама и тебе сотворить омовенье;

Но ведь тогда не струился еще ни Ладон величавый,

Ни Эриманф не катил чистейшей волны, и безводным

20 Весь был аркадский предел, что теперь многоводным зовется!

Так: ведь в оное время, как Рея пояс расторгла,

Много лелеял дубов в сухом своем русле Иаон,

Много повозок свой путь совершало по ложу Меланфа,

Много плодилось зверей в той самой лощине, где нынче

25 Сам Карион полноструйный течет, и шествовал путник

По каменистому дну Крафисы, по руслу Метопы,159

Жажда терзала его — а вода под ногами таилась.

Этой нуждой стеснена, изрекла почтенная Рея:

«Матерь-Земля, роди же и ты: легки свои роды!»

30 Молвила так и, высоко воздев многомощную руку,

Камень жезлом поразила; разверзлась скала под ударом,

Брызнул обильный поток, и Рея омыла младенца,

После ж тебя, спеленавши, — о царь! — доверила Неде

Тайно доставить на Крит и воспитывать в месте надежном —

35 Неде, старейшей из нимф, что служили родильнице-Рее,

Самой почтенной в их сонме святом, кроме Стиксы с Филирой.

Выслужить ей довелось большую награду у Реи:

Именем Неды богиня поток нарекла, что струится

Мимо града кавконов, а имя граду — Лепрейон,160

40 Прямо во сретенье старца Нерея, и древнюю влагу

Черпает все и досель Ликаонской Медведицы племя.161

Вот уж и Фены прошла, на Кносс свой путь направляя,

Неда с тобой на руках (поблизости Фены от Кносса);

Отче Зевес, пупок у тебя отпал в этом месте —

45 Дол и поныне зовут «Пуповым» с той поры кидонийцы.162

На руки взяли тебя, — о Зевс! — корибантов подруги,

Нимфы диктейских лесов, а потом в колыбельку златую

Спать Адрастея сама уложила. Кормился младенец

Млеком козы Амальфеи, а после и лакомым медом,

50 Ибо внезапно открылись творенья пчелы «панакриды»163

В тех Идейских горах, что Панакрами мы именуем.

Бурно кружились Куреты окрест твоей колыбели,

Громко бряцая оружьем, для Кронова чуткого уха

Звоном медяных щитов твой детский плач заглушая.

55 Зевс-миродержец, отменно ты рос и кормился отменно,

Быстро мужал, и скоро пушок осенил подбородок.

Даже и в детские лета была твоя мысль совершенна;

То-то и братья твои, пред тобой первородство имея,

Все же без спора тебе уступили небесные домы.

60 Речи старинных певцов не во всем доверья достойны:

Можно ль поверить, что жребий уделы Кронидам назначил?

Кто ж это стал бы делить Олимп и Аид жеребьевкой,

Кто, коль не вздорный глупец? О вещах равноценных пристало

Жребий метать; а здесь велико непомерно различье.

65 Я бы солгал, да никто ведь лжи такой не поверит.

Нет, не жребий владыкой богов тебя сделал, но длани,

Мощь и Сила твои, что держат дозор у престола.

Их ты в стражи избрал, а меж всех наилучшую птицу —

Для благовестий своих, что да будут с нами вовеки!

70 Так и среди человеков ты лучших избрал: не пучины

Влажной браздитель достался тебе, не певец, не копейщик, —

Этих доверил ты меньшим богам в собранье блаженных,

Это другим поручил, а себе избрал градодержцев,

Властных царей; ведь у тех под рукой земледел, и воитель,

75 И мореход, и кого ни возьми — все служит владыке!

Медников мы прозывать навыкли Гефестовым родом,

Воины — люди Ареса, охотники — люди Хитоны,164

Славной в лесах Артемиды, а лирники — Фебовы люди;

80 Но «от Зевса цари»,165 и нет божественней рода,

Нежели Зевсова часть: ты сам владык избираешь.

Им ты доверил блюсти города, а сам восседаешь

На высотах городских, надзирая, кто правит народом

Дурно, а кто исправляет расправу и суд правосудно.

85 Ты одарил изобильем царей; одарил их достатком,

Всех одарил — да не поровну дал; тому подтвержденье —

Наш государь: намного других владык превзошел он!

К вечеру он завершает деянье, что утром задумал,

К вечеру — подвиг великий, а прочее — только подумав!

Год на такое потребен иным, а иным — так и года

90 Мало: ты сам сдержал их порыв и отнял победу.

Радуйся много, всевышний Кронид, блаженства податель,

Здравья податель! Дела же твои я воспеть неспособен.

Кто же Зевса дела воспеть достойно способен?

Радуйся, отче, а нам ниспошли достаток и доблесть.

95 Доблести нет — и достаток не даст возрасти человеку,

Нет достатка — и доблесть не даст. Одари нас двояко!

К Аполлону

Слышишь, как зашептались листы Аполлонова лавра,

Как содрогается храм? Кто нечист, беги и сокройся!

Это ведь Феб постучался к нам в дверь прекрасной стопою.

Или не видишь? Нежданно согнулась делосская пальма, —

5 Но не от ветра! — а в воздухе лебедь залился напевом.

Вот уже сами собой засовы снялись, и раскрылись

Вот уже сами собой врата. О, бог недалече!

Юноши, время настало: усердие в пляске явите?

Зрим не для каждого царь Аполлон, но для славного мужа:

10 Кто его узрит, велик, а кто не узрит, тот жалок, —

Мы же, узревши тебя, Дальновержец, жалки не будем.

Но, коль скоро явился нам Феб, — о дети! — не должно

Вашим кифарам молчать или топоту ног прерываться,

Если хотите дожить до брака и старость увидеть,

15 Если желаете стенам стоять на древних устоях.

Так вот за это хвалю: я слышу, лира не праздна.

Ныне безмолвствуйте все, внимая песни о Фебе,

Ибо и море безмолвно, когда поют песнопевцы

Лук и кифару, прекрасный убор ликорейского Феба.166

20 Горькие стоны Фетиды, тоскующей матери, молкнут,

Только заслышит она пэана, пэана напевы;

В оное время и камень от скорби своей отдыхает —

Слезоточивый утес167 фригийский, высоко подъятый

Мрамор, сковавший жену с разверстыми мукой устамц.

25 Звонче пойте пэан! С богами спорить негоже.

Тот, кто спорит с богами, — с моим поспорь-ка владыкой!

Тот, кто спорит с владыкой моим, — поспорь с Аполлоном!

Но усердному хору воздаст Аполлон за усердье

Щедро; на то его власть — одесную сидит он от Зевса.

30 Ведь не один только день будет Феба хор славословить.

Впрочем, ну кто не поет Аполлона? Что славить приятней?

В золоте весь он: плащ золотой, золотая застежка,

Лира, ликтийский лук и колчан — все золотом блещет,

Как и сандалий убор. Аполлон ведь златом обилен.

35 Всяким богатством обилен; как сам ты увидишь в Пифоне.

Вечно он юн и вечно красив; вовек не оденет

Даже легчайший пушок ланиты нежные Феба.

Тихо по локонам книзу стекает елей благовонный, —

Нет, не масло струят святые власы Аполлона,

40 Но самое панакею.168 Во граде, где росы такие

Пали на землю однажды, вовеки недугов не будет.

Нет никого, кто бы столько искусств имел в обладанье:

Феба над лучником власть, и Феба власть над певцами,

Ибо его достоянье — и лук, и звучная песня:

45 Фебов удел — и пророки, и вещие камни; от Феба ж

Власть получают врачи отгонять врачеваньем кончину.

Феба зовем и Пастушеским мы, то время припомнив,

Как у Амфриссова брега он блюл кобылиц быстроногих,

Жаркой любовью пылая к Адмету, подобному богу.169

50 Скоро б возрос, и процвел, и умножился скот, и плодились

Козы без счета, когда бы сподобиться им Аполлона

Око иметь на себе; и овцы бы все зачинали,

Все бы метали ягнят и млеко струили обильно.

Каждая матка бы стала вдвойне и втройне плодовита.

55 Тот же Феб размерять города научил землемеров

В роде людском: возлюбил ведь Феб городов основанье

Новых, и первый камень своею рукой полагает.

Феб четырехгодовалым дитятей первый свой камень

В милой Ортигии170 встарь заложил на бреге озерном.

60 Роги ланей кинфийских с охоты своей Артемида

Все приносила; и вот Аполлон, те роги сплетая,

Твердо сплотил основанье, потом из рогов же построил

Сверху алтарь, а вокруг рога расставил стеною.

Так-то Феб научился зачин полагать для строений!

65 Он же и земли отчизны моей для Ватта171 назначил:

Он и народ предводил, вступавший в Ливию, враном

Справа явившись вождю, и клялся город и стены

Роду наших владык даровать; и клятвы сдержал он.

Царь Аполлон, именуют тебя Боэдромием люди,

70 Кларием кличут тебя: имена твои многи повсюду.

Я же Карнеем зову — таков мой обычай природный!

Ибо Карнею была обителью первою Спарта,

Фера за нею второй, а третьего — город Киренн:

Чада Эдипа в колене шестом из Спарты с собою

75 В Феру тебя привели, о Карней; а после из Феры,172

Здравье найдя, Аристотель привел к земле Асбистийской;

Храм он отменный воздвигнул тебе, наказав горожанам

Из года в год обновлять торжества, при которых обильно,

О владыка! быки на помост припадают кровавый.

80 Иэ пэан! Многочтимый Карней! Ведь каждой весною

Твой алтарь цветами увит, каких только Оры

Ни ухитрятся взрастить под росистым Зефира дыханьем,

Каждой зимою шафраном украшен; на нем пламенеет

Неугасимый огонь, и пеплом не кроются угли.

85 Фебово сердце смеялось, когда приспели впервые

Сроки Карнейских торжеств и в кругу белокурых ливиек

Начали пляс, доспехи надев, браноносные мужи

(В оное время дорийцы еще не черпали влаги

Из Кирейской струи, но жили в долинах Азилы);

90 Празднество их увидав, Аполлон любезной подруге

Их показал с Миртусской скалы, с высот, где сразила

Дщерь Гипсеева льва, быков Эврипиловых гибель.173

О, никогда еще Феб хоровода не видел священней,

И ни единому граду щедрее себя не явил он,

95 Нежель Кирене, подругу почтив; и Баттовы чада

Ни одного из богов не чтили вернее, чем Феба.

Иэ пэан, о, иэ пеан! — Мы внемлем припевам

Тем, что дельфийский народ измыслил в оное время,

Как на луке златом искусство явил Стреловержец.

100 Вот нисходил ты к Пифо, и предстал тебе в облике змия

Демон ужасный: но легкие стрелы в него ты направил

Быстро, одну за другой, и народ восклицал в изумленье:

«Иэ пэан! И этой попал! Защитником сильным

Матери будешь ты, бог!» — Отсель и ведутся припевы.

105 На ухо раз Аполлону шепнула украдкою Зависть:

«Мне не по нраву певец, что не так поет, как пучина!»

Зависть ударил ногой Аполлон и слово примолвил:

«Ток ассирийской реки обилен, но много с собою

Грязи и скверны несет и темным илом мутится.

110 А ведь не всякую воду приносят Деметре Мелиссы,174

Нет, — но отыщут сперва прозрачно-чистую влагу

И от святого ключа зачерпнут осторожно, по капле».

Радуйся, царь! Да отыдет Хула — и Зависть прихватит.

К Артемиде

Артемиду, кого не к добру позабыть песнопевцу,

Мы воспоем, возлюбившую лук, и охоты, и травли,

И хоровод круговой, и пляски на горных высотах;

Петь же начнем от времен, когда еще девочкой малой,

5 Сидя на отчих коленях, она лепетала умильно:

«Папенька, ты подари мне дар вековечного девства,

Много имен подари, чтобы Феб не спорил со мною!

Дай мне стрелы и лук — или нет, отец, не пекися

Ты о луке и стрелах; скуют мне проворно киклопы

10 Множество стрел, и гибкою лук наделят тетивою.

Ты же мне светочи даруй в удел и хитон, до колена

Лишь доходящий, дабы нагнать мне зверя лесного;

Дай шестьдесят дочерей Океановых, резвых плясуний —

Каждой по девять годов, и каждая в детском хитоне;

15 Дай в прислужницы мне два десятка нимф амнисийских175

Пусть пекутся они у меня о сапожках и гончих

Псах, когда мне случится сражать оленей и рысей.

Горы мне все подари, а вот город — какой пожелаешь

Мне уделить; не часто его посетит Артемида.

20 Жить на высях я буду, людей города навещая

Только по зову рожающих жен, что в пронзительных муках

Станут ко мне вопиять, мне в удел сужденные первый

Мойрою; им я должна помогать и нести избавленье,

Ибо не ведала мук, нося меня и рождая,

25 Мать, но безбольно на свет из родимой явила утробы».

Так говорила она и силилась тронуть с мольбою

Подбородок отца, но долго ручки тянула

Прежде, чем дотянулась. Отец же кивнул ей приветно

И, осклабляясь, сказал: «Когда бы таких мне рождали

30 Чаще богини детей, о гневе ревнующей Геры

Я бы и печься не стал. Прими же, дитя, в обладанье

Все, что сама пожелала! Но больше отец твой прибавит.

Тридцать дам городов, а к ним — укреплений немало,

Тридцать дам городов, из которых вовек ни единый

35 Бога иного не станет хвалить, по тебе именуясь;

Много притом городов Артемида разделит с другими,

На островах и на суше; и в каждом городе будут

Роща у ней и алтарь. И еще — все дороги отходят,

Гавани все под руку твою». Закончивши слово,

40 Он покивал головой. И в путь отправилась дева,

Критской взыскуя горы, ища лесокудрого Левка;

После пошла к Океану и нимф получила избранных —

Каждой по девять годов, и каждая в детском хитоне.

Много ликуй, о Кэрата поток, и ты, о Тефиса,176

45 Ибо своих дочерей Летоиде вы дали в подруги!

Но оттоль поспешила к киклопам она, обрела же

Их на острове том, что зовется Липарой, — Липарой

Ныне зовем мы его, но тогда он был Мелигуние, —

У наковальни Гефеста, великое дело свершавших:

50 Чашу ковали они, водопой Посейдоновым коням.

Как устрашилися нимфы, ужасных узрев исполинов,

Высям Оссы подобных! У каждого яро глядело

Из-под бровей единое око, огромностью схоже

С четверокожным щитом; к тому же звон наковален

55 В уши нимф ударял, и кузнечных мехов воздыхавших

Свист громогласный, и тяжкие стоны; охала Этна,

Охала с ней Тринакрия, жилище сиканов,177 а дале

Ахал Италии край, и эхом Кирн178 ему вторил;

Между тем ковачи, вознося над плечами с размаху

60 Молоты, мощно в расплавленный ком железа иль меди

В лад ударяли и ухали шумно сквозь сжатые зубы.

Вот потому-то без слез не могли Океановы дщери

Ни на вид их взглянуть, ни шум ушами услышать.

Не мудрено: всегда ведь дрожат, киклопов завидев,

65 Дщери блаженных, даже и те, кому лет уж немало.

Ежели матери слушать не хочет девочка, тотчас

Мать в подмогу на дочь для острастки кличет киклопов —

Арга или Стеропа; тогда из укромного места

Кто выходит? Гермес, обличье вымазав сажей.

70 Живо он страх нагоняет на девочку; та, присмиревши,

Прячется к маме на грудь и глаза накрывает руками.

Ты же, о Дева, и раньше, трехлетней еще, не страшилась.

Было: Лето на руках принесла тебя в гости к Гефесту,

Что тебя пожелал повидать, одарив для знакомства.

75 Вот на крепких тебя Бронтей лелеял коленях,

Ты же с пространной груди густые власы ухватила

Крепко и дернула с силой… Досель у него безволоса

Вся середина груди, как бывает, когда заведется

У мужчины в висках, оголяя кожу, лисица.

80 Так и на этот раз ты речь повела без смущенья:

«Эй, киклопы! Живей снарядите мне лук кидонийский,

Стрелы в придачу к нему и для стрел вместительный короб.

Ведь не один Аполлон — и я Лето порожденье!

Если же мне приведется добыть стрелою иль вепря,

85 Или зверя иного, то будет пир для киклопов».

Молвила; сделано дело — и ты получила доспехи.

После направилась ты за сворой в Аркадию, к Пану

В сельский приют, и его ты нашла; он резал на доли

Меналийскую рысь, плодовитых сук насыщая.

90 Он, брадатый, тебе подарил двух псов черно-белой

Масти, а трех — огневой, одного ж пятнистого; хваткой

Крепкой впившись в загривок, хотя бы и льва они в силах

Довлачить живого на двор; а к ним он добавил

Семь собак киносурских, что вихрей быстрее и могут

95 Лучше всех затравить и лань, и бессонного зайца,

Без промедленья сыскать оленя иль дикообраза

Логово и, не сбиваясь, вести по следу косули.

Вспять от Пана пойдя (а с тобою псы поспешали!),

Ты повстречала на высях, в предгорьях горы Паррасийской,

100 Скачущих ланей, дивное диво! Паслися на бреге

Чернокремнистой реки Анавра они неизменно, —

Ростом больше быков, а рога их златом блистали.

Тотчас ты изумилась и молвила милому сердцу:

«Вот пристойная дичь Артемиде для первой охоты!»

105 Было всего их пять; четырех ты настигла немедля,

Псами их не травя, и в свою запрягла колесницу.

Но убежала одна, пересекши поток Келадона,179

По замышлению Геры, готовившей подвиг последний

В ней для Геракла; и скрыл беглянку холм Керинейский.

110 О Артемида, о Дева, Убийца Тития!180 Златом

Блещут доспехи твои, колесница твоя золотая,

И золотые уздечки, богиня, вложила ты ланям.

Но куда ты свою погнала впервые упряжку?

К Тему, Фракийской горе, отколе порывы Борея

115 Веют, стужей дыша на тех, кто плащом не укутан.

Где же ты светоч смолистый срубила и где запалила?

На Олимпе мисийском срубила; а неугасимый

Пламень, пылающий в нем, взяла от перунов отцовских.

Сколько раз ты, богиня, серебряный лук испытала?

120 Первый выстрел был в улей, второй в дубовое древо,

Третий зверя лесного добыл; но четвертый не древо —

Град нечестивых мужей уметил, которые много

И над пришельцами зла совершали и над своими.

Горе тем, кого посетишь ты яростным гневом!

125 Сгинет скот их от язвы, и сгинут посевы от града;

Старцы власы остригут, хороня сыновей; роженицы

Будут, стрелой сражены, умирать, а ежели горькой

Смерти избегнут, так явят на свет, что жить недостойно.

Но у тех, на кого ты с улыбчивой милостью призришь,

130 Нивы злаком обильным кипят, отменно плодится

Стадо, и счастлив их дом: притом и в могилу не сходят

Прежде они, чем успеют сполна вкусить долголетья.

Распри семейной не знают они, той распри, что часто

Даже и сильные домы губила; но ставят согласно

135 Рядом сиденья свои за столом золовки и снохи.

К ним же да сопричтется и друг мой, кто друг мне по правде,

Да сопричтусь я и сам, госпожа! Тебя воспевая,

В песнях славя и брак Лето, и тебя неустанно,

И Аполлона, и все деянья твои, о богиня,

140 Также и псов, и колчан, и ту колесницу, на коей

Ты возносишься быстро в небесные домы Зевеса.

Там встречает тебя у ворот Гермес Акакесий181

И принимает доспех; а добычу Феб принимает.

Впрочем, было так прежде — покуда еще не явился

145 Мощный Алкид. Когда ж он пришел, Аполлон распростился

С этой заботой; тиринфянин сам теперь неустанно

Подле ворот сторожит, смотря еще издали, нет ли

Тучной снеди с тобой для него. Несказанный подъемлют

Смех блаженные боги, и теща сама особливо,

150 Видя, как он из твоей колесницы огромного тура

Иль клыкозубого вепря влачит, ухвативши за ногу,

Своекорыстные речи меж тем к тебе обращая.

«Ты поражай вредоносных зверей, дабы человеки

Помощь узрели в тебе, как во мне; а ланям и зайцам

155 Мирно пастись разреши. Ну, что тебе лани и зайцы

Сделали? Нет, кабаны, кабаны — вот пажитей гибель!

Да и в быках для людей — немалое зло. Не жалей их!» —

Молвит, а после спешит разделаться с тушей великой.

Если и богом он стал через дуб фригийский,182 однако

160 Та же прожорливость в нем, и тот же остался желудок,

С коим он встарь повстречался пахавшему Феодаманту.183

Амнисиады184 меж тем от упряжки твоей отрешают

Ланей усталых, скребницей их чешут, и корм задают им,

С луга Геры собрав траву, растущую быстро, —

165 Клевер трилистный, которым и Зевсовы кормятся кони;

После златые притом чаны они доверху полнят

Чистою влагой, дабы водопой был ланям приятен.

Ты же вступаешь в отцовский чертог; там все тебя кличут

Рядом с собою воссесть; но ты к Аполлону садишься.

170 Если же нимфы ведут вокруг тебя хороводы,

Будь то подле истоков египетской влаги Инопа,

Иль у Питаны (затем, что твоя Питана!) и в Лимнах,

Или когда, о богиня, ты к Алам идешь Арафанским,185

Бросив Скифский предел и обычаи тавров отринув, —

175 Пусть в это время мои быки не выходят на ниву

Чуждую труд свой дневной совершать за условную плату!

Верно, в хлев воротятся они, вконец изнемогши,

Крепость мышц потеряв, хотя бы стимфейской породы

Девятилетки то были, что роги влачат, рассекать же

180 Пашню оралом способней других. Ведь бог солнцезарный,

С неба такой хоровод приметив, коней остановит,

Залюбовавшись; а дня между тем теченье продлится.

Меж островами какой тебе мил, и какая вершина,

Град какой, и залив? И кого возлюбила особо

185 Ты среди нимф, и каких героинь принимала в подруги?

Мне открой, о богиня, а я поведаю людям.

Меж островами Долиха, средь градов мила тебе Перга,

Горы Тайгета милы, заливы же любы Еврипа;

Но среди нимф возлюбила ты дивно гортинскую нимфу,186

190 Зоркую Бритомартис-оленеубийцу, за коей

Гнался по критским горам Минос, язвимый желаньем.

То в укромах лесных от него таилася нимфа,

То в болотных лощинах; он девять месяцев кряду

По бездорожью блуждал, не желая погони оставить;

195 Но под конец, настигаема им, она ввергнулась в море,

Прянув с обрыва, а там ее удержали тенета

Спасших ее рыбарей. С тех пор кидонийцы «Диктиной»187

Нимфу зовут самое, а утес, с которого нимфа

Прянула, кличут «Диктенским»; алтарь у брега воздвигнув,

200 Жертвы приносят они, венки же плетут из фисташек

Или сосновых ветвей — но мирт рукам их запретен.

Ибо веточка мирта, за пеплоса край зацепившись,

Девы замедлила бег; с той поры ей мирт ненавистен.

Светоченосная Упис, владычица, критяне даже

205 И тебя самое именуют прозванием нимфы.

Ты и Кирену дарила приязнью, ей уступивши

Двух охотничьих псов, из которых один Гипсеиде

После награду стяжал на играх при гробе Иолкском.

И супругу Кефала,188 Дейонова сына, избрала

210 Встарь белокурую ты, госпожа; а еще, по преданьям,

Больше света очей ты любила красу Антиклею.189

Первыми эти двое и лук, и колчан стрелоемный

Стали носить у плеча, оставляя правое рамо

Непокрытым и правый сосок всегда обнажая.

215 Также лелеяла встарь быстроногую ты Аталанту Деву,190

Иасия дщерь аркадского, вепреубийцу,

Псов подстрекать научив и цель стрелою уметить.

Не изрекут на нее хулы зверобои, что были

На Калидонского созваны вепря; добычу победы

220 Край Аркадский приял и досель те клыки сберегает.

О, ни Гилей, полагаю, ни Рэк191 неразумный не станут,

Сколько ни мучит их злость, хулить облыжно в Аиде

Лучницу; не подтвердят той лжи бока их и чресла,

Те, что кровью своей обагрили утес Меналийский.

225 Радуйся много, Хитона, держащая храмы и грады,

Ты, что в Милете являешь себя! Ведь тобою ведомый

Некогда прибыл в тот край Нелей192 из Кекропова царства.

Первопрестольница ты хесийская!193 Царь Агамемнон

Дар во храме твоем принес тебе, путь умоляя

230 Вновь открыть кораблям (ибо ветры ты оковала),

В оное время, как плыли суда ахейцев на грады

Тевкров, бранью грозя Рамнусийской ради Елены.194

Также и Пройт195 два храма тебе, богиня, воздвигнул:

Первый «Девичьей», когда ему в дом ты дев воротила,

235 Что в Азенийских блуждали горах; второй же, на Лусах,

«Кроткой», затем, что у чад его отняла ты свирепость.

И амазонок народ, возлюбивший брани, у брега,

Подле Эфеса поставил тебе кумир деревянный

В сень священного дуба, и жертвы Гиппо сотворила.

240 Но остальные плясали вокруг, о, владычица Упис,

Бранную пляску сперва, щитами вращая, а после

Хоровод по кругу вели; пронзительный голос

Им подавала свирель, чтоб в лад они били стопами

(Ибо выдалбливать кость оленью тогда не навыкли,

245 Как то Паллада во вред оленям измыслила). Эхо

До Берекинфа неслось и до Сард,196 как топотом шумным

Землю разили они, и вторили звоном колчаны.

После ж вокруг кумира того воздвигся пространный

Храм; его божественней ввек не видело солнце,

250 Как и богатством обильней: легко и Пифо превзойдет он.

Храм сей разрушить грозил Лигдамид,197 обуянный гордыней

Дерзкий обидчик; привел он рать кормящихся млеком

Словно песок, несчислимых с собой киммерийцев, живущих

Подле пролива того, что зовется по древней телице.198

255 Как помрачен был рассудок царя проклятого! Больше

Уж ни ему не пришлось увидеть Скифскую землю.

Ни другим, чьи повозки пестрели на бреге Каистра,199

Путь возвратный найти; ибо лук твой — защита Эфесу!

О Мунихия, ты заливы правишь, Ферея!200

260 В почести да не откажет никто Артемиде, затем что

Ведь и Ойнею пришлось не к добру созывать зверобоев;

Пусть не желает никто с Охотницей спорить в искусстве —

За похвальбу и Атрид расплатился пеней немалой;

Девственной да не дерзнет никто домогаться — как Отос,

265 Так Оарион желаньем пылали себе не во благо;201

Плясок пусть никто не бежит ежегодных — отвергнув

Танец пред алтарем, и Гиппо вкусила возмездье.

Радуйся много, Царица! И к песне будь благосклонна.

К острову Делосу

Дух мой, когда же сберешься воспеть ты Делосскуго землю,

Пестунью Фебову? Так, и другие Киклады прилично

Славить: они между всех островов, омываемых морем,

Святы особо; но первого дара от Музы достоин

5 Делос — затем что Феба, над песнями властного, первым

Он омыл, пеленами повил и как бога восславил.

Как на певца, что не хочет Пимплею воспеть, негодуют

Музы, так гневен и Феб на того, кто Делос забудет.

Делосу ныне хвалу приношу; да возлюбит владыка

10 Кинфий меня, усмотрев, что его я пестунью славлю!

Пусть бесплодна эта земля, ветрами продута,

Морем бичуема бурным, не коням приют, а гагаркам,

Что среди понта лежит неподвижно; окрест же пучина

Пеннообильную влагу волны Икарийской подъемлет;

15 То-то одни рыбари на ней обитают морские!

Все же никто не отнимет у ней особливую почесть:

Если вокруг Океана, вокруг Титаниды Тефисы

Сходятся все острова, всегда она шествует первой —

А уж за нею вослед идет и Кирн финикийский,

20 И абантская с ним Макрина, Эллопа жилище,202

И Сардиния, сладостный край, и остров, который

Первым Киприду приял из волн и ею блюдется.203

Каждый из них охраняем оградой стен крепкозданных;

Делос же Фебом храним — найдется ль ограда надежней?

25 Ибо от вихрей Борея стримонского204 рушатся наземь

Башни и стены порой; но бог — он вовеки незыблем.

Милый Делос, так вот кто тебя, хранящий, обходит!

Так; но если в избытке тебе воспеваются песни,

Чем изумлю я тебя? Что по сердцу будет услышать?

30 Или о том, как некогда бог многомощный, ударив

Горы трезубым копьем, что ему сковали тельхины,205

Дал через то островам начало, а после низринул

Их с устоев привычных и ввергнул в морскую пучину?

Да, в глубине, чтоб они и думать забыли о суше,

35 Дал он им корни — им всем; но ты принужденья не знала,

Вольно блуждая по лику зыбей; и старое имя

Было тогда у тебя — «Астерия»,206 ибо в пучину

Пала звездой ты с небес, убегая от Зевсова ложа.

Так; покуда златая Лето у тебя не гостила,

40 Было Астерия имя тебе, а вовсе не Делос.

Часто зрели тебя мореходы, от града Трезена

Путь направлявшие свой к Эфире, как ты являешь

В волнах Саронских себя;207 но уже при своем возвращенье

Больше тебя не встречали, меж тем как ты проплывала

45 Возле узких протоков Еврина, грохочущих шумно,

Чтобы в этот же день, презрев Халкидские зыби,

К мысу Афинской земли, к высокому Сунию выйти,

Или к Хиосу, иль также к сосцам орошенного влагой

Острова, к славной Парфении (Самос еще не родился),

50 К царству Анкея,208 где ждали ее микалийские нимфы.

Но когда для рожденья дала ты Фебова место,

Новое имя в награду тебе нарекли мореходы,

Ибо уже ты не бродишь по смутным путям, но в пучине

Бурных Эгеевых вод пустила глубокие корни.

55 Не убоялася ты и грозившей Геры. Богиня

Гневалась страшно на жен, что чад зачинали от Зевса,

Но страшней на Лето: суждено той было единой

Сына родить, что будет отцу любезней Ареса.

На дозорных она высотах пребывала в эфире,

60 Так ярясь, что и молвить нельзя, и Лето заграждая,

Мукой язвимой, стези; меж тем к земле крепкозданной

Двух приставила стражей она. Озирая прилежно

Весь материк, на вершине воссел фракийского Гема

Бурный Арес, облеченный в доспех; к дороге готовы,

65 Кони ждали его в седьмидомном Бореевом гроте.

Но крутосклонные все острова поручены были

Дщери Фавмантовой рвенью, на выси взлетевшей

Миманта.209 Оба они дожидались, к какому граду направит

Путь свой Лето, и, грозя, ее принять возбраняли.

70 В страхе бежала Аркадия вся, бежала святая

Авги гора, Парфении, и вспять Феней обратился,210

Вся бежала Пелопа земля, что простерлась до Истма,

Кроме Аргоса лишь с Эгиалом; туда не ступали

Ноги Лето, затем что над Инахом211 Гера владычит.

70 Тем же страхом гонима, бежала Аония; следом

Дирка со Строфией купно спешили; на них опирался

Чернокремнистый отец Йемен;212 но медлительным ходом

Тек, отставая от них, Асоп,213 что перуном расслаблен.

80 Мелия, нимфа тех мест, плясунья, думать забыла

О хороводах, и бледность покрыла робкой ланиты,

Ибо страшилась она за дуб соприродный, увиден.

Как сотряслась Геликонова грива. О Музы, откройте,

Правда ль, что с деревом вместе на свет рождаются нимфы?

Нимфы ликуют, когда от дождей кудрявится древо;

85 Нимфы тоскуют, когда опадают листья у древа…

Гневом вспыхнул меж тем во чреве еще материнском

Царь Аполлон и Фивам прорек ужасное слово:

«Фивы, к чему искушать вы свою хотите судьбину?

Не принуждайте меня, о злосчастные! — ныне пророчить.

90 Нет ведь еще и в Пифо у меня треножных седалищ.

Змей великий еще не сражен; пресмыкаясь, ползет он.

Страшной украшен брадой, свой путь зачиная от Плейста,

В девять обвивши колец Парнаса снежные выси…

Все же слово скажу, верней, чем вещанье от лавра:

95 Что ж, бегите скорей! Нагоню я вас, омывая

Стрелы в крови; вы детей жены преступноречивой214

Пестовать будете — но не меня! Вам меня не лелеять,

Ни Киферону вовек; я, чистый, вверюсь лишь чистым!»

Так он сказал; и снова Лето в блужданья пустилась.

100 Но когда отвергли приход сей гостьи все грады

Края Ахейского, как и Голика, град Посейдонов,215

И Ойкиада, приют Дексамена,216 сельская Бура, —

Путь обратила она к Фессалии. Кинулись в бегство

И Анавр и Лариса, а с ними Хироновы горы,

105 И Пенея поток, по Темпейскому долу бегущий.

Все же в груди у тебя, о Гера! жестокое сердце

Не умягчалось нисколь, когда Лето воздымала

Обе в моленье руки, понапрасну речи вещая:

«О фессалийские нимфы, о дщери потока! Просите

110 Все вы, касаясь брады родительской, да успокоит

Волны отец, чтобы Зевсовых чад в водах я родила.

Фтийский Пеней, для чего, отец, ты с ветрами споришь?

Не на ристалище мы, и нет коня под тобою.

Молви: всегда ль у тебя так ноги легки? Или только

115 Из-за меня убыстрились они? Как будто крылами

Некто тебя наделил! Не внемлет! О мое бремя,

Где сложу я тебя? Нет в теле крепости больше!

Или помедли хоть ты, Пелион! Помедли, Филиры

Брачный чертог! Ведь нередко на высях твоих и на склонах,

120 Яростных чад породив, от мук разрешаются львицы».

Слезы лия, такою Пеней ответствовал речью:

«Власть велика у богини Неноли, Лето!

Не отвергнул я бы тебя, госпожа; и другие жены, родивши,

Знаю, в водах моих омывались. Но страшно грозит мне

125 Гера! Ты только взгляни, какой боец на дозорных

Ныне высотах воссел; без труда он вконец изничтожит

Струи мои! На что ж я решусь? Пенея погибель

Даст ли радость тебе? Пускай свершится судьбина!

Ради тебя я постражду, Лето, хотя бы пришлось мне

130 Вовсе иссякнуть, вконец умалиться, навеки погибнуть

И перед реками всеми лишиться славы и чести!

Так, я готов; что нужно еще? 3ови Илифию!»

Молвил, и мощный сдержал он поток; но Арес, воспылавши,

Выси Пангея217 решил до корней из почвы изринуть,

135 В воздух поднять, на реку повергнуть и струи засыпать.

Загрохотал он с высот, и в щит ударил ужасным

Жалом копья — и бранные звоны окрест огласили

Оссу крутую и дол Краннона, отдавшихся эхом

В ветреных Пинда вершинах; Фессалия в страхе великом

140 Вся подскочила; столь грозно звучал его щит меднозданный.

Словно на Этне-горе, курящейся пламенем дымным.

Ходит все ходуном, чуть только в недрах подземных

Стронется с места гигант Бриарей и плечами задвижет,

Между тем как в Гефестовой кузне сосуды, и горны,

145 И треноги, и чаши, в огне сотворенные, купно

Друг на друга валясь, гудят и звенят несказанно, —

Столь же разительный гул от щита округленного несся.

Все же Пеней не стал убегать, но с прежней отвагой

Ждал поначалу врага, сдержав проворные воды,

150 Слов покуда таких Лето не вещала: «Спасайся

Во благовременье, отче! Спасайся, да зла не претерпишь

Ты за ласку твою, которой вовек не забуду!»

Молвила так — и направила путь, устав от скитаний,

К мореобъятым она островам; но ее отвергали

155 Как Эхинады,218 отрадный приют дающие судну,

Так и Коркира, что любит гостей и встречает отменно, —

Ибо всем им с высот Миманта грозила Ирида,

Яростью в дрожь приводя; они же, окрику внявши,

Все разбегались по морю, едва Лето подходила.

160 После к древнему Косу, к Меропову острову219 бег свой

Устремила она, к священной земле Халкиопы,

Но удержало ее сыновнее слово: «Не должно,

Матерь, рожать меня здесь! Пусть мил сей остров и славен,

Пусть изобильем гордится пред всеми он островами;

165 Но приговором судеб ему бог иной220 обетован —

Дивных Спасителей сын, под чью покорятся державу,

Доброю волей своей приемля власть Македонца,

И сухопутные земли, и те, что покоятся в море,

Вплоть до крайних пределов, отколе свой бег начинают

170 Кони проворные Солнца; а нрав он наследует отчий.

С ним-то и мне предстоит разделить со временем подвиг,

Войны совместно ведя. Ведь некогда против Эллады

Злые кинжалы подымет и кельтского кликнет Ареса

Племя новых Титанов, от самого края заката

170 В том же пришедши числе, в каком виются снежинки

В вихре или светила идут по небесному кругу.221

………

…И в Крисейских долинах, и в узком Гефестовом логе

Будут теснимы они отовсюду, взирая, как дымы

180 К небу с соседних восходят полей; но не то еще узрят!

В самом храме моем проблеснут оружьем фаланги

Богопротивных врагов, засверкают мечи и доспехи

Дерзко, и с ними щиты ненавистные; после же станут

Метить собою они повсюду проклятые тропы

185 Дикого рода галатов, от коих немалая доля

Мне останется — часть же иная сгинет у Нила,

Став добычей царя, подъявшего труд ратоборный.

Феба вещанье прими, Птолемей, имущий родиться!

Так, со временем ты похвалишь провидца, что ныне

190 В чреве глаголет родном! А ты ободрись, о матерь:

Видишь, в волнах морских невеликий остров приметен,

Что плывет над зыбями, в земле же корней не имеет,

Словно побег асфодели, гоним повсюду теченьем,

Будь то к Эвру иль Ноту, куда ни стремится пучина.

195 Вот к нему и ступай — и нам прибежище будет!»

Так он вещал; между тем острова разбегались по морю,

Но приближалася ты, Астерия, милая песне,

Вспять от Эвбеи спеша повидать Киклады скорее:

Водоросль из Герэста222 еще на тебе повисала.

200 Все поняв, сдержала ты бег и стала недвижно,

И провещала Гере самой дерзновенное слово,

В тяжких томлениях видя богиню перед собою:

«Гера, что хочешь со мною твори, но я преступила

Ныне запрет. Ко мне, о Лето! Ко мне! Поспеши же!»

205 Кончила ты; она же, предел узревши блужданьям,

Села подле Иноповых струй, что из недр подземельных

Брызжут всего полноводней тогда, когда разольется

Нил, от высот Эфиопских гоня изобильную влагу.

Пояс расторгла она, а плечи свои прислонила

210 К древу пальмы, вконец ослабев от натиска жгучих

Болей, и хладный пот по коже ее заструился.

Громко стенала она: «Что матерь терзаешь, о сыне?

Чадо, вот ведь и остров тебе нашелся плавучий.

Сыне, рождайся скорей! и кроток выйди из чрева».

215 Но и ты оставалась недолго неизвещенной,

Ярая Зевса супруга; к тебе внеслась, запыхавшись,

Вестница и начала, к словам боязнь примешавши:

«Гера, моя госпожа, средь богинь высочайшая саном!

Я, как и все, под рукою твоей; ты по праву владычишь,

220 На олимпийском престоле воссев; иной не страшимся

Женской руки. Но узнай, госпожа, в чем гнева причина:

Ныне пояс Лето на земле островной развязала!

Все острова отвергали ее, устрашенные мною:

Только Астерия смела ее по имени кликать,

225 Только Астерия, моря отребье; ты наглую знаешь.

Ах, заступись, помоги, владычица мощная, верным

Слугам, которые ради тебя всю землю обходят!»

Кончив, припала к подножью она, Артемидиной псице

Видом подобясь своим, средь охоты на миг прикорнувшей

230 Подле ног госпожи, но вострящей во сне свои уши

И готовой по кличу богини с места сорваться;

Так-то у трона златого сидела дочерь Фавманта.

Неукоснительно рабье свое она ведает место;

Даже когда забвение Сон крылом ей навеет,

235 Голову чуть опустив на грудь, притулясь незаметно

К ножке высокого трона, она вкушает дремоту,

И ни сандалий притом, ни пояса с тела не снимет —

Ибо ведь в каждый миг с поручением спешным царица

Может ее отослать! Но Гера промолвила мрачно:

240 «Так-то, срамницы Зевеса, любитесь без чести, без славы

Чад являйте на свет — не там, где и низким рабыням

Корчиться в родах дано, но где одни лишь тюлени

Малых детенышей мечут, на бреге пустом и безлюдном.

Все же не гневаюсь я на Астерию за прегрешенье

245 Дерзкое и не намерена впредь ей кары готовить,

Хоть заслужила она, Лето приютив беззаконно!

Все же ее особливо я чту; ведь она не сквернила

Ложа вовек моего, но в пучину сокрылась от Зевса».

Слово она изрекла; меж тем певцы Аполлона,

250 Лебеди, кинув Пактол меонийский,223 семь сотворили

Плавных кругов над Делосской землей, и славили звонко

Дивные роды они той песнью, что всех сладкогласней.

Вот потому и к лире своей приладил рожденный

Столько же струн, сколько раз при рожденье лебеди спели.

255 Песни восьмой не успели начать они, как из чрева

Он явился, и грянули в лад делосские нимфы,

Древней чада реки, Илифию зовя, и медяный

В высях ответил эфир, зазвенев от зычного гласа.

Даже и Гера не гневалась ныне, склоненная Зевсом.

260 Стала златою окрест, Астерия, вся твоя почва.

Стали златыми в сей день округленного озера воды,

Стали златыми листы осенившей роды маслины,

Стали златыми струи виющего русло Инопа.

Ты же сама подняла с земли озлащенной младенца,

265 К персям своим приложила и молвила слово такое:

«Гея, несущая домы, имущая грады и храмы,

Вы, о материки, и вы, острова! Поглядите,

Земли мои каковы? Бесплодны, не правда ль? Но будет

Делием именоваться по мне Аполлон, возлюбивши

270 Так, что не будет иной земли, столь богом любимой.

Ни Керхниду224 свою Посидаон так не лелеет,

Ни Килленскую гору225 — Гермес, ни Крит-Громовержец,

Сколь возлелеет меня Аполлон; а блуждать я престану».

Так промолвила ты, и к сосцам припал он любезным.

275 Фебова пестунья, ты священнейшей меж островными

Землями с той зовешься поры; на тебя не дерзают

Ни Энио,226 ни Аид вступить, ни Аресовы кони.

Но ежегодно тебе воздают десятину начатков

Грады, и хоры свои посылают купно народы

280 Все, что к восходу живут, иль к закату, или обитель

В крае полдневном снискали себе, и те, что привыкли

Жить за Бореем в песках, долговечнейший род человеков!

Да, они-то и шлют солому тебе и колосья

В освященных снопах;227 от них пеласги в Додоне228

285 Первыми дар принимают, из дальнего посланный края, —

Слуги глаголющей меди, что спят на земле обнаженной;

После отходят снопы к Священному Граду229 и к горным

Высям Малийской земли;230 оттоле же странствуют морем

К милому долу абантов, к Лелантию, — но от Эвбеи

290 Уж недалече им плыть, затем что ты ждешь по соседству.

Первыми эти дары от русых тебе аримаспов231

Упис, и дева Лаксо доставили, и Гекаерга,

Дщери Борея, и отроков с ними толпа непорочных,

Юности избранный цвет; но в отчизну они не вернулись,

295 Лучший удел получив и стяжав вековечную славу.

Даже доныне невесты на Делосе, клич Гименея

Ухом трепетным вняв, несут в приношение девам

Кудри девичьи свои, меж тем как юноши, срезав

Первой начатки брады, их жертвуют отрокам чистым.

300 Ты фимиамом всегда, Астерия, дышишь, окрест же

Словно бы хоровод ведут острова круговидный.

О, тебя-то вовеки без кликов, без плясок не узрит

Геспер кудрявый, взойдя; ты всегда оглашаема звоном.

Юноши в лад припевают напев ликийского старца,

305 Тот напев, что от Ксанфа принес Олен боговещий,

Между тем как плясуньи стопами прах ударяют.

В оное время венками разубран бывает и старый,

Чтимый кумир, что древле Тесей поставил Киприде,

Купно с отрочьим сонмом свой путь направляя от Крита;

310 Ибо, спасши себя от ужасного рыка, от злого

Пасифаина чада, от хитрой стези Лабиринта,

Пляской они круговой под звоны кифары почтили

Твой алтарь, госпожа; а Тесей начальствовал хором.

С той-то поры обычай велит посылать Кекропидам

315 К Фебу священный корабль, о Тесеевом плаванье помня.232

Много ты слышишь молитв, Астерия! Кто же проедет

Мимо тебя, стороною спеша с кораблем быстроходным,

Из торговых людей? О нет, какие бы ветры

Ни подгоняли корабль, и какая б нужда ни теснила,

320 Спустят парус сперва моряки и не тронутся с места,

Прежде чем вокруг алтаря не покружатся в пляске

Под ударами розог и ствол не укусят маслины,

Руки держа за спиной. Измыслила ж эти обряды

Местная нимфа, забаву творя Аполлону-дитяти.

Радуйся много, очаг островов, святыня морская,

Радуйся ты, Аполлон, и с тобою сестра Аполлона!

На омовение Паллады

Сколько ни есть вас, прислужниц Палладиных, все выходите,

В путь выходите: пора! Ярое ржанье коней

Я заслышал уже, и к дороге богиня готова;

О белокурые, в путь, дщери Пеласговы, в путь!

5 Рук могучих еще никогда не омыла Афина

Прежде, чем грязь соскрести с конских усталых боков,

Даже и в день, как, доспехи неся, залитые кровью,

С брани вернулась она, буйство Гигантов смирив;

Нет, поначалу она поспешила коней истомленных,

10 Отрешив от узды, в водах глубоких омыть

Океана, и пыль удаляя, и пот, и от пастей,

Грызших в пылу удила, ярую пену стереть.

Ныне, ахеянки, в путь; но с собой не берите ни мира,

Ни алавастров (уже слышу, как спицы скрипят!),

15 Ни алавастров, ни мира с собой не несите Палладе:

Ведь умащений таких Дева не терпит вовек.

Зеркала тоже не надо: ее красота неизменна.

Даже и в день, как судил пастырь фригийский233 богинь,

Не заглянула ни в медь Афина, ни в ясные воды

20 Симоиса, чья гладь облик являет любой. Так же и

Гера; одна лишь Киприда не раз поглядела

В зеркало, дважды сменив хитросплетенье волос.

Дважды Паллада меж тем шестьдесят пробежала ристаний,

Как у Евротовых струй бег свой свершает чета

25 Звездных лаконских мужей;234 затем умастилась искусно,

Взявши елей, что рожден собственным древом ее.235

Девушки, как раскраснелась она от бега! Как роза

Рдеет в саду на заре или граната зерно.

Так и теперь ей несите елей, что мужам подобает:

30 Им ведь и Кастор себя, им и Геракл умащал.

Гребень златой не забудьте, дабы она расчесала

Локон, пригладив волну ясно светящих кудрей.

Выйди, Афина! Смотри, каково твое ополченье —

Чистые девушки все, кровь же Арестора236 в них.

35 Вот, Афина, несут и оный щит Диомедов,

Как тому научил в давние дни аргивян

Их наставник Евмед,237 тебе любезный служитель;

Ибо, приметив, что смерть тайно готовит ему

Племя его, он бежал, прихватив с собою в дорогу

40 Твой кумир, и ушел в Крейских горах обитать,

В Крейских горах обитать; тебя же, богиня, поставил

В тех ущельях, что мы днесь Паллатиды зовем.

Выйди, Афина о шлеме златом, губящая грады,

Ты, чей дух веселят звоны щитов и копыт!

45 По воду, жены, сегодня страшитесь ходить; аргивяне,

Пейте сегодня от струй кладезных, не из реки.

Нынче, рабыни, несите сосуды свои к Фисадии

Иль к Амимоне,238 другой дщери Даная-царя —

Ибо, влагу свою со златом смесив и цветами,

50 Инах роскошно ее с гор, веселяся, несет

На омовенье Афине; а ты берегись, пеласгиец,

Как бы нечаянно ты не увидал Госпожу.

Кто ее узрит нагой, Градодержицу нашу Палладу,

Аргоса нашего впредь уж не увидит вовек.

55 Так счастливо же в путь, Госпожа! А им я покуда

Слово скажу; не мое слово, но старых людей.

Дети, в некое время Афин л фнванскую нимфу

Дивно любила, ее всем остальным предпочтя

(Ту, что Тиресию матерь), и с нею была неразлучна.

60 Так; направляла ли путь к древней Феспийской земле

Или, ища Коронеи, ища Галиарта,239 стремила

Бег упряжки своей чрез Беотийский предел

(Да, ища Коронеи, где ей благовонная роща

Посвящена и алтарь у Куралийской волны), —

65 Часто богиня ее с собою брала в колесницу;

Ни хороводы, ни смех, ни ликования нимф

Не услаждали Падладу, коль пляски вела не Харикло.

Все же и ей довелось горькие следы узнать,

Ей, что была для Афины меж всех любезной подругой.

70 Ибо однажды они, скрепы одежд разрешив.

Вместе купались в прозрачнотекущих водах, в Геликоне

Конском; полуденный час горы сковал тишиной.

Вместе купались они; полуденной это порою

Было, и тишина всюду царила в горах.

75 Только Тиресий один (едва борода пробивалась

На ланитах младых) там же со сворой бродил.

Жажда томила его, и пришел он к струям несказанным,

Бедный: и то, что нельзя, против желанья узрел.

Гневная тотчас к нему слова обратила Афина:

«Что за демон тебя, очи свои навсегда

80 Ныне теряющий сын Эверов, привел не на радость?»

Только сказала — и мрак юноше очи покрыл.

Не было речи в устах у него; оковала колена

Мука, и в страхе коснел оцепеневший язык.

85 Нимфа же вопль подняла: «Увы, ты ль отрока губишь,

О Госпожа? Такова ль ваша, богини, приязнь?

Очи сыновние ты отняла. Злополучнейший отрок.

Ибо Афинино ты лоно узрел и сосцы,

Солнца же больше не узришь вовек. Увы мне, злосчастной!

90 О Геликон, ты моей ныне запретен стопе!

Многое ты за немногое взял, меняла жестокий —

Нескольких ланей отдав, отрочьи отнял глаза!»

И, руками схватив обеими бедного сына,

Матерь вопль подняла, словно лесной соловей

95 Жалобой звонкой залившись. Над ней умилилась богиня,

И Афины уста слово такое рекли:

«О, жена, отрекись поскорей от речи, внушенной

Гневом, затем, что в беде должно винить не меня.

О, нисколько, поверь, похищать не сладко Афине

100 Отроков очи — но так Кронов глаголет закон:

Кто одного из бессмертных, самим божеством не избранный,

Узрит, великую тот пеню уплатит за грех.

О жена, что свершилось, того воротить невозможно:

Верно, такую уж нить выпряла Мойра, когда

105 Этот мальчик рождался на свет. Неси же с терпеньем,

Чадо Эвера, беду, ту, что тебе суждена.

Сколько жертв принести пожелает в свой час Кадмеида,

Сколько, увы, Аристей, если бы только могли

Вымолить этой ценой они хоть слепцом Актеона!240

110 Ведь Артемидиных он спутником будет охот,

Но ни охоты, ни травли, ни стрелы, что вместе с богиней

Станет метать он в горах, все не помогут ему,

Стоит ему увидать не по воле своей омовенье

Дивной богини; свои псы господина пожрут,

115 Яростный пир учинив; а кости сыновние матерь

Будет сбирать, обходя заросли скорбной стопой.

Верно, счастливой тебя она назовет и блаженной,

Ибо тебе хоть слепцом горы вернули дитя.

О подруга, печаль отложи; его же немало

120 Ждет прекрасных даров в память о дружбе моей.

Я пророком его сотворю, досточтимым в потомках,

И без сравненья других он перевысит собой.

Птиц различит он неложно, какая на благо, какая

Попусту иль не к добру в небе явила себя.

125 Много он возвестит божественных слов беотийцам,

Кадму откроет вещун и Лабдакидам241 судьбу.

Дам я и посох ему, шаги направляющий верно,

И долголетний ему жизни отмерю предел.

Он и по смерти один в Аиде пребудет разумен,

130 Властным почивших царем, Агесилаем242 почтен».

Слово скончав, кивнула она. Коль Паллада кивнула —

Сделано дело; одной меж дочерей даровал Зевс

Афине вершить дела отцовскою властью.

Жены, явила не мать нашу богиню на свет,

135 Но Зевеса глава; глава же Зевеса неправде

Не покивает вовек; так и Зевесова дщерь.

Подлинно, едет Афина сюда! О девы, воспряньте,

Ежели Аргос вам свят; должно богиню встречать

Благоуставною речью, молитвою и возглашеньем.

140 Радуйся, Дева, и нам град Инахийский блюди.

Радуйся много, от нас ли коней или к нам направляешь,

И сохрани навсегда целым данайцев удел!

К Деметре

Вот и кошницу несут! О жены, примолвите звонко:

«Радуйся, матерь Деметра, обильная кормом и хлебом!»

Вот и кошницу несут! С земли взирайте на тайну,

Кто посвящению чужд; не смейте подглядывать с кровель,

5 Ни жена, и ни дева, ни та, что власы распустила,

Все мы покуда должны голодную сплевывать влагу.

Геспер сквозь дымку сверкнул — когда же ты выйдешь, о Геспер?

Это ведь ты убедил испить Деметру впервые

В оное время, как Деву она безуспешно искала.

10 Ах, Владычица наша, и как тебя ноги носили

В странствии к черным мужам и к плодам Гесперидина сада?

Сколько же маялась ты, не омывшись, не пивши, не евши!

Трижды ты перешла серебряный ток Ахелоя,

Каждую реку ты столько же раз пересечь потрудилась,

15 Трижды у струй Каллихора243 ты наземь садилась уныло,

Солнцем палима, пылью покрыта, терзаема гладом!

Нет, о нет! О том промолчим, как Део горевала.

Лучше припомним, как градам она даровала законы,

Лучше припомним, как жатву она совершала впервые

20 Свято, и как подложила быкам под ноги колосья

В те времена, как был Триптолем в искусстве наставлен;

Лучше припомним, дабы научиться беяшть преступлений

И своеволья, о том, как был Эрисихтон наказан.

В давнее время не Книда предел, но Дотий244 священный

25 Племя пеласгов еще населяло; они посвятили

Рощу богине густую — сквозь листья стреле не пробиться,

Там и сосна возрастала, и статные вязы, и груши,

Там и сладчайшие яблоки зрели; рлектра яснее,

Там струилась вода из протоков. Не меньше ту рощу,

30 Чем Элевсин, иль Триоп, иль Энну,245 любила богиня.

Демон благой отошел меж тем от Триопова рода.

И через то Эрисихтон был злым подвигнут советом:

Двадцать служителей он повел с собою, могучих,

Словно Гиганты, способных хоть целый град ниспровергнуть,

35 Их секирами всех ополчил, ополчил топорами —

И предерзких толпа к Деметриной кинулась роще.

Был там тополь огромный, до неба росшее древо,

Тень в полуденный час для игры дарившее нимфам;

Первый приявши удар, печально оно восстенало.

40 Вот Деметра вняла, как тополь страждет священный,

И промолвила в гневе: «Кто дивные рубит деревья?»

Тотчас она уподобилась видом Никиппе, что жрицей

От народа была богине назначена, в руки

Взявши мак и повязки, ключами же препоясавшись.

45 Кроткие речи она обратила к негодному мужу:

«О дитя, что стволы, богам посвященные, рубишь,

О дитя, отступись! О дитя, ведь мил ты родившим!

Труд прекрати и слуг отошли, да не будешь постигнут

Гневом властной Деметры, чью ты бесчестишь святыню!»

50 Он же воззрился в ответ страшней, чем дикая львица

На зверобоя глядит, в горах его встретив Тмарийских,

Только что родшая чад (говорят, страшны у них очи):

«Прочь! — он вскричал, — иль моим топором тебя поражу я!

Что до этих дерев, то они пойдут на укрытье

55 Для чертога, где радостный пир сотворю я с друзьями!»

Юноша кончил; была записана речь Немесидой.

Гневом вскипев, свое божество Деметра явила, —

Праха касались стопы, глава же касалась Олимпа.

Слуги, от страха мертвея, узрели богиню и тотчас

60 Прочь пустились бежать, в лесу топоры покидавши.

Их Госпожа отпустила, людей подневольных, не доброй

Волей пришедших сюда; но владыке молвила гневно:

«Так, хорошо, хорошо, о, пес, о, пес! О веселых

Ныне пекися пирах! Предстоит тебе трапез немало».

65 Так провещала она, Эрисихтону горе готовя;

В тот же миг он был обуян неистовым гладом.

Жгучим, ярости полным, и злой в нем недуг поселился.

О, злосчастный! Чем больше он ел, тем больше алкал он.

Двадцать слуг подносили еду, а вина — двенадцать,

70 Ибо гневом пылал Дионис с Деметрой согласно:

Что ненавидит Деметра, всегда Дионис ненавидит.

Срама такого стыдясь, своего родители сына

В гости не смели уже отпускать, отговорки слагая.

Как-то на игры Афины итонской его Ормениды

75 Призывали — но им ответила матерь отказом:

«Нет его дома сейчас; вчера в Краннон поспешил он,

Во сто быков ценой востребовать долг». Посетила

Их Поликсо, Акториона мать, на сыновнюю свадьбу

Звать вознамерясь Триода, а с ним и Триопова сына.

80 Скорбь держа на душе, в слезах ей молвила матерь:

«Будет с тобою Триоп; Эрисихтонже› вепрем на склонах

Пинда ранен, лежит на одре уж девятые сутки».

Бедная, нежная матерь, какой ты лжи не сплетала!

Коль устрояется пир — так «нет Эрисихтона дома»;

85 Свадьбу справляет сосед-«Эрисихтон диском ушиблен»,

Или «упал с колесницы», иль «числит отрийское стадо».

Дома меж тем запершись, целодневно, с утра и до ночи

Ел он и ел без конца, но вотще — свирепый желудок

Только ярился сильней; как будто в пучину морскую

90 Все погружались бесплодно, нимало не пользуя, яства.

Словно снег на Миманте иль воск в сиянии солнца,

Так он таял, и таял сильней, пока не остались

Только жилы одни у страдальца, да кожа, да кости.

Горько плакала матерь, и сестры тяжко скорбели,

95 И сосцы, что вскормили его, и десять служанок.

Сам Триоп, седую главу поражая руками,

Громко воззвал к Посейдону, ему не внимавшему вовсе:

«О лжеродитель! Воззри на внука, если и вправду

Твой я сын от Канаки, Эоловой дщери; мое же

100 Семя — этот злосчастный. Когда бы стрелой Аполлона

Был он сражен и его схоронил я своими руками!

Ныне же мерзостный голод в его очах поселился.

Или недуг отврати, иль его под свое попеченье

Сам прими и питай; мои же иссякли запасы.

105 Пусты конюшни мои, на дворе моем больше не видно

Четвероногих; меж тем повара, из сил выбиваясь,

Уж и месков моих отпрягли от большой колесницы.

Он и корову пожрал, что готовила мать для Гестии,

И боевого коня с ристалищным вместе, и даже

110 Самое белохвостку, страшившую малых зверюшек!»

Все же, покуда в Триоповом доме столы накрывались,

Только родимый покой об этом ведал злосчастье.

Но когда от зубов ненасытных все опустело,

На перекрестке дорог уселся царственный отпрыск,

115 Клянча сухие куски и стола чужого отбросы.

Другом моим да не будет, Деметра, твой оскорбитель,

Ни соседом моим! Не терплю соседей злонравных.

Молвите звонко, о девы, и вы подхватите, о жены:

«Радуйся, матерь Деметра, обильная кормом и хлебом!»

120 Как четыре коня провозят святую кошницу,

Белые мастью, так нам царящая мощно богиня

Белую пусть ниспошлет весну, и белое лето,

Также и осень, и зиму, блюдя обращение года!

Как мы, ноги не обув и волос не связав, выступаем,

125 Так да пребудут у нас и ноги и головы здравы!

Полную злата несут кошниценосные жены

Ныне кошницу; таков да будет злата избыток!

Те, кто таинствам чужд, идите до пританея;

Вы ж, посвященные жены, до самого храма богини,

130 Если шести не достигли десятков. А вы, кто во чреве

Носите плод, Илифию моля, или мучимы болью, —

Сколько ноги пройдут; и вас Део в изобилье

Всем одарит, а когда-нибудь вы и до храма дойдете.

Радуйся много, богиня, и граду даруй удачу

135 Ты и согласье, в полях возрасти плоды нам и злаки,

Скот возрасти, дай яблокам сок, дай колосу зрелость,

Сладостный мир возрасти, чтоб жатву пожал, кто посеял.

Милость яви мне, молю, меж богинями дивная силой!

АКОНТИЙ И КИДИППА

…Был обряд совершен так, как обычай велит,

Должен был мальчик-малютка, чьи оба родителя живы,

Всю перед свадьбою ночь возле невесты проспать.

Гера, сказанье гласит… но умерь свою дерзость собачью,

Мой бесстыдный язык, — речь беззаконна твоя.

Счастье твое, что не видел ты таинств грозной богини:

Мог бы, пожалуй, о ней что-нибудь ты разгласить.

Да, многознанье — беда тому, кто молчать не умеет:

Это — двуострый кинжал в слабых ребенка руках.

………

10 Ранней зарею в реке свой пыл быки охлаждали,

А над загривком у них был уже нож занесен.

Но пополудни невесту покрыла смертельная бледность;

Этот недуг от людей гоним на коз мы лесных,

Ложно священным назвав. Но недуг этот злобен жестокий,

Он в Аида чертог девушку чуть не увел.

Вновь подготовлен был брак, но семь месяцев целых невесту

В утро четвертого дня жег лихорадки огонь.

Третью готовили свадьбу, но так же при третьей попьггке

Холод смерти опять тело Кидиппы сковал.

20 Больше отец и пытаться не стал. У дельфийского Феба

Он совета спросил. Феб ему ночью изрек:

«Да, на браке ее заклятье лежит Артемиды.

Ни Лигдамида в тот день не обличала сестра,

Ни камышей не сплетала в Амиклах, ни после охоты

Не омывала одежд на Парфенийской реке;

Нет, на Делосской земле услышала клятву Кидиппы:

«Только Аконтий, клянусь, станет моим женихом».

Если согласен теперь моего послушать совета,

Дочери клятву твоей должен исполнить и ты.

30 Ты серебро со свинцом не сольешь, взяв Аконтия зятем, —

Нет, поистине ты в золото вправишь янтарь.

Ты, Кодрид,246 станешь тестем; жених — уроженец Кеоса,

Отпрыск жрецов, что в горах Зевса-Аристия чтут,

Зевса — подателя влаги; явление Мойры зловещей

Должно им уследить, ярость ее укротить,

Зевса о ветре молить, который бессчетные стаи

Птиц загоняет всегда в тонко сплетенную сеть».

Так изрекло божество. И отец, на Наксос вернувшись,

Дочь расспросил, и она все рассказала ему.

40 Тут же стала здорова. Теперь ее дело, Аконтий,

Взяв Дионисом тебя, вместе на Наксос взойти.247

Снято было заклятье богини — и песнь Гименея

Девушек хор поспешил спеть для подруги своей.

Верно я знаю, Аконтий: когда в ту ночь после свадьбы

Пояс девический ты снял с новобрачной своей,

Ты б не завидовал, нет, бегуну по колосьям Ификлу,248

Не соблазнил бы тебя златом келенский Мидас.

Все, кому бог беспощадный неведом и чужд не остался,

Словом неложным своим мненье мое подтвердят.

50 Этот брак породил немало мужей именитых,

Аконтиадов семья и велика и славна.

Да, и отныне твой род, кеосец, живет в Иулиде,249

Повесть о страсти твоей даже до нас донеслась.

Старый о ней Ксеномед нам поведал, и острова имя

Этим рассказом у нас в памяти он закрепил.

Он рассказал нам, как там поселились корикские нимфы, —

Их с Парнаса высот лев кровожадный согнал.

Остров назвали Гидриссой они, но там жили недолго,

После в Карийском краю стали они обитать.

60 Там, где воителю-Зевсу всегда возносились моленья,

Если труб боевых мощный сигнал призывал

В бой лелегов и каров. Дал острову новое имя

Феба и Мелии сын — звался Кеосом он сам.

Остров понес наказанье: огнем поражен громоносным

Был там вещатель Тельхин, с ним же погиб Демонакт;

Вечных богов не чтили они; нам старец поведал,

Что Икелб пощадил и Декситею удар, — Только они уцелели.

За дерзость безмерную остров

Был во прах превращен волей бессмертных богов.

70 Вскоре основаны были четыре града: Карфею

Создал Мегакл, а Эвпил, сын богоравной Хрисо,

Сам Иулиду возвел многоводную, также и Аку,

Храм пышнокудрых Харит он в Поирссе воздвиг.

Город Коресу построил Афрасий. Теперь же, кеосец

Ты расскажи нам свою повесть жестокой любви.

Зная ее от тебя, старик рассказал нам правдиво,

И Каллиопу мою речь вдохновила его.

О городов основаньях уже я поведал немало,

Ныне кончаю я здесь повести эти мои.

ЭПИГРАММЫ

Путник один из Ататрны к Питтаку,250 Гиррадия сыну,

Раз в Митилену придя, стал о совете просить:

«Должен из девушек двух я жену себе выбрать, отец мой:

Родом, достатком одна больше подходит ко мне;

Ну, а другая — богаче, знатней… Кто же лучше, скажи мне

И посоветуй, кого в дом мне ввести как жену».

Так он сказал; а Питтак свой посох — оружие старца —

Поднял: «Гляди вон на тех, слушай, что скажут они!»

Этой порою, спеша, мимо них пробегали мальчишки,

10 Быстрые гнали волчки на перекрестке дорог.

«Следуй за ними», — Питтак повторил, и, догнавши их, путник

Слышит: «Скорей догоняй тот, что ближе к тебе!»

Понял он эти слова, и от брака с невестой богатой

Он отказаться решил, детский запомнив совет,

И, возвратившись домой, жену себе взял он простую, —

Так же, Дион, догоняй ту, что поближе к тебе.

***

Клялся не раз Каллигнот Пониде, что в жизни ни друга

Он, ни подруги иной больше не будет любить.

Клялся, — но, видно, правдиво то слово о клятвах любовных,

Что не доходят они вовсе до слуха богов;

Нынче он к юноше страстью пылает; о ней же, несчастной,

Как о мегарцах, совсем нет и помину с тех пор.

***

Пусть и тебе также спится, Конопион, как на холодном

Этом пороге ты спать здесь заставляешь меня!

Пусть и тебе так же спится, жестокая, как уложила

Друга ты! Даже во сне жалости нет у тебя.

Чувствуют жалость соседи, тебе ж и не снится. Но скоро,

Скоро, смотри, седина это припомнит тебе.

***

Четверо стало Харит, ибо к трем сопричислена прежним

Новая ныне, и вся благоухает она.

То — Вереника,251 всех прочих своим превзошедшая блеском

И без которой теперь сами Хариты ничто.

***

Здесь, Артемида, тебе эта статуя — дар Филераты;

Ты же, подарок приняв, деве защитницей будь.

***

Кто-то сказал мне о смерти твоей, Гераклит, и заставил

Тем меня слезы пролить. Вспомнилось мне, как с тобой

Часто в беседе мы солнца закат провожали. Теперь же

Прахом ты стал уж давно, галикарнасский мой друг!

Но еще живы твои соловьиные песни; жестокий,

Все уносящий Аид рук не наложит на них.

***

Если бы не было быстрых судов, то теперь не пришлось бы

Нам горевать по тебе, сын Диоклида, Сопол.

Носится где-то твой труп по волнам, а могила пустая,

Мимо которой идем, носит лишь имя твое.

***

Кто ты, скиталец, погибший в волнах? Твое тело Леонтих,

На побережье найдя, в этой могиле зарыл,

Плача о собственной доле, — и сам ведь, не зная покоя,

Чайкою всю свою жизнь носится он по морям.

***

Тимон,252 ты умер, — что ж лучше тебе или хуже в Аиде?

«Хуже: Аид ведь куда больше людьми населен».

***

Не говори мне: «Привет». Злое сердце, ступай себе мимо.

Лучший привет для меня, коль не приблизишься ты.

***

Немногословен был гость, и поэтому стих мой короток:

С Крита Ферид подо мной, сын Аристея, бегун.

***

Здесь почивает Саон, сын Дикона, аканфиец родом.

Сон добродетельных свят, — мертвыми их не зови.

***

Пьяницу Эрасиксена сгубили винные чаши:

Выпил несмешанным он сразу две чаши вина.

***

Девушки Самоса часто душою скорбят по Крефиде?

Знавшей так много, о чем порассказать, пошутить,

Словоохотливой, милой подруге. Теперь почивает

В этой могиле она сном неизбежным для всех.

***

Солнцу сказавши «прости», Клеомброт-амбарканец внезапно

Кинулся вниз со стены прямо в Аид. Он не знал

Горя такого, что смерти желать бы его заставляло:

Только Платона прочел он диалог о душе.253

***

Пасшего коз Астакида на Крите похитила нимфа

Ближней горы, и с тех пор стал он святым, Астакид.

В песнях своих под дубами диктейскими уж не Дафнида,

А Астакида теперь будем мы петь, пастухи.

***

Может ли кто наверное знать наш завтрашний жребий?

Только вчера мы тебя видели с нами, Хармид.

С плачем сегодня тебя мы земле предаем. Тяжелее

Здесь Диофонту-отцу уж не изведать беды.

***

Если ты в Кизик приедешь, то сразу отыщешь Гиппака,

Как и Дидиму; ведь их в городе знает любой.

Вестником горя ты будешь для них, но скажи, не скрывая,

Что подо мной погребен Критий, любимый их сын.

***

«Здесь погребен Харидант?» — «Если сына киренца Аримны

Ищешь, то здесь». — «Харидант, что там, скажи, под землей?» —

«Очень темно тут». — «А есть ли пути, выводящие к небу?»

«Нет это ложь». — «А Плутон?» — «Сказка». — «О, горе же нам…»

***

Кто бы ты ни был, прохожий, узнай: Каллимах из Кирены

Был мой родитель, и сын есть у меня Каллимах.

Знай и о них: мой отец был начальником нашего войска,

Сын же искусством певца зависть умел побеждать.

Не удивляйся, — кто был еще мальчиком Музам приятен,

Тот и седым стариком их сохраняет любовь.

***

Эти стихи Архилоха, его полнозвучные ямбы —

Яд беспощадной хулы, гнева кипучего яд…

***

Новой дорогой пошел Феэтет. И пускай ему этим

Новым путем до сих пор, Вакх, не дается твой плющ,

Пусть на короткое время других восхваляет глашатай, —

Гений его прославлять будет Эллада всегда.

***

Счастлив был древний Орест, что, при всем его прочем безумстве,

Все-таки бредом моим не был он мучим, Левкар.

Не подвергал искушенью он друга фокидского, с целью

Дружбу его испытать, делу же только учил.

Иначе скоро, пожалуй, товарища он потерял бы.

И у меня уже нет многих Пиладов моих.

***

Ищет везде, Эпикид, по горам с увлеченьем охотник

Зайца иль серны следов. Инею, снегу он рад…

Если б, однако, сказали ему: «Видишь, раненный насмерть

Зверь здесь лежит», — он такой легкой добычи б не взял.

Так и любовь моя: рада гоняться она за бегущим,

Что же доступно, того вовсе не хочет она.

***

Кикликов стих ненавижу; дорогой идти проторенной,

Где то туда, то сюда толпы бредут, не хочу.

То, что нравится многим, не мило мне; мутную воду

Пить не хочу из ручья, где ее черпают все.

«Ах, как Лисаний красив, ах, дружок!» — не успеешь промолвить,

Ахнет и Эхо: «Ах, друг! Это другой уж сказал!»

***

Что за чудесное средство нашел Полифем для влюбленных!

Геей клянусь я, Киклоп вовсе не так уже прост.

Делают Музы бессильным Эрота, Филипп, и наука

Лучшим лекарством, поверь, служит от всех его зол.

Думаю я, что и голод, при всей его тяжести, тоже

Пользу приносит одну: он отбивает любовь

К юношам. Вот что дает нам возможность бороться с Эротом,

Вот что способно тебе крылья подрезать, шалун.

Мне ты не страшен ничуть, потому что и то и другое

Средство чудесное есть против тебя у меня.

***

Менит из Дикта в храме сложил свои доспехи

И молвил: «Вот, Серапис, тебе мой лук с колчаном:

Прими их в дар. А стрелы остались в гесперитах».

***

Труд Креофила, в чьем доме божественный принят когда-то

Был песнопевец, скорблю я о Еврита судьбе,

О златокудрой пою Иоле. Поэмой Гомера.

Даже слыву. Велика честь Креофилу, о Зевс!254

***

Баттова сына могилу проходишь ты, путник. Умел он

Песни слагать, а подчас и за вином не скучать.

АПОЛЛОНИЙ РОДОССКИЙ

АРГОНАВТИКА Песнь первая

Феб, начавши с тебя, вспомяну о славных деяньях

Древлерожденных мужей, что, следуя воле державной

Пелия,255 на крепкозданном Арго256 промчались сквозь устья

Понта меж черных скал,257 за руном золотым устремившись.

Было предсказано Пелию, что ожидает в грядущем

Лютая доля его: быть убитым по злому совету

Мужа, кого средь народа узрит он в одной лишь плеснице.

И невдолге Эзонид по реченью правдивому бога

Переходя чрез Анавра258 холодные воды, плесницу

10 Только одну сохранил среди ила, другую ж оставил

В иле глубоком завязшей у самого устья речного.

К Пелию в дом он пришел, чтоб участвовать в пире, который

Тот в честь отца Посейдона свершал и прочих бессмертных,

Лишь о богине одной позабыв, пеласгической Гере.

Как увидал его Пелий, так сразу приметил, и скорбный

Плаванья труд для Язона надумал, чтоб тот или в море

Или средь чуждых людей возможность возврата утратил.

Дней минувших певцы прославляют корабль, возглашая,

Что его выстроил Aрг по советам богини Афины.

20 Я же о роде теперь и об имени славных героев

Речь поведу, о долгом пути, о делах, совершенных

В странствии… Пусть мою песнь разгласят Аонийские сестры.

Первым Орфея помянем: его ведь сама Каллиопа, —

Так молва говорит, — родила, насладившись любовью

Недалеко от Пимплейских высот с Эагром-фракийцем.259

И говорят про него, будто он некрушимые скалы

Звуками песен умел чаровать и потоки речные.

И, словно памяткой песни его, у Фракийского мыса,

Около Зоны,260 стоят тесным строем, друг друга касаясь,

30 В пышном уборе дубы: их некогда вслед за собою

Лирой чаруя своей, низвел он с гор Пиэрии.

Был он таким, и его, в Пиэрии бистонской владыку,

Принял к себе Эзонид, покорный Хирона советам,261

Дабы помощником был он ему в трудах предстоящих.

Прибыл к Язону и Астерион; рожденный Кометом,

Подле бездонных пучин Апидана, он жил по соседству

С горным Филлейским хребтом, в Пиресии; вместе несутся

Там Апидан многоводный и с ним Энипей светлоструйный,262

Рядом сперва, а потом, подале, воды сливая.

40 Следом за ними пришел, Ларису родную покинув,

И Полифем263 Элатид, что среди многосильных лапифов

В пору, когда на кентавров они ополчились войною,

Бился еще молодым. Ныне руки его ослабели,

Но пребывал неизменным в нем воинский дух, как и прежде

Также в Филаке Ификл на недолгое время остался,

Дядя родной Эзонида.264 С сестрою его Алкимедой

С филакиянкой Эзон уж давно сочетался, — родство с ней,

Как и свойство, к дружине примкнуть побудили Ификла.

Также и в Ферах, обильных водой, под грозной вершиной

50 Халкидонийской горы владыка Адмет не остался.265

Также Гермеса сыны в своей не остались Алопе.

Двое их было, богатых землей и в кознях искусных,

Эрит и с ним Эхион,266 а третьим с ними явился

Брат Эфалид.267 — У потоков Амфрисса его породила

Дщерь Мирмидона, из Фтии, по имени Евполемея.

Первых же двух родила дочь Менетия, Антианира.

Прибыл, покинув обильный Гиртон, и Корон, сын Кенея268

Славен он был, но отца своего все ж доблестней не был.

Ведь про Кенея поэты поют, что живым он остался,

60 Хоть и погиб от кентавров, когда от прочих героев

Он их один отразил. Они же, набросившись скопом,

Ни обратить его вспять не могли, ни предать его смерти.

Неодолим, некрушим, погрузился он в недра земные,

Яростно в землю вбиваем ударами сосен могучих.

Прибыл и Мопс Титаресий,269 обученный сыном Латоны

Лучше всех смертных давать по полету птиц прорицанья,

Также и Евридамант, сын Ктимена, — он близ Ксиниады

Озера дом свой имел, средь народа долопов, в Ктимене.270

70 Актор — и тот из Опунта подвигнул Менетия271 сына

В путь пуститься морской с мужами отборными вместе.

Следом Евритион с Эриботом могучим явился.

Иром рожден Акторидом один, другой — Телеонтом,

То есть герой Эрибот был рожден Телеонтом, меж тем как

Иром — Евритион. Оилей же пришел с ними третьим.272

Силою он выдавался и был на редкость искусен

В тыл устремляться врагам, в бою теснящим фалангу.

Прибыл и Канф из Евбеи, пылавший жаждою славы;

Выслал Канеф, сын Абанта, его. Но в Керинф возвратиться

80 Больше ему не пришлось.273 Судьбой предуказано было

Вместе с Мопсом ему, в прорицаньях искусным, погибнуть.

Видно, не так далеко от смертного горе-злосчастье,

Если в Ливийской земле погребенью обоих предали,

Так далеко от Колхиды, как отдалены друг от друга

В наших глазах восход и заход всезрящего солнца.

Следом за ним подошли и Клитий с Ифитом, владыки

Из Эхалии,274 сыны сурового сердцем Еврита,

Злого Еврита, кому Дальновержец дал лук, но от лука

Не было пользы Евриту: с дарителем он не поладил.275

90 Следом Эака сыны пришли, но не вместе, а порознь,

С разных явившись сторон. Вдали от Эгины таились

Оба раздельно, с тех пор как они, неразумные, Фока,

Брата убили.276 На острове жил Теламон, на Аттиде,

Жил вдалеке от него Пелей, поселившись во Фтии.277

Следом из края Кекропа278 пришел любимец Ареса

Бут, храбреца Телеонта дитя, и Фалер-копьеносец,

Алкон-отец279 его выслал. Других сыновей не имел он,

Дабы под старость о нем пеклись и его содержали.

Но хоть и нежно любил он свое единое чадо,

100 Все же отправил его добывать с героями славу.

Только Тезея, что всех превзошел Эрехтея потомков,

Под Тенарийской землей Аидова цепь удержала,

В общий пошедшего путь с Пирифоем.280 Будь иначе, оба

С легкостью большей труды завершить помогли бы героям.

Тифис, Агния сын, покинул племя сифаев;

Лучше других феспиец281 умел предузнать, когда волны

Гладь взбороздят, умел предсказать по звездам и по солнцу,

Битву ли ветры начнут или ветер подует попутный.

К сонму героев подвигла его Тритонида Афина

110 Волей своей и сама к ожидавшим жадно явилась;

Быстрый корабль ведь она создала, и работал с ней вместе

Aрг, Арестора сын, по ее трудясь указаньям.

Вот почему и явился корабль кораблем наилучшим

Из кораблей, сколько б их ни ширяло на веслах по морю.

Следом за ними пришел и Флиант из Арифереи,282

В коей по воле отца Диониса среди изобилья

Жил он в чертоге родном у самых истоков Асопа.

Также и чада Бианта Талай и Арей с Леодоком

Мощным из Аргоса вместе пришли. Всех троих родила их

120 Дочь Нелея Перо, из-за коей тяжкую муку

Вынес Меламп283 Эолид при стойлах владыки Ификла.

Ведомо нам, что и сила Гераклова, мощная духом,

Для Эзонида желанная, им пренебречь не хотела;

Весть донеслась до Геракла о сборе общем героев

В час, когда он из Аркадии шел и, минуя лиркейский

Аргос, вепря живого тащил, что в лощинах Лампеи

Средь Эриманфских широких болот обитал на просторе;284

Сбросил вепря, как был он узами крепко опутан,

С плеч могучих Геракл на площади первой в Микенах,

130 Чтобы по воле своей, вопреки Еврисфея желаньям,

В путь устремиться; и с ним пошел его верный соратник,

Юноша Гил, носитель и стрел, и защитника-лука.

Следом пришел и Даная преславного дальний потомок,

Навплий. Отцом его был Клитоней, сын Навбола,

Навбол же Лерна был сын. А про Лерна мы знаем, что был

Навплиаду Прету он сыном. Когда-то давно родила Посейдону,

С ним сочетавшись в любви, Данаева дщерь Амимона

Навплия, что превзошел всех людей в мореплаванье смелом.285

Следом Идмон286 пришел, последним из тех, чья обитель —

140 Аргос; пришел, хоть узнал свой удел по полету пернатых;

Шел он, боясь, что народ позавидует славе столь громкой.

Сыном Абанта лишь слыл он, на самом же деле Латоны

Отпрыск его породил, эолидам равного славой;

И научил его бог в полете ли вещих пернатых,

В ярком ли пламени жертв усматривать знаменья свыше.

И этолиянка Леда бойца Полидевка подвигла

С Кастором вместе,287 искусным в езде на конях быстроногих,

Спарту покинуть. Она родила их в дому Тиндарея,

Баловней двух, близнецов, но им уйти не мешала,

150 Мыслила ибо она достойно Зевсова ложа.

С Идом надменным Линкей, сыновья Афарея явились

Из-под Арены вдвоем, на силу свою полагаясь;288

Был к тому же Линкей одарен и зрением острым,

Если правдива молва, будто муж этот был в состоянье

Даже в подземную глубь без труда проникать своим взором.

В путь и Периклимен, Нелея сын устремился,289

Старший из всех сыновей, что Нелеем божественным были

В Пилосе порождены. Ему беспредельную силу

Дал Посейдон, и о чем ни просил бы он бога пред боем,

160 Все сбывалось всегда непременно в воинской схватке.

Амфидамант и Кефей пришли из Аркадии вместе:

Им обителью был Афидантский надел и Тегея,

Оба — Алея сыны. Анкей пошел с ними третьим,

Послан своим отцом Ликургом, который годами

Старше был братьев своих, и сам при старце Алее

В городе дома остался, о нем чтоб иметь попеченье,

Сына же вместо себя дал он в спутники братьям обоим.

Шел Анкей, облачен меналийского шкурой медведя,

В правой руке потрясал он с двумя лезвиями секиру,

170 В доме своем, в тайнике Алей доспех его спрятал

Мня, что хоть этим его удержать от ухода он сможет.

Прибыл и Авгий, о ком повествуют, что Гелия сыном

Был он.290 А властвовал он над мужами в Элиде, богатством

Гордый своим. До страсти хотел он Колхиду увидеть

И самого Эита узреть, повелителя колхов.

И Гиперасия чада пришли, Амфион и Астерий,

Град свой Пеллену ахейскую бросив, которую древле

Пеллес, отец их отца, основал на горе Эгиальской.291

Прибыл за ними Евфем, Тенар покинув родимый.

180 В беге он всех превзошел быстротой; его Посейдону

Тития мощного дочь родила, юница Европа.292

Мог Евфем пробежать по пучинам блестящего моря,

Не омочивши проворной стопы: едва лишь касаясь

Влаги пальцами ног, пролетал он по водной дороге.

Прибыли также и двое других сыновей Посейдона —

Первым Эргин, что покинул Милета преславного город,

Вслед же за ним надменный Анкей, что оставил твердыню

Геры, богини имбрасской, Парфению.293 Оба хвалились

Тем, что равно им и дело морское знакомо, и битва.

190 Сын Ойнея пришел вослед им из Калидона.

Мощный герой Мелеагр, сопутствуем Лаокооном,

Братом Ойнея, но братом его не по матери, ибо

Был он простою служанкой рожден. Его, хоть и старца,

К сыну приставил Ойней, чтоб он об отроке пекся.

Так, словно юноша, в сонм вступил он отважных героев.

Про Мелеагра же думаю я, что никто из пришедших

Не превзошел бы его, не считая, конечно, Геракла,

Если бы год лишь один он остался еще средь этолян.

С ним и матери брат, врага поражавший искусно

200 И в рукопашном бою, и в дальнем копьем своим метким,

Фестия чадо, Ификл, в дорогу ту же пустился.

Был среди них Палемоний, сын Лерна, из града Олена,294

Лерна он сыном лишь звался, а был он чадом Гефеста, —

На ногу хром потому. Но его поносить не посмел бы

Ни за осанку никто, ни за силу. И был сопричислен

К доблестных сонму и он, дабы славу Язона умножить.

Сын Орнитида Навбола Ифит пришел из Фокиды,295

Узами гостеприимства Ифит был связан с Язоном;

Ибо, приехав в Пифон, вопросить о плаванье бога,

210 В доме Ифита просторном герой был принят радушно.

Прибыли также и Зет с Калаисом, Бореевы чада, —

Богу их родила Эрехтеева дщерь Орифия

В хладной Фракийской земле. Туда, к окраине мира,

Деву фракийский Борей умчал из Кекропова края,

Где на Илисса296 брегах она в хороводе кружилась,

И, унеся далеко, к воспетой скале Сарпедона,

Сделал женою своей над струями потока Эргина,297

Словно покровом, окутав ее темноцветною тучей.

Вот почему на стопах у детей ее — черные крылья.

220 Ими колеблют они — и взлетают (дивное диво!),

Златом чешуек блестя; и, колеблемы ветром эфира,

Черные пряди кудрей, что с обеих сторон ниспадают

С гордых голов на плеча и на стройную выю, трепещут.

Даже Акаст, даже он, могучего Пелия чадо,

Не пожелал у отца остаться в доме просторном.

Также и Aрг, что помощником был у богини Афины, —

Оба они восхотели себя сопричислить к дружине.

Вот сколько было мужей, что на помощь пришли Эзониду!

Люди ж, что окрест живут, героям доблестным дали

230 Общее имя минийцев, зане большинство из героев

Из наилучших гордилося тем, что от Миния дщерей

Род свой ведет.298 Да и сам Язон был рожден Алкимедой,

Что от Климены была рождена, от Миния дщери.

После того как прислужники все приготовить успели,

Чем снаряжается всякий корабль, наготове стоящий,

Надобность если случится кому пуститься по морю, —

Прямо герои пошли к кораблю через город, туда, где

Славный вздымается кряж, на прибрежье магнетов Пагасы.299

Валом валила толпа, окружая героев блиставших

240 В ней, словно звезды средь луч, и каждый, на них озираясь,

Шедших с оружьем в рукаве, промолвил слово такое:

«Зевс, мой владыка и царь, что задумал Пелий? Куда он

Из Панахейской земли шлет столько могучих героев?

Лютым огнем опалят они чертоги Зита,

Если руна золотого он им добровольно не выдаст.

Да, неизбежна дорога, но труд их бесплодным не будет».

Так по городу здесь и там говорили, а жены,

Руки простерши в эфир, к жилищам горним бессмертных,

Их умоляли, чтоб путь был увенчан возвратом желанным.

250 Так, обращаясь друг к другу, в слезах они причитали:

«Бедная мать Алкимеда, к тебе хоть и поздно, а все же

Горе пришло, и нерадостно жизнь ты свою завершаешь,

Как и Эзон — он сугубо несчастен! Ведь было бы лучше,

Если бы прежде успел он, в саван одет погребальный,

В недрах улечься земли, про подвиг не ведая тяжкий.

О, если б темной волной был и Фрикс, когда Гелла погибла,

Вместе с бараном залит! Человеческим голосом даже

Овн злосчастный к нему вещал,300 дабы Алкимеде

Горе-печаль причинить и много кручины в грядущем».

260 Так говорили они, в поход провожая героев.

Тою порой собрались толпой служанки и слуги.

К сыну прильнувшая мать появилась — и женщине каждой

В сердце проникла печаль. Отец же, старостью сломлен,

Горько на ложе рыдал, закутав главу покрывалом.

Сын родителей скорбь старался смягчить ободреньем,

Знаком отдавши приказ унести доспехи, и слуги,

Долу потупив глаза, за доспехи молча взялися.

Сына как обвила Алкимеда руками сначала,

Так и держала теперь, и плакала горше, чем плачет,

270 К дряхлой няне своей припадая, девочка, если

Уж не осталось у ней, влачащей тяжкую долю

В доме мачехи злой, других заступников близких.

Только что мачеха словом зазорным ее поносила,

И у нее от обиды сжимается сердце тоскою,

И не хватает ей слез, чтобы горе выплакать вволю.

Так же рыдала теперь, в объятьях сына сжимая,

Мать Алкимеда, и вот что она говорила в кручине:

«О, если б в день, когда я узнала, что Пелий-владыка

Грозный приказ соизволил изречь, я, несчастная, сразу

280 Дух испустила и скорби свои позабыла б навеки!

Сам бы тогда схоронил ты меня своей милой рукою,

Чадо мое! Только этот еще от тебя мне хотелось

Дар получить; в остальном ты меня не оставил заботой.

Ныне же я, кому все дивились ахеянки прежде,

Словно служанка, останусь одна в опустелых чертогах,

Жгучей тоской по тебе исходя, по тебе, кто моею

Славой и гордостью был, по тебе, для кого распустила

Пояс некогда я и в первый раз и в последний, —

Ведь отказала богиня Илифия мне в многочадье!

290 О, моя злая судьба! И во сне мне даже не снилось,

Фриксово бегство какой для меня бедой обернется!»

Так причитая, крушилась она. И с нею рыдали

Жены-служанки, ее обступив. А Язон, утешая

Речью ласковой мать, с таким обратился к ней словом:

«Не умножай моего плачевного горя, родная!

Бедствия этого ты отвратить слезами не сможешь, —

Только лишь к скорби одной прибавишь новые скорби!

Боги ведь смертным в удел даруют множество бедствий!

В сердце горюя своем, крепись и сноси терпеливо

300 Смертную долю, доверья полна к союзу с Афиной

И к прорицаньям, в которых прорек Аполлон мне удачу,

Также и к помощи спутников, доблести полных и силы.

Ты оставайся теперь со служанками в доме спокойно,

Не накликай на корабль мой беды, как зловещая птица.

Мне же сородичи вслед поспешат, а с ними и слуги».

Молвил и быстро пошел он от дома, вперед устремляясь,

Словно как шествует Феб, покидая свой храм благовонный,

Через священный Делос, через Клар или город Пифийский,

Иль по Ликийской пространной земле, у Ксанфа потоков,301

310 Так проходил и Язон сквозь толпу. Ободрения клики

Тотчас кругом поднялись. Тут встретилась с ним Ифиада,

Дряхлая жрица самой градодержицы Артемиды,

Правой героя руки коснулась она, но промолвить

Слов, что хотелось бы ей, в потоке людском не успела.

Тут же, на месте осталась она, в стороне, как бывает

С старой средь юных, а он, обогнав ее, мимо промчался.

После того как покинул он пышные улицы града

И к Пагасейскому мысу пришел, героя приветом

Встретили спутники все, что его у Арго поджидали.

320 Стал перед ними Язон, они же встали напротив.

Тут увидали Акаста они и Арга, шагавших

Быстро из города к ним. Подивились герои, завидев

Их, против воли царя устремившихся в путь из Иолка.

Черною шкурой быка густошерстой, до пят доходившей,

Плечи одел свои Арг, Арестора сын, на Акасте ж

Плащ был двойной, что ему подарила сестра Пелопея.

Их расспросить обо всем пока что Язон воздержался,

Прочих же всех побудил он немедля на сходку собраться.

Тут же на скатанных сели они парусах и на мачте,

330 Книзу пригнутой, рассевшись один за другим по порядку;

Сын разумный Эзона с такой обратился к ним речью:

«Все, чем корабль снаряжать надлежит перед выходом в море,

Ныне в порядке у нас, и лежит уже наготове,

Значит, от этого нам для отплытья не будет задержки

Долгой, — пусть только скорей попутный поднимется ветер.

Но и в Элладу назад предстоит нам вместе вернуться,

Так же как вместе ведет нас путь в Эитово царство!

Следует нам потому, несмотря ни на что, ныне выбрать

Лучшего нашим вождем; обо всем он заботиться будет,

340 И с чужеземцами мир заключать, и улаживать распри».

Так он сказал, и на смелого вмиг оглянувшись Геракла,

Что между ними сидел, как один, они требовать стали,

Чтобы возглавил он их. Но Геракл, не двинувшись с места,

Кверху десницу поднял и слово такое промолвил:

«Да не воздаст мне никто этой чести: ее не приму я!

Я и других удержу от того, чтоб на это дерзнули, —

Сам, кто собрал нас, вождем пусть и будет нашей дружины».

Так, горделивый, он молвил, и все с одобрением вняли

Слову Геракла. Тут храбрый Язон поднимается с места,

350 Радости полон, и вот что сказал он товарищам милым:

«Если вы мне вверяете честь о делах наших печься,

То пусть и впредь, как и раньше, задержки к отплытью не будет!

Жертвы сейчас принесем мы, взыскуя милости Феба,

После же пир учредим. Но раньше, пока не прибудут

Стойл моих сторожа, рабы, что должны, отобравши

С тщанием лучших из стада быков, сюда их доставить,

В море могли бы спустить мы корабль и, снасть погрузивши,

Между собою потом поделить по жребию весла.

Также на бреге морском должны и алтарь мы воздвигнуть

360 В честь Аполлона, посадки хранителя, — он в прорицанье

Нас вести обещал и пути указать нам морские,

Первой коль жертвой его я почту, для царя подвизаясь».

Молвил, и первым за дело взялся. Другие послушно

Прянули с мест и сбросили с плеч плащи на прибрежный

Гладкий песок у воды, — его не касалось волнами

Море, — лишь зимней порой его заливала пучина.

Прежде всего, как наставил их Арг, опоясали судно

Крепко сплетенным канатом они, натянув его туго

С той и с другой стороны, чтоб держались прочнее на скрепах

370 Балки и смело корабль мог бы встретить шумные волны.

Ров они принялись рыть, шириной кораблю соразмерный,

К морю от носа Арго, длиной во все расстоянье,

Что предстояло пройти руками влекомому судну.

Ров для киля они углубляли чем дальше, тем больше,

Ряд по нему наложили катков, обтесанных гладко;

К первым каткам подтащили корабль и вперед наклонили,

Чтобы, по ним соскользая, он мог вперед продвигаться;

Кверху с обоих боков корабля они подняли весла,

Чтоб выступали на локоть, к уключинам их привязали;

380 Сами с обеих сторон в промежутках меж них поместились,

Руки и грудь напрягли. На корабль тут Тифис поднялся,

Чтобы друзьям приказать столкнуть своевременно судно.

Их ободряя, он громко вскричал, а они, не помедлив,

Все навалились сильней и единым напором столкнули

С места корабль и его, упираясь в землю ногами,

Двинули мощно вперед… И проворно Арго пелионский302

Шел за ними, они же влекли его с криком протяжным.

Вот застонали вальки, попираемы днищем могучим,

Вот заклубился вкруг них черный дым под нажимом тяжелым,

390 И соскользнул на волны корабль, но, чтоб слишком далеко

Не отошел он, герои его оттянули обратно.

Весла к колкам прикрепили затем, поставили мачту

С парусом, скроенным ладно, и взяли съестные припасы.

После, когда уже все устроено было разумно,

Весла они разделили по жребию между собою,

По два назначив гребца на каждое. Среднее было

Сохранено для Геракла, а также, минуя всех прочих,

И для Анкея,303 кому был обителью город Тегея.

Им лишь одним было это весло предоставлено просто,

400 Без жеребьевки. А вслед крепкозданного судна кормило

Тифису препоручили, одобрив криком решенье.

После, каменья морские собрав, что поблизости были,

Стали они воздвигать на прибрежье алтарь Аполлону,

Береголюбцу, посадки хранителю, и, не помешкав,

Ветви оливы сухой поверх алтаря возложили.

Тою порой двух быков в свой черед пригнали из стойла

Пастыри стад Эзонида, и их к алтарю подтащили

Те из героев, что были моложе. Другие держали

Воду уже и священный ячмень наготове. Язон же

410 К отчему богу воззвал, к Аполлону, с такими мольбами:

«Внемли, владыка, что в граде Пагасах обитель имеешь,

И в Эзониде, отцу моему соименной! В Пифоне

Мне на вопрос мой, удачным ли путь, не бесплодным ли будет,

Ты обещал быть вождем, ибо ты предприятья причина.

Сам и нашу ладью, и товарищей всех невредимо

Ты и туда проведи и обратно в Элладу. Тебе же,

Сколько придет нас назад, столько в жертву быков беспорочных

Мы принесем, на алтарь возложив. И в Ортигию304 также,

Также в Пифон твой дары я тебе доставлю без счета.

420 Ныне приди, Дальновержец, и эту прими нашу жертву,

Что за ладью мы, как плату за вход на нее, предлагаем

Прежде всего. Пусть в добрый час причал подниму я

По указаньям твоим, о владыка; и пусть при попутном

Ветре помчится Арго по безбурному тихому морю!»

Молвил, и вслед за молитвой быков ячменем он осыпал;

Тотчас к закланью Геракл и могучий Анкей приступили:

Первый с размаха быка одного прямо по лбу ударил

Палицей; рухнул бык и к земле всем телом прижался.

Медной секирой другому Анкей по вые широкой

430 Мощный нанес удар, разрубая крепкие жилы, —

Бык упал на рога, тяжело вперед перегнувшись.

Быстро быков закололи товарищи, шкуры содрали,

Туши потом разрубили, священные бедра отсекли,

Слоем тука прикрыли куски и на сучьях горящих

Стали сжигать. Эзонид же вином совершал возлиянье.

Возвеселился душой Идмон, созерцая, как пламя

Всюду сверкает, вздымаясь от жертв, как, благовествуя,

Дым поднимается вверх, в завитках извиваясь багряных,

Тотчас открыл он друзьям Аполлонову думу, промолвив:

440 «Вам от богов суждено непременно сюда воротиться,

Вы и руно привезете с собой, но хоть вы и вернетесь,

Все же и там и здесь предстоят без числа вам невзгоды.

Мне же назначено горькой судьбой по велению бога

Где-то вдали умереть, в пределах земли Азиатской.

Ведал я участь мою, предваренный птицей зловещей

Раньше еще, но из дома ушел, чтобы с вами на судно

Все же взойти и чтоб слава о том, что взошел я, осталась».

Так он сказал. И в душах друзей, прорицанью внимавших,

Радость возврат пробудил и скорбь — Идмонова участь.

450 Тою порой, когда солнце за дня середину заходит

И от утесов крутых ложатся тени на нивы,

Ибо к вечернему сумраку в час этот солнце клонится, —

Этой порой, на песок возле кромки седого прибоя

Листьев насыпав, друзья возлегли на высокое ложе

Все по порядку. Пред ними стояли обильные яства,

Сладкие вина, что им наливали кружками щедро

Чашники. Вслед же за тем молодежь болтать вперебивку

Стала о том и о сем, чем себя за вином и на пире

Юноши тешат, когда им чужда дерзкая наглость.

460 А Эзонид между тем, нерешимости полон, о многом

В сердце своем волновался, унылому мужу подобясь.

Ид поглядел на него и промолвил обидное слово:

«Друг Эзонид, что за думы сейчас в душе твоей вьются?

Выскажи их напрямик перед всеми! Иль вдруг накатила,

Душу смиряя, боязнь, что томит людей слабосильных?

Знает пусть ныне копье мое буйное, коим я в битвах

Славу превыше других добываю (ведь меньше мне в помощь

Зевс, чем это копье): не грозит тебе злая погибель,

Тщетным не будет твой труд, пусть даже путь преградит нам

470 Кто из богов, если Ид с тобою в плаванье вышел.

Вот из Арены какого борца получил ты в подмогу!»

Молвил и чашу с вином обеими поднял руками,

Чистое, сладкое пить стал вино, и вином увлажнились

Губы его и брада. На него негодуя, герои все загудели,

Идмон же в лицо ему вот что промолвил:

«Мыслишь, безумец, опасное ты, для себя наипаче!

Уж не вино ли вздувает в груди твоей дерзкое сердце

И побуждает тебя о богах говорить с небреженьем?

Для увещанья другая есть речь, которою можно

480 Друга ободрить, слова ж, что изрек ты, нечестия полны!

Сказ есть такой, что еще до тебя поносили бессмертных

Алоиады,305 с которыми ты нисколько не можешь

Силой равняться. И что ж? Укротили их быстрые стрелы

Сыны Латоны обоих, как ни были оба могучи!»

Так он сказал. Но в ответ рассмеялся сын Афареев,

Искоса глянул и с речью обидной к нему обратился:

«Ну-ка, на свой пророческий дар полагаясь, скажи мне,

Уж не такую ль и мне бессмертные гибель готовят,

Коей отец твой сгубил Алоэя сынов. Но придумай,

490 Как бы уйти невредимым тебе от руки моей, если

Будешь ты в том уличен, что твое предсказанье впустую!»

Так он ярился, бранясь, и у них затянулась бы ссора,

Если бы спорящих их и товарищи окриком громким

И Эзонид не сдержал. Орфей же левой рукою

Поднял кифару свою и силу испробовал песни.

Пел он о том, как когда-то и суша, и небо, и море,

Раньше друг с другом в одну перемешаны будучи форму,

В гибельной распре затем отделились одно от другого

И средь эфира свое неизменное заняли место

500 Звезды, а также луна и пути неуклонные солнца.

Пел он, как горы взнеслись, как громко шумящие реки

С нимфами вместе возникли, а также и всякие гады.

Пел и о том, как сперва Офион и с ним Евринома

Океанида над снежным Олимпом владыками были,

Как, побежденный насильем, он отдал почетное место

Крону, и Рее — она, и как в глубь Океана низверглись.

Те ж средь Титанов, блаженных богов, лишь дотоле царили

Зевс пока не возрос, пока, по-младенчески мысля,

Жил он в Диктейской пещере, киклопы ж, земли порожденье,

510 Силу его укрепить не успели грозным перуном,

Громом и молнией, коими множится Зевсова слава.306

Спел, и умолкнуть формингу заставил и дивный свой голос.

Но хоть и смолк он, по-прежнему голову долу склоняли

Спутники все, напрягши свой слух, пребывая в безмолвном

Очарованье. Так внедрилось в них обаяние песни!

Следом за тем, невдолге, растворив возлиянье для Зевса,

Стали, как должно, его проливать на алтарь, где горели

Жертв языки, а потом опочили в сумраке ночи.

Только лишь ясные очи сверкающей Эос взглянули

520 На Пелиона утес обрывистый, и о спокойный

Мыс ударять стал прибой волнуемой ветром пучины,

Тифис восстал ото сна и тотчас товарищей начал

Он побуждать, чтоб взошли на корабь и наладили весла.

Страшно Пагасский залив загудел, и Арго пелионский

Воплем ответил ему, поспешая в дорогу пуститься, —

Ибо священный брус из додонского дуба307 Афина

Вделала в судно свое, в середину самую днища.

Сразу один за другим на палубу всходят герои:

Как жеребьевка решила, назначив каждому место,

530 Так, благочинье блюдя, при своих они веслах садятся.

Посередине Анкей и Геракла могучая сила

Сели. А рядом с Гераклом дубина лежала, и гнулось

Днище ладьи под пятою его… Втащили причалы,

Стали на волны вино возливать. Язон со слезами

Очи свои от родимой земли оторвал. А герои

Словно как юноши те, что Фебу в честь хороводы

Или в Пифоне ведут, иль в Ортигии, иль над Йеменом,308

Вкруг алтаря под формингу и разом все вместе о землю,

Стройный порядок блюдя, ударяют быстрой ногою,

540 Так и они под кифару Орфееву веслами били

По ненасытного моря равнине, и волны плескались.

Пеной то здесь покрывалось, то там темноцветное море,

Страшно кипя и бушуя под силой мужей многомощных.

Несся корабль, и сверкали под солнца лучами, как пламя,

Снасти, и след его вдаль бороздою белой тянулся,

Словно заметная глазу тропинка на луге зеленом.

С неба высот в этот памятный день все боги глядели

И на корабль, и на мощь богоравных мужей, что по морю

Плыли тогда, словно все на подбор. Пелионские нимфы

550 Также с горных вершин, удивления полны, взирали

И на созданье Афины итонской,309 и на героев,

Как налегали они на весла могучей рукою.

Даже Хирон Филирид с горы высокой спустился

К самому морю, и здесь, где волна разбивается в брызги,

Ноги свои омочил и, подняв тяжелую руку,

Слал уезжавшим привет и желал им возврата без скорби.

С ним и супруга была, она на руках поднимала

Сына Пелея, чтоб был Ахиллес родителю виден.

Только лишь сзади остался изогнутый берег залива,

560 Только лишь вывел Арго искусно Тифис разумный,

Тифис, Агния сын, который рукою умелой

Гладко отесанный руль держал, чтобы править им твердо,

Сразу высокую мачту в гнезде они утвердили

И закрепили ее, с двух сторон натянувши канаты,

И паруса распустили, до верха мачты их вздернув.

Ветер шумящий на парус подул; на помостах шипами

Гладкими в разных местах канаты они закрепили.

Тут, покуда они Тисейский мыс310 огибали,

Сын Эагра запел под кифару стройную песню,

570 Дочь всеблагого отца прославляя в ней, Артемиду,

Что об утесах прибрежных печется этих и вместе Землю

Иолка хранит. Меж тем из глубокой пучины

Всплыли дельфинов стада, вперемешку огромных и малых,

Прыгая, вслед за ладьей понеслись они влажной дорогой.

Как по следам пастуха-селянина несчетной чредою

Тянутся овцы к закутам, травой насытившись вволю,

Он же идет впереди, играя на звонкой свирели

Дивно звучащую песнь пастушью, — так же дельфины

Вслед кораблю поспешали, гонимому ветром попутным.

580 Вскоре пеласгов земля многонивная скрылась в тумане.

Вот миновали герои уже Пелионские скалы,

Вдаль уносясь непрестанно; сокрылся и мыс Сепиадский;

Вот показался средь моря Скиаф, и за ним — Пересия,311

Там, где уже материк, где Магнесии берег безбурный.

Вот и Долопов312 курган завиднелся; к нему, уступая

Ветра противного силе, пристали под вечер герои.

Здесь, величая Долопа, они среди мрака ночного

В жертву овец принесли, ибо волны на море вздымались,

И пребывали на бреге два дня, а на третий в дорогу

590 Вновь устремили корабль, распустив на нем парус огромный.

(Брег тот еще и поныне «Арго отпустившим» зовется.)

Дальше оттоле отплыв, миновали они Мелибею,313

Берег приморья крутой, обдуваемый ветром, проехав.

А на заре увидали они пред собою Гомолу,314

Близко лежащую к морю, но мимо проплыли и вскоре

Устья Амира-реки315 на ладье миновали герои.

Тут Евримены узрели они и омытые морем

Скалы Олимпа и Оссы; потом до склонов Паллены,

Что по ту сторону мыса лежат Канастрейского,316 ночью

600 Быстро вперед уносясь, под дыханием ветра домчались.

А поутру перед ними Афона фракийского кручи

Вздыбились, что наивысшей вершиной своей затеняют

Лемнос до самой Мирины,317 настолько от них отстоящий,

Сколько пройдет лишь к полудню ладья с хорошей оснасткой.

Весь этот день и всю ночь крепчал на пользу героям

Ветер попутный, и был на судне парус распущен.

С первым же солнца лучом тот ветер утих — и на веслах

К скалам Лемносским подплыл Арго, к берегам Синтеиды.318

Там, на острове, был весь народ беззаконием женщин

610 Жестокосердно в минувшем году истреблен поголовно.

Жен законных мужья там отвергли, возненавидев,

И полонянок они возлюбили горячей любовью,

Коих добыли, предав разорению землю фракийцев,

Против лежащую, ибо преследовал гнев Афродиты

Женщин за то, что они ее долгое время не чтили.

Жалкие! Ненависть их ненасытная меры не знала,

Ибо не только мужей и наложниц, ими любимых,

Предали смерти они, но весь мужеский пол, чтоб в грядущем

Не понести никакой за убийство жестокое кары.

620 Только одна изо всех пощадила родителя-старца —

Дочь владыки народа, Фоанта-царя, Гипсипила.

В ящике полом его она в море спустила, чтоб мог он

Так хоть от смерти уйти. И его рыбаки невредимым

Вскоре пригнали на остров, что прежде звался Ойнеей,

После же был наречен Сикином — по имени сына,

Коего в браке с Фоантом родила наяда Ойнея.

Бычьи стада ли пасти, носить ли медные шлемы,

Плугом ли нивы взрыхлять хлебородные — все это было

Легче для женщин, чем труд Афины, вверенный прежде

630 Их попеченью. И все же любая из них то и дело

Моря широкую гладь обводила взором тревожным,

В страхе жестоком пред тем, что фракийцы напасть на них могут.

Вот почему и теперь, увидав, что на веслах подходит

К острову быстро Арго, все они за ворота Мирины

Бросились к брегу, надев на себя боевые доспехи,

На кровожадных похожи фиад.319 Они полагали,

Будто фракийцы пришли. Среди жен Гипсипила явилась,

Дочь Фоанта, одетая в отчий доспех. Растерявшись,

Молча стояли они: столь силен был томивший их ужас.

640 Тою порой с корабля в свой черед послали герои

Быстрого вестника к ним, Эфалида, которому были

Вверены и передача вестей, и жезл Гермеса, —

Был отцом ему бог и дал нетленную память:

Ведь и поныне еще, хоть герой отошел к Ахеронта

Водоворотам ужасным, забвенье души не коснулось,

Ибо навеки судьбой решено, чтобы в разное время

То под землей пребывала она, то в мире под солнцем

Между живущих жила… Но какая нужда меня нудит

Речь так подробно вести, сказанья о нем излагая?

650 Вкрадчивым словом склонил Гипсипилу он, чтобы прибывшим

Женщины дали приют, ибо день уж смеркался, они же

Не опускали причала с зари, при ветре попутном.

Тут лемносские жены ко граду пришли, чтоб на вече

Место занять, ибо так приказала сама Гипсипила.

После того как они собрались густою толпою,

К ним обратилась царица с такой ободряющей речью:

«Надо, подруги, мужей одарить в изобилье дарами,

Теми, что на корабле им возить подобает с собою, —

Пищей и сладким вином, — чтоб они за чертой пребывали

660 Стен городских и чтоб, к нам приходя то за тем, то за этим,

Точно про все не прознали, — боюсь, что далеко худая

Слава о нас разнесется. Мы злое дело свершили.

Им по душе не будет оно, коль о нем разузнают!

Вот наш совет — он таков… А теперь пусть из вас мне на смену

Встанет другая, коль лучшее что придет ей на разум.

Я ведь для этого вас созвала сюда на собранье».

Молвила так и воссела на каменном отчем престоле.

С места тогда поднялась Поликсо, ей любезная няня,

Старая, — сильно на ноги кривые она припадала

670 И опиралась на палку, но все ж говорить ей хотелось.

С нею бок о бок сидели четыре нетронутых девы,

Каждой из них обрамляли чело золотистые кудри.

Встала она средь собранья, и шею с трудом распрямила

Над искривленной спиной, и такое промолвила слово:

«Что до даров, то, как это угодно самой Гипсипиле,

Надо гостям их послать, — ведь подарки на пользу послужат!

Ну, а помыслили ль вы, что придется изведать вам, если

Или фракийцев нагрянет толпа или войско иное?

Так ведь не раз и не два среди смертных бывает! Вот так же

680 К нам неожиданно ныне явилась и эта дружина!

Если же кто из блаженных от этой спасет вас напасти,

Тысячи бед ожидают вас впредь, тяжелей, чем сраженья.

После того как угаснем мы, старые, вы ж, молодые,

К старости, всем ненавистной, придете, детей не имея,

Как тогда станете жить злополучные? Или на тучных

Нивах быки, впрягаясь для вас по собственной воле,

Плуг повлекут в бороздах, глубоко взрезающий землю,

И, чуть лишь кончится год, сожнут созревшие злаки?

Я-то, хотя от меня отступаются Керы пока что,

690 Все же, — так мыслится мне, — с наступлением нового года

В землю сойду, получив от судьбы, как положено смертным,

Чин погребальный, и бедствие ваше меня не коснется.

А молодым я советую всем вот о чем поразмыслить:

Чуть что не в руки дается сейчас вам защита и помощь,

Если вручить захотите дома и все ваше именье

Вы чужеземцам, а также дадите и городом править».

Молвила так — и ответило гулом собранье: пришлося

По сердцу слово ее. За ней поднялась Гипсипила

И, прерывая других, такое промолвила слово:

700 «По сердцу если вам всем пришлось Поликсо предложенье,

То к кораблю я могла бы и вестницу сразу отправить».

Молвила, и Ифиное, к ней близко сидевшей, сказала:

«Встань, Ифиноя, иди и проси к нам пожаловать мужа,

Что возглавляет дружину, прибывшую к острову нынче,

Дабы могла передать я приятную волю народа:

Также и прочим вели, чтоб сошли, коль желают, на землю,

В город вступили бы наш без страха и мысля благое».

Молвив, собранье она распустила и встала с престола,

Чтобы вернуться домой. Ифиноя ж к минийцам помчалась.

710 Те ее спрашивать стали, за делом каким к ним явилась,

Им же на все их расспросы она отвечала немедля:

«Я к вам пришла потому, что прислала меня Гипсипила,

Дочь Фоанта, вождя корабля к ней позвать, кто б он ни был,

Дабы ему передать приятную волю народа.

Также и прочим велит сойти, коль угодно, на землю,

Чтобы в наш город вступить без страха и мысля благое».

Молвила… Им по душе было это ко времени слово,

Про Гипсипилу же мыслили все, что, как отрасль Фоанта,

После кончины отца, им любимая, стала царицей,

720 И торопили Язона идти и готовились сами.

Он же, на плечи надев Тритониды-богини изделье,

Плащ пурпурный двойной, застегнул его. Плащ тот Паллада

Выткала в дар для него, когда остов Арго возводила

И научила скамьи для гребцов вымерять по правилу.

Было бы легче тебе устремить на всходящее солнце

Взоры свои, чем в упор смотреть на плаща багрянистость.

Ведь середина его отливала ярким багрянцем,

Темно-пурпурными были края, и вдоль каждого края

Были картины разбросаны, тканные с дивным искусством.

730 Вот киклопы на нем, за нетленной работою сидя,

Зевсу-владыке куют перун. Он почти уже кончен

В блеске своем — одного лишь луча у него не хватает,

И, воздымая железные молоты, ныне киклопы

Луч тот куют — всепалящего пламени дымную струйку.

Было там двое сынов Антионы, Асоповой дщери,

Зет с Амфионом…320 От них недалеко, пока что без башен,

Фивы стояли — им только еще основание клали братья.

Зет подхватил вершину утеса на плечи

И потащил, как тащат мужи, напрягши все силы.

740 Шел за ним Амфион, на златой форминге играя,

Большая глыба за ним сама собою катилась.

А невдали Киферея была пышнокудрая дивно

Выткана, с легким Ареса щитом. От плеча и до локтя

Левого, грудь обнажая, хитон у нее распустился.

А со щита глядел ей в лицо точь-в-точь повторенный

Образ ее, отраженный лощеной блистающей медью.

Выгон там был травянистый для стад. На нем телебои321

Битву за стадо вели с сыновьями Электриона,

Те — защищая себя, а тафийцы-добычники — мысля

750 Скот увести. Их кровью уж луг обагрился росистый,

Все же немногих они пастухов числом одолели.

И колесницы там две состязавшихся вытканы были.

Той, что неслась впереди, управлял Пелоп, сотрясая

Вожжи, а место бойца Гипподамия в ней занимала,

Правил другою Миртил, она вдогонку летела,

В ней Эномай уже руку занес, копье направляя, —

Но с колесницы упал, ибо ось подломилась в ступице,

Прежде чем в спину Пелопа успел он вонзить наконечник.322

Выткан там был и Феб Аполлон, стрелами разящий;

760 Малый ребенок, он ими в огромного Тития323 метил,

Ибо Латону посмел за одежду схватить он, рожденный

Дивной Эларой, но Геей взращенный и снова рожденный.

Также и Фрикс был миниец — как будто и вправду барана

Слушал он, тот же и впрямь словно только что вымолвил слово.

Глядя на них, ты бы смолк и в душе своей обманулся,

Мня, что разумные речи от них возможно услышать.

В этой надежде на них неотрывно смотрел бы ты долго!

Вот был подарок каков Тритониды, богини Афины.

Было в руке у Язона копье, ему Аталанта324

770 Эту далекоразящую пику дала на Менале,

Гостя приветливо встретив, с которым в дорогу пуститься

Ей бы хотелось, но он удержал от этого деву,

Ибо боялся, что ради любви к ней начнутся раздоры.

К городу в путь он пошел, со звездою сияющей схожий,

На каковую, когда она всходит над домом, взирают

Девы, замкнувшись в своей возведенной недавно светлице;

Взор им чарует она, среди темного неба ночного

Дивно сверкая. Но рада звезде и юница, тоскуя

По жениху, что вдали среди чуждых людей пребывает

780 И для кого, как жену, берегут ее в доме родные.

Этой подобный звезде, шел герой по дороге ко граду.

После того как вступили они в городские ворота,

Жены-гражданки, вослед им идя, с одобреньем шумели,

Радуясь гостю. А он, глаза уставивши в землю,

Шел неуклонно, пока не достиг Гипсипилы чертогов

Пышных. Лишь он показался, пред ним распахнули служанки

Тотчас же створы дверей, что друг к другу прилажены ловко.

Тут Ифиноя сама провела через горницу быстро

Гостя и после его посадила в роскошное кресло

790 Против своей госпожи. Та потупила ясные очи,

Девичьим щеки ее залились румянцем. Но все же

Хоть и смутилась, ему она ласково вот что сказала:

«Гость мой, почто за стеной городской пребывали так долго

Вы понапрасну? Ведь град не мужчины у нас населяют!

Все они ныне Фракийской земли поселенцами стали

И хлебородные нивы там пашут. Про наше несчастье

Все расскажу откровенно, чтоб стало и вам то известно.

В пору, когда мой родитель Фоант был владыкой народа,

Здешние люди к фракийцам, что насупротив обитают,

800 Плавать повадились и, с кораблей на них нападая,

Грабить жилища, сюда привозить и дев, и большую

С ними добычу. Так воля сбывалась грозной Киприды,

Что наслала на них безумье, губящее душу.

Стали гнушаться они законных жен и преступно

Гнать из чертогов их вон, чтобы ложе делить невозбранно

С теми, кого они в плен забирали, сражаясь с оружьем.

Жалкие! Долгое время терпели мы это, надеясь,

Что переладят свой разум они наконец. Но несчастье

Шло, удвояясь, вперед. По всем домам в униженье

810 Дети законные были, в чести же — дети наложниц.

Так и безбрачные девы, и матери с ними вдовицы —

Все в небрежении полном по городу скорбно скитались,

И ни отец ни на миг о дщери законной не пекся,

Хоть бы и видел воочию он, как жестоко терзает

Мачеха дерзкой рукою ее, ни сыны своей кровной

Матери не защищали, как прежде, от низкой обиды,

И о сестре не лежала на сердце у брата забота.

Отдано девам одним полонянкам внимание мужей

Было везде: в хороводах, в дому, на пирах и в собранье.

820 Так все и шло, пока бог не вложил в нас безмерную смелость,

В город мужей, возвратившихся вспять от Фракийских пределов,

Не допустить, чтоб они или мыслить, как следует, стали

Или ж куда-нибудь прочь с полонянками вместе отплыли.

Ну, а они из детей только мальчиков выпросив, сколько

В городе их оставалось, туда удалилися с ними,

Где среди снежных полей обитают и ныне фракийских.

Вот почему средь одних очутились вы женщин. Но если

Хочешь ты здесь обитать и тебе это по сердцу будет, —

Власть ты получишь Фоанта, отца моего, и я мыслю,

830 Что не осудишь ты здешней земли. Ведь она плодородней

Всех островов, сколько их ни рассеяно в море Эгейском.

Ныне ж ступай к своему кораблю и товарищам точно

Речи мои передай и за стенами не оставайся».

Молвила так, но о том, как погибли мужи, промолчала.

Он же на это в ответ с таким обратился к ней словом:

«Помощь принять, Гипсипила, твою мы рады душою,

Ибо в тебе нам нужда и в том, что ты нам предлагаешь.

В город к тебе я обратно приду, но сперва по порядку

Я обо всем друзьям расскажу. Твой остров и царство

840 Пусть за тобой остаются; но верь, я их отвергаю

Не из презренья: меня торопит труд мой тяжелый».

Молвил, к деснице ее прикоснулся рукой и в обратный

Путь он пошел, а вокруг толпились радостно девы,

Сотнями с разных сторон подходя, пока за ворота

Не удалился он. Вслед на прекрасноколесных повозках

Прибыли к брегу они, привезя подарков немало,

После того как Язон успел подробно поведать

Все, что сказала ему, пригласив к себе, Гипсипила.

В гости мужей без труда увели по домам своим девы,

850 Ибо жажду любви в сердца их Киприда вложила,

Тем угождая Гефесту премудрому, дабы в грядущем

Снова, как встарь, заселился мужами Лемнос безмужный.

В царский чертог Эзонид к самой Гипсипиле поднялся,

Прочие все разбрелись, куда кого случай направил,

Кроме Геракла, который по доброй воле остался

При корабле, и немногие с ним, от других отделившись.

В городе сразу веселье пошло — пиры, хороводы.

Дымом душистым наполнился град. Из богов присносущных

Паче других фимиамом и песней к себе преклоняли

860 Геры преславного сына325 они и богиню Киприду.

Так они день ото дня отлагали все дальше отплытье,

И, оставаяся там, они бы промедлили долго,

Если б героев Геракл не собрал, оторвав их от женщин,

И, порицая друзей, им не бросил такого упрека:

«Жалкие, иль соплеменников кровь нас вдали от отчизны

Держит? Иль только затем, чтоб жениться, сюда мы приплыли,

Женщин, своих соплеменниц презрев? Уж не здесь ли угодно

Вам обитать и пахать плодородные Лемноса нивы?

Славы нам здесь не стяжать, если мы с чужеземками долго

870 Здесь проживем, и руна не добыть: ведь его добровольно

Бог нам не даст никакой, снизойдя на наши моленья!

Что же, вернемся каждый к себе, предоставив Язону

Целые дни проводить с Гипсипилой на ложе, пока он

Лемнос детьми не наполнит и славу тем не стяжает».

Так упрекал он дружину. Никто не посмел из героев

Очи поднять на него и на речь его словом ответить.

Сходку покинув, немедля они собираться к отплытыо

Стали. Тут Лемноса жены, проведав про это, сбежались.

Словно как пчелы, гудя, вкруг цветущих носятся лилий,

880 Из ульевидной скалы вылетая, а окрест росистый

Им улыбается луг, они же одна за другою

Сладкие соки вбирают в себя, — так точно и жены,

Громко стеная, мужей окружали толпой неотступной,

И кто рукой, кто словами привет посылали им нежный

И умоляли блаженных богов о возврате счастливом.

А Гипсипила молилась, сжимая руки Язону

И пред разлукой в тоске проливая горькие слезы:

«В путь свой плыви! Пусть царю тебя и товарищей боги

Всех невредимо вернут, везущих руно золотое,

890 Так, как угодно тебе. Но все ж на острове этом

Жезл отца моего ожидать тебя будет на случай,

Если ты к нам на обратном пути пожелаешь вернуться.

Здесь из других городов наберешь народу без счета

С легкостью ты для себя; но, увы, желанья такого

В сердце не будет твоем, и не сбыться такому, я знаю.

Но и вдали находясь, и вернувшись, ты помни, однако,

О Гипсипиле и дай мне наказ, чтоб могла я с охотой

Выполнить все, если боги родить сыновей мне даруют».

Сын Эзона, дивясь на нее, в свой черед ей ответил:

900 «Пусть, Гипсипила, все будет, как должно, по воле блаженных!

Что ж до меня, то к лучшему мысль обо мне измени ты, —

Знай, что довольно с меня, коль на то будет Пелия воля,

В отчей земле обитать! Лишь бы боги труды с меня сняли!

Если же мне не судьба в Элладу вернуться обратно,

В дальний отправившись путь, ты же сына родишь той порою,

Вышли его, когда он возрастет, в Иолк пеласгийский,

Дабы отцу моему был и матери в горе утехой,

Если застанет еще их в живых, и в отлучку владыки

Дабы, в чертогах своих находясь, они были в почете».

910 Молвил, и первым взошел на корабль, и другие герои

Поднялись следом за ним и взялись тотчас же за весла,

Все по местам по порядку усевшись. Тут Арг им причалы

От омываемой морем скалы отрешил, а герои,

Длинные весла подняв, по воде ударили с силой.

Вечер пришел, и пристали они, по совету Орфея,

К острову дщери Атланта, Электры,326 чтоб к тайнам священным

Чрез посвящение там приобщиться и впредь безопасней

Путь совершать по пучинам соленого страшного моря.

Больше об этом не след говорить. Благодать да почиет

920 Вечно на острове том, на богах, там живущих, для коих

Таинства те совершаются, — петь же о них нам не должно!

Шли оттуда на веслах они по глубинам Меланским;327

Фракии слева земля, а справа, за водным простором,

Имброс средь моря лежал; и как раз при заходе светила

Близко подплыли они к Херсонесу, что выдался в море.

Нот проворный с кормы им подул, и, поставив по ветру

Парус, в глубокий проток, Афамантовой дщери носящий

Имя, вошли они: верхнее море за ними осталось328

Рано, а за ночь они миновали ту часть, что в пределах

930 Брега Ретейского, справа Идейскую землю имея.

Город Дарданов покинув, пристали они к Абидосу,

Мимо Перкоты и вдоль берегов Абарниды песчаных

Дальше проплыли, минув Питиею священную также;329

За ночь одну, хоть корабль и кренили у них с боку на бок

Водовороты, прошли до конца Геллеспонт они бурный.

Остров утесистый330 есть в Пропонтиде, от нивообильной

Фригии недалеко выступающий в море, — зовется

Островом он потому, что порой перешеек, идущий

К суше, скрывает волна. С двух сторон берега в нем доступны

940 Для кораблей, а лежат те брега над рекою Эзепом.

Гору «Медвежьей горой» именуют окрестные люди,

А обитает на ней жестокое, наглое племя

Землерожденных — они для соседей великое диво!

Ибо каждый из них по шесть рук вздымает надменно.

Две из могучих плечей растут, а другие четыре

Ниже к мощным бокам всем на страх прилажены крепко.

На перешейке ж самом и в равнине мужи долионы жили.

Властителем их был сын могучий Энея, Кизик, рожденный

Энетой, Евсора славного дщерью.331

950 И никогда землеродные, как они ни были люты,

Не обижали их — им Посейдон всегда был защитой,

Ибо свой род долионы вели от него изначально.

К брегу помчался Арго, подгоняемый ветром фракийским,

И приняла бегущий корабль прекрасная гавань.

Тут-то как раз отвязали служивший якорем камень,

Слишком легкий они, как Тифис велел, положивши

У родника Артакии его, и взяли тяжелый,

Более годный взамен. Но речению вняв Аполлона,

Взяли, как должно, его ионийцы, потомки Нелея,

960 И водрузили святыней во храм язонийской Афины.332

Все, как один, долионы и с ними Кизик радушно

Вышли навстречу героям, едва про поход услыхали;

Кто они родом, узнав, гостей встречали радушно

И преклонили к тому, чтоб, на веслах вперед продвигаясь,

В гавани к городу ближе они причалили судно.

Там Аполлону они, хранителю высадки, сразу

Соорудили у моря алтарь, позаботясь о жертвах.

Сладкого дал им вина, в котором нуждались герои,

Дал и овец им царь, ибо было ему предсказанье:

970 Если к нему приплывет дружина славных героев,

Кротко пусть примет ее и вступать не думает в битву.

Первый пушок у него пробивался, как у Язона,

И не судил ему рок красоваться покуда потомством:

Мук родовых еще не познав, молодая супруга

В доме у мужа жила, — дочь Меропа, владыки Перкоты,

Клита прекраснокудрявая; деву пред тем незадолго

Кизик привез от отца, отдав богатое вено.

Все же с гостями теперь он, оставив и терем и ложе

Юной жены, пировал, изгнав тревогу из сердца.

980 И вопрошали посменно они друг друга, — о цели

Плаванья спрашивал царь и о Пелием данном приказе,

О городах же окрестных они задавали вопросы

И обо всем Пропонтиды широкой заливе. Но мало

Об отдаленном он мог сообщить, как того им хотелось.

Встала заря. На высокий Диндим333 поднялись они, чтобы

Моря пути рассмотреть, между тем как другие из прежней

Гавани перевели корабль в просторную гавань.

(Путь, которым прошли они, назван «Дорогой Язона».)

А землеродные, с гор по другому склону сбегая,

990 С моря обломками скал безмерной гавани устье

Загородили, поймав Арго, будто зверя, в ловушку.

Но при ладье оставался Геракл и те из героев,

Что помоложе. Изогнутый лук натянул он и груду

Тел распростер по земле. Но в ответ землеродные стали

Скал щелистых куски отрывать и метать их в героя.

(Этих ужасных чудовищ сама вскормила богиня

Гера, супруга Зевеса, труды умножая Гераклу.)

Тут, воротясь, и другие на помощь к нему поспешили

И, вершины еще не достигнув, всею дружиной

1000 Вместе с Гераклом разить землеродных стали герои.

В стрелы и в копья приняв их, пока навстречу бегущих

В буйном порыве врагов поголовно не истребили.

Как дровосеки, недавно пред тем нарубив топорами

Много громадных дерев, их рядами кладут у приморья,

Дабы, намокнув, могли они крепкие выдержать клинья, —

Так у седого залива близ узкого устья рядами

Трупы убитых лежали: одни — в соленые волны

Грудь и лицо погрузив, между тем как ноги на суше

Были простерты; другие — в песок прибрежный откинув

1010 Голову, ног же стопы купая в водах глубоких,

Чтобы и тем и другим стать добычей рыб и пернатых.

Подвиг бесстрашный свершив, при попутном ветре герои

Быстрого судна причальный канат отвязали немедля

И меж соленых валов в дорогу дальше пустились.

Под парусами бежала ладья весь день, но с приходом

Ночи ветер свой бег изменил, и порывом противным

Неудержимо назад корабль относило, покуда

Он не пристал к долионам радушным. Ночью на берег

Вышли герои. Священной и ныне скала та зовется,

1020 К коей они второпях канат привязали причальный.

Ни из героев никто не заметил, что остров знаком им,

Ни средь ночной темноты долионы не распознали,

Что воротились назад герои, но им показалось,

Будто пристал пеласгийский Арес, макрийцев334 дружина.

Быстро доспехи надев, они на приплывших напали;

Друг против друга бойцы щиты обратили и копья

С той и с другой стороны. Так быстрого пламени сила

Вдруг на кустарник сухой напав, бушует пожаром.

Страх и смятенье внезапно смутили народ долионский.

1030 И самому их владыке судьба не судила из боя

Снова к супруге в чертог на ложе ее воротиться,

Ибо его Эзонид, когда тот на него устремился,

Быстро копьем поразил в середину груди, и сломалась

Кость под ударом, и царь на прибрежном песке распростерся,

Долю исполнив свою. Никому ведь из смертных не можно

Смерти уйти — распростерта высокая всюду ограда.

Мыслил и он, что ему не грозит от героев приплывших

Горькая участь, а смерть в ту же ночь его быстро сковала

С ними в бою, и немало других, что ему помогали,

1040 Было убито. Сражаясь, Геракл низложил Телеклея

И Мегарбанта. Акаст смерти Сфодриса предал, Пел ей же

Дзелиса не миновал и пылкого в битве Гефира,

А Василея сразил Теламон, копьеборец искусный,

Ид Прометея убил, а Клитий убил Гиацинта,

Мегалосаккий и Флогий от рук Тиндаридов погибли,

Сын Ойнея сразил и смелого Итимонея,

И Артакея, владыку мужей… их всех и поныне

Жители помнят и честь воздают, как славным героям.

Прочие дрогнули и, трепеща, побежали. Так в страхе

1050 Мчится от соколов быстрых пугливая стая голубок.

Ринулись с шумом в ворота толпой, и наполнился город

Криком бойцов, покинувших поле плачевного боя.

А на заре увидали и те и другие ошибку

Страшную, непоправимую; тяжкая скорбь охватила

Тотчас героев минийских, когда пред собою узрели

Кизика, сына Энея, в крови и во прахе лежащим.

Целых три дня напролет стенали и волосы рвали

Мужей отважных семья и народ долионов. А после

В медных доспехах они, обойдя вкруг могилы три раза,

1060 С почестью должной его погребли и устроили игры,

Как надлежит, на широком лугу, где еще и поныне

Высится царский курган, и потомкам зримый далеким.

Не пожелала в живых после Кизика смерти остаться

Клита, супруга его, но к горю прибавила горе,

Петлю накинув на шею. Оплакали нимфы лесные

Гибель юной жены, добровольно расставшейся с жизнью;

Сколько слез из очей было пролито ими на землю,

Все эти слезы в родник превратили богини прозрачный,

Клитой назвавши его во имя злосчастной юницы.

1070 Стал печальнейшим днем этот день и для жен долионских,

И для мужчин по воле Зевеса. Никто из народа

Пищи не мог коснуться в тот день, да и после надолго,

Скорбью объяты, они о помоле зерна позабыли,

Но на огне не сушеным его и немолотым ели.

Ведь и поныне еще, когда в годовщину свершают

Жертву там ионийцы, живущие в Кизике, — мелют

Все неизменно муку для лепешек на мельнице общей.

После того бушевали жестокие бури в теченье

Целых двенадцати дней и ночей и мешали героям

1080 В плаванье выйти. В ближайшую ночь все герои, что за день

Приутомились, теперь на исходе ночи вкушали

Сладостный сон. Среди них лишь Акаст один с Ампикидом

Мопсом на страже сидели, товарищей сон охраняя.

Этой порой начала над главой белокурой Язона

Вдруг альциона порхать, предвещая голосом звонким

Бурных ветров прекращенье. Тотчас же Мопс ее понял,

Лишь услыхал он пророческий глас этой птицы прибрежной.

Тут отогнала богиня335 ее, и, взмыв, альциона

Села на верхнюю часть кормы, изогнутой круто,

1090 Мопс же Язона, что спал, протянувшись на мягких овчинах,

Сразу толкнул и, от сна пробудив, сказал ему вот что:

«Друг Эзонид, тебе надо взойти на Диндим островерхий

В тамошний храм и с мольбою припасть к пышнотронной богине,336

К матери всех блаженных богов, и тогда прекратятся

Страшные бури. Такой я недавно голос услышал —

Глас альционы морской, что, кружась над тобою, пока ты

В крепком покоился сне, обо всем мне об этом сказала.

Ведь от нее, от богини, зависят и ветры, и море,

И вся земля, и обитель покрытого снегом Олимпа.

1100 И отступает пред нею, когда на великое небо

С гор она всходит, Кронион Зевес.

Равно и другие Боги бессмертные чтят наводящую ужас богиню».

Молвил, — для слуха Язона приятно слово то было.

Радостный, с ложа вскочил и спящих товарищей поднял

Всех он поспешно. Когда же они вокруг него собралися,

Им прорицанье, что Мопс Ампикид ему дал, он поведал.

Вывели младшие сразу герои быков из загона,

Прямо на самую кручу горы их погнали высокой;

Прочие вмиг от священной скалы Арго отвязали

1110 И во Фракийскую гавань приплыли. Потом же, оставив

Только немногих с ладьей, поднялись они на гору тоже.

Стали им видимы тут, словно были у них под рукою,

И Макриадские кручи и за морем берег Фракийский,

Видим в тумане стал зев Босфора, видны высоты

Мизии, и на другой стороне — теченье Эзепа,

А в Адрастее и город Непей, и долина Непея.337

Прочная там отыскалась лоза, возросшая в чаще

Леса, сухая насквозь. Срубили ее, чтобы сделать

Горной богини священный кумир из нее, и искусно

1120 Аргом изваян он был, и на круче потом островерхой

Был водружен средь высоких дубов, ее затенявших,

Выше дубов остальных на корнях утвердившихся прочных.

Жертвенник после из мелких сложили камней, увенчали

Листьями дуба его и взялись за свершение жертвы,

Многовладычную мать Диндимию к себе призывая,

Что обитает во Фригии, Тития клича с Килленом,

Что лишь одни «сопрестольников» и «сопричастников» имя

Матери носят идейской из всех, сколько их не найдется,

Дактилей, многих числом, идейских и критских, которых

1130 В гроте Диктейском явила на свет Анхиала когда-то

Нимфа, коснувшись двумя руками земли Ойаксидской.338

Много и долго богиню молил отвести от них бури

Сам Эзонид, припадая к стопам и творя возлияние

При сожигании жертв. А другие по слову Орфея,

Во всеоружии, с топотом ног закружилися в пляске

И ударяли мечами в щиты так, чтоб в воздухе не был

Слышен горестный вопль, ибо все еще люди скорбели,

Похоронивши царя. (С той поры постоянно фригийцы

Бьют и в тимпаны и в бубны, когда умоляют богиню.)

1140 К чистым жертвам тогда свое сердце склонила богиня,

Прежде враждебная; тут явилось ко времени чудо.

Дали деревья плодов без числа, и земля под ногами

Сразу по воле своей расцветилася мягкой травою;

Дикие звери, покинув и норы и логова в дебрях,

Вышли, махая хвостами. Но, кроме того, и другое

Чудо свершила богиня. До той поры на Диндиме

Не было вовсе воды, а теперь с вершины, томимой

Жаждой, источник забил неустанный, и ключ этот водный

Стали «Язоновым» звать все окрест живущие люди.

1150 В честь богини был пир на горе Медвежьей устроен,

И воспевали на нем многовластную Рею. С зарей же,

Ветры когда улеглись, на веслах отплыли герои.

В каждом из лучших мужей тут зажегся дух состязанья

Кто перестанет последним грести. Ведь безветренный воздух

Моря гладь усыпил и утишил бурленье пучины.

Вверясь безветрию, вдаль все и вдаль подгоняли герои

С силой корабль. И его, что по морю летел, не могли бы

Даже и равные вихрю догнать Посейдоновы кони.

Но когда на море зыбь поднялась под порывами ветра, ибо

1160 Что от речных берегов вздымается под вечер с силой,

Сразу сдавать они стали под гнетом усталости. Их же,

Что из последних работали сил, Геракл мощнорукий

Влек за собой, подвигая ладьи крепко слаженный кузов.

После того как они, к берегам поспешая Мизийским,

Мимо Риндакия339 устья прошли и большого кургана,

Где Эгеон340 погребен, чуть выше пределов Фригийских,

Тут, на весло поднимая бугры в беспокойной пучине,

Переломил он весло пополам. Сжимая обломок

Крепко в руках, Геракл повалился на бок, меж тем как

1170 Море обломок другой поглотило. Сел он в молчанье,

Всех озирая, — рука у него не привыкла к покою.

В час, когда с поля идет садовод ли какой или пахарь

Радостно к хижине снова своей, помышляя про ужин,

И на пороге родном утомленные клонит колени,

Грязью покрытый, в пыли, и, на стертые руки взирая,

Всяческих зол и бед ненасытному чреву желает, —

В этот-то час достигли они Кианиды341 пределов

Около Аргантонийской горы и Киоса устьев.

Приняло мирных гостей радушно племя мизийцев,

1180 Жителей той стороны, что, нужду чужеземцев пополнив,

Сладкого дали в подарок вина и припасов дорожных.

Тут сухие дрова одни добывают, другие

Мягкую зелень с лугов несут в изобилье для ложа,

Третьи высечь огонь из огнив спешат, остальные ж

Стали в кратерах вино разбавлять и готовить трапезу,

Вечером жертву свершив покровителю высадки Фебу.

Пир на славу наладить друзьям наказав, устремился

К лесу Зевесов сын, дабы тою порой поскорее

Новое сделать весло по руке для себя, и, блуждая,

1190 Он натолкнулся в лесу на сосну, что и веток избытком

Отягчена не была, и раскидистой не была вовсе,

Но походила скорее на тополя стройного отпрыск,

Ибо такою в длину, а равно в толщину была с виду.

Быстро на землю колчан опустив, вмещающий стрелы,

Также и лук свой, с плеча он скинул львиную шкуру.

Палицей, медью обитой, потрясши сосну с корневищем,

Ствол обеими он обхватил руками немедля,

Силе своей доверяя, плечом в него мощным уперся,

Ноги расставил, и как ни глубоко врос ее корень,

1200 Вырвал сосну из земли с приставшими комьями вместе.

Как корабельную мачту, когда начинает к заходу

Грозный склоняться зимой Орион, быстролетная буря,

Ветра порывом ударив по ней неожиданно, сразу,

С крепами вместе ее оторвав от канатов, уносит,

Так же он поднял сосну. Потом и лук свой, и стрелы,

Палицу, шкуру он взял и в путь обратный пустился.

Гил между тем, отдалившись от сонма героев с кувшином

Медным в руках, стал священный источник искать, для Геракла,

Чтобы на ужин воды зачерпнуть и успеть остальное

1210 Все по порядку к приходу его приготовить проворно.

Сам Геракл воспитал в нем нрав такой с малолетства,

Взявши ребенком из дома отца его Фейодаманта

Славного, коего он беспощадно убил средь дриопов,342

С ним за быка, за оратая, как-то начавшего ссору.

Плугом начал тогда новину рассекать удрученный

Горем Фейодамант, а Геракл потребовал, чтобы

Тот против воли своей быка ему пахаря отдал.

Он ведь предлога искал для плачевной с дриопами схватки,

Ибо дриопы вели свою жизнь, не заботясь о правде…

1220 Да, но все это от песни моей отдалить меня может!

Быстро Гил подошел к роднику. Называют «Ключами»

Этот родник все те, что живут по соседству. Случилось

Нимфам в тот час вести хоровод, — всем была им забота,

Сколько их ни было там на этой пленительной выси,

Песнью ночною всегда величать Артемиду-богиню;

Все они вышли, — и те, что на долю пещеры и кручи

Гор получили, и те, что в лесах обитали окрестных.

Из родника же прекраснотекущего выплыла нимфа,

Водная нимфа, и сразу она заприметила Гила,

1230 Что пред нею блистал красою и прелестью нежной,

Ибо с эфира его своим озаряла сияньем

В час полнолунья луна. И Киприда ей грудь всколыхнула

Страстью, и долго в смущенье душою она не владела.

Но когда Гил погрузил сосуд в светлоструйный источник,

На бок склонившись, и стала вода в изобилии с шумом

В звонкий медный кувшин наливаться, закинула нимфа

Левую руку свою за шею Гилу, желая

С уст его нежных сорвать поцелуй, а правой за локоть

Вдруг потянула его к себе, и упал он в пучину.

1240 Юноши крик из товарищей всех один лишь услышал —

Сын Элата, герой Полифем, ушедший подальше,

Чтобы дождаться, пока Геракл огромный вернется.

Тотчас понесся бегом к Ключам Полифем, словно дикий

Зверь, когда издали он заслышит блеянье стада.

Гладом сжигаемый, он устремляется, но не находит

Стада уже, ибо пастыри в хлев его раньше загнали.

Стонет он и рычит, покуда силы хватает.

Так же теперь Элатид застонал, и вокруг того места

С криками стал он бродить, но звал и кричал понапрасну.

1250 Быстро громадный свой меч обнажив, он вперед устремился,

Мысля, что Гил стал жертвой зверей, иль что Гила туземцы

Подстерегли одного и ведут теперь легкой добычей.

Тут на дороге с Гераклом самим он случайно столкнулся,

Меч обнаженный вращая в руке. Он признал его сразу

(Тот в темноте поспешал к кораблю) и ему про несчастье

Страшное молвил, с трудом из груди вырывая дыханье:

«Бедный, о горе ужасном тебе я поведаю первый!

Гил, уйдя к роднику, к нам целым назад не вернулся!

Либо уводят его, захвативши, люди лихие

1260 Или же дикие звери терзают, — я крик его слышал».

Так он сказал… У Геракла с висков заструился обильный

Пот, и черная кровь начала волноваться под сердцем;

В гневе на землю он бросил сосну и бегом устремился

Тою тропой, по которой несли его быстрые ноги.

Как подгоняемый оводом бык без устали мчится,

Пажити и приболотья покинув, не думая вовсе

О пастухах и стадах; то несется безудержно дальше,

То остановится вдруг и, подняв могучую выю,

Он испускает мычанье, измученный оводом злобным, —

1270 Так же мчался Геракл. То вперед шагал он проворно,

Без передышки, то, труд тяжелый на миг прерывая,

Голосом зычным кричал, посылая вдаль свои вопли.

Вскоре затем над вершинами гор звезда заревая

Стала всходить, ветерок потянул… Понуждать стал героев

Тифис взойти на корабль, чтоб использовать ветер попутный.

Те же с готовностью все поднялись и тотчас корабельный

Якорь втащили наверх, поскорее выбрав канаты.

Вздулся парус дугой под ветром вмиг, и от брега

Радостно мимо они пронеслись Посидейского мыса.343

1280 В пору ж, когда ясноокая с неба заря начинает

Свет проливать, от окраин земли восходя, и дороги

Видны для глаз, и луга в росе и блестят и сияют, —

В час тот увидели все, что двоих позабыли героев

По неразумью они, и немедля вспыхнула ссора

Страшная, из-за того что отплыли, сильнейшего бросив

Из сотоварищей. Сам Эзонид, растерявшись, в смущенье

Не в состоянии был ни о том, ни об этом ни слова

Вымолвить, — нет, он сидел, удрученный бедой несказанной,

Дух свой круша. Теламона же гнев охватил и сказал он:

1290 «Ты вот спокойно сидишь, — ведь тебе по душе это было

Бросить Геракла! Пошел от тебя этот замысел, чтобы

Слава его, пронесясь по Элладе, твою не прикрыла,

Если нам боги даруют на родину снова вернуться.

Но что пользы от слов? И я товарищей брошу

Тех, что в согласье с тобой подстроили это коварно».

Молвил и бросился он на Тифиса, Агния сына,

Очи же стали совсем, как огня палящего искры.

И понеслись бы герои обратно к пределам Мизийским,

Противоборствуя морю и ветра немолчному свисту,

1300 Если бы двое сынов Борея-фракийца своею

Гневною речью сдержать не сумели бы сына Эака.

Бедные! Горькая их ожидала в грядущем отплата

От Геракла за то, что его отыскать помешали:

Их, возвращавшихся с игр, после смерти Пелия данных,

Он на Теносе убил, окруженном пучиной морскою,

После насыпал курган и две стелы в их память поставил.

Ныне одна из тех стел, на диво великое людям,

Движется взад и вперед под дыханием шумным Борея.

Долгое время спустя совершиться тому надлежало,

1310 В пору же ту из гудящего моря вдруг показался

Главк, толкователь премудрый словес Нерея владыки.

Голову в космах густых и до бедер грудь выставляя

Вверх над равниной морской, могучей рукою за днище

Он ухватился ладьи и им, поспешающим, крикнул:

«Вы почему, вопреки великого Зевса решенью,

В город Зита везти хотите героя Геракла?

Роком ему суждено для безбожного Еврисфея

В Аргосе полных двенадцать трудов, напрягаясь, исполнить,

Чтобы бессмертных богов сотрапезником стать по свершенье

1320 Малых трудов сверх того. Потому вам не след его жаждать!

А Полифему назначено в устье Кия воздвигнуть

Город преславный в тяжелых трудах для мизийцев и вскоре

Долю исполнить свою в земле беспредельной халибов.

Гила же, страстью к нему воспылав, ныне сделала нимфа

Мужем своим, а герои, ища его, оба остались».

Молвил он так и, нырнув, погрузился в немолчные волны.

Завертью вкруг закружилась вода и пеной покрылась,

Темною стала и полый корабль понесла через море.

Радость объяла героев… Поспешным шагом к Язону

1330 Тут Эакид Теламон подошел, и, рукою своею

Руку его обхватив, крепко обнял его и промолвил:

«Друг Эзонид, не сердись на меня, если по неразумыо

В чем-нибудь я погрешил. Я жалею и сам, что промолвил

Дерзости полное, впрямь несносное слово. Давай же

На ветер бросим ошибку и будем, как были, друзьями».

Сын же Эзона ему ответствовал словом разумным:

«Милый, меня ты немало задел оскорбительной речью,

Молвил пред всеми, что я погрешил против мужа благого,

Но раздувать, будь уверен, не стану я едкого гнева,

1340 Хоть удручен был тобой. Ведь ты не за шкуры овечьи,

Не за имущество, гнев возымев, на меня осердился,

Но из-за друга героя. И мню я, что так же с другими

И за меня ты поспоришь, коль схожее нечто случится».

Молвил… Они примирились и сели, где раньше сидели.

А из оставшихся двух один по воле Зевеса

Должен был град, соименный реке, основать средь мизийцев

В будущем; ну, а другому пришлось, воротясь, за работу

Для Еврисфея приняться опять. И земле он Мизийской

Так пригрозил, что разрушит ее совершенно, коль участь

1350 Гила, в живых ли он или уж умер, открыта не будет.

И, как за Гила залог, для Геракла отобраны были

Наизнатнейших мужей сыновья, и дана была клятва,

Что никогда не оставит народ своих поисков Гила:

Вот почему и поныне еще кианийцы про сына Фейодамантова,

Гила, вопрос задают и пекутся

О дивнозданной Трехине.344

Геракл поселил в ее стенах

Отроков тех, что ему как заложники посланы были.

Плыл весь день и всю ночь корабль, подгоняемый ветром,

Дувшим с порывистой силой. Но тотчас же ветер улегся,

1360 Лишь поднялася заря. А они, увидав из залива

В море вдающийся брег, что на вид широким казался,

Прямо на веслах к нему на восходе солнца пристали.

Песнь вторая

Были на нем и загоны для стад, и стоянка Амика;

Бебриков царь надменный, рожден был он нимфой вифинской

Мелией, что зачала с Посейдоном Генетлием345 сына;

Всех на свете людей превзошедший злобною спесью,

Он и для странников ввел такой закон непристойный:

Не отплывать никому, наперед не потщившись в кулачном

С ним потягаться бою, и немало убил он соседей.

Так и теперь, подойдя к кораблю, чтоб спросить о причине

Плаванья и мореходах, надменностью всех он обидел,

10 Ибо, приблизившись к ним, промолвил слово такое:

«Слушайте вы, что знать надлежит вам, бродяги морские!

Так установлено, чтобы отсюда никто не пытался

Из чужаков отплывать, коль в бебриков землю он прибыл,

Прежде чем руки свои против рук моих не поднимет.

Так что теперь одного, из среды своей лучшего выбрав,

Выставьте, чтобы в кулачном бою со мной он сразился.

Если ж, закон не уважив, его вы попрать захотите,

Много тяжкого вам неизбежно изведать придется».

Так спесивец сказал. Их, услышавших это, жестокий

20 Гнев охватил. Но задел всех сильней Полидевка тот вызов.

Первым в защиту друзей он встал и вот что промолвил:

«Кто бы ты ни был, сдержись, и насилием злым не грози нам,

Знай, что закон твой, как ты нам велишь, соблюсти мы согласны,

Сам готов я с тобой по доброй воле сразиться».

Так он бесстрашно сказал, а царь только искоса глянул,

Словно как лев, пораженный копьем, на которого люди

В горных лощинах напали: и все ж, окруженный их сонмом,

Он без внимания к ним остается, смотря на того лишь,

Кто поразил его первым, но смерти предать был не в силах.

30 Скинул с плеч Тиндарид на землю плащ дивнотканый,

Тонкий, врученный ему на память в подарок одною

Из лемниянок, Амик же отбросил с застежками вместе

Плащ свой черный, двойной, а также тяжелый пастуший

Посох, который носил он, из дикой горной оливы.

После, удобное место для боя поблизости выбрав,

Тот и другой товарищей всех на песке посадили,

Оба ни телом своим, ни осанкой не схожие вовсе.

С виду похож был Амик на рожденного грозным Тифоем

Или на чудищ-сынов, которых встарь породила

40 В гневе на Зевса Земля;346 звезде небесной подобен

Был Тиндарид — звезде, чьи лучи ослепительно блещут

В час, когда ночью сияет она, склоняясь на запад;

Вот каков он был, Зевеса отпрыск, — покрылись

Щеки лишь первым пушком и радостно очи сияли.

Но, как у зверя, росла его сила и крепла отвага.

Руки он вскинул, пытая, проворны ль они, как и раньше,

Или же отяжелели от долгой работы и гребли.

Что до Амика, он пробы не делал. В молчанье поодаль

Он недвижимо стоял, вперив в противника очи,

50 Жаждал выпустить кровь из груди у него поскорее.

Тою порой Амика слуга, Ликорей по прозванью,

Наземь к ногам обоих бойцов положил по две пары

Нужных для боя ремней,347 сыромятных, сухих, заскорузлых.

Тут к Полидевку Амик обратился с дерзкою речью:

«Я любой из ремней вручу тебе и без жребья

Волей своей, дабы мне ты потом упреков не делал.

На руки их намотай. Изведав, и прочим ты скажешь,

Сколь я ловок и в шкур разрезании бычьих, иссохших,

И в искусстве разить так, чтоб щеки кровь заливала».

60 Так он сказал. Тот ни слова ему вперекор не ответил,

Но, улыбнувшись в молчанье, ремни, что у ног его были,

Поднял. К нему подошли вплотную Кастор и мощный

Сын Бианта Талай, обмотали герою ремнями

Руки и храбрым его побуждали быть в поединке.

Орнит с Аретом меж тем помогали Амику, не зная,

Что возлагают ремни в последний раз, на погибель.

После того как враги ремнями вооружились,

Стоя лицом к лицу, тотчас тяжелые руки

Подняли оба и враз друг на друга бросились в гневе.

70 Бебриков царь, как в море волна, что на быстрое судно

Тяжкая, вдруг ополчившись, бежит, а корабль ускользает,

Мимо нее проведен разумного кормчего знаньем

В миг, когда хочет она ему в борт удариться с силой.

Так же с угрозой Амик Тиндарида теснил, не давая

Отдыха. Но Полидевк, невредим оставаясь, искусно

Все ускользал от наскоков; а вскоре, в бою заприметив,

В чем послабее Амик, в чем сила его нерушима,

Стал на удары его отвечать неизменно ударом.

Ежели брусья ладьи, что гвоздям противятся острым,

80 Плотники сплошь пригоняют и бесперечь бьют молотками,

Множа удар за ударом, то стук стоит непрерывный.

Так же и оба врага со стуком били друг друга

В челюсти и по щекам, и зубы у них скрежетали,

И наносили они удар за ударом, покуда

Не задохнулись и сил не лишились от тяжкой одышки.

Тут бойцы разошлись и стояли поодаль, обильный

Пот отирая с чела и с трудом собирая дыханье.

После напали опять друг на друга, — так же дерутся

Два быка, из-за телки, пасущейся рядом, поспорив.

90 Вдруг на цыпочки встал Амик, напружинивши ноги,

Как быкобойца могучий, и сверху тяжкую руку

Над Полидевком занес. Но юноша выдержал натиск,

Голову вбок отклонил и удар на плечо себе принял.

Сам же, на шаг отступив от врага, с неслыханной силой

Страшный удар нанес ему по уху, и раздробились

Кости. От боли Амик на колени упал. Закричали

Тут герои-минийцы, Амик же с душой распростился.

Бебрики гибель царя не могли снести равнодушно:

В тот же миг дубины схватив и охотничьи копья,

100 На Полидевка они устремились плотной толпою.

Но перед ним, из ножен мечи свои острые вынув,

Стали стеною друзья. И первым какому-то мужу

Голову Кастор рассек, и, на две части распавшись,

В сторону эту и ту она на плечах развалилась.

Итимонея огромного сверг Полидевк и Миманта:

Первого он, в подгрудье ногою ударивши легкой,

Вмиг простер на земле, а второго, едва лишь вплотную

Тот подошел, кулаком он над левою бровью ударил,

Веко ему оборвал и оставил глаз обнаженным.

110 Славный мощью своей Ореид, соратник Амика,

Ранил в самый пах Талая, Биантова сына,

Но не убил его, — только слегка ободрав ему кожу,

Медь, кишок не задев, ниже пояса проскочила.

Также Ифита, Евритова сына, стойкого духом,

Палицей крепкой своей Арет понапрасну ударил,

Ибо смерти Ифит пока обречен еще не был.

Сам же Арет погиб от удара Клития вскоре.

После того Анкей, бесстрашный отпрыск Ликурга,

Быстро секиру подъяв большую, а левой рукою

120 Черную шкуру медвежью схватив, ворвался в средину

Бебриков сам, за ним же вослед понеслись Эакиды,

С ними подвигся Язон, преисполнен Ареева пыла.

Точно отару овец несметную в зимнем загоне

Серых стая волков пугает, когда, не заметно

От пастухов и чутких собак ворвавшись, вслепую

Ищет она, что ей прежде схватить при внезапном набеге,

Видя вокруг так много овец, которые жмутся

В куче друг к другу тесней, так толпы бебриков буйных

В страх и смятенье привел отряд героев минийских.

130 Так, если рой пчелиный большой пастух ли овечий

Иль пчеловод из скалы начинает выкуривать дымом,

Пчелы на первых порах собираются в улье все вместе,

Громко гудят и нестройно теснятся, потом, уступая

Дыму, прочь от скалы унестись поспешают подальше,

Так и враги не смогли устоять, но врозь разбежались,

В глубь Бебрикии неся известье о смерти Амика.

Жалкие, не догадались они, что другое несчастье

Страшное близилось к ним. Виноградники их и жилища

Лик разорял враждебным копьем, явившись с мужами

140 Мариандинами в пору, как отбыл Амик, ибо вечно

Битвы вели племена за железом богатую землю,

И расхищали уже враги их жилища и хлевы.

В свой черед и герои овец без числа закололи.

Тут один среди них промолвил слово такое:

«Сами судите теперь, что бы стало с врагом столь бессильным,

Если бы с нами сюда привело божество и Геракла.

Мню я так: будь он тут при нас, то дело, конечно,

И не дошло бы, друзья, до кулачного боя, но сразу,

Как появился б Амик с условьем своим, под ударом

150 Палицы дерзость свою позабыл бы он вместе с условьем.

Ныне же, по нераденью Геракла на суше оставив,

По морю мы плывем. И скоро каждый познает

Лютую долю свою, коль от нас он далеко остался».

Так говорилось в толпе… А случилось все волей Зевеса!

Там оставались они в теченье всей ночи, лечили

Раненым язвы друзьям и, жертвы свершив в честь бессмертных,

Ужин соорудили богатый себе, и не брал их

Сон за кратером вина при ярко пылающих жертвах,

Но, увенчавши себе белокурые кудри ветвями

160 Лавра (к нему и причалы ладьи привязаны были),

Все на морском берегу под лиру Орфея согласный

Гимн завели. И вкруг них ликовал при безветрии берег.

Славили ж в песне они ферапнейского Зевсова сына.348

Но когда росные солнце холмы осветило лучами,

С края поднявшись земли, овцепасов от сна пробуждая,

Сразу причалы ладьи отрешив от приморского лавра

И на корабль нагрузив сколько нужно им было добычи,

С ветром попутным в Босфор вошли они водоворотный.

Тут наподобье скалы высокой вздымается кверху

170 Перед тобою волна, на тебя словно броситься хочет,

Вздыбившись до облаков. Не посмеешь даже помыслить

Ты, что уйдешь от участи злой, — волна нависает

Над серединой ладьи, грозя, словно туча, но сразу

Низится, если случайно искусного кормчего встретит.

Так и теперь положились на Тифиса ловкость герои

И пронеслись без вреда, но со страхом большим. На другой же

День к той земле, что напротив Вифинской, причал привязали.

Сын Агенора Финей там жил у прибрежия, — беды

Наилютейшие он выносил по сравненью с другими

180 За прорицания дар, каковым наделил его прежде

Сын Лето, — ибо даже Зевесову волю святую

Смертным в своих прорицаньях Финей открывать не боялся!

Вот за это Зевес ниспослал ему вечную старость,

Отнял сладостный свет очей у него, не дозволив

Радость и в пище обильной иметь, хоть ее все соседи

За прорицанья ему домой постоянно носили.

Но, чрез гряду облаков налетая внезапно из дали,

Гарпии всякий раз изо рта и из рук его пищу

Клювами всю похищали. Порою от пищи ни капли

190 Не оставалось, порой лишь столько, чтоб жил и страдал он,

Ибо зловонье они разливали. И сил не хватало

Пищу не только приблизить к устам, но даже поодаль

Просто стоять. До того смердели пира объедки!

Сразу, едва уловил голоса и шаги он дружины,

Понял старик, что прибыли те, с чьим приходом, согласно

Воле божественной Зевса, своей насладится он пищей.

С ложа, как призрак бездушный, он встал и, опершись на посох,

Им навстречу пошел бессильной стопою из дома,

Щупая стены рукой; когда шел он, дрожали колени;

200 Был он и слаб и дряхл; заскорузлой покрытое грязью,

Ссохлось тело, — лишь кожа да кости его и держали!

Вышел из дому, сел, ибо ноги отяжелели,

Он на пороге дверном; все в глазах у него закружилось,

Стало темно; показалось ему, что земля под ногами

Кругом пошла, и в безмолвное он забытье погрузился.

Чуть лишь его увидав, вокруг столпились герои

И онемели. А он, из груди испустивши глубокий

Вздох, обратился к гостям с таким пророческим словом:

«Слушайте вы, из эллинов всех наилучшие, если

210 Вправду вы — те, что, владыки суровым веленьем гонимы,

На корабле Арго за руном пустились с Язоном.

Да, конечно, то — вы! До сих пор к прорицаныо способный

Ум мой во все проникает. Тебе приношу, о владыка,

Отпрыск Латоны, и в тяжких мучениях моих благодарность.

Зевсом, — оплот он молящих и к людям безжалостен грешным, —

Именем Феба и Геры, которая в вашем походе

Более прочих бессмертных о вас печется, молю я

Помощь мне дать! Горемыку меня, о, спасите от скверны.

Не отплывайте отсюда, оставив меня в небреженье,

220 Безо вниманья. Не только Эриния мне надавила

Тяжкой пятой на глаза и старость влачу я до века, —

Более тяжкое горе над прочими бедами виснет.

Гарпий рой изо рта у меня всю еду похищает,

Из неизвестного мне прилетая гиблого места.

Чем помочь, не придумаю я. Но гораздо скорее

Я б от ума своего утаил, что поесть собираюсь,

Чем от них, — вот как быстро по воздуху мчится их стая!

И если даже еды мне немного они оставляют,

Смрадом гнилым несет от нее таким нестерпимым,

230 Что и недолго его не мог бы вынести смертный,

Будь его сердце хотя бы из крепкой кованой стали!

Горькая только меня нужда заставляет остаться,

В злой желудок влагать, оставшись, те гадкие яства.

Есть оракул, что гарпий сыны Борея отгонят,

Силой меня защитят, ибо мне они не чужие,

Я ведь Финей, среди смертных когда-то известный достатком

И прорицания даром; рожден я отцом Агенором,

Их же родная сестра Клеопатра, когда средь фракийцев

Царствовал я, с приданым вошла в мой чертог, как супруга».

240 Вымолвил Агенорид — и объяла тут каждого жалость

Из героев, сильнее же всех — Бореадов обоих.

С глаз своих слезы сморгнув, подошли они ближе, и молвил

Зет, сжимая в руке удрученного старца десницу:

«Бедный! Скажу, что несчастней тебя не найдется на свете

Ни одного из людей. И за что столько бед привязалось?

Не погрешил ли ты против богов в неразумье опасном,

Ты, в прорицанье знаток? Не оттуда ли гнев их тяжелый?

Ум цепенеет от страха у нас, хоть помочь мы желаем,

Если всецело на нас ту честь божество возложило,

250 Ибо приметны угрозы богов для людей земнородных

И потому отогнать от тебя мы не раньше решимся

Гарпий, хотя и желаем того, покуда не дашь ты

Клятвы, что мы потому богам ненавистны не станем».

Так он сказал. Зрачки на него поднял старец пустые,

Очи широко открыв, и таким ответствовал словом.

«Смолкни! Мыслей таких, дитя, не влагай себе в душу.

Пусть Аполлон, что меня добровольно учил прорицаныо,

Будет свидетелем мне, и злосчастный жребий, который

Выпал мне, и очей слепота, и подземные боги, —

260 Пусть они мне, уж и так мертвецу, милосердья не явят, —

Но никакой от богов за помощь мести не будет».

Оба тогда, после клятвы, ему помогать возжелали.

Более юные пир приготовили сразу для старца,

Чтобы последней он был для гарпий добычей. А братья

Стали рядом, чтоб гнать прилетевших чудовищ мечами.

Но едва лишь рукой до еды своей старец коснулся,

Гарпии, буре внезапной подобно иль молнии быстрой

Из облаков излетев, появились всей стаей нежданно,

Алчно к пище стремясь и шумя. Герои, едва лишь

270 Их увидали, все вскрикнули враз. Они же, немедля

Все без остатка пожрав, понеслися прочь поскорее,

Вдаль над морем летя и оставив смрад нестерпимый.

Им же вослед, по пятам, сыны Борея немедля,

Против чудовищ мечи устремляя, помчались; Зевес им

Силу в тот день даровал неустанную. И без Зевеса

Не погнались бы они, ибо гарпии, словно порывы

Ветра неслись, когда мчались к Финею иль вспять от Финея.

Словно как в горных лесах искусные в травле собаки,

Или рогатых коз или ланей из глаз не теряя,

280 Следом бегут и, почти что уже настигая их сзади,

Зверя готовы схватить, только щелкают втуне зубами, —

Так же и Зет с Калаисом, почти что догнавшие гарпий,

Руки тянули, пытаясь схватить их — увы! понапрасну.

Гарпий, быть может, они против воли богов истребили б,

Их на Плавучих нагнав островах, далёко лежащих,

Если б героев Ирида проворная не увидала

И, с эфира слетев, не сдержала такими словами:

«Медью не должно разить, о сыны Бореевы, гарпий,

Зевса великого псов. Но за них я сама поклянусь вам,

290 Что никогда уже впредь они не вернутся к Финею».349

Так говоря, водой поклялась она Стикса, который

Всем небожителям страх и почтенье внушает особо,

Что не приблизятся больше они к чертогам Финея

Агенорида, зане решено так отныне судьбою.

Клятве той уступив, повернули тотчас Бореады

Вспять к кораблю. И зовут «Поворотными»350 ныне все люди

Ради того острова, что раньше «Плавучими» звались.

Вслед за тем разлучилась Ирида со стаей чудовищ:

Гарпии в недра вертепа на Крите минойском спустились,

300 К высям Олимпа она взлетела на крыльях проворных.

Старцу герои меж тем заскорузлой покрытое грязью

Тело старательно вымыв, отборных овец закололи,

Коих с собой привезли, из Амиковой взявши добычи.

После того как в чертогах обильный устроен был ужин,

Сели они пировать, и Финей пировал вместе с ними;

Жадно он ел и едой, как во сне, свою радовал душу.

Там же, когда и питьем и едою насытились вволю,

Бодрствуя, ночь они всю Борея сынов поджидали,

У очага ж среди них старик восседал, о пределах

310 Плаванья им говоря и путей завершенье подробно.

«Слушайте! Правда, ведать про все вам, друзья, невозможно

В точности, но, что угодно богам, того я не скрою.

Я погрешил уже раньше, когда, неразумный, все думы

Зевса я до конца открывал. Ему ведь угодно

Людям давать прорицанья неполные, дабы хоть в чем-то

Смертный зависел всегда от бессмертных воли могучей.

Прежде всего, едва только вы от меня отплывете,

Черные две скалы вы узрите при моря теснинах,

Между которых никто проскользнуть не мог безопасно,

320 Ибо внизу не на прочных корнях они утвердились,

Но то и дело одна другой навстречу стремится;

Так и сшибаются обе, а вкруг вздымаются волны,

Страшно кипя, и раскатом глухой отзывается берег.

Вот потому увещаний моих вы послушайтесь ныне

(Если плывете вы разум блюдя и богов почитая),

Чтоб, на свой страх поступив, не погибли вы, — по неразумью ль

Иль безрассудно вперед в молодом устремляясь порыве.

Птицу надобно вам, голубку, сначала для пробы

Выпустить, чтобы она с корабля вперед полетела.

330 Если к Понту она между скал невредимо промчится,

Мешкать вам долго не след, скорей пускайтесь в дорогу,

Крепче весла в руках сожмите и рассекайте

Моря узкий пролив, ибо свет спасенья не столько

Будет в молитвах для вас, сколько в мощности рук заключаться.

Вот почему, забыв обо всем, смелей напрягите

Силы свои. А дотоль помолиться богам не мешает!

Если ж, летя прямиком, между скал голубка погибнет,

Сразу гребите вспять: уж лучше будет бессмертным

Тут уступить, ибо доли вам злой средь скал не избегнуть,

340 Даже если б Арго был создан сплошь из железа.

Глупые, вы не дерзайте мои преступить прорицанья,

Хоть бы и мнилося вам, что втрое я ненавистней,

Втрое противней богам, чем я им ныне противен.

Так не дерзайте же плыть на Арго, не выпустив птицы!

То, что случиться должно, и случится. А если уйдете

Вы от сходящихся скал и проникнете в Понт без ущерба

Сразу, имея страну вифинцев по правую руку,

Дальше плывите, брегов избегая кремнистых, доколе

Устья Ребы, реки быстротечной, а следом и Черный

350 Мыс обогнув, не дойдете до гавани вы в Тинеиде.351

После оттуда проплыв по морю совсем недалеко,

К мариандинов земле, что напротив будет, пристаньте.

Путь в тех местах пролегает к Аиду, под землю ведущий,

Ахерузийский утес там ввысь подъемлется круто.

Снизу утес тот прорыл Ахеронт взвихренной струею,

Так что из кручи высокой его изливаются воды.

Вскоре, отплыв от тех мест, вы холмов минуете много:

То пафлагонян земля, где Пелоп энетский352 сначала

Правил; от крови его они гордо род свой выводят.

360 Есть там один утес, Гелики-медведицы против.

Крут он со всех сторон, и его называют Карамбис.353

Кружат над ним, обтекая его, Бореевы вихри,

В море подножием он и в эфир вершиной уходит.

Как обогнешь тот мыс, пред тобой расстелется длинный

Берег морской. На краю ж того длинного берега, там, где

В море утес выдается вперед, изливаются в море

Галиса воды, шумя. Вблизи же речка поменьше

Ирис в белой пене струит взвихренные воды.354

Дальше немного в пучину большим углом выдается

370 Берег; подле него Фермодонта находится устье;

Тут в спокойный залив Фемискирского мыса355 пониже

Тихо впадает река, через весь материк протекая.

Там Дойанта поля, а от них недалеко три града,

Где амазонки живут; а дальше трудятся тяжко

Мужи халибы, владея землей неподатливой, твердой;

Вечно в работе они, а заняты делом железным.

Рядом же с ними стадами богатые тибарены

За Генетийским живут Зевеса евксинского мысом;

А по соседству от них моссинеки богатым лесами

380 Краем владеют и сами в подгорьях селятся рядом;

Башни из бревен построив, живут в деревянных жилищах,

356[В крепко сколоченных башнях, «моссинами» их называя,

Да и сами они от моссин получили прозванье]

Этих людей миновав и у острова с берегом гладким

Бросивши якорь, любыми уловками птиц отгоните

Наглых, которые остров пустынный357 бессчетною стаей

Заполонили. На острове том в честь Ареса воздвигнут

Храм из камней; уходя на войну, Антиопа с Отрерой

Этот построили храм, амазонок могучих царицы.

Там из соленого моря придет несказанная помощь

К вам, и я потому советую, дружески мысля,

390 Бросить там якоря. Но надо ли вновь погрешать мне,

Полностью все в прорицанье одно за другим излагая?

Дальше, за островом тем и за брегом, лежащим напротив,

Племя филиров живет; за филирами выше — макроны;

А за макронами вновь племена — им числа нет — бехиров;

Неподалеку от них сапиры свой век провождают;

С ними смежны бизиры, а к тем обитают всех ближе

Бранелюбивые колхи.358 Но вы свой путь совершайте

На корабле, пока не войдете в глубокую бухту.

Там на твердой земле Китеидской, из гор амарантов

400 В море из дальней дали по всей долине Киркейской359

Фазис воды несет, что водоворотами вьются.

К устью этой реки подгоняя корабль, вы узрите

Город Эита китейского, башни и рощу Ареса.

Сумрак всегда в ней царит. Здесь руно на самой вершине

Дуба висит, и чудище-змей ужасного вида

Все озирает кругом, зоркий сторож, и глаз его наглых

Сладкий сон никогда ни днем не смыкает, ни ночью».

Так он сказал. Услыхав, преисполнились путники страхом.

Долгое время они бессловесными были. И молвил,

410 Много спустя, герой Эзонид, пред бедой растерявшись:

«Старец, свой сказ ты довел до плаванья нашего граней,

Знак нам явил, чтобы мы, на него полагаясь, проплыли

В Понт между пагубных скал. Но нам, в этот раз избежавшим

Скал, судьбой суждено ль в грядущем вернуться в Элладу,

Я бы с охотой большой от тебя узнал и об этом.

Как тут быть, как снова пройти мне по морю столько?

Я — новичок, новички и друзья! А колхидская Эя

Где-то на самом краю лежит и Понта и суши!»

Так он молвил. Старик же в ответ сказал ему вот что:

420 «Сын мой, только лишь ты проскользнешь чрез опасные скалы,

Духом воспрянь! Вождем будет бог по дороге из Эи

Вспять. А в Эю вождей вообще у вас будет довольно!

Но не забудьте, друзья, о помощи хитрой Киприды, —

Произойдет от нее завершение подвигов славных!

Больше же мне ни о чем вопросов не задавайте».

Так Финей говорил. А недолго спустя воротились,

Быстро с эфира слетев, сыны фракийца Борея,

Резвой ступили ногой на порог. И тотчас же герои

С мест повскакали своих, увидевши их появленье.

430 Зет по желанью друзей, хоть еще от усталости тяжко

Переводил он дыханье, поведал, насколько далеко

Гарпий прогнали и как их убить помешала Ирида,

Клятву какую дала, благомысля, как чудища скрылись,

Полные страха, в глубинах огромной пещеры Диктейской.

Радостно весть эту приняли все товарищи в доме,

Ею обрадован был и Финей. Тут слово такое

Сын Эзона ему сказал, благомыслия полон:

«Видно, один из богов, о Финей, был так озабочен

Злым несчастьем твоим, что сюда нас привел издалека,

440 Чтобы Борея могли сыновья оказать тебе помощь.

Если же еще и глазам твоим свет он вернет, — то, я знаю,

Буду я этому рад, как если б вернулся в отчизну».

Так он сказал. Но с грустью в ответ ему старец промолвил:

«Зренья уж мне не вернуть, Эзонид, к тому не найдется

Средств никаких: навсегда мои выжжены очи пустые!

Вместо того божество в скором времени смерть мне дарует,

И, умерев, я причастным соделаюсь радостям всяким».

Так друг с другом они вперебивку вели разговоры.

Тут же, немного спустя, средь беседы их, рано поднявшись,

Эос взошла, и к Финею живущие окрест сбираться

450 Начали, те, что и раньше при дня появленье стекались

Вечно к нему, принося для него от еды своей долю.

Им без различья старик, как бы ни был беден пришедший,

Ревностно всем прорицал, и очень многих избавил

Он предсказаньем от бед. Потому его и кормили.

Вместе с ними пришел и Парэбий, самый желанный

Старцу. И рад был узреть он в доме дружину героев,

Ибо и раньше Финей предрекал, что, в путь из Эллады

К граду Эита пустившись, дружина мужей наилучших

460 Здесь причал корабля в земле Тиниде привяжет

И что гарпий отгонит она, Зевесом насланных.

Всех, что пришли, отпустил от себя, успокоив их умным

Словом, старик, одному лишь Парэбию дал повеленье

Тут же при нем и остаться с героями. Вскоре, однако,

Он и его отпустил, наказав, чтоб овец своих лучших

Он бы к нему пригнал. А когда из чертога тот вышел,

С кроткой он речью такою к героям-гребцам обратился:

«Други, конечно, не все без изъятия люди преступны,

И услуги не все забывают. Вот этот, к примеру,

470 Муж по природе таков, а пришел, чтоб судьбу свою сведать.

После того как он много страдал и мучился много,

Стала его все сильней и чем дальше, тем только страшнее,

Бедность гнести. И со дня ему на день все хуже и хуже

Делалось, и передышки в лишениях не было вовсе.

Злое это терпел воздаянье он за отцовский

Тягостный грех. Однажды, в горах вырубая деревья,

Гамадриады360 одной он презрел неотступную просьбу:

Нимфа молила его и склоняла жалостной речью,

Чтоб не рубил он ствола ее сверстника дуба, где долго

480 Жизнь она провождала. Но он, неразумьем объятый,

Дуб тот срубил, уступая мятежному юности пылу.

И потому-то его в грядущем долей убогой

Вместе с детьми покарала она. А я, распознавши

Грех тот, и сыну велел, как пришел он, чтоб тиниадской

Нимфе алтарь он воздвиг и принес искупления жертву,

Слезно ее умоляя, чтоб отчий удел его минул.

Он же меня, когда кары, ниспосланной богом, избегнул,

Не позабыл, не презрел. С трудом, вопреки его воле,

Я отсылаю его, ибо хочет он быть при страдальце».

490 Агенорид так сказал. А тем временем тот подошел к ним,

Двух приведя из отары овец. Язон тут поднялся,

Следом Борея сыны, повинуясь приказу Финея,

И Аполлона призвав, прорицателя-бога, заклали

Жертву на алтаре, когда день уж к закату склонялся.

Вслед за тем молодежь приготовила пир изобильный,

Вдоволь попировав, возлегли одни близ причалов

Судна, другие все вместе в дому у Финея заснули,

А поутру поднялись ежегодные ветры, что дуют

Сразу по всей земле по такому Зевса приказу.

500 Молвь идет: у болот близ Пенея когда-то Кирена

Некая овчьи стада пасла средь людей древле живших.

Ей по душе было девство и чистое ложе. Однако

Феб Аполлон при реке ее, пасшую стадо, похитил,

Из Гемонии361 унес и вручил ее нимфам туземным,

В Ливии что обитают у самых высот Миртосийских.

Фебу она родила Аристея.362 Его именуют Ловчим и

Пастухом обладатели нив — гемонийцы.

Нимфу ту возлюбивши, ее долговечной соделал

И охотницей бог Аполлон, а ребенка малюткой

510 Взял от нее и унес, чтоб возрос он в пещере Хирона.

Вот почему, лишь он вырос, его поженили богини

Музы, и врачевать научив и давать прорицанья,

И пастухом своих стад его сделали, сколько пасется

Их и на Фтии лугах афамантских, и Отриса окрест

Высей, и вдоль реки Апидана священных потоков.

В пору, когда с небес острова Минойские363 начал

Сириус жечь и лекарств у живущих не было долго,

Вняв Дальновержца реченью, они его пригласили,

Дабы помог им от голода он. По отцову наказу

520 Фтию покинул сын и на Кеосе зажил, собравши

Для заселенья его паррасийцев, Ликаона внуков.

Там высокий алтарь он воздвиг в честь Зевса Икмея,364

Жертвы, как должно, заклал среди гор, ублажая светило

Сириус и самого Зевеса Кронида, чьей волей

Ветры годичные землю своим охлаждают дыханьем

Сорок дней напролет. И ныне жрецы совершают

Пред восхождением Пса на острове Кеосе жертвы.

Так вот об этом поется. Герои меж тем у Финея

Мешкали, не отплывая. Без счета старцу подарки

530 Каждый день приносили с великим усердьем тинейцы.

После, желая почтить двенадцать блаженных, воздвигли

На побережье морском алтарь и, на нем возложивши

Жертвы, взошли на корабль они быстрый, чтоб взяться за весла.

Робкую взять не забыли они и голубку с собою:

Нес упавшую в страхе Евфем, ее подхвативший.

Тут и причалы двойные они от земли отрешили.

В путь отплывая дальнейший, не скрылись они от Афины.

Тотчас ступила она ногами на полую тучу

(Туча легка, но все же богиню грузную носит);

540 К морю помчалась в путь, ко гребцам благомысленна сердцем.

Словно как тот, для кого средь скитаний вдали от отчизны

(Место на место менять дерзаем мы, люди, нередко)

Нет далекой страны и пути все лежат пред очами,

Дом вспоминает родной, между тем как пред ним пролегает

Влажный путь иль сухой, и странник, с волнением в сердце,

Жадные очи свои то туда, то сюда устремляет, —

Так и Зевесова дщерь, с быстротою вниз устремившись,

На неприветливый брег Тинесский ногою ступила.

Чуть лишь герои вошли в пролив извилистый, узкий,

550 Чьи с обеих сторон замыкались скалами теснины,

И круговая волна ударила снизу бегущий

Быстро корабль, а они все дальше плыли со страхом,

В уши меж тем уже бил им скал сшибавшихся грохот

И отвечал ему гулом волной омываемый берег,

Тотчас же с места Евфем, голубку державший в деснице,

Поднялся тут, чтоб на нос корабельный вступить, а герои Тифиса,

Агния сына, послушные слову, за весла

Дружно взялись, чтоб потом через скалы промчаться, на мощность

Рук полагаясь. И вот, миновав излуки пролива,

560 Видят они, как в последний миг расступилися скалы.

Дух захватило у всех. Голубку, чтоб мчалась свободно,

Тут выпускает Евфем. А прочие все напряженно,

Головы вверх подняв, наблюдали. Меж скал полетела

Птица, они же опять, не помедлив, друг другу навстречу

Вдруг устремились, сошлись, загремели, и, бурно волнуясь,

Море воздвиглось, как туча, и гул пробежал по пучине

Страшный, и вкруг весь эфир преисполнился сильного шума;

Недра полых пещер у подножья скал ноздреватых

Звук издали глухой под прибоем моря, на брег же

570 Белой пены клочья с кипящей волны ниспадали.

Сразу теченьем корабль завертело. Отрезали скалы

Перья хвоста у голубки, сама же она невредимо

Их миновала. Гребцы вскричали громко, а Тифис

Голосом зычным велел на весла налечь, ибо скалы

Вновь расступилися. Трепет напал на гребцов, когда снова

Их корабль понесло на волне, побежавшей обратно,

Прямо меж скал. Сильнейший тут всех охватил без изъятья

Страх. Ведь над их головой неизбывная гибель нависла.

Понт широкий уже там и сям проглядывать начал,

580 Но неожиданно тут волна большая воздвиглась

Прямо пред ними, нависнув, подобно крутому утесу.

Головы все отклонили, увидев ее. Показалось,

Что, обрушившись, весь корабль залить она может.

Тифис ее упредил, приказавши греблю ослабить,

Что угружала корабль, и под киль вся волна излилася,

Вверх с кормовой стороны корабль подняв и отбросив

Вдаль от скал, и на гребне ее он долго носился.

Кликнул клич тут Евфем, обойдя всех друзей, чтоб на весла,

Сколько есть сил, они налегли. И с криками стали

590 Воду герои взметать. Но на сколько двигали весла

Судно вперед, на столько же вспять его относило

Дважды. В могучих руках, словно луки, весла сгибались.

Вдруг огромная вновь на корабль волна налетела,

И, наподобье катка, покатился он неудержимо,

Жадной влеком волной к глубокому морю. Но между

Скалами водоворот задержал его. Скалы гудели,

Мчась с обеих сторон, а он стоял, неподвижен…

Тут от крепкой скалы корабль отторгла Афина

Левой рукой, а правой вперед его протолкнула.

600 Он же, схож с окрыленной стрелой, приподнявшись, помчался.

Только украшенный край кормы все же срезали скалы

В миг, когда сшиблись друг с другом. Меж тем богиня Афина,

Чуть лишь корабль невредимо проплыл, на Олимп воротилась,

Что же до скал, то они, сойдясь почти что вплотную,

Сразу же укоренились. Блаженные боги решили,

Чтобы случилося так, если кто проплывет между ними.

Тут-то герои вздохнули легко, свободны от страха

Хладного в сердце; воздух и гладь созерцая морскую,

Что простиралася вдаль, они мыслили, что из Аида

610 Вышли; первым средь них говорить начал Тифис и молвил:

«Чаю, что с помощью лишь самого корабля мы остались

Целы! И вряд ли другой кто причинен здесь больше Афины.

Это она корабль напитала божественной силой,

Гвозди когда вбивал в него Арг. Не ему быть разбитым!

Да, Эзонид, царя твоего повеленья так сильно,

Коль между скал нам бог пробежать разрешил невредимо,

Не опасайся теперь. Агеноровым сыном Финеем

Предречено, что в грядущем твой подвиг легче свершится».

Молвил он так и тотчас вперед по открытому морю

620 Бег корабля он к Вифинской земле направил. Язон же

С мягкой речью такой в свой черед к нему обратился:

«Тифис, зачем среди скорби ты этим меня утешаешь?

Я погрешил, я навлек беду непоправную, злую.

Надо было бы мне, получив от царя приказанье,

Этот поход отклонить немедля, если бы даже

Было мне суждено на части разрубленным сгибнуть!

Ныне же страх необъятный и невыносимые скорби

Я терплю и страшусь и дороги ужасной, которой

По морю надо плыть, и дня, когда нам на сушу

630 Надо будет сходить. Враги везде ведь таятся!

День лишь минует, — всю ночь я в стонах без сна провождаю,

С тех самых пор, как ради меня вы ко мне собралися.

Думаю все об одном, о другом… Говорить тебе можно, —

Только тебе и забот, что о собственной жизни! А я же —

Я о себе нисколько не думаю, но иль об этом,

Или о том, о тебе, о товарищах, мысля со страхом,

Как бы в землю Эллады мне в целости всех вас доставить».

Так он сказал, испытуя друзей. А они отвечали

Смелою речью ему. И тотчас взвеселил его сердце

640 Их ободряющий крик, и, решимости полный, он молвил:

«В доблести вашей, друзья, почерпаю я новую смелость!

А потому, даже если бы нам чрез Аида пучины

Плыть пришлось, не поддамся я робости, были бы только

Неколебимы в трудах среди ужасов вы. Но надеюсь:

После того, как прошли Симплегады мы, — ужасам новым

Впредь таким не бывать, если путь дальнейший, конечно,

Будем мы совершать согласно Финея советам».

Молвил он так, а потом, прекратив разговоры такие,

Сразу герои взялись за гребли труд неустанный,

650 Быстротекущую Ребу-реку и утесы Колоны,

И невдолге вслед за тем и Черный мыс миновали,

После же вскоре прошли Филлеиды устье, где раньше

Дипсак365 приветил в чертогах своих Афамантова сына,

Из Орхомена когда, оседлавши овна, бежал он.

Нимфой был Дипсак рожден луговой. Ему не по сердцу

Дерзость была, но охотно при водах родителя жил он

С матерью вместе своей, и пас он стада на луговьях.

Вскоре святыню его и широкой реки прибережье

Издалека увидав и с глубоким течением Кальпу,366

660 Мимо они пронеслись, и днем, и безветренной ночью

Веслами неутомимо свою продолжая работу.

Как работяги-быки, что в полях, увлажненных дождями,

Борозды день-деньской ведут, и струится обильный

Пот с их боков и загривков, глаза же скошены набок,

Ибо гнетет их ярмо, и с шумом дыханье сухое

Рвется у них изо рта непрерывно, и так неустанно

Трудятся тяжко они, упираясь копытами в землю, —

Так и герои влеклись по волнам, налегая на весла.

В час, когда солнца лучи не сияют еще, но ослабла

670 Тьма, и хоть ночь не ушла, но уже пробивается бледный

Свет, — называют его те, что скинули сон, предрассветным, —

В час этот в гавань они Тиниады пустынной приплыли,

Вышли затем, завершив свой труд многотяжкий, на сушу.

Им же Латоны сын, что из Ликин вспять возвращался

К гипербореям, к народу, числом неисчетному, сразу

Зримым вдруг стал. С двух сторон по ланитам его золотые

Кудри, как гроздья лозы, волновались при быстром движенье;

В левой руке он держал серебряный лук, за спиною ж,

С плеч спускаясь, простерт был колчан. Под пятой Аполлона

680 Вздрогнула острова твердь, и волна набежала на берег.

Всех увидавших объял несказанный ужас. Не смели

Прямо на бога глядеть, в его дивные очи, но долу,

В землю глаза опустив, стояли. По воздуху к морю

Мимо прошел он, от них в отдаленье. И молвил не сразу

Слово такое Орфей, к героям-друзьям обращаясь:

«Именем Феба назвать заревого367 сей остров священный

Следует нам, ибо бог на заре прошел перед нами,

Всем нам являя себя. В честь его совершим мы, что можно, —

Жертвенник соорудим у прибрежья. А если в грядущем

690 В землю Гемонии нам безопасный возврат он дарует,

Бедра рогатых коз на алтарь тогда мы возложим.

Милость его я велю снискать возлияньем и туком.

Милостив будь, о явившийся, милостив буди, владыка!»

Так он сказал, и немедля они из каменьев сложили

Жертвенник и обходить стали остров, разведать желая,

Не попадется ли где навстречу им лань иль лесная

Козочка, — звери, каких немало в чащах бывает.

Дал Летоид им добычу большую. Они же убитых

Бедра, туком двойным обвернув, их сожгли благочестно

700 На алтаре, Аполлону хвалу вознося заревому,

И вкруг пылающих жертв в большом завились хороводе,

Иепэану прекрасному, Фебу Иепэану Песню запев.

Вместе с ними и доблестный отпрыск Эагра

Звонкую начал песнь под звуки бистонской форминги,

Как в минувшие дни под хребтом скалистым Парнаса

Чудище он поразил дельфийское меткой стрелою —

Феб, тогда еще отрок нагой, еще гордый кудрями.

(Смилуйся, царь! Всегда у тебя нестрижены кудри

И невредимы всегда, — так должно быть! Только Латона,

710 Кеем рожденная, милой рукой может к ним прикасаться.)

И ободряли его тогда рожденные Плистом

Все корикийские нимфы,368 «ией» восклицая, «спаситель»!

С этой поры тот дивный призыв неотъемлем от Феба.

После ж того, как воспели его хоровой они песнью,

При возлияниях чистых все поклялись, что друг другу

Будут впредь и всегда помогать, пребывая в согласье,

И прикоснулися к жертвам руками. Стоит там и ныне Храм

Согласья благого, который они и воздвигли

Сами тогда, воздавая почет преславной богине.

720 Но лишь в третий раз появилось солнце и сильный

Вдруг повеял Зефир, как крутой они бросили остров,

Вскоре же после отплытья Сангария369 устье минули

И увидали мужей мариандян цветущую землю,

Воды Лика370 реки и болото Антемоиса.

Так они плыли вперед. Под ветра дыханьем канаты

И корабельные снасти качались при плаванье быстром.

А на заре, когда за ночь утих, успокоился ветер,

В гавань они вошли Ахеронтского мыса с охотой.

Кверху воздвигся тот мыс крутым и высоким утесом,

730 В море как будто глядясь в Вифинское. Скалы же мыса

Гладкие вглубь вкоренились, и море их моет, а окрест

Волны, катясь одна за другой, шумят. На мысу же

Ряд платанов растет, над кручей ветви раскинув.

Скатом от мыса того спускаясь в сторону суши,

Вбок долина идет, а в ней — пещера Аида,

Лесом и скалами скрыта; все время оттуда морозный

Валит пар, поднимаясь из недр холодных и страшных,

И замерзает всегда, в кристалл превращаясь блестящий,

Тающий, солнце когда достигает часа полудня.

740 И никогда тишины не бывает у страшного мыса,

Но у подножья его непрестанно плещутся волны

И наверху трепещет листва от пещерного ветра.

Там как раз и реки Ахеронта находится устье,

Что, прорываясь сквозь мыс, впадает в море с востока,

Сверху же воды его ведет, как русло, долина.

(Реку «Спасеньем судов» в поколеньях грядущих назвали

Мужи мегарцы из Нисы,371 когда населить захотели

Край мариандян они. Ведь она спасла их однажды

Вместе с судами, когда налетела злобная буря.)

750 Тут немедля гребцы к Ахеронтской скале повернули

Носом корабль и пристали к земле при ветре упавшем.

Их прибытье от Лика, властителя этого края,

И мариандян мужей не укрылось надолго, — прибытье

Тех, кто Амика убил и о ком уж молва говорила.

Вот потому и союз заключили с ними туземцы,

А Полидевка они, словно бога какого, встречали

И собирались к нему отовсюду: ведь многие годы

Войны вели непрестанно они против бебриков буйных.

Вот потому-то они, собравшись в городе вместе,

760 Весь этот день провели как друзья в чертогах у Лика,

Пышный сладили пир и беседой свой дух услаждали.

Тут Эзонид поведал царю о роде героев,

Каждого имя назвал, рассказал и о Пелия воле,

Так же о женах лемносских, об их радушном приеме,

Вспомнил, что с Кизиком гости в стране долионов свершили,

Как и в Мизиду приплыли они и на Киос, где против

Воли их всех был покинут Геракл. И про Главка оракул

Он рассказал, и о том, как Амик и бебрики пали,

О прорицаньях Финея сказал и о злой его доле;

770 Как от Черных ушли они скал, и на острове встречен

Ими был Летоид. Словам по порядку внимая,

Душу Лик услаждал; о Геракле покинутом только

Он сожалел, и с речью такой ко всем обратился:

«О, сколь великого мужа лишились вы помощи, други,

В длинном и трудном походе к Эиту! Я знаю Геракла!

Здесь, в чертогах Даскила, отца моего, я героя

Видел воочию: он сюда из пределов Азийских

Пеший в то время пришел, Ипполиты войнолюбивой

Пояс неся, а меня он нашел первым пухом обросшим.

780 Был погребаем тогда мой брат Приол, что в сраженье

Пал от мизийцев руки, — его еще и поныне

Не перестал весь народ оплакивать в жалобных песнях,

Тут Геракл низложил, состязаясь в бое кулачном,

Тития мощного, что среди юношей всех выдавался

Силою и красотой, — изо рта ему выбил он зубы.

Мало того, он мизийцев отцу подчинил и фригийцев,

Тех, что поля населяют, поля, пограничные с нами.

Он же вместе с землей покорил и вифинское племя

Вплоть до устьев Ребы-реки и утесов Колоны,

790 И пафлагонцы затем подчинились, Пелопово племя,

Сами (их земли вокруг обтекает Биллей372 темноводный).

Ныне ж меня беззаконье Амика и бебриков сила,

Ибо далеко Геракл пребывает, владений лишили,

Много отторгнув земли — до тех мест, где предел полагает

Гипий, глубоко текущий в травистых и влажных низинах.

Все же чрез вас понесли наказанье они, и скажу я,

Что не без воли богов против бебриков дело Ареса

Начал в тот день Тиндарид и смерти предал Амика.

Если какую за то я могу воздать благодарность,

800 С радостью все я воздам, как в обычае это у слабых,

Коим другие, сильнейшие, помощь внезапно окажут.

С вами со всеми в путь заодно пуститься подвигну

Сына я своего, Даскила. Ведь если он будет

Спутником вам, то везде вы отыщете гостеприимцев

На побережье морском вплоть до устья реки Фермодонта.

Для Тиндаридов же я наверху Ахеронтского мыса

Храм высокий воздвигну. И на море все мореходы,

Издали видя его, поклоняться им станут в грядущем.

Сверх того, как богам, я еще отведу им пред градом

810 Тучные нивы в надел на равнине, для пашни удобной».

Так весь день на пиру они развлекались беседой,

А на заре к кораблю вновь направились шагом поспешным.

Также и Лик вместе с ними пошел, чтоб даров неисчетных

Груз донести. И сына в поход он из дома отправил.

Абантиада же тут настигла судьба роковая,

Идмона, что наделен прорицанья был даром. Но все же

Дар его не сберег, — суждено ему было погибнуть!

Там в низине лежал у реки, тростниками поросшей,

В иле бедра свои прохлаждая и грузное чрево,

820 Вепрь белозубый; пред ним, перед злым чудовищем, нимфы,

Здешних жилицы болот, трепетали, а люди о вепре

Даже не знали. Один пребывал он в болоте широком.

Шел той порою к реке, богатой тиною вязкой,

Сын Абанта с холма. Кабан — кто знает откуда, —

Выпрыгнув из тростников, в бедро ударил внезапно

Идмона, жилы ему перервав и кость раздробивши.

Громко вскричав, тот упал. На крик пораженного громким

Криком друзья отвечали. Пелей тут в страшилище кинул,

Хоть и напрасно, копье, а кабан, что уже по болоту

830 Вспять отбегал, на Пелея понесся. Но Ид его ранил:

Зверь на копье напоролся, зубами заскрежетавши.

Там, где упал он, его на земле и оставили, друг же

При издыханье последнем к ладье отнесен был друзьями

Скорбными, и на руках товарищей скоро скончался.

Тут задержались они, и о плаванье думать забыли,

Но, огорченья полны, погребению предали тело.

Плакали горестно целых три дня и лишь на четвертый

Пышно его погребли, и с ними его погребали

Весь мариандян народ и Лик, и в числе неисчетном,

840 Как подобает над мертвым, овец погребальных заклали.

В той стране и курган был над мужем над этим насыпан,

Есть примета на нем для потомков: из дикой оливы

Там корабельной каток поставлен, — и зеленеет

Листьями близ Ахеронтского мыса… А что, если должен

С помощью муз и еще вот о чем я открыто поведать?

Идмона чтить приказал беотийцам, а также нисейцам,

Как градодержца, сам Аполлон в словах непреложных

И заложить, где обрубок стоит старинной маслины,

Город;373 до нынешних дней Эолида Идмона славят

850 Боголюбивого там, Агаместора дав ему имя.

Кто же другой еще умер? Курган ведь насыпали снова

Руки друзей в честь еще одного опочившего друга, —

Видим и ныне мы две могилы умерших героев! Тифис,

Агния сын, как молва идет, там скончался.374

Плыть ему дальше судьба не дала — вдали от отчизны

Быстро его усыпила болезнь, покуда дружина

Тело Абантова сына земле навсегда предавала.

Всех ужасная скорбь объяла при этом злосчастье.

После того как он погребен был с Идмоном рядом,

860 В полном отчаянье все у берега моря простерлись

И, с головою себя закутав в одежды, про пищу

И про питье позабыли они, но печалью снедали

Душу, ибо теперь на возврат исчезла надежда.

Мешкали б дольше они, предаваясь безудержной скорби,

Если б Анкею в грудь не вложила огромную смелость

Гера, ему, что у вод Имбрасских Астипалеей

Был рожден Посейдону и редким украшен уменьем

Править ладьей. Подошед к Пелею, вот что он молвил:

«Друг Эакид, хорошо ль, в небрежении подвиг оставив,

870 Здесь, в чужеземном краю, вековать? Не за то, что искусен

В деле воинском я, из Парфении в плаванье это

Взял меня Эзонид, но за то, что в делах корабельных

Я знаток. Потому за корабль пусть страха не будет!

Ведь и другие найдутся мужи, что опытны в том же,

Можем любого из них на корму поставить, — не бросит

Плаванья он. Поскорее об этом и прочим поведай,

Всех побуди ты к тому, чтоб о подвиге вспомнили снова».

Так он сказал, у того же от радости сердце взыграло.

И невдолге средь друзей промолвил он слово такое:

880 «Дивные! Скорбь мы зачем понапрасну пустую питаем?

Так погибли они, как им суждено это было.

Но ведь в дружине у нас и другие кормчие, други,

Есть в немалом числе! Потому не замедлим с отъездом!

Прочь отриньте тоску и скорее восстаньте для дела!»

Сын же Эзона ответил ему, безнадежности полный:

«Друг Эакид, где же ныне все кормчие эти таятся?

Все, чьим искусством мы раньше гордились, теперь предаются

Скорби сильнее меня, поникнув и очи потупив.

Столь же злую судьбу, как усопших судьба, я провижу;

890 Если не будет пути нам к Эита свирепого граду

Или обратным путем не удастся в Элладу вернуться,

Скалы вновь миновав, то в этой стране нас бесславно

Злая смерть похоронит, до старости втуне доживших».

Молвил он. Тут Анкей, не помедлив, дает обещанье

Быстрый корабль вести, — под наитьем он действовал бога.

После него Эргин, и Евфем, и Навплий поднялись,

Править все возжелав кораблем. Но не допустили

Их до того, — большинство за Анкея свой подало голос.

Ранней зарей на двенадцатый день на корабль они сели,

900 Ибо мощный Зефир, попутный ветер, повеял.

Быстро они Ахеронт минули, налегши на весла,

И, положась на Зефир, паруса распустивши по ветру,

Быстро на всех парусах при спокойной мчались погоде.

Скоро доплыли они до устьев реки Каллихора,

Где, как преданье гласит, нисеец, отпрыск Зевеса,375

В дни, когда индов покинув, избрал он для жительства Фивы,

Оргии ввел и затем хоровод пред пещерой устроил,

В коей он проводил святые суровые ночи.

С этой поры именуют реку Каллихором соседи,

910 Что обитают кругом, пещеру ж «Уютом пастушьим».

Дальше Сфенела курган узрели они Акторида,

Что, из отважных боев с амазонками вспять возвращаясь,

Был на пути (ибо вышел в поход он вместе с Гераклом)

Ранен стрелою и умер в том крае у брега морского.

Много отплыть не успели они: пустила на землю

Тут Ферсефона сама Акторида плачевную душу,

Что умоляла хотя бы на миг дать ей сверстников видеть.

Встал на кургана венце герой и смотрел на корабль он,

С виду таков, каким на войну он пошел, — красногривый

920 Шлем с четырьмя гребнями сверкал вкруг чела его ярко.

Миг — и сгинул герой в непроглядный мрак. Изумились

Все, лишь завидев его. Пристать велел прорицатель Мопс

Ампикид и смягчить возлиянием душу героя.

Парус в единый миг закрепив и причалы закинув

На берег, спешно они занялись курганом Сфенела;

Стали творить возлиянья и жечь в честь умершего жертвы.

Там же, воздвигнув алтарь кораблей охранителю Фебу,

Сверх возлияний ему овец заклали, — Орфей же

Лиру ему посвятил, и «Лирой» то место зовется.376

930 После того на корабль взошли они вновь, ибо ветер

Их понуждал, и, парус подняв, его растянули

С помощью шкотов с обеих сторон, и ладья понеслася

По морю быстро, как быстрый по воздуху сокол несется, —

Крылья дыханью ветра отдав, он их не колеблет

Взмахом, но на распростертых парит среди высей небесных.

Мимо Парфения377 струй, что тут изливаются в море,

Мимо тишайшей реки, пронеслись, где дочерь Латоны

В час, когда всходит она в небеса, окончив охоту,

Тело свое прохлаждает в водах прекраснотекущих.

940 Целую ночь неустанно вперед и вперед они плыли,

Мимо Сезама проплыв, и скал крутых Эритинских,378

И Кробиала, и Кромны, и рощ прибережных Китора.

Утром, в лучах восходящего солнца, они обогнули

Мыс Карамбис и шли вдоль длинного брега на веслах

Целый тот день напролет и всю ночь, что за ним наступила.

Там в Ассирийской земле379 вслед за тем они вышли на берег.

Дщерь Асопа Зевес поселил тут Синопу, и девство

Ей даровал сохранить, своим обещаньем обманут.

С нею в любви сочетаться хотел он и дал обещанье

950 То даровать ей, чего всей душою она пожелает.

И, хитроумья полна, испросила себе она девство.

Так же и Аполлона она обманула, который

С ней сочетаться хотел, и Галиса, бога речного.

Но и никто из смертных не сжал ее в сладких объятьях.

Славного там Деимаха380 сыны, рожденного в Трикке,

Жили: Деилеонт вместе с Флогием и Автоликом,

Здесь пребывая с тех пор, как от них Геракл удалился.

Только лишь сонм увидали героев они наилучших,

Вышли навстречу к ним, и свои имена им открыли,

960 И, не желая впредь в чужом краю оставаться,

Все взошли на корабль, ибо ветер Аргест381 тут повеял.

Вместе затем уносимые вдаль его быстрым дыханьем,

Галис они за собой оставили, рядом текущий

Ирис, а также земли Ассирийской луга заливные,

В тот же день обогнув мыс и гавань в стране амазонок.

Там зашедшую вдаль Ареса дщерь, Меланиппу,

Ей засаду устроив, Геракл полонил и, как выкуп,

Пояс ему пестроцветный сама Ипполита вручила

За родную сестру, и ее невредимой вернул он.

970 В гавани там у мыса, близ устьев реки Фермодонта

Встали они на причал, ибо волны поднялись в море.

С той рекой ни одна не сходна река, ибо столько

Ни от одной по земле рукавов не идет, отделяясь:

Если мы русла считать по пальцам станем, не хватит

До ста всего четырех; а исток лишь один настоящий;

На материк он воды несет, свергаясь с вершины

Гор крутых, — говорят, что зовут «Амазонскими» горы.382

Павший оттуда поток, в ширину разливаясь, встречает

Кручи холмов пред собой, — потому его путь и извилист.

980 Вечно туда и сюда он мечется в поисках, где бы

Только низину найти… Тот рукав его вдаль отбегает,

Этот поближе течет; много есть и таких, что бесследно

Где-то теряются, сам же поток в Неприютное море

Через немногие устья выносит кудрявую пену.

Если бы там задержались герои, пришлось бы сразиться

Им с амазонок толпой, и борьба не была бы бескровной

(Ведь амазонки не так уж добры и у них не в почете

Право, — у них, что в долине Дойантской обитель имеют.

Им по душе Ареса дела и плачевная распря, —

990 Ибо род их идет от Гармонии и от Ареса:383

Бранелюбивых дев родила эта нимфа Аресу,

В роще с ним Акмонийской, в чащобах ее, сочетавшись),

Если бы не принеслось дыханье Аргеста по воле Зевсовой…

Ветер подул, и покинут был вогнутый берег,

Где амазонки всегда фемискирские в бой снаряжались.

(Ведь не все вместе живут они в граде едином, но розно,

По племенам разделившись, в стране своей обитают.

Те, у которых царицей в ту пору была Ипполита,

Там особо живут, и особо от них ликастийки,

1000 Также особо от всех — копьевержицы из Хадесии.)

К ночи назавтра они приплыли в землю халибов.

Ни к пахоте на быках тот не склонен народ, ни к ращенью

Разных плодов, что усладу даруют душе, и овечьих

Стад не пасут на лугах, обильных росою, халибы.

Железоносной земли рассекая упорные недра,

Плату они получают в обмен, — она их и кормит.

Новой зари восход без труда для них не бывает, —

Труд они тяжкий несут в дыму, среди копоти черной.

После, мыс обогнув, в честь Родителя названный Зевса,

1010 Мимо соседней земли тибаренов промчались герои.

Там всякий раз, когда мужу жена рожает ребенка,

Сами мужья, распростершись на ложах, стенают, прикрывши

Головы, жены ж, о них попеченье имея, их кормят

И омовенья готовят для них те же, что для рожениц.

Гору святую и землю затем миновали герои —

Землю, в которой живут по горам моссинеки в моссинах,

И от моссин получили и сами они свое имя.

Не таковы, как у всех, их обычаи все и законы.

То, что открыто творить иль на площади, или в народе

1020 Принято, это они в жилищах своих совершают.

То же, что делаем мы у себя в домах, моссинеки

Делают прямо на улице и не боятся укора;

Нет в народе стыда пред соитьем, но с женами, словно

Свиньи, нисколько людей, находящихся тут, не стесняясь,

Все на земле открыто в любви сочетаются общей.

Царь же у них живет в моссине, что прочих превыше,

Правый суд он творит над страны многолюдным народом.

Бедный! Ведь если в чем погрешит он в судебном решенье,

Весь тот день в затворе они его голодом морят.

1030 Эту проехав страну, поравнявшись с Аретиадой

Островом, путь продолжали они, налегая на весла

Целый день, — ведь с рассвета спадать начал ветер попутный.

Тут увидали они над собой Арееву птицу

Из обитавших на острове, плавно парившую в небе.

Крыльями поколебав над ладьей, внизу пробегавшей,

Острое вдруг перо она скинула. Сразу засело

В левом оно плече Оилея. Из рук выпускает,

Раненый, он весло; друзья онемели, крылатый

Дрот увидав. Его тотчас извлек Эрибот, с Оилсем

1040 Рядом сидевший, и рану ему завязал, отрешивши

Крепкий ремень от ножен, спускавшийся книзу. Другая

Птица вослед появилась, паря. Но Клитий проворный,

Сын Еврита, успел натянуть изогнутый лук свой,

Быструю бросить стрелу и свергнуть птицу стрелою;

Близ быстроходной ладьи она, кувыркаясь, упала,

Им же Амфидамант, Алея отпрыск, промолвил:

«Остров Аретиада пред нами, — вы знаете сами!

Птиц этих видели вы! Я не думаю, чтобы хватило

Столько для высадки стрел. Нам надо придумать иное

1050 Средство какое-нибудь, пригоднее, если причалить

Здесь вы хотите, наказ, Финеем данный, припомнив.

Даже и сам Геракл, когда он в Аркадию прибыл,

Все же не мог отогнать водяных Стимфалийских пернатых

Стрелами прочь от болот — мне пришлось самому это видеть.

Медную взял он тогда трещотку и, ею махая,

Поднял шум на скале огромной, они ж отлетели

Дальше от этих мест, поднимая крик от испуга.

Надобно нам теперь придумать такое же средство.

Прежде же я бы хотел сказать о том, что придумал.

1060 Шлемы себе на главу возложив с высокою гривой,

Вы, половина одна, гребите посменно, другая ж

Копьями гладкими пусть и щитами корабль обряжает.

После в порыве одном вы крик поднимите безмерный,

Все заодно, дабы птиц напугать необычным тем шумом,

Гривами шлемов притом потрясайте и копья вздымайте.

Ну, а когда к самому мы приблизимся острову, сразу

Крик поднимите и шум небывалый, в щиты ударяя».

Так он сказал. По душе всем пришелся совет тот полезный.

Медные шлемы себе на главу возложили герои, —

1070 Страшно сверкали те шлемы, и гривы на них развевались

Алые. Часть храбрецов посменно гребла, а другие,

Копьями вооружась и щитами, корабль прикрывали.

Словно как дом свой порой черепицей кроет хозяин,

Чтобы украсить его и дать от ливней защиту,

И черепицы вплотную приладятся тесно друг к другу,

Так и корабль свой щитами прикрыли они, съединив их.

Крик такой же, какой долетает от полчищ враждебных

Воинов, рвущихся в бой, когда сходятся вместе фаланги,

Поднялся вдруг над ладьей и взлетел в высокое небо.

1080 Птиц никаких между тем они не видали… Когда же,

К острову ближе подплыв, загремели щитами, — вдруг сразу

Тысячи птиц поднялись там и сям и в бегство пустились.

Словно как частый град, что Кронид посылает на землю

Из облаков на дома и на город, а кто проживает

В этих домах, услыхав по кровле грохот, спокойно

В доме сидит, ибо час непогоды его не застанет

Ныне врасплох, — он уж раньше свое подготовил жилище, —

Так же на них свои перья и птицы без устали слали

С неба, путь устремив через море к горам отдаленным.

1090 Что же Финей замышлял, говоря, что дружине героев

Дивной здесь пристать надлежит? Иль какая в грядущем

Польза могла быть для них, чтоб сюда всей душой им стремиться?

Фрикса сыны к Орхомену из Эи свой путь направляли

Тою порой из страны владыки Эита-китейца;

Плыли они на колхидской ладье, чтоб наследье отцово

Вывезть с собой, — этот путь, умирая, отец завещал им!

Были как раз в этот день они от острова близко.

Вдруг воздвиг Зевес Борея буйную силу,

Влагой насыщенный путь Арктура384 дождем знаменуя.

1100 Веял весь день Борей по горам, чуть-чуть лишь колебля

Листья на верхних ветвях своим легковейным дыханьем,

Ночью же с силой напал на море и поднял в нем волны,

В шумном порыве несясь. Все небо окуталось мраком,

Ярко блещущих звезд из-за туч уже не было видно

В небе нигде — беспросветная тьма утвердилась повсюду.

Вымокнув все до костей, трепеща перед гибелью горькой,

Волею волн носились сыны несчастные Фрикса.

Парус им ветра порыв разодрал, и корабль их, который

Волнами был расшатан уже, разломил на две части.

1110 Тут по внушенью богов все они, хоть их было четыре,

Вмиг за большое схватились бревно (носилось немало

Бревен разбитой ладьи, сколоченных крепко гвоздями).

Их, на шаг на один отстоявших от смерти, помчали

К острову, скорбных душой, волна и порывистый ветер.

Хлынул дождь проливной, заливая и море, и остров,

И материк, что лежал напротив острова, — землю,

Где обитал моссинеков народ, беззаконный и буйный.

Вскоре набегом волны сыновей погибающих Фрикса

Вместе с крепким бревном на берег вынесло ночью

1120 Темною. Дождь проливной, что от Зевса был послан, прервался

С первым солнца лучом… Тут они и герои друг с другом

Встретились. Первым Арг промолвил слово такое.

«Молим мы вас ради Зевса всезрящего, кто бы вы, мужи,

Ни были, к нам снизойти и помочь пребывающим в нужде.

В море настигла нас внезапно страшная буря,

И раскидала она корабля слабосильного балки,

Мы на котором, томясь, по нужному ехали делу.

Вас посему умоляем теперь: если к нам снизойдете,

Дать, сколько есть, нам покровов для тела и лаской приветить,

1130 Жалость питая к мужам, вашим сверстникам, в доле их горькой.

Странников вы и молящих уважьте ради Зевеса, —

Странников он оплот и молящих, — под Зевса десницей

Те и другие, и Зевс с высоты надзирает за нами».

Тут Эзонид разумно его расспрашивать начал,

Предположив, что сбывается въявь прорицанье Финея:

«Тотчас все это мы вам предоставим с большою охотой.

Ты же скажи мне по правде, в какой стране вы живете,

Что за важное дело вас по морю плыть заставляет,

Также и род назови, и ваше славное имя».

1140 Так отвечал ему Арг, потрясенный бедой пережитой:

«Вы, я уверен, и раньше слыхали о внуке Эола,

Некоем Фриксе, о том, как он в Эю попал из Эллады,

Фриксе, который до града Эита-владыки доехал,

На спину овна воссев, золотым же овна соделал

Бог Гермес, — руно посейчас еще можно увидеть.

Овна затем по его же веленью в жертву Крониду Фиксию

Зевсу Фрикс принес, самого же скитальца

Принял в чертог свой Эит и ему свою дочь Халкиопу

Отдал и вена не взял, — так юноше он благомыслил!

1150 Мы от них и ведем свой род. Что до Фрикса, глубоким

Он стариком скончался в чертогах владыки Эита.

Мы же, заветы отца блюдя, немедля пустились

На корабле в Орхомен Афамантовых ради сокровищ.

Если же наши узнать имена ты желаешь, то ведай:

Этот зовется Китисор, а тот прозывается Фронтис,

Этому имя — Мелас, меня ж называйте вы Аргом».

Молвил он так. И герои, дивясь неожиданной встрече,

Радости полные, их окружили заботой. Язон же

Сразу, как то надлежало, ответил им речью такою:

1160 «Вы, нам родные по крови отцовской, о помощи в бедах

Вы умоляете тех, кто поистине вам благомыслит.

Ведь Афамант и Крефей родными братьями были,

Я же, Крефея внук, вот с этими всеми друзьями

В путь из Эллады самой пустился к граду Эита…

Впрочем, об этом успеем еще обменяться речами.

Вы же оденьтесь сперва. Я мыслю, что волей бессмертных

Вы, оказавшись в нужде, теперь повстречались со мною».

Молвил и дал с корабля им одежды, чтоб в них облеклися.

После того всей толпою пошли они к храму Ареса,

1170 Дабы овец там заклать, и поспешно алтарь обступили,

Что из камней был воздвигнут и вне не покрытого кровлей

Храма стоял. Внутри ж утвержден был камень священный,

Черный; встарь перед ним амазонки творили обеты.

Им из страны, что напротив лежит, приходящим не должно

Было овец и быков приносить бессмертному в жертву;

Но закалали они со тщаньем откормленных коней.

Жертвы свершив, герои от пищи готовой вкусили,

После чего Эзонид к гостям обратился и начал:

«Сам призревает за всем Зевес, — от него не сокрыты

1180 Ни благочестные люди, ни люди, живущие правдой.

Как отца он у вас из убийственных козней исторгнул,

Так же и вас в свой черед невредимыми вынес из бури,

Грозную гибель несущей. Теперь на ладье нашей можно

Плыть и туда и сюда, куда сердце лежит, — или в Эю,

Или в богатый град богоравного Орхомена.

Сей созидала корабль Афина, медью срубивши

С круч Пелионских деревья, и с нею строил совместно Арг.

А ваш корабль разнесен на куски был волнами

1190 Прежде, чем к скалам он приблизился, к тем, что в проливе

Узком морском каждодневно находят одна на другую.

Будьте же ныне и вы для желающих в землю Эллады

Овна златое руно увезти нам помогой, а также

В нашем по морю пути и вождями, — я жертву за Фрикса

Еду свершить из-за гнева Зевесова на Эолидов».

Молвил, чтоб их преклонить. Но они ужаснулись, внимая, —

Ибо и мнить не могли, чтобы тем удалось у Эита

Мирно руно получить, и так говорить с ними начал

Арг, негодуя на то, что в поход такой они вышли:

1200 «Други, насколько есть силы у нас, никогда не престанет

Быть вам в подмогу она, ни на миг, когда будет нужда в ней.

Но у Эита душа полна погибельной злобы!

Вот и тревожусь о том, чем окончится плаванье ваше.

Ходит молва, что он Гелию сын! А кругом обитают

Колхов народы несчетные всюду. Сам он Аресу

Равен силой своей и подобен голосом зычным.

Взять между тем руно нелегко и помимо Эита, —

Змей такой его сторожит, вокруг извиваясь;

Он не подвластен ни смерти, ни сну; родила его Гея

1210 В крае Кавказских высот, где скала Тифаона. Там ведь, —

Так преданье гласит, Тифаон, перуном Кронида

Раненный (мощные руки тогда на Зевеса он поднял),

Жаркую кровь заструил из главы и, залитый ею,

Вплоть до хребта дошел и широкой равнины Нисейской.

Он и поныне еще лежит под водой Сербониды».385

Так он сказал. И у многих легла на ланиты их бледность

Сразу, едва лишь про трудность такую они услыхали.

Но, отвечая, Пелей промолвил смелое слово:

«Слишком уж, друг, не пугайся и выбрось из сердца тревогу!

1220 Мы не настолько ведь слабы, и силой мы не уступим

Эи царю, если с ним состязаться станем оружьем.

Мыслю и то, что мы, искушенные в воинском деле,

В край тот идем, рождены почти что от крови бессмертных.

Нам потому если мирно не даст он руна золотого,

То не помогут ему, уповаю, и полчища колхов».

Так посменно вели друг с другом они разговоры,

Пищей пока не насытились и не заснули тотчас же.

Ветер попутный подул на заре, как они пробудились;

Подняли парус они; он надулся под ветра порывом,

1230 И немедля покинут был остров Ареса дружиной.

Ночь наступила, когда миновали они Филириду,

Остров, где Крон Уранид с Филирой, пока на Олимпе

Он средь титанов царил, а Зевса в Критской пещере

Скрытно Куреты идейские вскармливали и растили,

Тайно от Реи в любви сочетался; но все же богиня

Их на ложе вдвоем застала. Прянувши с ложа,

Крон умчался, коню пышногривому видом подобный.

Тут же, гонима стыдом, ту страну и обитель покинув,

Океанида Филира в высокие горы пеласгов

1240 Скрылась, и там, на чужбине, Хирона громадного, частью

Богу, а частью коню родила, плод посменного ложа.

Дальше макронов края и пространную землю бехиров

И сапиров затем буйно-наглых они миновали,

Также визиров соседний народ. Все дальше и дальше

Мчались они, и несло их дыханье теплого ветра:

Вот уже пазушье Понта пред ними вдали показалось

И воздымались хребтов Кавказских отвесные кручи.

Там к некрушимым скалам Прометей неразрывною медной

Цепью прикован был, и своею печенью вечно

1250 Там кормил он орла, прилетавшего снова и снова.

Видели птицу они, как она с пронзительным криком

Над кораблем ввечеру пронеслась в поднебесье и все же

Парус ладьи всколыхнула, задев дуновением крыльев.

Видом этот орел с воздушной птицей не сходен, —

Взмах его крыльев подобен движенью оструганных весел.

После того невдолге услыхали они Прометея

Стонущий голос: орел вырывал ему печень, и вопли

Плыли в эфире, пока орла кровожадного снова,

Тем же путем летевшего вспять, не увидели мужи.

1260 Ночью ж они, полагаясь на опытность Арга, приплыли

К Фазиса водам широким и к Понта последним пределам.386

Тотчас они, паруса и райну убрав, положили

В полое их гнездо, а потом и мачту пригнули

И опустили туда же, и судно на веслах вогнали

В воды полной реки, которые с шумом и плеском

Пред кораблем расступались. По левую руку героев

Были высокий Кавказ и Эи град китеидский,387

Поле далее шло Ареса и роща святая

Бога, где змей караулил руно и смотрел за ним зорко.

1270 Там и висело руно на ветвях густолистого дуба.

Кубок взял Эзонид золотой и свершил возлиянье,

Чистое в реку проливши вино, подобное меду,

Гее и местным богам и душам почивших героев

И, преклонивши колена, молил не вредить, но помогой

Благостной быть и причалы принять корабля благосклонно.

Вслед же за тем Анкей такое промолвил им слово:

«Вот и прибыли мы к пределам Колхиды и к устью Фазиса.

Время теперь о том нам вместе подумать,

Мирным ли мы путем Эита испытывать станем,

1280 Или ж иной какой-нибудь путь нам больше подходит».

Молвил он так. А Язон, увещаниям Арга внимая,

На берег влечь корабль не велел, но поставить на якорь,

В полную тени бухту введя, — она находилась

Тут же вблизи; и всю ночь напролет они там оставались.

Вскоре и Эос явилась ее ожидавшим героям.

Песнь третья

Ближе ко мне, Эрато,388 помоги, скажи, как из Эи

Вывез Язон золотое руно и в Иолк с ним вернулся

Через Медеи любовь… Ведь ты сопричастна Киприде,

Ибо нетронутых дев обвораживать песнью умеешь.

Вот почему и пристало тебе твое милое имя!

Так незаметно для всех таились в засаде герои

Между густых тростников. Но от взоров они не укрылись

Геры с Афиной, — прочь отойдя в свой чертог от Зевеса

И остальных присносущих богов, они совещались

10 Между собой, и сперва Афину пытать стала Гера:

«Первой ныне совет подай, рожденная Зевсом!

Что нам делать? Уловку ль придумаешь ты, чтоб в Элладу

Было златое руно от Эита доставлено ими,

Мягким ли словом царя они обольстят, убедивши

Выдать руно? Хоть он надменной душой непреклонен,

Все же ни от каких уклоняться не должно попыток».

Молвила так, и в ответ ей сказала немедля Афина:

«Ты вопрошаешь меня так настойчиво, Гера, о том же,

Что занимает и мой давно уже ум, — и, однако,

20 Все еще я не могла найти той уловки, от коей

Польза была бы героям, хоть дум передумала много!»

Молвила так — и очи они потупили в землю,

Думая этак и так, полны волненья. И Гера

Вдруг такое, подумав, промолвила первое слово:

«А не пойти ли к Киприде? Пойдем и ее мы попросим,

Чтобы она своему велела сыну, коль ей он

Внемлет, Эитову дщерь, искусную в зельях, стрелою

Ранив, к Эзону ее преклонить. И тогда уж, я мыслю,

По наущеньям ее руно привезет он в Элладу».

30 Молвила так. По душе был совет этот мудрый Афине.

В свой черед отвечала она приветливой речью:

«Гера, ведь я от рожденья не ведаю выстрелов бога.

Пользы много ли в ней, в улещающей страсти, не знаю.

Если тебе самой по душе твоя мысль, — за тобою

Следом пойду. Но с Кипридою речь сама поведи ты».

Молвила, и, поспешая, пошли они к дому большому,

Что для Киприды воздвиг супруг ее, бог хромоногий,

В пору, когда от Зевса ее получил он в супруги.

Обе на двор вступили и стали они в переходах

40 Перед светлицею, где обряжала Гефесту богиня

Ложе его. Но в кузницу бог, к наковальням гремучим

Сам спозаранок ушел, к бродячего острова глубям,

Где на огне мастерил он свои изделья искусно;

Дома Киприда одна на точеном кресле сидела

Против дверей; обрамляли лилейные плечи ей пряди

Гребнем их золотым чесала она, — ей хотелось

В длинные локоны их заплести. Но она удержалась,

Двух увидав перед дверью богинь, и войти их просила,

С кресла вскочив; усадила затем их на стулья и после

50 Села, в узел скрутив кудрей недочесанных волны,

И, улыбаясь, с такой обратилась к ним вкрадчивой речью:

«Что за нужда ко мне привела вас? Что за желанье?

Здесь вы, друзья, не бывали давно! С чем пришли вы? И раньше

Был не част ваш приход, — ведь вы из богинь всех богини!»

Гера на это в ответ с таким обратилась к ней словом:

«Тешишься ты! А у нас от беды в смятении сердце!

В Фазис вошли и в реке на причал поставили судно

И Эзонид и другие, что с ним за руном устремились.

Вот за них-то за всех, ибо близится к подвигу время,

60 Мы и боимся весьма, но особенно за Эзонида.

Я ведь его, даже если в Аид на ладье поплывет он,

Чтобы от медных оков самого Иксиона избавить,

Вызволю силой своей, сколько есть у меня ее в теле,

Дабы от участи злой не ушел, надо мной насмеявшись,

Пелий, что нагло меня непричастною жертвам соделал.

Сверх того для меня и допрежь Эзонид был любезен, —

С дня, как близ устья Анавра в самую пору разлива

Он повстречался мне, людей испытующей честность;

Шел он с охоты тогда. От снега белели вершины

70 Гор и кручи скал высокие. С них же потоки

Бурные, вниз низвергаясь, неслись с оглушающим гулом.

Старицы вид приняла я тогда, и меня пожалел он,

На плечи поднял, пронес через бурные воды. С тех пор я

И опекаю его непрестанно. А Пелий возмездья

Не понесет, если ты не даруешь Язону возврата».

Так прорекла, — и Киприда не тотчас могла ей ответить:

Благоговела она пред просящей о помощи Герой,

После же к ней обратилась с такою короткою речью:

«Пусть никого для тебя презренней Киприды не будет,

80 Если, богиня почтенная, все, чего ты пожелаешь,

Словом ли, делом ли я не исполню, коль это под силу

Слабым моим рукам. Никакой мне не нужно награды!»

Молвила. Гера ж в ответ, поразмыслив, вот что сказала:

«Знай, мы пришли, ни в руках твоих не нуждаясь, ни в силе!

Сыну лишь ты, не тревожа себя, отдай приказанье,

Чтобы Эитову дшерь он склонил полюбить Эзонида.

Если с ним сговорится она, ему благомысля,

То золотое руно, я мню, без труда он добудет,

С ним возвратится в Иолк, — она ведь хитра и лукава!»

90 Так говорила она. Отвечала обеим Киприда:

«Вас-то скорей, чем меня, он послушает, Гера с Афиной!

Может, в бесстыжих глазах у него, — ведь стыда он не знает, —

Будет хоть капля стыда, когда вас он увидит обеих.

Ну, а меня он не ставит ни в грош — дерзит и глумится.

Я была уж не прочь, возмущенная злом этим, вместе

С луком его заодно изломать и противные стрелы

Тут же пред ним. Ведь он пригрозил мне на днях, обозлившись,

Что, коль рук я держать от него вдалеке не желаю,

Воли гневу доколь не дает он, — раскаюсь в грядущем».

100 Молвила так. А богини, на то улыбнувшись, друг с другом

Переглянулись. Киприда же им сказала с печалью:

«Только смех возбуждает в других мое горе. Не след бы

Всем о нем говорить, — про себя его знать бы довольно.

Ныне ж, коль дело для вас, для обеих, желательно, надо

Вам порадеть: я сына смягчу, — он не будет ослушлив!»

Молвила так. Руки ее нежной коснулася Гера

И, улыбнувшись слегка, в свой черед ей так отвечала:

«Так уж исполни свое обещанье ты, Киферея,

Да поскорей, и как ты ни гневна на сына, его ты

110 Не раздражай и не злобствуй, — со временем лучше он станет».

Молвила, встала со стула, ей вслед поднялася Афина,

Обе в обратный путь пошли. Потом и Киприда

Тоже пошла по лощинам Олимпа на поиски сына.

Вскоре его в сторонке нашла в саду у Зевеса

Не одного: с ним был Ганимед, которого в небе

Вместе с богами Зевес поселил когда-то, прельщенный

Дивной его красотой. Играли они в золотые

Бабки, как то подобает мальчишкам, сходным по праву.

Бабок полную горсть, к груди ее крепко прижавши,

120 Левой рукою держал Эрот ненасытный, и прямо

Он во весь рост стоял, торжествуя, и милым румянцем

Рдели ланиты его. А товарищ на корточках рядом

Молча сидел, огорчен: у него лишь две бабки остались.

Бросил одну за другой, рассердившись на хохот Эрота,

Он, но и их потерял невдолге, как и все остальные.

Прочь смущенный пошел Ганимед с пустыми руками

И подходившей не видел Киприды. Она ж против сына

Стала и, щеку ему ущипнув, промолвила слово:

«Ты, несказанное зло, почему смеешься? Иль снова

130 Глупого ты обманул и нечестной гордишься победой?

Ну-ка, теперь ты мне услужи, сделай то, что велю я.

Диво-игрушку за то от меня ты в подарок получишь:

Зевсу ее смастерила кормилица Адрастея, —

Был он ребенком когда неразумным — в пещере Идейской, —

Быстро кружащийся мяч! Другого лучше подарка

Даже из рук Гефеста, пожалуй, ты не получишь.

Весь из колец золотых он сноровлен; двойные ободья,

Каждое вкруг охватив из колец, его обегают;

Швов незаметно совсем; поверх колец и ободьев

140 Пояс идет темно-синий; когда этот мяч ты подбросишь,

Он, как звезда, по воздуху след оставляет блестящий.

Мяч я тебе подарю, если дочь Эита стрелою

Ранишь и страсть ей внушишь к Язону. Но только не медли,

Ибо иначе моя благодарность тебе будет меньше!»

Молвила так, и ему эту речь было радостно слышать.

Выбросил бабки он все и обеими крепко руками

Стал за богини хитон там и сям, где придется, хвататься;

Мать умолял он, чтоб мяч отдала ему сразу, она же

Гладила щеки ему и, обняв, целовала и, нежным

150 Словом голубя его, отвечала сыну с улыбкой:

«Знай же не хуже, чем я, удержи это в милой головке:

Этот подарок тебе я вручу, и обмана не будет,

Если Эитову дочь своей ты поранишь стрелою».

Молвила; он же, собрав свои бабки и все сосчитав их,

Бросил все до одной на блестящее матери лоно.

Сразу колчан свой — стоял у него он к стволу прислоненным —

Через плечо на ремне золотом перекинул и гнутый

Лук он взял и пошел через Зевсов сад плодоносный.

Вышел затем за черту ворот небесных Олимпа.

160 Тут начинается спуск пологий с неба на землю;

Две небесных оси здесь высоко подъемлют вершины

Гор крутых, макушек земли; восходящее солнце

Утром отсюда льет лучей своих первых багряность.

Глубже, внизу, то земля живописная, грады людские,

Рек теченье святых по эфиру летящему богу

Видимы были, то скалы, вокруг же пучина морская.

Мужи-герои меж тем продолжали на судне беседу,

В заводи, в устье реки, таясь, как в засаде надежной.

Тут Эзонид с ними стал говорить, и они его речи

170 Тихо внимали, на месте своем оставался каждый.

«Други, — он молвил, — что мне по душе, то вам я открою,

Ну, а замысел мой утвердить — это вам подобает.

Общее дело у нас, — сообща мы его и обсудим.

Тот же, кто держит свой ум и совет про себя, — пусть он знает,

Что лишает один всю дружину возврата в отчизну.

На корабле вы с оружием все оставайтесь спокойно,

Я же к чертогам Эита пойду, прихвативши с собою

Фрикса сынов да еще, кроме них, двух товарищей верных.

И перво-наперво, словом его умягчив, испытаю,

180 Дать он захочет ли нам дружелюбно руно золотое

Или же нет, но презрит нас, на силу свою полагаясь.

Если из речи его мы поймем, что нас ждет неудача,

После обдумаем, в бой ли вступить с ним, или на помощь

Мысль нам иная придет, коль решим воздержаться от битвы.

Прежде же, чем испытаем мы слово, не должно насильем

Нам отнимать достоянье его, — нет, лучше намного

Будет попробовать прежде смягчить его душу речами!

Ведь не однажды в нужде то, что сила с трудом бы свершила,

Слово свершало легко, умягчая, как то подобало.

190 Некогда он приютил ведь и славного Фрикса, когда тот

Мачехи козней бежал и отца, что обрек его в жертву, —

Все — даже тот, кто предерзостней всех, — всегда почитают

И соблюдают Зевеса, гостей покровителя, волю».

Так он сказал, и одобрила речь Язона дружина,

И не нашлось никого, кто б иное советовать начал.

Фрикса сынов он подвигнул тогда идти за собою,

И Теламона и Авгия, сам же скипетр Гермеса

Взял, и все с корабля чрез тростник и стоячие воды

Вышли на сушу затем, где почва холмом поднималась, —

200 Местом Кирки то место звалось. Там росли в изобилье

Ивы речные одна близ другой, росли там и вербы.

А на верхних ветвях, привязаны вервием крепким,

Трупы висели. Еще и теперь ужасно для колхов

Трупы почивших огнем сожигать, не дозволено также

Им, мертвецов обрядив, насыпать над ними курганы, —

Крепко их завернув в сыромятные кожи воловьи,

Вешают трупы они на деревья вне города. Все же

С воздухом равную долю земля получает, — ведь в землю

Женщин они опускают. Таков там закон и обычай!

210 Гера, для путников дело благое замысля, по граду

Сразу густой напустила туман, чтоб дошли они тайно

Для многотысячной колхов толпы до Эита чертогов.

Но из равнины когда они прибыли к дому Эита

В город, то облако вмиг рассеяла Гера-богиня.

Стали пред домом они, дивясь и ограде владыки,

И широким вратам, и колоннам, что шли опояской

Тесно вкруг стен. Наверху же над домом карниз поднимался

Каменный, — был он на медных триглифах искусно прилажен.

Молча затем чрез порог перешли они. Неподалеку,

220 Словно в венце из зеленых листов, виноградные лозы

Ввысь поднимались и пышно цвели. А под ними четыре

Вечно журчащих ключа извивались. Вырыты были

Богом Гефестом они. Один из них млеком струился,

Бил другой вином, а третий — маслом душистым.

Тек четвертый водой, — нагревалась вода его сильно

При захожденье Плеяд,389 а при их восхожденье на небо

Светлая, словно кристалл, выбивалась из полой пещеры.

Вот сколько дивных чудес в чертогах китейца Эита

Ловкий в искусстве измыслил Гефест! Для него же потщился

230 Он и быков медноногих создать, и медные были

Пасти у них, и жгучий огонь они выдыхали.

Кроме того, смастерил он цельный плуг из железа

Крепкого Гелию в знак благодарности, ибо последний

Взял в колесницу его, утомленного битвой Флегрейской.390

Был во дворце посредине и двор, и на нем было много

Крепко сплоченных двустворных дверей и за ними покоев.

С той и другой же его стороны был портик красивый,

А по бокам с обеих сторон тянулся высоких

Горниц ряд; в одной, что всех прочих была превосходней,

240 Жил владыка Эит со своею супругой. В другой же

Сын помещался Эита Апсирт. Его породила

Нимфа кавказская (имя же ей было Астеродея)

Прежде, чем сделал Эит своею супругой Идию,

Младшую дщерь из рожденных Тефидою и Океаном.

Юные колхов сыны Фаэтоном391 прозвали Апсирта,

Ибо своей красотой средь всех выдавался царевич.

В прочих же горницах жили служанки и дщери Эита

Обе, Медея и с ней Халкиопа. Герои узрели,

Как из чертогов своих к сестре направлялась Медея.

250 Гера ее удержала в дому: бывала нечасто

Дома Медея дотоль, но бессменно в храме Гекаты

Службу несла, ибо жрицей она состояла богини.

Чуть лишь Медея увидела их — закричала. Услышан

Был Халкиопою крик. Побросали на землю служанки

Пряжу и шерсти клубки и, сколько их было, гурьбою

Бросились вон из палат. Узрев сыновей средь пришельцев,

В радости руки воздела свои Халкиопа. Сыны же,

Радости полны, ее обнимали, приветствуя нежно.

К ним Халкиопа с такой обратилась жалобной речью:

260 «Больше не будете вы, оставляя меня в небреженье,

Где-то блуждать далеко, — вернула судьба вас обратно!

Бедная я! По наказу отца, что за страсть обуяла

К Греции вас, где зло, невесть откуда, берется?

Он, умирая, наказом своим возложил мне на сердце

Злое горе! Зачем было плыть вам в град Орхомена,

Кто б ни был он, Орхомен,392 ради пышных богатств Афаманта,

Мать в одиночестве бросив на волю тоски и печали?»

Так говорила она. Эит вышел в двери последним,

Вышла вослед за Эитом сама супруга Идия,

270 Дочери голос услышав. И сразу наполнился шумом

Весь просторный чертог. Рабы разделывать стали

Тушу быка, иль дрова кололи медной секирой,

Иль для мытья на огне согревали воду, — без дела

Там ни один не сидел: все владыке царю угождали.

Тою порой прилетел через чистый воздух незримо

Злобный Эрот. Так в лугах на юных коров налетает

Овод, — его пастухи «коровьим слепнем» именуют.

Став под дверным косяком в притворе и лук свой согнувши,

Свежую вынул стрелу многостонную он из колчана,

280 Легкой стопою затем на порог с косяка ниспустился,

Зорко глазами водя и вплотную к Язону прижавшись,

На тетиву он зарубку стрелы наложил посредине

И, руками обеими лук напрягши сильнее,

Стрелкой в Медею попал. Онеменье ее охватило,

Он же обратно домой из чертога с высокою кровлей,

Громко смеясь, улетел. А стрела, вонзившись глубоко,

Прямо под сердцем у девы горела, как пламя. И часто

На Эзонида Медея блестящие взоры кидала,

Сердце в груди у нее тяжело волновалось, и в сладкой

290 Таяла муке душа, обо всем ином позабывши.

Как иногда, если вдруг к головне раскаленной подкинет

Сучьев работница, что занимается пряжею шерсти,

Сидя вблизи очага, в заботе о том, чтобы ночью

В доме огонь не погас, а пламя, занявшись от малой

Той головни, сжигает дотла все сучья сухие,

Так у Медеи, под сердцем ее притаясь незаметно,

Грозный Эрот запылал. Цвет ланит ее нежных менялся,

И против воли ее то бледнели они, то краснели.

После того как еду для гостей приготовили слуги,

300 Гости же сами горячей водою омыться успели,

Душу свою усладили они и питьем и едою.

Следом владыка Эит сыновей своей дочери начал

Спрашивать, к ним обращаясь к обоим с такими словами:

«Вы, сыновья моей дщери и Фрикса, которого выше

Всех чужестранцев других почитал у себя я в чертоге,

Что ж это в Эю обратно вернулись вы? Или какое

Лихо, хотя и спаслись вы, ваш путь посреди надломило?

Я говорил, — вы не вняли мне! — что бесконечна дорога.

Это узнал я однажды, по свету кружа в колеснице

310 Гелия в день, когда мой отец в Гесперийскую землю393

Кирку, сестру мою, вез. И дошли до земли мы Тирсенской,

До берегов ее тех, где сестра обитает поныне,

Дальнего дальше от нас, от Колхидской земли. Но какая

Сладость в рассказе моем? Вы о том нам поведайте ясно,

Что приключилось в пути, кто те, что приехали с вами,

Где, на месте каком с корабля вы долбленого вышли?»

Так он спросил, и ему, упреждая братьев, ответить

Арг поспешил, боясь за дружину героя Язона,

Ласковой речью такой (он был старше братьев годами):

320 «Скоро, Эит, наш корабль уничтожили сильные вихри,

Нас же, к доскам корабельным прижавшихся в страхе, на берег

Острова бога Ареса морские закинули волны

Темною ночью. Какой-то нам бог был спасителем, видно!

Ведь не гнездятся уж больше на острове этом безлюдном

Птицы Ареса, как прежде, и мы ни одной не встречали.

Эти вот самые люди прогнали их, выйдя на берег

Со своего корабля за день лишь до нас, удержал же

Этих людей, пожалев нас, иль Зевс-промыслитель, иль случай.

Ибо и пищею вдоволь и платьем они нас снабдили

330 Сразу, как только услышали Фрикса славное имя

И твое имя, Эит. Ведь к тебе плывут они в город!

Если же хочешь узнать, зачем, от тебя я не скрою:

Этого мужа желая изгнать далеко из отчизны

И достоянья лишить, потому что всех Эолидов

Мощью он превзошел, некий царь повелел, чтобы ехал

Он непременно сюда; говорил, будто сам не уйдет он

От душепагубной мести и гнева сурового Зевса, —

Бог покарает за грех нестерпимый, содеянный с Фриксом,

Всех Эолидов, пока руно не вернется в Элладу.

340 Им Афина Паллада корабль создала, не похожий

На корабли, что себе созидают смертные колхи

И из которых был наш наихудшим. Его без труда ведь

Жадные волны и ветер разбили. А этот гвоздями

Держится крепко, хоть все на него бы обрушились бури,

Он и по ветру бежит, бежит и когда мореходы

Гонят упорно его, налегая руками на весла.

Из Панахеи собрав на корабль наилучших героев,

Муж этот прибыл к тебе, в твой град после долгих блужданий

По городам и пучинам, надеясь, что выдашь руно ты.

350 Как ты решишь — так и будет! Пришел он не с тем, чтобы к силе

Рук прибегать. Нет, готов он тебе за подарок достойным

Даром воздать, услыхав от меня, что доныне враждебны

Все савроматы394 тебе: он под скипетр твой их повергнет.

Если же ты, наконец, желаешь имя и племя

Знать пришельца, тебе я все изложу по порядку.

Тот, ради коего все собрались из Эллады герои,

Сыном Эзона, Язоном зовется и внуком Крефея.

Если ж доподлинно он происходит из рода Крефея,

Родственником по отцу и нам приходиться он должен.

360 Были ведь оба, Крефей с Афамантом, сынами Эола,

Фрикс же в свой черед Афаманта был сын Эолида.

Этот муж, — о других ты слыхал ли Солнца потомках? —

Авгий. А вот пред тобой Теламон, рожденный Эаком

Славным, который и сам, как ты знаешь, рожден был Зевесом.

Также Язона друзья остальные, что в путь с ним пустились, —

Или бессмертных сыны, или внуки тех же бессмертных».

Вот что поведал Арг. Но царь был разгневан той речью,395

Слыша ее, и от бешенства грудь у него поднималась,

И под бровями огнем горели грозные очи,

370 Так он промолвил в сердцах, на детей Халкиопы разгневан

Больше всего, ибо мнил, что приплыл ради них чужеземец:

«Ну-ка, бесстыдные, прочь с моих глаз убирайтесь скорее!

Козни оставьте, покиньте наш край и плывите обратно, —

Фрикса наследья, руна злополучного, вам не увидеть!

Не за руном из Эллады сюда вы так скоро приплыли, —

Нет, вы за скиптром пришли, вы явились за царскою властью.

Если бы вы перед тем от моей не вкусили трапезы,

Я б, языки вам отрезав и обе руки отсекши,

Ноги оставил одни и отсюда обратно отправил,

380 Чтобы набеги свершать вам было впредь неповадно.

А на бессмертных богов чего только вы не налгали!»

Так раздраженный он молвил. Вскипело в груди Эакида

Гневное сердце сильней. Душа в нем уже порывалась

Грозное слово промолвить в ответ. Но сказать ему не дал

Сам Эзонид, что, его упредив, ответствовал кротко:

«Воли себе ты, Эит, не давай перед нашей дружиной.

Прибыли, правда, к тебе мы в город не зря, и опять же

Не из корысти какой. Кто дерзнул бы по морю столь долгий

Путь добровольно пройти, чтоб чужое присвоить? Меня же

390 Злая толкнула судьба и владыки безбожного воля!

Милость просящим яви, а я пронесу по Элладе

Вечную славу твою. И мы наперед уж готовы

Делом Ареса воздать за услугу тебе хоть сейчас же,

Жаждешь ли ты савроматов иль племя какое иное

Силой заставить жезлу твоему подчиняться покорно».

Молвил он так, улещая Эита ласковой речью.

Сердце в груди у царя волновалось мыслью двоякой:

Сразу ль напавши на них, на месте всех изничтожить,

Или ж их силу сперва испытать. Эта мысль показалась

400 Лучшей ему и, прервав его речь, сказал он Язону:

«Странник, зачем же тебе обо всем говорить так пространно?

Если и вправду ваш род от богов, если мне не уступишь

Ты ни в чем, явившись сюда за чужим достояньем, —

Дам золотое руно увезти, как того ты желаешь,

Но испытаю сперва. К храбрецам не столь я завистлив,

Как тот владыка в Элладе, про коего вы говорили.

Мощь и отвагу твою испытаю я подвигом трудным, —

Как он ни страшен, свершаю его я своими руками!

Двое быков у меня на равнине Ареса пасется, —

410 Два медноногих быка, изо рта выдыхающих пламя.

Их под ярмо подведя, я гоню их по ниве Ареса

Четырехдольной. Но вплоть до межи подняв ее плугом,

В борозды я, как посев, на семя Деметры бросаю,

Зубы страшного змея; на ниве из них прорастают

Воинов меднодоспешных тела. Но, копьем поражая,

Их низлагаю, когда на меня они все ополчатся.

Я на заре запрягаю быков, а вечерней порою

Жатву кончаю. Так вот, если ты совершишь этот подвиг,

В тот же день золотое руно увезешь для владыки.

420 Прежде ж его не отдам, и не думай. Позорно, коль будет

Славный доблестью муж уступать слабейшему мужу».

Так он сказал, а Язон, глаза потупивши долу,

Молча безгласный сидел, из беды не видя исхода.

Долгое время то так, то сяк он думал, не в силах

Смело согласие дать, ибо пагубным дело казалось.

Так наконец отвечал он Эиту уклончивой речью:

«Много препон, и по праву, Эит, предо мною ты ставишь.

Но потому, как бы ни был тот подвиг труден, дерзну я

Выполнить все, пусть судьба даже смерть мне пошлет. Ведь на свете

430 Нет ничего для людей неизбежности горше, той самой,

Что и меня к вам подвигла прийти по желанью владыки».

Так с безнадежностью в сердце сказал он Эиту. Эит же

Словом жестоким ему, пребывавшему в горе, ответил:

«Что же, иди к дружине теперь, коль на подвиг решился.

Если же ты иль ярмо на быков наложить побоишься,

Или же в страхе отступишь пред гибель несущим посевом,

Сам обо всем позабочусь тогда, чтобы в страхе зарекся

В будущем всякий другой посягать на сильнейшего мужа».

Так он с презреньем сказал. А Язон с высокого кресла

440 Встал, и с ним Теламон и Авгий. Вышел за ними

Арг, — но один, ибо братьям успел он кивнуть головою,

Чтобы остались они. И пошли из чертогов герои,

Сын Эзона средь них выдавался всех больше, блистая

Стройностью и красотой. На него украдкой смотрела

Из-под блестящей фаты неотрывно Эитова дева,

Сердце ей жгла тоска, и мысль, словно плавно скользящий

Сон, устремилась вослед уходящему юному мужу.

А герои меж тем удрученные вышли из дома,

И, опасаясь навлечь Эита гнев, Халкиопа

450 В свой поспешила чертог удалиться вместе с сынами.

Также пошла и Медея к себе. Ей на ум приходило

Много такого, о чем побуждают нас думать Эроты —

Все, что видала она, пред очами снова витало:

Сам он, каким был тогда, и в какое одет был он платье,

Что говорил, и как на кресле сидел, и как вышел

Он из дверей. И в тревоге казалось ей, что едва ли

Сыщется равный ему герой; в ушах раздавался

Голос его и сладкие речи, что им говорились;

И трепетала она, что загублен он будет быками

460 Или Эитом самим; и по нем причитала, как будто

Был он почившим уже, и струились от жалости к мужу

И от тревоги у ней по ланитам отрадные слезы.

Тихо сетуя, молвила вслух она слово такое:

«Ах, почему эта скорбь меня, несчастную, мучит?

Лучше ли, хуже ли он других героев, — но если

Должен погибнуть он, пусть погибает. О, если б он спасся!

О Персеида,396 богиня-владычица, так пусть и будет!

Пусть он вернется домой, избежавши участи горькой.

Если ж ему суждено от быков погибнуть, то пусть он

470 Знает, что доле его печальной я рада не буду!»

Сердце девы пока сокрушали такие заботы,

Вышли герои, толпу за собой и город оставив,

Той же дорогой, какой сюда из равнины явились.

Арг обратился тогда к Эзониду с такими словами:

«Ты, Эзонид, отринешь совет, который подам я,

Но в неудаче не след нам от всех отступаться попыток.

Сам ты и прежде слыхал от меня, что некая дева

Здесь, научаема дщерью Персея Гекатой, колдует.

Если б ее убедить удалось, то, я мню, не придется

480 Нам опасаться, что сломлен ты будешь в борьбе. Но боюсь я,

Что в этом деле, пожалуй, мне мать не придет на подмогу.

Все же вернусь-ка обратно домой, чтоб склонить ее просьбой, —

Общая нынче нависла над всею дружиной погибель».

Так он сказал, благомысля. А вот что Язон ему молвил:

«Друг мой, коль это тебе по душе, я помехой не буду.

Что же, иди во дворец и попробуй разумною речью

Мать ты свою преклонить. Но скажу: на спасенье надежда

Не велика, коль в отчизну возврат мы женам вверяем».

Так он сказал. Добралися они до заводи быстро.

490 Их пред собой увидав, с весельем расспрашивать стали

Все друзья, но в ответ Эзонид промолвил печально:

«Други, суровый Эит на нас разгневался сердцем…

Но если я говорить обо всем вам начну, иль подробно

Спрашивать станете вы, то, пожалуй, конца тут не будет.

Он нам на просьбу сказал, что на поле Ареса пасутся

Два медноногих быка, изо рта выдыхающих пламя.

Четырехдольную ниву на них он вспахать заставляет,

Даст и посев из змеиных зубов, взойдет же то семя

Порослью меднодоспешной мужей землеродных; и нужно

500 Их в тот же день истребить. И я — ибо лучше придумать

Больше не мог ничего — на это пошел без отказа».

Так он сказал. Безнадежным для всех показался тот подвиг.

Долго в молчанье, в безмолвье смотрели они друг на друга.

Их и беда и унынье гнели. Наконец, ободрившись,

Слово такое промолвил Пелей, обращаясь к героям:

«Время обдумать, как нам поступить! Не надеюсь я, чтобы

Столько же пользы доставил совет, сколько рук наших крепость.

Если ты вправду Эита быков подвести под запряжку

Мыслишь, герой Эзонид, и берешься за эту работу,

510 То обещанье свое ты сдержи, но блюди осторожность.

Если ж твой дух не вполне на твою полагается доблесть,

Ты ни сам не спеши, ни другого кого из героев

Не намечай на замену. Тебе я того не дозволю,

Ибо погибель других для меня будет горем тягчайшим».

Так говорил Эакид. Взволновалась душа Теламона.

Прянул он вмиг: не сиделось ему. А третьим за ними

Ид горделивый восстал, поднялись сыновья Тиндарея

Оба, и вслед Ойнеид (среди молодежи считался

Мужем он равным, хоть первым пушком еще не покрылись

520 Щеки его): столь гордился в душе он грозною силой.

Прочие, им уступив, молчанье хранили. Тотчас же

Арг обратился ко всем, кто стремился к подвигу жадно:

«Други, об этом потом будет речь. А пока я считаю,

Что кое в чем пригодится для вас моей матери помощь.

И потому, хоть вы пылом полны, ненадолго останьтесь

При корабле, как и раньше. Порой ведь сдержать себя лучше.

Чем, пренебрегши собой, предпочесть жестокую гибель.

Там в чертогах Эита взрастает некая дева, —

И научила богиня Геката ее в совершенстве

530 Зелья варить из всего, что земля производит и море:

Ими смягчить она может огня неустанного пламя,

Шумное вмиг задержать струенье рек и потоков

Или пути преградить и священной луне, и светилам.

Вспомнил о ней я, когда из дворца мы сюда по дороге

Шли, и подумал, не мать ли моя, сестра ей родная,

Сможет ее преклонить нам помочь в борьбе предстоящей.

Если же это и вам по душе, то, конечно, пошел бы

Ныне же я с корабля обратно к чертогам Эита —

Сделать попытку. И, может быть, бог той попытке поможет».

540 Молвил. И знаменье им благосклонные боги послали, —

Робкая тотчас голубка, от ястреба силы спасаясь,

Вся трепеща, с высоты на грудь Эзонида упала,

Ястреб же рухнул на хвост кормовой корабля.

И немедля Мопс прорицанье изрек, промолвив слово такое:

«Други, по воле богов явилось вам знаменье это,

Лучшее только одно можно дать ему толкованье:

К деве должны приступить вы с речами и хитрость любую

В ход пустить. Я мню, что она наших просьб не отринет,

Если и вправду Финей нам прорек, что одна лишь Киприда

550 Даст в отчизну возврат. Ведь та, что смерти избегла,

Нежная птица — ее. И как по той птице вещает

Сердце в груди у меня, так в точности все пусть и будет!

Ныне же, други, Киприду призвав, да на помощь нам снидет,

Вы, ни минуты не медля, последуйте Арга советам».

Молвил, и вся молодежь согласилась, речи Финея

Вспомнив. Один только Ид Афареев с места поднялся,

Громким голосом в гневе он выкрикнул слово такое:

«Горе! Ужели пришли мы сюда, уподобившись женам,

560 Коль призываем Киприду, чтоб стала помощницей нашей,

А не великую мощь Эниалия?397 Вы, на голубок

И ястребов обращая свой взор, от борьбы отвратились?

Сгиньте! Отныне не дело войны пусть заботой вам будет,

А обольщенье девиц бессильных жалобной речью».

Так он в гневе сказал. Зашумели товарищи глухо,

Но никто не дерзнул супротивное вымолвить слово.

Гневный, опять он на место воссел, а Язон к молодежи,

Душу свою подстрекая, с такой обратился речью:

«Арг пусть отправится в путь с корабля, если всем так угодно,

Мы же, подняв из реки, привяжем теперь уж открыто

570 К суше причал корабельный. Ведь ныне нам больше не надо

Прятаться здесь и таиться, пред битвой возможною в страхе».

Так он сказал и немедля отправил Арга, чтоб снова

Быстро вернулся он в город. А те, что на судне остались,

Вытащив якорный камень, по слову Язона, на веслах

Вышли из заводи, чтобы причалить поблизости к суше.

Тотчас владыка Эит созвал на собрание колхов,

Там, где вдали от дворца и раньше они собирались.

Царь, несказанные ковы и муки минийцам готовя,

Всем обещал, что как только быки растерзают на части

580 Мужа, что взял на себя исполненье тяжелого дела,

То, на лесистом холме дубовую вырубив чащу,

Вместе людей и корабль он сожжет, чтобы все искупили

Буйную дерзость свою, кто затеял преступное дело.

И Эолида бы Фрикса, как тот ни желал, ни стремился,

Он никогда бы не принял в чертоги, под кров свой, хоть прочих

Странников тот превзошел и кротостью и богочестьем,

Если бы, бога Гермеса послав ему вестником с неба,

Зевс не велел, чтобы Фрикса он принял к себе, как родного.

Что ж до разбойников тех, что в землю его заплывают,

590 Без наказанья, сказал он, они пребудут не долго,

Те, что к чужому добру протягивать руки привыкли,

Тайные ковы ковать в тишине и затем на жилища

Пастырей мирных творить гудящие шумом набеги.

А про себя он решил, что достойною карой отплатит

Детям Фрикса за то, что людей злоумышленных к деду,

С ними вернувшись, они привели, чтоб его без помехи

Чести и скиптра лишить, и припомнил, как вещее слово

Он от отца своего, от Гелия, некогда слышал, —

Что опасаться он должен обмана, и козней лукавых,

600 И многовидного горя, и зла от своих же потомков.

Вот почему и послал в долгий путь он в Ахейскую землю

Фрикса сынов по желанию их, по отцову наказу.

Он дочерей не страшится ничуть и сына Апсирта, —

Страха в нем нет, что против него они злое замыслят:

Зло для него таится в одних сыновьях Халкиопы.

И несказанное дело вершить приказал он селянам

В гневе: с угрозой велел сторожить и корабль и героев,

Чтобы из них ни один не избегнул участи горькой.

В дом Эита меж тем воротился Арг и речами

610 Разными стал уговаривать мать, чтобы им на подмогу

Та умолила Медею прийти. И сама Халкиопа

Уж помышляла о том. Только страх ей сдерживал душу,

Что иль судьбе вопреки понапрасну смягчать она станет

Деву, пред гибельным гневом отца трепетавшую, или,

Если та внемлет мольбе, все дело выйдет наружу.

Ночью Медею, едва она к ложу приникла, глубокий

Сон от скорбей отрешил. Но ее, огорченную, стали

Сразу манить и дразнить сновиденья обманные, злые.

Снилось ей: чужестранец за подвиг взялся богатырский

620 Не потому, что овна руно увезти он желает,

И что совсем не за этим ко граду Эита поспешно

Прибыл герой, но лишь для того, чтоб ввести ее в дом свой

Юной супругой. И дальше казалось ей, будто с быками

Бьется она сама и труд легко совершает,

Но что родные ее не хотят исполнять обещанья,

Так как быков запрягать ему самому, а не деве

Велено было. И вот началась обоюдная ссора

Между отцом и гостями. И спор решить поручили

Ей, чтобы все, как она направит разумом дело,

630 Было; родных не щадя, предпочла она чужестранца,

Тех же безумная скорбь обуяла, и громко вскричали

В гневе они. А ее, чуть лишь крик раздался, покинул

Сон, и в страхе вскочив, оглядывать стала Медея

Стены светлицы, и лишь постепенно в себя приходило

Сердце в груди у нее, и громко дева сказала: «Бедная я!

Эти страшные сны, как они напугали!

Я опасаюсь, чтоб тяжкого зла нам прибытье героев

Не принесло. У меня же за гостя волнуется сердце!

Пусть там вдали у себя на ахейской он женится деве,

640 Мне же девство мое и родные мои остаются!

Дерзкое сердце смирив, без сестры ни за что я не буду

Делать попыток. Быть может, сама начнет Халкиопа

Помощи нашей просить, о своих сыновьях сокрушаясь.

Это в груди бы моей и боль и скорбь угасило».

Молвила, встала она и дверь отворила светлицы,

Полуодета, босая. И страстно идти ей хотелось

В терем к сестре, и она за порог на шаг уж ступила,

Но задержалась и долго стояла у входа в светлицу, —

Стыд ей идти не давал, — и затем повернула обратно,

650 К выходу снова пошла, и внутрь опять отступила.

Так бесполезно туда и сюда ее ноги носили, —

Только лишь сделает шаг — и стыд толкает обратно,

Стыд удержит — а дерзкая страсть идти заставляет.

Трижды пыталась идти — и трижды сдержалась; в четвертый

Раз вернувшись назад, на ложе ничком она пала.

Как в терему молодая жена по муже цветущем

(Отдал ее за него иль отец или братья) рыдает,

И ни с одной из прислужниц делиться горем не хочет,

Ибо разумность и стыд ей мешают, но тайно горюет,

660 Зная, — что мужа сгубила судьба; надеждами оба

Не насладились еще, и она, хоть терзается скорбью,

Слезы в молчании льет, взирая на ложе пустое,

Дабы не стали смеяться над ней пересмешницы жены, —

Так же Медея в тот час рыдала. Но тут подглядела,

Как она плачет, случайно идущая мимо служанка,

Девушка юная, — та, что за ней постоянно ходила, —

И Халкиопе о том возвестила немедля. Сидела

Та с сыновьями, вся в думы уйдя, как сестру умолить ей.

Все ж равнодушной она не осталась, когда от служанки

670 Слово нежданное вдруг услыхала, но в страхе, поспешно

Бросилась прямо из терема в терем к сестре, где лежала

В скорби глубокой она, ланиты терзая руками.

И, увидав, что слезами полны ее очи, сказала:

«Горе мне, о Медея, почто проливаешь ты слезы?

Что приключилось? Душою твоей что за скорбь овладела?

Или ниспосланный богом недуг по членам блуждает,

Иль от отца услыхала ты грозное слово какое

И обо мне, и о детях моих? Ни отчего дома

Лучше бы мне не видать, ни города, но в отдаленье

680 Жить где-нибудь на земле, где б и имени не было колхов».

Так говорила она. А у той покраснели ланиты,

Долго ей девственный стыд мешал отвечать, как хотелось.

То уж на самый конец языка поднималося слово,

То в глубочайшую глубь груди отлетало обратно;

С милых уст не однажды оно прозвучать собиралось, —

Но прозвучать не могло. Наконец промолвила дева

Слово лукавое, ей внушенное дерзким Эротом:

«За сыновей за твоих, Халкиопа, волнуется сердце, —

Как бы отец наш и их не сгубил с чужестранцами вместе!

690 Только что краткой дремотой забылась я и такие

Страшные видела сны! Пусть сбыться им бог не дозволит!

Пусть не коснется тебя печаль и кручина о детях!»

Так говорила она, пытая сестру, не начнет ли

Первою та умолять, чтоб она помогла ее детям.

А Халкиопа при слове таком — нестерпимою скорбью

Дух захлестнуло у ней от страха — так отвечала:

«Я и сама, поразмыслив об этом, к тебе обращаюсь

С просьбой, не можешь ли помощь какую, придумав, наладить,

Но поклянись и Ураном и Геей, что все, что скажу я,

700 В сердце своем сохранишь и мне соучастницей будешь.

Я заклинаю тебя богами, тобой и родными,

Сделай, чтоб мне не пришлось погибших жалкою смертью

Видеть сынов! Иль вместе с детьми я умру и в грядущем

Буду являться тебе из Аида Эринией грозной!»

Молвила так, и обильные слезы у ней полилися.

Снизу колени Медеи она обхватила руками,

Голову ей опустила на грудь, и тогда они обе

Жалобный подняли плач одна за другой. И пронесся

Нежный по горнице звук: то они в печали рыдали.

710 С грустной речью к сестре обратилась первой Медея:

«Бедная! Что мне за зелье сготовить? Вот ты о проклятьях

И об Эриниях злых говоришь мне! О, если б под силу

Было мне всех твоих сыновей из опасности вырвать!

Колхов страшнейшую клятву, которой меня заставляешь

Клясться, я дам: пусть знает Уран и лежащая ниже

Гея, праматерь богов, что, насколько мне силы достанет,

Я порадею тебе, раз ты просишь, во всем, что возможно».

Молвила. А Халкиопа такой ответила речью:

«А для пришельца — и он ведь в беде — не дерзнешь ли какую

720 Хитрость придумать иль дать совет в этом деле нелегком

Ради моих сыновей? По его поручению прибыл

Арг, побуждая меня попытать, не окажешь ли помощь, —

Идя к тебе, я пока что его у себя задержала».

Так говорила она. У Медеи запрыгало сердце

Радостно. Ярким румянцем покрылась нежная кожа

И от восторга в глазах потемнело. В ответ она молвит:

«Я, Халкиопа, для вас все, что вам по сердцу придется,

Сделаю. Пусть для меня не сияет больше денница,

Пусть лишь недолго меня живою видеть ты будешь,

730 Если что-либо дерзну я души твоей выше поставить

Или твоих сыновей, — для меня они братья родные,

Сверстники мне и племянники милые. Я и сама ведь

Прямо скажу, не только сестра для тебя, но и дочка:

Ибо меня, как своих сыновей, вскормила ты грудью,

Крошкой когда я была, — часто мать мне про то говорила!

Выйди теперь и услугу мою прикрывай ты молчаньем,

Чтобы тайком от отца я могла обещанье исполнить.

А на заре принесу от быков в храм Гекаты я зелье

[Чтоб его гостю снести, из-за коего брань возгорелась]».398

740 Тут из светлицы ушла Халкиопа и детям про помощь,

Что обещала сестра, поведала. Снова Медею,

Чуть лишь осталась одна, и стыд и страх охватили:

Как против воли отца на такое пошла она дело?

Ночь наступила меж тем и на землю мрак опустила.

На Орион, на Гелику глядели в морях мореходы

С быстрых судов. В этот час начинает и сторож и путник

Жаждать сна; даже к датери, малых детей потерявшей,

Крепкий нисходит сон и смежает усталые вежды.

Не было слышно по городу лая псов; многозвучный

750 Говор затих; молчалив был ночи мрак непроглядный.

Только Медея не в силах сладким сном позабыться:

Страсть к Эзониду в душе у нее пробуждала заботы.

Страшны ей были быки и сила их, от которой

Должен злосчастный герой погибнуть на ниве Ареса.

Сердце в груди у нее от волненья часто стучало,

Словно как солнечный луч, отраженный водой, что в подойник

Только что налили, или в котел, по горнице дома

Прыгает взад и вперед и в стремительном круговращенье

Носится с места на место, туда и сюда устремляясь,

760 Так и в девичьей груди, трепеща, волновалося сердце;

Слезы лились из очей от жалости, и непрестанно

Мучила скорбь и по телу огнем разливалась, внедряясь

В нежные жилы и в нижнюю часть головы399 до затылка,

Там где всего ощутимее боль, едва лишь Эроты

Неутомимые в сердце людское забросят кручину.

То говорила она про себя, что волшебное зелье

Даст, то опять, что не даст, но и жить не останется тоже,

И через миг, что и зелья не даст, и сама не погибнет,

Но что спокойно сносить судьбу свою скорбную будет.

770 Села на ложе потом и в сомненье так говорила:

«Справа беда и слева беда! Что ж мне делать, несчастной?

Выхода ум не отыщет никак, и сил не хватает

Муку избыть, которая жжет меня непрестанно!

О, если б легкой стрелой меня Артемида сразила,

Прежде чем я узрела его, чем сыны Халкиопы

В землю ахеян отплыли. Оттуда привел чужеземцев

Бог ли, Эриния ль нам на печаль и на многие слезы.

Пусть он погибнет в бою, если гибель на ниве судила

Злая судьба! Как смогу я тайком от родных изготовить

780 Зелье ему? И с какими я к ним обращуся словами?

Хитрость какая, какое коварство тогда мне поможет?

Или к нему подойти, одного, без друзей, повидать мне?

Жалкая я! Нет надежды на то, что, когда он погибнет,

Я отдохну от скорбей. Нет, тяжкое горе нахлынет

Чуть лишь он жизни лишится. Так прочь, девичья стыдливость

Блеск моей жизни, прости! Пусть, моим измышленьем спасенный,

Он невредимым уедет туда, куда сердце запросит.

Я же в тот самый день, как свершит он подвиг свой трудный,

Смерть готова принять, иль повесившись в горнице дома,

790 Или же зельем себя опоив, разрушающим душу.

Но и по смерти меня осыпать насмешками будут,

Будет весь город кричать о горькой доле Медеи,

И, на устах мое имя неся, колхидские жены

Будут одна за другой измываться над тою несчастной,

Что, все заботы отдав иноземному мужу, погибла

И опозорила дом и родных любострастью в угоду.

Есть ли на свете позор, что моим позором не будет?

О, моя злая судьба! Насколько было бы лучше

Нынче же ночью здесь в чертоге жизнь оборвать мне

800 Смертью нежданной и так избежать обличений постыдных

Прежде, чем дело свершу несказанное, полное срама».

Молвила так, и к ларцу подошла, где у ней находилось

Много целебных и душу снедающих трав. На колени

Ларчик поставив, рыдать она стала, и, не преставая,

Грудь орошала слезами себе, и текли в изобилье

Слезы у ней, горевавшей о доле тяжелой. Хотела

Душу губящие травы она отобрать, чтоб вкусить их.

Вот уж ремни разрешать у ларца она стала, желая

Травы оттуда достать, злополучная, но ниспустился

810 Лютый страх пред Аидом внезапно на душу Медеи.

В оцепенении долго она пробыла. Представлялись

Ей то и дело заботы, отраду дающие жизни.

Вспомнились радости ей, что бывают порой у живущих,

Вспомнила — дева сама — и круг отрадный ровесниц.

Солнца свет ей отраднее стал, чем прежде казался,

Правильно если она обо всем пережитом судила.

Снова на землю с колен опустила свой ларчик Медея,

Помыслы, думы ее, изменясь по внушению Геры,

Уж не двоились. Она ждала лишь восхода денницы

820 Чтобы, едва засияет она, волшебное средство

По обещанию дать и лицом с ним к лицу повстречаться.

Часто затворы с дверей поднимала она, чтоб увидеть,

Брезжит ли свет. И желанное ей вдруг метнула сиянье

Эригенея, и вмиг движеньем наполнился город.

Арг своим братьям велел на месте остаться покуда,

Дабы следили за тем, что замыслит и сделает дева,

Сам же опять, отделившись от них, к кораблю возвратился.

Дева, едва увидав сиянье первое утра,

Пряди русых волос убрала своими руками,

830 Ибо у ней, растрепавшись, они небрежно висели;

Щеки она освежила затем; благовонною мазью

Начисто тело натерла; оделась в прекрасное платье,

Что на застежках, красиво изогнутых, крепко держалось,

Голову дивную белой, сребристой фатою накрыла.

С места на место она ходила по горнице долго,

Скорби забвенью придав, и те, что уже предстояли,

Страшные, так же и те, что должны народиться в грядущем.

Вот приказала служанкам она — двенадцать их было,

Ночь проводивших в сенях ее благовонной светлицы,

840 Сверстниц Медеи, что ложа еще не делили с мужами —

Мулов как можно поспешней запрячь в колесницу ей, дабы

Быстро они отвезли ее в храм дивнозданный Гекаты.

Начали тут для Медеи служанки повозку готовить,

Тою порой из резного ларца Медея достала

Зелье, — оно, говорят, «Прометеевым цветом» зовется.

Если кто-либо, склонив единородную Деву

Жертвой, свершенной в ночи, тем зельем тело омоет,

Ни для ударов железа не может он быть уязвимым,

Ни пред пылающим он не отступит огнем. Но и силой

850 Будет в тот день он и мощью своей пред всеми отличен.

Вырос впервые тот цвет, когда проливалась по капле

Там на Кавказских горах орлом-кровопийцей на землю

Кровь Прометея-страдальца, бессмертная красная влага.

В локоть длиной произрос цветок из влаги из этой,

На корикийский шафран вполне своим цветом похожий,

Стеблем двойным вознесен. Глубоко в земле притаился

Корень, подобный куску кровавого мяса и полный

Сока (похож он на сок темноцветный горного дуба).

Сок собирала для чар в ракушку каспийскую дева,

860 Семь раз омывши себя водой, неустанно текущей,

Семь раз призвавши Бримо,400 что юношей бодрых питает,

Мертвых царицу, Бримо подземную, ночью что бродит,

Мрачною ночью призвав, одетая в темное платье.

Рев прокатился под черной землей, содрогнувшейся в муках,

В миг, когда корень титана был срезан, и стоном ответил

Сам Япета сын, от боли душою слабея.

Вынувши зелье, Медея его в благовонный вложила

Пояс, что был у нее вкруг персей прекрасных повязан.

Выйдя из двери, на быстрой она поместилась повозке,

870 Вместе же с нею и две с двух сторон поместились служанки.

Вожжи и бич превосходной работы взяла она в руку

Правую и понеслась по городу. Сзади служанки

Все остальные бежали, держась за кузов повозки,

Вдоль по широкой дороге ей вслед. На бегу поднимались

Легкие полы хитонов у них до колен белоснежных.

Так иногда, в тихоструйных Парфения водах омывшись,

Или в волнах Амниса-реки, Летоида несется,

На золотой колеснице своей поместившись, влекомой

Быстрых оленей упряжкой; летит по холмам и по кряжам

880 Издалека, чтобы жертвы приять, обильные туком,

Следом же спутницы нимфы несутся, — одни собралися

К ней возле самых истоков Амниса, другие пристали

На изобильных ключами горах и в чащобах; а звери

Ластятся с визгом, исполнены страха перед нею, идущей, —

Так же Медея по граду неслась, и все расступались

Люди пред нею и взор отводили от дочери царской.

Сзади остались когда дивнозданные города стогны

И, по равнине проехав, достигла храма Медея,

Быстро сошла она наземь с прекрасноколесной повозки

890 И служанкам своим такое промолвила слово:

«Грех я свершила, подруги, большой, — не почуяла вовсе,

Что на мужах иноземных, в стране пребывающих нашей,

Божье проклятье лежит. Смятением город охвачен.

Вот почему ни одна из женщин сюда не явилась,

Что собирались толпой здесь прежде каждое утро.

Но, коль пришли мы сюда и никто не придет посторонний,

Сердце, давайте, насытим-ка вволю приятною песней

И, в шелковистой траве набрав цветов покрасивей,

После, в удобный нам час, вернемся домой мы спокойно.

900 Вы же, помимо того, и с пользой вернетесь не малой,

В нынешний день, коль замысел мой по душе вам придется.

Арг меня речью своей улещал, а равно Халкиопа —

Но, услыхавши про это из уст моих, втайне держите

Всё про себя, чтоб до слуха отца не дошло мое слово! —

Оба велят чужака, что с отцом о быках сговорился,

Вызволить, дар от него получив, из опасного дела.

Я их одобрила речь, и ему самому приказала,

Чтоб на глаза он явился ко мне, но один, без дружины,

Дабы могли меж собой разделить мы дары его, если

910 Их принесет он, в отплату же дать позловреднее зелье.

Вот почему, как придет он сюда, вы держитесь подальше».

Так говорила, и всем по душе был тот замысел хитрый.

Сразу меж тем Эзонида отвел от товарищей прочих

Арг, как только от братьев своих про Медею услышал,

Что на заре поспешила она ко храму Гекаты,

И чрез равнину повел он Язона, и шел вместе с ними

Мопс Ампикид, толковавший искусно птиц появленье,

Столь же искусно советы благие идущим дававший.

Не было мужа вовек средь героев, в прежние годы

920 Живших, — всех, сколько их ни родил Зевес-громовержец,

Или от крови других бессмертных богов ни возникло, —

Кто бы сравнился с Язоном, каким супруга Зевеса

Сделала нынче его, — и на взгляд и речами прекрасным.

И, на него озираясь, товарищи даже дивились:

Так он красою сиял! И в пути веселился душою

Сам Ампикид, ибо он наперед обо всем догадался.

Есть по пути на равнине, совсем недалёко от храма,

Тополь сребристый, покрытый густой кудрявой листвою,

Часто на сучьях его ютились крикуньи вороны.

930 Вдруг одна из ворон захлопала крыльями, сидя

Где-то высоко на ветке, и Геры совет прокричала:

«Что за бесславный пророк, — умом различить он не в силах

То, что и детям вдомек: никакая дева не может

Речь о любви завести, перемолвиться ласковым словом

С юношей, ежели с ним приходят люди чужие!

Сгинь, пропади, злопророк, злосоветник! Тебя ни Киприда

Не вдохновляет любовно, ни нежные даже Эроты!»

Молвила так, издеваясь. А Мопс улыбнулся, услышав

Птицы богами внушенную речь, и вот что сказал он:

940 «Прямо ко храму богини иди, где найдешь ты девицу,

Друг Эзонид, и тебя она с нежною кротостью встретит

По наущенью Киприды, что в подвиге трудном подмогой

Будет, как раньше сказал Финей, Агенором рожденный.

Мы же вдвоем, я и Арг, подождем, пока ты вернешься,

Здесь, в этом месте оставшись. Однако и сам ты с мольбою

К ней припади, убеждая ее разумною речью».

Умное слово он молвил, и оба с ним согласились…

И у Медеи, хоть пела она, на мысли иные,

Кроме одной, не склонялась душа. Все песни, какими

950 Ни развлекалась она, не надолго ей по сердцу были;

Их прерывала, смущеньем полна; на служанок, на сонм их,

Взором спокойным смотреть не могла, но вдаль на дорогу

Все озиралась она и клонила голову набок;

Сердце ж у ней то и дело в груди замирало, лишь только

Слышалось ей, что доносится шум шагов или ветра.

Вскоре Язон показался и пред нетерпеньем томимой

Девою быстро предстал, словно Сириус из Океана,

Что и прекрасным и ясным для всех восходит на небо,

Но несказанные беды на коз и овец насылает.

960 Так же и к ней Эзонид подошел, красотой ослепляя,

Но, появившись, воздвиг нежеланную в сердце кручину.

Сердце упало в груди у Медеи; затмились туманом

Очи ее; и залил ей ланиты горячий румянец;

Шагу ступить ни назад, ни вперед не была она в силах,

Словно к земле приросли стопы онемевшие девы.

Все между тем до одной отошли подальше служанки.

Оба, и он и она, стояли долго в молчанье,

Или высоким дубам, или стройным соснам подобны,

Что среди гор, укрепясь на корнях, недвижимо спокойны

970 В пору безветрия, но и они, если ветра порывы

Их заколеблют, шумят непрестанно. Так точно обоим

Много речей предстояло вести под дыханьем Эрота.

Понял Язон, что на деву ниспослано свыше несчастье

Волей богов, и, льстя ей, промолвил слово такое:

«Дева, зачем предо мной — я один! — ты трепещешь так сильно?

Я ведь совсем не таков, как иные хвастливые мужи,

Не был и прежде таким, пока оставался в отчизне!

Пусть поэтому стыд чрезмерный тебе не мешает,

Дева, меня расспросить иль сказать мне о том, о чем хочешь.

980 Если сошлись мы, питая друг к другу добрые чувства,

В месте священном, не с тем, чтобы делом греховным заняться, —

Прямо со мной говори и расспрашивай, словом любезным

Не прикрывая обман: ведь сама сестре обещала

Первая ты, что дашь для меня подходящее зелье.

Я заклинаю тебя и Гекатой самой, и родными,

И Громовержцем, что руку простер над молящим и гостем, —

Я, который и гостем явился сюда и молящим,

Чтоб умолять в безысходной нужде. Ведь без помощи вашей

Не одолеть мне вовек многотрудной этой работы.

990 Я же в грядущем воздам за помощь тебе благодарность

Ту, что могу, как то подобает живущим далёко,

Доброю славой возвысивши имя твое. И другие

Будут герои тебя прославлять, воротившись в Элладу,

Будут и жены, и матери их, которые ныне

Горько рыдают о нас, на морском берегу восседая, —

Ибо поступком своим ты их тяжкие скорби рассеешь.

Некогда ведь и Тезея, в борьбе ему злой помогая,

Блага желая ему, Ариадна спасла Миноида,

Дева, что рождена Пасифаей, Гелия дщерью,

1000 Мало того, когда гнев Миноса смирился, отчизну

Бросив, она отплыла на судне вместе с Тезеем.

Боги любили ее, и в знак того средь эфира

Звездный сияет венец, что «венцом Ариадны» зовется,

Целую ночь напролет средь небесных вращаясь подобий.

И для тебя от богов такая же будет награда,

Если стольких спасешь ты славных мужей. Ты прекрасна

Так, что не можешь не быть непременно и кроткой и доброй».

Так, ее славя, он молвил. Она же, потупивши очи,

Дивно ему улыбнулась. Восторга исполнилось сердце,

1010 Дух поднялся от похвал, и она на Язона взглянула.

Но не могла для беседы найти она первого слова,

Ибо о том и о сем говорить ей сразу хотелось.

Тут, отказавшись от слов, из душистого пояса зелье

Вынула просто она. Он же с радостью взял его в руки.

Дева готова была б для него свою вычерпать душу

И с восхищеньем отдать, если б этого он домогался:

Нежное пламя такое от русой главы Эзонида

Мощный Эрот разливал, и блестящие девичьи взоры

Властно он влек за собой, и душа согревалась Медеи,

1020 Тая, как капельки тают росы на розах цветущих,

Чуть лишь солнца лучи на заре начнут согревать их.

То опускали к земле они оба стыдливые очи,

То друг на друга опять бросали робкие взгляды,

Из-под веселых бровей светло улыбаясь друг другу.

И наконец через силу промолвила вот что Медея:

«Слушай с вниманьем теперь, как тебе уготовлю я помощь.

Только лишь явишься ты и отец тебе даст для посева

Страшные зубы, что были изъяты из челюстей змея,

Подстережешь ты, когда середина ночи наступит,

1030 И струями реки, неустанно текущей, омывшись,

В черной одежде, один, отдалясь от товарищей прочих,

Круглую выроешь яму. Потом в этой вырытой яме

Должно зарезать овцу и, на части ее не рассекши,

В жертву принесть, разложив костер на дне этой ямы.

К дочери единородной Персея, Гекате, взмолившись,

Вылей из чаши ей в честь работу пчелиного улья.

После, помянешь когда и к себе преклонишь ты богиню,

Прочь от костра поскорей уходи. Но вспять обернуться

Шум случайный шагов или лай собачий нежданный

1040 Пусть не заставят тебя, а не то ты всему помешаешь,

Да и к друзьям не вернуться тебе тогда невредимо.

Встанет заря, — распусти ты зелье мое и, как маслом,

Им до блеска натри, обнажившись, все тело. И будет

В нем беспредельная мощь и грозная сила, и скажешь,

Что не с людьми, а с бессмертными ты сравнялся богами.

Нужно, помимо копья, и щит твой зельем намазать,

Также и меч. И тогда уж тебя острия не пронижут

Землерожденных мужей и безудержно бьющее пламя

В пасти ужасных быков. Но таким ты пребудешь недолго, —

1050 День лишь всего. И все ж от борьбы не дерзай отказаться!

Дам и другое еще я для пользы твоей указанье.

После того как могучих быков запряжешь и пропашешь

Быстро всю твердую ниву своей могучей рукою,

И в бороздах восходить гиганты начнут от посева

Брошенных в черную землю зубов ужасного змея,

Ты, лишь заметишь, что много уже поднялось их на ниве,

Камень тяжелый украдкой метни, и они из-за камня,

Словно охрипшие псы из-за пищи, друг друга погубят.

Ты же и сам поспеши вмешаться в их дикую свалку.

1060 Действуя так, золотое руно увезешь ты в Элладу,

В дальные страны, из Эи куда-то… И сам, куда хочешь,

Ты уезжай, иль куда тебе будет отрадно уехать!»

Молвила так, и в молчании, долу глаза опустивши,

Щедро горячей слезой она оросила ланиты,

Плача о том, что по морю один, от нее в отдаленье,

Будет блуждать он, и снова к нему, удрученная скорбью,

С речью такой обратилась она, его длани коснувшись,

Ибо уже далеко от очей отлетела стыдливость:

«Помни, коль в отчий тебе удастся дом воротиться,

1070 Имя Медеи. Но также и я о тебе, о далеком,

Память в душе сохраню. Ты же мне расскажи дружелюбно,

Где ты живешь и отсюда куда понесешься по морю

На корабле. В Орхомен ли теперь поплывешь ты богатый

Или на остров Ээю?401 Скажи мне также о деве,

О многославной, чье имя назвал ты, — про дочь Пасифаи,

Той, что отцу моему родною придется сестрою».

Молвила. И на Язона, что девы слезами был тронут,

Грозный Эрот снизошел, и герой, прервав ее, молвил:

«Нет, никогда я тебя — ни ночью, ни днем не забуду,

1080 Если, гибели злой избежав, и вправду отсюда

Я невредимым в Ахею уйду и если нам новой,

Злейшей работы владыка Эит не назначит коварно.

Если ж угодно тебе узнать и о родине нашей,

Я расскажу: и меня к тому мой дух побуждает!

Есть страна, — окружают ее высокие горы,

Пастбищ на ней и овец изобилье. Отпрыск Япета

Там родил Прометей многославного Девкалиона, —

Первым тот города основал и храмы воздвигнул

Для присносущих богов, и над смертными первым царил он

1090 Край тот зовут Гемонией все, кто живет по-соседству.

Есть в нем Иолк, мой город родной, других населенных

Много есть городов, где по имени даже не знают

Остров Ээм. Преданье гласит, будто Миний оттуда —

Миний, рожденный Эолом, — ушел и город свой создал,

Тот Орхомен, что лежит недалёко совсем от Кадмеи.

Но для чего обо всем я об этом без толку болтаю,

И о жилище своем, и о славной везде Ариадне,

Дщери Миноса, — зовут тем именем дивно-прекрасным

Деву, милую всем, о коей меня вопрошаешь?

1100 О, если б так, как тогда Минос сговорился с Тезеем

Об Ариадне, и твой бы отец нам сделался другом!»

Так он сказал, улещая ее заманчивой речью.

Сердце у ней между тем нестерпимая скорбь волновала,

И обратилась она к Язону со словом печальным:

«Это Элладе, пожалуй, к лицу заключать договоры,

Царь же Эит не такой человек, каким по рассказам

Был Пасифаи супруг, Минос; и можно ль равняться

Мне с Ариадной? Не думай, что можешь ты стать ему другом, —

Лишь обо мне вспоминай, когда до Иолка доедешь,

1110 Я ж тебя, вопреки даже воле родных, не забуду.

О, когда бы ко мне иль молва издалёка домчалась,

Или же вестница птица, едва обо мне ты забудешь,

Либо меня самое быстролетные ветры чрез море

Прямо умчали в Иолк, унесли туда из Колхиды,

Чтобы, представ пред тобой, я в глаза тебя упрекнула,

Вспомнить заставив о том, что моим ты спасен измышленьем.

О, если б в доме твоем нежданно я очутилась!»

Так говорила она; по ланитам ее заструились

Скорбные слезы, а он в свой черед Медее ответил:

1120 «Странная ты! Предоставь буйным ветрам блуждать понапрасну,

Также и вестницам птицам летать, — говоришь ты без толку!

Ведай, коль в землю Эллады и в наши места ты приедешь,

Будешь у жен и мужей ты в почете и в уваженье,

И, словно бога, тебя будут чтить все они, потому что

Волей твоей у одних сыновья домой воротились,

А у других в свой черед или родичи их, или братья,

Или мужья в цвете лет избежали беды неминучей.

А у меня в терему ты супругой законной разделишь

Ложе мое, и другое ничто наш союз не расторгнет,

1130 Кроме как смерть, что согласно судьбе нас с тобою постигнет».

Молвил он: сердце у ней от слов его таяло сладко,

Но и пугало ее совершенье зловредного дела. Бедная!

Не соглашаться на то, чтоб уехать в Элладу,

Ей предстояло недолго. Давно задумала Гера,

Чтобы в священный Иолк прибыла из Эи царевна,

Край свой родной навсегда, на погибель Пелию, бросив.

Вот уже стали служанки, ее поджидавшие, молча

Скукой томиться, и требовать начало время дневное,

Чтобы скорее домой воротилась к матери дева.

1140 Но о возврате она и не мыслила, — тешилось сердце

И красотою Язона, и нежно-ласкающей речью.

Но, наконец, Эзонид осторожно промолвить решился:

«Нам разойтись пора, — а не то закатится солнце,

Опередив нас, и все станет ясно для глаз посторонних.

Мы же с тобой еще раз здесь сойдемся и свидимся снова!»

Нежною речью они испытали друг друга довольно

И разошлись. Язон в обратный путь устремился,

С радостью в сердце спеша к друзьям на корабль возвратиться,

Дева ж к служанкам пошла. Ей они побежали навстречу

1150 Все до одной, но их не заметила даже Медея,

Ибо душа у нее в облаках над землею парила.

На колесницу она вступила одна без подмоги;

Вожжи взяла одною рукой, а другою — искусно

Сделанный бич, — подгонять упряжку мулов, что в город

Резво помчали ее, к жилищу спеша. Халкиопа

Сразу с распросами к ней подошла, волнуясь о детях.

Но беспокойной заботой томима, она не внимала

Речи сестры, на расспросы ее отвечать не хотела,

Но, поместившись на низкой скамейке, сидела у кресла,

1160 Набок склонясь и щекой опираясь о левую руку,

И увлажнялись ресницы у ней при волнующей мысли,

В деле сколь вредном она, дав совет, соучастницей стала.

А Эзонид той порой, лишь только с друзьями сошелся

Там же, где он, перед тем их оставив, от них отдалился,

С ними обратно пошел, подробно про все повествуя,

К сонму героев, и так к кораблю подошли они вместе.

Лишь увидали Язона друзья, окружили с приветом,

Стали расспрашивать, он же поведал им замыслы девы,

Зелье страшное им показал. От друзей в отдаленье

1170 Ид лишь остался сидеть, снедаемый гневом, другие ж,

Радости полны, спокойно своим занималися делом,

Ибо на месте держала их ночи тьма. Но с зарею

Двум поручили героям к Эиту идти за посевом.

Первым из этих мужей Теламон, любезный Аресу,

Был, а вторым Эфалид, всеми славимый отпрыск Гермеса,

Оба пошли, и путь не напрасно они совершили, —

Дал им владыка Эит для подвига страшные зубы

Змея Аонии, коего Кадм близ Фив огигийских,402 Кадм, что,

Европу ища, тех пределов далеких достигнул,

1180 Смерти предал, сторожившего там, где Аресов источник.

Там же и Кадм поселился, туда приведенный коровой,

Что Аполлон в прорицанье ему вожатой назначил.

Зубы ж сама Тритонида, из челюстей змея извлекши,

В дар Эиту дала наравне с убийцею змея.

Теми зубами засеяв поля Аонийские, создал Кадм,

Агенора потомок, здесь племя мужей землеродных

Из немногих, которых копье не скосило Ареса. Зубы охотно

Эит им доставить на судно позволил,

Ибо не мнил, что герой многотрудный подвиг исполнит,

1190 Если даже ярмо на быков наложить он сумеет.

Стало меж тем заходить вечернее солнце за землю

Черную, дальше вершин отдаленной страны эфиопов.

Уж налагала ярмо на коней своих ночь, и герои

Начали ложа себе устроять на земле у причалов.

Тотчас Язон, лишь Гелики-Медведицы яркие звезды

Стали склоняться и в небе спокойный эфир заструился,

К месту пустынному тихо пошел, словно воры, украдкой,

Взяв, что нужно, с собой, ибо все заготовлено было

Загодя днем: и овца, что Арг из овчарни доставил,

1200 И молоко, и прочее все, что нашлося на судне.

Место герой отыскал, что вдали от дороги лежало

Торной, средь чистых поемных лугов расстилаясь спокойно,

Нежное тело омыл, блюдя обычай священный,

В водах чистых реки перво-наперво он и облекся

В черное платье затем, что ему Гипсипила-лемнийка

В память о нежной любви в былые дни подарила.

Яму он вырыл в земле, глубиною в локоть, и в яму

Дров наложил; над ними овце перерезал он горло;

С тщаньем ее на дровах распростер и, огонь подложивши,

1210 Хворост зажег, и из смеси потом сотворил возлиянье,

Громко на помощь в борьбе Гекату-Бримо призывая.

К ней воззвав, устремился он вспять. Заклинаниям внемля,

Из сокровенных глубин поднялась она, ужас-богиня,

К жертвам Язоновым. Всю кругом ее обвивали

Страх наводящие змеи, ветвями увенчаны дуба;

Факелов вмиг засверкали огни без числа; залилися

Сразу подземные псы вкруг богини пронзительным лаем;

Затрепетали луга придорожные; подняли вопли

Нимфы речные, средь топей живущие, что постоянно

1220 Там у болотистых мест Амарантского Фазиса кружат.

Страх тут объял Эзонида, но все же несли его ноги, —

Не обернулся ни разу назад он, пока не сошелся

Снова с друзьями… Меж тем уж над снежным Кавказом сиянье

Рано встающая Эос, на небо всходя, разливала.

Тою порой владыка Эит в доспех облачился

Крепкий, сплошной, что ему подарил Арес, низложивши

Некогда мощной десницей Миманта на поле Флегрейском,

Шлем золотой на главу возложил, с четырьмя козырьками,

Столь же сияющий ярко, как свет круговидный сияет

1230 Солнца, когда восстает оно из вод Океана.

Поднял он, им потрясая, свой щит многокожный, а также

Страшную, необоримую пику. Никто из героев

Не устоял бы пред ним. Лишь Гераклу достало бы силы

Против него воевать, но Геракла они потеряли.

Уж наготове держал для отца Фаэтон колесницу,

Сбитую крепко, о быстрых конях. В колесницу взошедши,

Царь поводья схватил рукой, и из города быстро

Он по широкой дороге понесся, чтоб видеть воочью

Подвиг; следом за ним торопился народ неисчетный.

1240 Видом каков Посейдон, что летит на Истмийские игры

На колеснице своей, иль к Тенару, иль к водам Лернейским,

Или же к роще спешит, к Гиантийскому едет Онхесту,

Или случайно к Калаврию он заезжает с конями,

Иль к Гемонийской скале, или к покрытому лесом Гересту,403

Точно таков был Эит, владыка царственный колхов.

Той порою Язон, наставленьям внимая Медеи,

Зелье сначала развел и тем зельем щит свой обмазал

Вместе с тяжелым копьем, а также и меч свой, друзья же

Крепость оружия стали пытать, но не было силы

1250 В них хоть немного копье то погнуть, и оно, пребывая

Несокрушимым, в их мощных руках еще больше твердело.

Страшной злобой на них распалившись, Ид Афареев

С силой ударил мечом по копья острию, но как молот

От наковальни, назад лезвие отскочило, и громко

Возликовали герои, в успех состязания веря.

Зельем и сам натерся Язон. И вошла в него сразу

Несказанная сила, которой трепет неведом;

Обе руки у него отвердели от влившейся мощи.

Словно как конь боевой, стремящийся к битве, о землю

1260 Часто копытами бьет, и ржет, и, кичливости полный,

Уши держа прямиком, вздымает гордую выю, —

Так и герой Эзонид красовался, горд своей силой.

Переступал то и дело ногами он с места на место,

Медный щит и копье неустанно в руке потрясая.

Ты бы, пожалуй, сказал: так молнии, в бурную пору

С темного неба срываясь, одна за другою трепещут

В тучах, что дождь за собой несут, темноту наводящий.

Тут состязанья решили они не откладывать больше,

И при уключинах все, как один, по порядку рассевшись,

1270 К полю Ареса пловцы корабль направляют поспешно.

Поле от города то настолько далёко лежало,

Сколь далека от решетки желанная цель колесницы

На состязаньях, когда после смерти царя устроют

Распорядители игры для пеших борцов и для конных.

Там увидали герои Эита и скопища колхов, —

Эти стояли уже на высоких утесах Кавказа,

Царь же взад и вперед ходил у брега речного.

После того как причалы друзьями привязаны были,

Тотчас с копьем и щитом Эзонид на борьбу устремился,

1280 Быстро спрыгнув с корабля. С собою взял он блестящий

Медный свой шлем, наполненный острыми змея зубами,

Меч на плечо возложил, но сам обнаженным остался.

Был с Аполлоном он схож златомечным и с богом Аресом,

Поле вокруг оглядев, ярмо для быков он увидел

Медное, цельный плуг, что из крепкого был адаманта.

К плугу приблизился, рядом копье свое мощное в землю

Прямо воткнул острием и шлем, утвердивши, поставил:

Дальше с одним лишь щитом он пошел по следам бесконечным

Страшных быков. И тут из какой-то подземной пещеры

1290 Ни для кого не заметной, где стойло их находилось

Крепкое, в темных клубах сокрытое чадного дыма, —

Вдруг появились быки, из пасти огонь выдыхая.

В ужас герои пришли, как увидели их, Эзонид же,

Ноги расставив, их встретил напор, как встречает набеги

Волн, воздымаемых бурей, утес, выступающий в море:

Щит против них он твердо держал пред собою, они же

Мощными, грозно мыча, его разили рогами,

Но ни на шаг отступить не заставил героя их натиск.

Так из жерла плавильной печи то вдруг выбивает

1300 Яркий огонь дыханье мехов крепкокожных кузнечных,

То прекращается вдруг их дыханье на время — и снова

Грозный грохочет огонь, из недр печи вырываясь —

Так и быки, выдыхая из пасти быстрое пламя,

Страшно ревели, и жар обдавал нестерпимый Язона,

Словно молнии жар, — но спасало зелье Медеи.

Правого взял он быка за рога и повлек за собою,

К медному чтобы ярму подвести, напрягая всю силу,

После к земле его придавил и поверг на колени,

Быстро по медной ноге ногой ударив. Другого

1310 Так же ударом одним он заставил упасть на колени.

Щит свой широкий потом отбросив наземь, стоял он,

Весь окутан огнем, и рукою правой и левой

Их, на передние ноги упавших, удерживал мощно.

Силе его дивился Эит. Между тем Тиндариды,

Как то условлено было заране, с земли приподнявши,

Дали Язону ярмо, чтоб надеть на быков его мог он.

Шеи быков он просунул в него, и поднял тотчас же

Медную плуга грядиль и к ярму ее приспособил

Острою вицей. Назад к кораблю отошли Тиндариды

1320 Из-под огня. А Язон взял щит и закинул за спину,

Взял и тяжелый свой шлем, зубами острыми полный,

Вместе с огромным копьем и, в бок быков ударяя,

Жалом колол их, как колет бодцом селянин пеласгийский,

И за прилаженный крепко рогаль, что из стали был сделан,

Взявшись рукой, его направлял вперед неуклонно.

Оба быка между тем, распаленные злобой ужасной,

Жадный блестящий огонь выдыхали. И гул поднимался,

Словно от воющих громко ветров, пред которыми в страхе

Ладят убрать мореходы скорее парус широкий.

1330 Скоро ли, долго ли, но принужденью копья уступая,

Шли они все же, по их же следам разбивалась на глыбы

Крепкая пашня, — и силой быков, и пахаря мощью.

И грохотали при этом по бороздам, взрезанным плугом,

Комья, для силы людской неподъемные. Сам же он сзади

Шел и, ногой на лемех напирая, в стороны обе

Не преставая бросал в проведенную борозду зубы

И озирался, боясь, что взойдет урожай землеродных

Пагубный рано и вдруг нападет на него. Упирались

В землю медным копытом быки, трудясь неуклонно.

1340 К часу, когда уходящего дня лишь треть остается,

Если с рассвета считать, и усталые молят селяне,

Чтобы отрадный срок распрягать быков наступил уж, —

К этому часу вспахал не знающий устали пахарь

Четырехдольное поле до края. Быков он из плуга

Выпряг и так припугнул, что в равнину они убежали.

Сам же обратно пошел к кораблю, пока еще пусты

Борозды были, как видел он, от землеродных. Друзья же,

Вкруг обступив, ободряли его. Из реки зачерпнувши

Шлемом воды, утолил он жажду свежею влагой,

1350 Сел, проворные ноги согнув, и исполнился духом

Мощным, возжаждав борьбы, подобный вепрю, который

Острые точит клыки на охотников, и в изобилье

У разъяренного пена стекает на землю из пасти.

А между тем по ниве по всей землеродное племя

Заколосилось, и густо усеялся колкой щетиной

Копий заостренных, крепких щитов и сверкающих шлемов

Мужеубийственный бога Ареса удел, и сверканье,

Снизу поднявшись, достигло по воздуху высей Олимпа.

Так, если выпадет вдруг обильный снег, и внезапно

1360 Буря сгонит с небес набежавшие зимние тучи, —

Яркие звезды тогда, в ночи все вместе собравшись,

Вновь начинают сиять среди мрака; так же сияли,

Щедрым взойдя из земли урожаем, ряды землеродных.

Вспомнил тут сразу Язон хитроумной Медеи советы,

Поднял проворно с земли он камень большой, кругловидный, —

Диск Эниалия, бога Ареса. Его и на малость

Четверо юных мужей с земли приподнять не могли бы,

Он же рукою схватил и метнул далеко в середину,

Кверху подпрыгнув, а сам за щитом в стороне притаился,

1370 Неустрашимый. И тут загудели колхи, как море

В пору, когда среди скал островерхих волны грохочут.

Оцепенел в изумленье Эит, увидав, как тяжелый

Брошен был диск. Землеродные, псам подобно проворным,

Прыгали камня вокруг и, рыча, поражали друг друга;

На материнское лоно земли от копий своих же

Падали часто они, как дубы или сосны от ветра.

Словно как яркая с неба звезда по эфиру несется,

Путь озаряя огнем, на диво людям, что видят,

Как она мчится, сияя, по воздуху, полному мрака, —

1380 Так, ей подобен, Язон устремился на строй землеродных.

Меч он из ножен извлек обнаженный и стал без разбора

Ранить, сжиная одних, что на свет поднялись лишь до чрева

Или до чресел, других, что уже до колен поднялися,

Третьих, что только что на ноги встать успевали, четвертых,

Кто уже мчался бегом, на слезную брань устремляясь.

Как земледелец, когда на границе война возгорелась,

В страхе, чтоб раньше враги не успели пожать его ниву,

Жадно схватив изогнутый серп, что недавно наточен,

Хлеб недозрелый с поспешностью жнет, ожидать не желая,

1390 Чтобы к обычной поре он дозрел под солнца лучами,

Так и Язон подрезал землеродных всходы, и кровью

Борозды были полны, как водою канал водоточный.

Пали, кто книзу лицом, в неровные комья зубами

Крепко впиваясь, кто — навзничь, иные — склонившись на руку

Или же на бок, на чудищ морских огромных похожи.

Многие, раны приняв до того, как у них отделились

Ноги от почвы, легли во весь рост, — насколько успели

Вырасти, — к полю склонясь головой тяжелой, незрелой.

Словно побеги дерев, когда сильный ливень обрушит

1400 Зевс на питомцев садов, к земле припадают, у корня

Сломаны, — труд садоводов упорный, — и сразу унынье

И смертельная скорбь на сердце нисходит владельца

Тех насаждений, питателя их. И так же спустилось

Тяжкое горе в тот миг на душу владыки Эита.

В город он с колхами вместе обратной поехал дорогой,

Думой исполнен одной — как героям противиться дальше.

День угасал… В этот день был Язоном свершен его подвиг.

Песнь четвертая

Ныне, богиня, ты мне про помыслы и про страданья

Девы колхидской скажи, о Муза, дочерь Зевеса.

Ум мой в сомненье большом, меж двух колеблется мыслей:

То ли сказать про несчастья ее от любви безотрадной,

То ли про бегства позор, как страну она бросила колхов.

Что до Эита, то вместе с муллами, что были в народе

Лучшими, целую ночь он горькую гибель героям

В доме своем измышлял: нежданный исход испытанья

Страшного гневом томил его душу, и думал владыка,

10 Что не совсем без участья его дочерей все свершилось.

Гера же в сердце Медеи мучительный страх возбудила,

И трепетала она, словно легкая лань, что в чащобе

Леса трепещет, напугана псов оглушительным лаем.

Сразу она поняла, без ошибки, что тайной не будет

Помощь ее и злые терпеть ей беды придется.

Также боялась она соучастниц служанок. Горели

Очи Медеи огнем, и шум в ушах раздавался.

Часто за шею хваталась она, рвала то и дело

Светлые пряди волос и жалобно в скорби стонала.

20 Тут же на месте, судьбе вопреки, и погибла бы дева,

Зелья вкусив, и тщетными стали бы замыслы Геры,

Если б тогда не подвигла богиня смятенную деву

С Фрикса сынами бежать. В груди ее дух окрылился

Радостью. Мысль изменив, она все травы немедля

Ссыпала в ларчик обратно с груди; с поцелуем припала

К ложу затем и к двустворных дверей косякам; прикоснулась

К стенам светлицы своей; подлиннее вырвала локон

И положила его в терему, чтобы матери в память

Был он о девстве ее, и, глубоко стеная, сказала:

30 «Длинный мой локон тебе, о мать, уходя, оставляю,

Вместо себя. Будь счастлива ты и в разлуке со мною!

Счастлива будь, Халкиопа, и ты, и весь дом! О, когда бы

В море ты, странник, погиб, не успев доплыть до Колхиды!»

Молвила так, и ручьем с ее вежд заструилися слезы.

Как из обильного дома тайком ускользнувшая дева,

Пленница, что от отчизны недавно отторгнута роком

И никогда не знавала мучительно-трудной работы,

Ныне, еще не привыкнув к лишеньям и рабской недоле,

Полная страха идет к госпоже под суровую руку,

40 Так и прелестная дева из пышных хором уходила.

Сами собою пред ней отступили дверные засовы,

Сразу отпрянув назад под ее заклинанием быстрым,

И побежала босая она по улицам узким.

Левой рукой свой пеплос держа, до бровей прикрывавший

Дивных ланит красоту и чело, а правой рукою

Нижнюю полу хитона высоко подняв, уходила,

Полная страха, она по едва различимой дороге,

Быстро от стен удаляясь обширного града. Из стражей

Девы никто не узнал: проскользнула она незаметно.

50 Дальше решила к святилищу прямо идти. Не безвестны

Были пути для нее, — не однажды и раньше бродила

Вкруг мертвецов и вкруг разных корней вредоносных Медея,

Как подобает колдуньям — а ныне дрожала от страха.

Тут Титанида, богиня Луна, что в тот миг поднималась

С края земли, увидала беглянку и, радуясь в сердце

Радостью злой, про себя такое промолвила слово:

«Видно, не я лишь одна убегаю к пещере Латмийской404

И не одна я томлюсь по прекрасному Эндимиону!

Правда, не раз повинуясь твоим заклинаньям коварным,

60 Я нисходила, воспомнив любовь, когда темною ночью

Зелья спокойно готовила ты, что тебе были милы.

То же безумье, что я, ты ныне в удел получила:

Ибо Язона тебе послал на тяжкую муку Бог-истязатель!

Ну что ж, иди и, как ты ни премудра,

Бремя мучительной боли умей нести терпеливо!»

Молвила так. А Медею несли проворные ноги.

Вышла на берег высокий реки, — и отрадно ей стало,

Лишь увидала на той стороне огонь, что герои,

Празднуя шумно удачу в борьбе, всю ночь не гасили.

70 Голосом громким, протяжным сквозь мрак закричала Медея,

Издали клича племянника, Фриксова младшего сына,

Фронтиса. Он же, и братья, и сын Эзона немедля

Голос девы признали. Товарищи все в удивленье

Смолкли, поняв, что им не почудились крики Медеи.

Трижды кричала она, и трижды, по слову дружины,

Крикнул и Фронтис в ответ. На быстрых веслах герои

К ней между тем понеслись по реке. Еще не успели

Бросить причалы они с корабля на берег противный,

Как Эзонид уж ступил ногой проворной на землю,

80 С палубы спрыгнув высокой. И чада Фрикса на берег

Спрыгнули, Фронтис и Арг, за Язоном вслед. А Медея

Так, их колени обвив руками, им говорила:

«Други, меня, горемычную, но и себя от Эита

Вы защитите. Ведь тайное все уже сделалось явным.

Делу уж тут ничем не помочь! Убежим поскорее

На корабле, пока не погнал он коней быстроногих.

Я вам вручу золотое руно, усыпив его стража, Змея.

Но ты, чужестранец, в свидетели тех обещаний,

Что ты давал мне, богов призови перед всеми друзьями,

90 Да не покинешь меня, когда буду отсюда далёко,

Сирую и без родных покрыв стыдом и бесславьем».

Молвила так в сокрушенье она. В груди Эзонида

Радостно сердце взыграло. Ее, что к коленям припала,

Поднял и к сердцу прижал он и речью такой обнадежил:

«Милая, Зевс Олимпиец пусть будет свидетелем клятвы,

Также и Гера, вершащая браки, супруга Зевеса,

В том, что в доме моем ты законной станешь супругой,

Чуть лишь, назад воротившись, прибудем мы в землю Эллады!»

Так он сказал, и десницу свою ей вложил он в десницу.

100 Сразу Медея ему велела к роще священной

Быстрый направить корабль, чтоб, руно золотое похитив,

Ночью еще увезти его прочь против воли Эита, —

И без задержки слова ее вмиг воплотилися в дело.

Деву ввели на корабль и от брега его оттолкнули;

Сильный шум поднялся, лишь взялись герои за весла;

Дева ж метнулась вспять, протянула к берегу руки,

Как поступить ей, не зная; но скорбную начал Медею

Словом Язон ободрять, и ее удержал он на месте.

В пору, когда от очей отгоняют сон звероловы,

110 Что, полагаясь на псов, в часы последние ночи

Крепко не спят никогда, опасаясь света денницы,

Дабы она звериных следов или запах звериный

Не уничтожила, бросив свой луч блестящий на землю,405

В эту пору сошли с корабля Эзонид и Медея

В месте, заросшем травой, что зовется «Ложем барана»,

В месте, где в первый раз склонил, утомленный, колени

Овн, что принес на спине Афамантова сына, минийца.

Рядом и алтаря закоптелого было подножье, Зевсу

Фиксию в честь возведенного внуком Эола,

120 Фриксом, чтоб овна златого заклать по совету благому

Бога Гермеса, что встретился с ним. — Туда, по наказу

Арга, Медею с Язоном одних отпустили герои.

Вместе они по тропинке в священную рощу вступили

В поисках дуба-гиганта, на коем руно золотое

Было повешено, с виду как облако, что при восходе

Солнца в его огневидных лучах отливает румянцем.

Рядом с тем дубом высоко вздымал огромную шею

Змей острозубый, очей бессонных взор устремляя

На подходивших к нему и страшно шипя. Разносился

130 Звук по брегам многоводной реки и по роще огромной,

Слышный и тем, что вдали от столицы Титанова сына

Эи, в Колхидской земле обитали близ устьев Лика,406

Что, от шумящей реки ответвляясь Аракса, сливает

С Фазисом воды святые свои, и оба потока

В русле едином бегут и впадают в Кавказское море.

И пробуждаются в ужасе матери новорождённых,

Спящих у них на руках, и малюток, повергнутых в трепет

Шипом страшным, сжимают тесней в тревожных объятьях.

Как по-над лесом, когда он горит, начинают кружиться

140 Черного дыма клубы неисчетные и непрестанно

Кверху летят один за другим, догоняя друг друга,

Слившись в струю, что течет от земли до небес, изгибаясь,

Так и чудовищный змей извивался пред ними, вздымая

Долгое тело, покрытое сплошь чешуею сухою.

Дева под взглядом его подошла и голосом сладким

Стала Сон призывать, высочайшего бога, на помощь,

Чтобы он змея смирил; призвала и богиню ночную,

Недр царицу земных, дабы способ дала подступиться.

Следом шел Эзонид, преисплоненный жуткого страха.

150 Песнью чаруемый змей стал меж тем извитый в пружину

Длинный хребет распускать, выпрямляя несчетные кольца,

Сходно с тем, как волна в утихающем море спадает

Черная, шум издавая глухой. Чудовище все же,

Страшную голову вверх поднимая, было готово

Их обоих схватить несущими гибель зубами.

Но Медея, сломив можжевельника ветвь407 и обмазав

Зельем могучим ее, разведенным в питье, с наговором

Ею чудовища глаз коснулась. Разлился повсюду

Запах от зелья и сон навел; опустилась на землю

160 Змея грозная пасть; разошлись бесконечные кольца;

Вдаль протянулся хвост по всему многодеревному лесу.

Вмиг золотое руно сорвал с высокого дуба,

Деве послушен, Язон. А она с ним рядом стояла,

Голову чудища зельем своим натирая, покуда

Вновь на корабль возвратиться ее Язон не побудил, —

Только тогда она вышла из рощи тенистой Ареса.

Как в полнолунье лучи луны серебристой, что с неба

В терем с высокою кровлей проникли, девушка ловит,

Тонкую ткань одежды своей подставляя, и, видя

170 Отблеск прекрасный, ликует, — объят таким же восторгом

Был и Язон, когда в руки руно он взял золотое,

И у него на челе и на смуглых ланитах румянец,

С пламенем схожий, горел от сверкания шерсти бараньей.

Сколь большого быка годовалого шкура бывает

Или оленя (его «рогачом» прозывают селяне),

Столь же большою была и шкура овна златая,

С пышною волной густой, завитками крутыми свисавшей.

Перед Язоном земля, когда шел он вперед, озарялась;

Нес то на левом плече он руно золотое, накинув,

180 Так что от шеи оно вплоть до ног у него доходило,

То его свертывал вновь, чтоб к нему прикоснуться. Боялся

Он, чтобы бог или смертный не отнял руна, повстречавшись.

Эос уже по земле разливала сиянье, они же

К сонму героев пришли. Молодежь дивилась, увидя

Перед собою руно, что блистало, как молния Зевса.

Всяк порывался его иль коснуться иль взять в свои руки,

Но Эзонид друзей удержал, на руно же набросил

Новый покров и его на корме возложил, поместивши

Деву при нем, и с речью такой ко всем обратился:

190 «Други, в отчизну теперь отплывем не мешкая! Дело,

Ради которого мы дерзнули в столь трудный пуститься

По морю путь, изнывая под бременем страды тяжелой,

Ныне легко свершено при содействии девы разумной.

Деву, согласно желанью ее, увожу я законной

В дом свой женой. Вы же все защищайте ее, всей Ахеи

Видя помощницу в ней благородную, так же как нашу.

Ибо — уверен я в том — Эит не замедлит явиться

С колхов толпой, чтоб не дать нам выйти из Фазиса в море.

Вы же, — одни, разместясь на скамьях и друг друга сменяя,

200 Греблей займитесь. Другие, от вражеских копий разящих

Их заслоняя надежно, воловьи щиты пред собою

Пусть выставляют и тем помогают возврату в отчизну.

Ныне у нас в руках и детей, и родителей дряхлых

Судьбы и родины честь; на исходе нашего дела

Зиждется всей Эллады позор иль вящая слава».

Так он сказал и облекся в доспех боевой, и в порыве

Бурном вскричали друзья, а он, из ножен извлекши

Меч, клинком разрубил причалы ладьи кормовые,

И, от Медеи вблизи, облаченный в доспехи, с Анкеем

210 Кормчим рядом он стал. А корабль на веслах помчался,

Ибо гребцы со всех сил из Фазиса выйти спешили.

Ведомы стали меж тем и спесивцу Эиту, и колхам

Всем и Медеи любовь и деянья девы премудрой.

Все с оружьем они собрались на площади. Сколько

В море вздымается волн под налетами бурного ветра,

Сколько листьев с дерев в лесу ветвистом спадает

В месяц, когда листопад, — кто число их тогда подсчитает?

В столь же несчетном числе проносились по брегу речному

В бешенстве шумном колхи. Эит же средь них красовался

220 На колеснице, прекрасной конями, которых в подарок

Гелиос дал, быстротой с дыханьем споривших ветра;

Левой рукой округленный свой щит подъемля, он в правой

Факел огромный сосновый держал; с ним рядом лежало

Мощное, жалом вперед, копье; а поводья упряжки

Выли в руках у Апсирта. Меж тем рассекал уже море

Быстрый корабль, уносимый и взмахами весел могучих,

И многоводной реки неустанно бегущим теченьем.

Руки воздев к небесам, Эит в крушительном горе

Зевса и Гелия звал в свидетели злого деянья,

230 И, не замедля, народу приказ жестокий он отдал:

«Если к нему его дочь, на земле ль она схвачена будет

Иль среди моря на найденном там корабле быстроходном,

Не приведут и души он своей не насытит отмщеньем,

То головою за всё ему поплатятся колхи,

Весь его гнев, всю ярость его на себя они примут».

Вот что промолвил Эит. И колхи в день тот же самый

В реку свои корабли спустили, их оснастивши,

В тот же самый день и в море вышли. Сказал бы

Ты, что не строй кораблей, но пернатых несчетная стая

240 В путь устремилась и ныне шумит средь морского простора.

А мореходы, летя по ветру, который по воле

Геры сильнее подул, чтоб на гибель Пелия дому

В землю пеласгов из Эи скорей явилась Медея,

С третьей зарею уже ладьи привязали причалы

У берегов Пафлагонских, у самого Галиса устья.

Здесь им велела Медея на берег сойти и Гекату

Жертвой к себе преклонить. А о том, что делала дева,

Жертву готовясь принесть, пусть никто узнать не желает,

Пусть об этом петь и меня душа не неволит!

250 Боязно мне говорить! Но с тех пор еще и поныне

Храм, что тогда для богини воздвигли на бреге герои,

Неколебимо стоит, так что зреть его могут потомки.

Сразу герой Эзонид припомнил, а с ним и другие,

Как им Финей говорил, что другой дорогой408 из Эи

Им идти предстоит. Но этот путь неизвестен

Был для них. Только Арг сказал внимающим жадно:

«Едем мы в Орхомен, куда приказал вам направить

Путь непреложный пророк, с которым вы встретились раньше.

Есть другой для плаванья путь. Он бессмертных жрецами,

260 Что происходят из Фив тритонидских,409 был древле указан.

Всех еще не было звезд тогда, что вращаются в небе

И о данаев святом никто не услышал бы роде,

Если б спросил. Были только аркадяне-апиданийцы,

Да, лишь аркадяне, что, как поется, еще до Селены

Жили в горах, желудями питаяся. В крае пеласгов

Славные Девкалиона потомки еще не царили,

В пору, когда уже был прославлен везде многонивный

Черный Египет, отец молодежи древлерожденной,

Как и Тритона река прекраснотекущая, коей

270 Водами край напоен тот черный, — его ведь Зевесов

Дождь не влажнит: от разливов реки колосятся там нивы.

Молвят: оттуда исшед, и Азию всю, и Европу

Некий муж410 обошел, положась на дружин своих смелость,

Силу и мощь, и в этом своем походе без счета

Он городов населил, из которых одни существуют,

Нет уж других, ибо много веков с той поры миновало.

Эя стоит и теперь еще твердо, и внуки живут в ней

Тех мужей, коих он поселенцами в Эе оставил,

И сохраняют они от отцов столбы с письменами,

280 А на столбах начертаны тех пути и пределы

Моря и суши для всех, кто весь свет вокруг объезжает.

Есть среди рек тех река, наикрайний рог Океана,411

Равно и вширь и вглубь для судов грузовых проходима, —

«Истром» назвавшие реку далеко ее проследили:

Нивы без счета она рассекает, сперва оставаясь

Цельной; истоки ее далеко за местами, где дышит

Хладный Борей, в Рипейских горах шумят, низвергаясь,

Но лишь дойдет она до границы фракийцев и скифов,

Как разделяется надвое; первый рукав направляет

290 В наше море свой ток, а другой — в глубокую бухту,

Где далеко в материк Тринакрийское море вдается,

Тесно земле прилежащее вашей, — коль истинно молвят,

Что из вашей страны река Ахелой выбегает».

Так он сказал. Богиня же им в благовестие чудо

В небе явила, и все, узревши его, закричали:

«Этим путем поплывем!» Бороздой протянулся по небу

Луч, указуя туда, куда им идти надлежало.

Ликова сына412 они на брегу оставляют и дальше

Мчатся на всех парусах по широкому морю, ликуя,

300 Издали видя хребты Пафлагонских гор и Карамбис

Не обогнув. Ни небесного светоча пламя, ни ветер

Не покидали пловцов, пока они в Истр не вступили.

А среди колхов одни, после поисков долгих напрасных,

Вышли из Понта, проплыв на судах между скал Кианайских,

Вплыли другие в реку, предводимые юным Апсиртом, —

В Истр окольным путем он проник чрез Прекрасное устье.413

Так упредил он героев, пройдя перешеек, и быстро

В самый крайний залив Ионийского моря пробрался.

Там треугольный лежит рекой омываемый остров

310 Певка;414 широкою он обращен стороною к морскому

Берегу; острым углом он в русло глядит, разделяя

На два его рукава: один именуют Нариком,

Тот же, что ближе, зовут Прекрасным. Здесь и проплыли,

Выиграв время, и Апсирт и колхи, меж тем как герои

Плыли далеким путем до вершины острова самой.

Бросив отары свои, пастухи-кочевники в страхе

Прочь бежали с лугов, кораблей испугавшись, как будто

Диких зверей увидав, из глубокого вышедших моря.

Ибо морских кораблей до тех пор и в глаза не видали

320 Ни сигинов народ, ни с фракийцами смесь, полускифы,

Ни гравкенийцы, ни синды, что дальше них обитают

И населяют поля пустынной равнины Лаврийской.415

Колхи, после того как гору Ангур миновали

И Кавлиакский утес,416 за Ангуром далёко лежащий, —

Надвое делит он Истра поток, который впадает

В море там и здесь, — и Лаврийское поле проплыли, —

Вышли затем на простор Кронийского моря, замкнувши

Все пути, чтобы враг ни за что от них не укрылся.

Те же, отставши от них, по реке спустились, приблизясь

330 К двум островам Бригеидским,417 где властвует Артемида.

Храм на одном из тех островов был воздвигнут священный,

А на другой, таясь от Апсиртовых полчищ, герои

Вышли, ибо как раз островов и не заняли колхи,

Дочери Зевса боясь, острова же прочие ими

Были полны и путь преграждали дружине по морю.

Ведь и на ближних на всех островах до реки Саланкона418

И до Нестидской земли оставили воинов колхи.419

Тут в плачевной борьбе в этот день герои минийцы,

В меньшем числе находясь, уступили бы сил превосходству, —

340 Но, избежавши сраженья, они договор заключили:

«Им руном золотым, ибо дал обещанье такое

Сам Эит на тот случай, коль подвиг свершен будет ими,

Вечно владеть, все имея права на владенье, обманно ль

Им завладели они, против воли царя, иль открыто.

Но Медею (о ней ведь спор и шел между ними!)

Должно изъять из дружины и вверить дщери Латоны,

Прежде чем, правя суд, какой-нибудь царь не рассудит,

В дом ли отца надлежит воротиться деве обратно

Или же в землю Эллады вослед за героями ехать».

350 Тут когда обо всем в уме поразмыслила дева,

Сразу острая скорбь начала терзать непрестанно

Сердце ей, и Язона она, от товарищей сонма

Прочь отозвав, повела за собой, пока вдаль они оба

Не отошли, и в лицо ему бросила горькое слово:

«О Эзонид, что за замысел вы составили скопом

Против меня? Иль счастье совсем помутило твой разум?

И уж тебя не заботят слова, что сказал ты когда-то,

В крайней нужде находясь? Где молящих защитника — Зевса

Клятвы? Куда унеслись все сладкие эти посулы,

360 Ради которых я так непристойно в бесстыдном порыве

Землю родную, и царский чертог, и родителей милых

Бросила, — то, что всего было выше? И ныне далеко

Я уношусь по морям, одна, с гальционами вместе,

Ибо тебе помогала в трудах, чтобы ты невредимо

Подвиг свершил, одолев и быков, и мужей землеродных!

И не моя ли вина руно добыла, за коим

В море отправились вы? Я на женщин позор несказанный

Тем навлекла! Потому-то и дочерью я, и супругой,

И сестрою твоей с тобою еду в Элладу!

370 Выйди же в бой теперь за меня, и меня одинокой

Не оставляй вдалеке от себя, к царям направляясь,

Но на помогу приди, — то, о чем по закону и правде

Мы сговорились с тобой, пусть незыблемо будет, иль тут же

Горло острым мечом перережь мне, дабы немедля

Я по заслугам за глупость свою получила бы плату.

Бедная! Если и вправду отдать меня брату присудит

Царь, которому вы предадите меня, соблюдая

Гибельный ваш договор? Как отцу явлюсь на глаза я?

Уж не со славой ли я возвращусь? И есть ли возмездье,

380 Тяжкая есть ли беда, что меня бы не ждали за все, что

Сделала я? Иль себе ты возврата приятного жаждешь?

Но да не даст его всевладычица, Зевса супруга,

Коей ты хвалишься так! И меня ты когда-нибудь вспомнишь,

В тяжких трудах истомлен. А руно, как виденье пустое,

В Тартар сгинет пускай! А тебя из края родного

Сонм Эриний моих пусть изгонит! Низость Язона —

Мук причина моих… Не должно быть, чтоб наземь упало

Попусту слово мое, — ведь жестоко великую клятву

Ты преступил! Но, знай, за насмешку твою надо мною,

390 За договор свой, — в покое пребудете вы ненадолго».

Так говорила она, распаляясь гневом. Хотелось

Ей и корабль спалить, и разбить все на части, и следом

Кинуться в пламя самой. Язон, исполненный страха,

К ней обратился в ответ с такою мягкою речью:

«Милая, гнев твой сдержи. Ведь и мне это все не по сердцу!

Но мы отсрочить хотим как-нибудь наступление битвы, —

Целая туча врагов со всех нас сторон обложила! Из-за тебя!

Ведь те, что в стране здесь обитель имеют,

Жаждут все помогать Апсирту, чтоб мог он обратно

400 В дом к отцу твоему отвезти тебя, как полонянку.

Мы ж до единого все ужасной смертью погибнем,

Бой рукопашный начав. И тебе это горшей бедою

Будет, коль, сгинув, тебя, как добычу, врагам мы оставим.

С ними же наш договор — лишь обман, чрез который Апсирта

К гибели мы приведем. Против нас не поднимут оружья

Из-за тебя все живущие вкруг и колхам на помощь

Уж не придут, если вождь их, твой брат и защитник, погибнет.

Ну, а пред колхами я отступать не буду без боя, —

С ними я в битве сойдусь, если мне проплыть помешают».

410 Так говорил он ей, льстя, а в ответ она грозно сказала:

«Вот что смекни… Вослед совершенным досель злодеяньям

Надо дерзнуть и на новое, если уж раз согрешила

Я, исполняя мой замысел злой по воле бессмертных.

Что до тебя, отражай в бою колхидские копья,

Брата же так, чтоб он и пришел и попал в твои руки,

Я заманю, ты ж его обласкай, дав богатый подарок.

Только бы мне его убедить, когда удалятся

Вестники, чтобы со мной побеседовал он с глазу на глаз.

Тут, коль тебе по душе это дело, — я здесь не помеха! —

420 Ты его и убей, а потом уже с колхами бейся».

Так они, сговорившись, Апсирту подстроили ковы.

Множество разных подарков ему как гостинец послали,

Дали средь прочих даров и червленый самой Гипсипилы

Пеплос святой, что Харитами был для Диониса соткан

Там на Дии, кругом обмываемой морем; Фоанту,

Сыну, потом подарил его бог, а Фоант — Гипсипиле;

Та среди прочих прекрасных даров его Эзониду

Отдала, чтобы его он носил… И ты, осязая ль

Иль созерцая его, истомился бы в сладком желанье.

430 Кроме того, сохранил он навек амвросический запах,

С той поры, как возлечь в нем изволил Нисейский владыка.

Пьян от вина и нектара и дланью касаясь прекрасных

Дщери Миноса грудей, Ариадны, которую бросил,

Плывшую с ним из Кносса, Тезей на острове Дии.

После, в беседу вступив, убедить постаралась Медея

Вестников, чтобы они, когда брат ко храму богини

По уговору придет и мрак обоих укроет,

Прочь отошли, дабы хитрость могла она с братом надумать,

Как бы руно золотое ей взять и вернуться обратно

440 Снова в чертог Эита-царя; ведь ее де схватили

Фрикса сыны и насильно пришельцам предали в руки.

К этому их преклонив, разбрызгала зелья Медея,

Воздух и ветер наполнив волшебным зельем, что может

Дикого зверя свести с крутой горы, издалёка.

Злобный Эрот, великое зло, великая мука

Смертных! Ты пагубных ссор, и стенаний, и воплей причина,

Также иных неиссчетных скорбей, что людей сокрушают.

Лучше, о бог, ополчайся на племя недругов с силой,

С коей Медеи ум ты навел на преступное дело.

450 Как же Апсирта, когда он пришел, загубила Медея

Смертью злой? Об этом теперь мы споем по порядку.

Деву оставив на острове том, где храм Артемиды,

Как договор их гласил, на судах оба войска отплыли

В разные стороны; лишь Эзонид укрылся в засаде,

Дабы Апсирта в ней подстеречь и тех, кто придет с ним.

Тот же, обманутый данным ему роковым обещаньем,

На корабле поспешно своем через море проехав,

Темной ночью вступил на остров святой Артемиды.

Там, с Медеей сойдясь, сестру родную он начал

460 Речью пытать (так порой неразумный мальчик пытает

Бурный поток, чрез который и юноше нет перехода),

Не обойдет ли она чужеземцев какою уловкой.

Оба тут обо всем сговорились между собою…

В этот миг Эзонид из укромной засады внезапно

Выскочил, меч обнаженный держа; а дева немедля

В сторону очи отводит, лицо прикрыв покрывалом,

Дабы не видеть, как брат упал на землю, убитый.

Юношу сразу Язон, как быка крепкорогого бычник,

Наземь ударом сверг близ храма, что Артемиде

470 Бригами был возведен, населявшими берег напротив.

Тот на колени упал в преддверии, но напоследок,

Дух испуская, герой руками все же из раны

Черную кровь собрал и ею сестры покрывало

Белое, хоть отклонялась она, окровавил и пеплос.

Но на коварное рук их деяние сразу воззрился

Искоса зоркий глаз всегнетущей Эринии страшной.

Быстро герой Эзонид отсек конечности420 трупа,

Трижды кровь он лизнул и трижды выплюнул, ибо

Этот обряд убийцы блюдут, чтоб загладить убийство.

480 Влажный труп в земле он сокрыл, где еще и поныне

Кости покоятся эти и воинов, бывших с Апсиртом.

Издали факела блеск увидали герои, — был поднят

Девой в знак он того, что пора им начать нападенье —

И, подведя к колхидской ладье корабль свой вплотную,

Начали колхов они губить; так порой нападают

Соколы на голубей, или стадо овечье большое

Горные львы разгоняют, ворвавшись в овечьи закуты,

Колх ни один от гибели злой не ушел — истребили,

Словно огонь налетев, всю толпу минийцы. Язон же,

490 Поздно хотя, но пришел, чтоб друзьям помочь, когда нужды

В помощи не было им — за него лишь тревожилось войско.

После, собравшись в кружок, глубокую начали думу

Думать они о том, как плыть. Тем временем дева

К ним подошла. И первым Пелей средь героев промолвил:

«Мой совет, — на корабль подняться нынче же ночью,

Чтобы в противную сторону плыть от мест, где засели

Недруги. Мыслю я так: на заре, когда все обнаружат,

Их не побудит уже единая воля, что прежде

Всех побуждала, вослед идти нам. Одни, без владыки,

500 Осиротев, разойдутся они в разногласье тяжелом.

Легкой тогда и для нас, лишь они разбредутся, дорога

Будет, когда мы по ней в обратный путь понесемся».

Молвил, и вся молодежь Эакида одобрила слово.

Быстро взойдя на корабль, налегать неустанно на весла

Стали, пока на святой Электриды421 не прибыли остров,

Самый крайний из всех островов у реки Эридана.

Колхи, едва лишь они про гибель владыки прознали,

Тотчас решили найти в пределах Кронийского моря

И Арго, и самих минийцев, но их удержала

510 Гера, с эфира послав чреду пугающих молний.

А напоследок и сами земли Китеидской бояться

Стали из страха они пред неистовым гневом Эита,

И потому на пути — кто здесь, кто там, — и осели:

На островах поселились одни, где герои стояли,

Тут и прозванье свое получили они от Апсирта;

У темноводных потоков Иллирика, там, где могила

Кадма с Гармонией, град основали другие в соседстве

С племенем энхелеев, а третьи живут и поныне

В тех скалистых горах, что хребтом Керавнийским зовутся

520 С той поры, как перуны Зевеса, владыки Кронида,

Не дали им поселиться на острове, против лежащем.422

Только когда показалось, что путь безопасен обратный,

Вдаль уплывшим героям, причалы они привязали

В крае гиллеев,423 где много из вод островков выступает,

Часто разбросанных, трудный проход пловцам оставляя.

Против них, как и встарь, не замыслили злого гиллеи, —

Даже и путь они им указали, взявши за это

Только один треножник большой Аполлонов в уплату.

Два треножника дал в далекий путь Эзониду

530 Феб, когда Эзонид, отплыть принужденный, явился

К богу в священный Пифон, вопросить о грядущем походе.

Было судьбой решено, что вовеки враг не разрушит

Той страны, где поставят на землю священный треножник.

Он потому и теперь еще в той стране бережется,

Но глубоко под землей, близ Гиллейского славного града,

Дабы всегда для людей он и был и остался невидим.

Но уж в живых не застали герои страны той владыку,

Гилла, что был рожден прекрасной Мелитой Гераклу

В крае феаков. Туда приходил к Навзитою в чертоги

540 В землю Макриды424 Геракл, что Диониса древле вскормила,

Дабы убийство детей искупить. Увидев Мелиту,

Дочь Эгея-реки, и любовью к ней воспылавши,

543 Сделал наяду женой и родил он могучего Гилла.

546 Тот, возмужав, не хотел оставаться на острове больше,

Где царил Навзитой, все гордыне своей подчиняя,

И, из феаков набрав дружину, в Кронийское море

Он удалился, и тут ему легкий путь уготовил

550 Сам герой Навзитой. Там осел он. Его там убили

Менторы из-за быков, коих он защищал среди поля.

Но почему, о Музы, и вне Кронийского моря,

По берегам Авзонийским, по всем островам Лигистидским,

Или Стойхадам,425 неложно о том повествуют, что много

Там оставил следов Арго? Какая неволя

Или нужда в эту даль унесла их? Ветры какие?

После того, как убит был Апсирт, владыку бессмертных —

Зевса великий гнев охватил за такое деянье,

И порешил он, что, лишь промышленьем Кирки Ээйской

560 Смыв пролитую кровь и тысячи бедствий изведав,

В землю родную вернутся они. Но того не провидел

Из героев никто, и, Гиллейскую землю оставив,

Дальше поплыли они. Острова Либурнийские426 в море,

Полные колхов недавно, покинули вскоре герои, —

Иссу, и Дискелад, и отрадную Питиею. Следом за тем и

Керкиру они миновали (когда-то

Там поселил Посейдон дивнокудрую деву Керкиру,

Дочь Асопа; ее из пределов Флиунтских похитил

Бог, полюбив ее страстно). Тот остров кажется черным

570 С моря глядящим пловцам, ибо весь затенен он лесами,

А потому и зовут Керкиру островом Черным.427

Мимо Мелиты они, попутному радуясь ветру,

Мимо крутого Керосса и дальше лежащей Нимфеи

Плыли там, где живет Атлантида, богиня Калипсо.

Им показалось уже, что вдали Керавнийские горы

В дымке туманной видны. Тут лишь Гера узнала, как сильно

Зевс разгневан на них, и проведала замыслы бога.

В мыслях о том, чтобы путь совершили они, возбудила

Бурю она, и бури порыв их вновь к Электриды

580 Стал относить берегам скалистым… И вдруг человечьим

Заговорил языком средь пути звучащий обрубок,

Вставленный в киль корабля, в середину, самою Афиной, —

Дерева вещий кусок от священного дуба Додоны.

Ужас героев объял, когда стал их слуху понятен

Голос, открывший, что Зевс на них разгневан. Вещал им

Дуба обрубок, что им не избыть ни трудов среди моря,

Ни устрашающих бурь до тех пор, покуда не смоет

С них пролитую кровь Апсирта Кирка; и надо,

Чтоб Полидевк и Кастор богов упросили бессмертных

590 Путь перед ними открыть в Авзонийское море, позволив

Персы и Гелия дочь отыскать им, волшебницу Кирку.

Так Арго говорил им ночью… Чета Тиндаридов

Прянула с места и, длани свои поднимая к бессмертным,

Стала просить обо всем. Остальные герои-минийцы

Все приуныли. Арго между тем, вперед поспешая

На парусах, вошел в Эридана далекого воды.

Некогда, в грудь пораженный стрелами блестящих перунов,

Полусгорев, Фаэтон с колесницы низвергнулся Солнца

В бухту глубокую там, где река изливается. Тяжкий

600 Дым и доныне вздымается здесь от пылающей раны,

И ни единой невмочь, легковейные крылья расправив,

Птице перелететь через эти воды, — любая

Падает в пламя, едва пролетит полпути. Гелиады

Высятся стройно вокруг — в тополя обращенные девы,

Бедные жалобный стон издают постоянно, и наземь

С их ресниц янтаря ниспадают блестящие капли.

Капли эти порой на песке высыхают под солнцем,

Но, едва только хлынут прибоем на берег волны

Темной бухты, гонимы дыханьем шумного ветра, —

610 Сразу тогда в Эридан увлекаются все эти капли

Пенной волной… А кельты рассказ такой добавляют:

То Аполлона-де, сына Лето, уносятся слезы

В водовороте волны, что во множестве раньше он пролил,

К гипербореям когда удалился, к священному роду,

Светлое небо забыв, удрученный упреками Зевса,

В гневе большом за сына, что был в Лакерее богатой

Дивной ему Коронидой рожден близ устьев Амира.428

Так у здешних людей гласит об этом преданье.

Тут уж героев совсем покинули голод и жажда, —

620 Вовсе на ум им не шло теперь никакое веселье:

Днем страдали они и в истоме все изнывали

Из-за того, что вдыхали тот смрад ужасный, который

Шел с той поры, как сгорел Фаэтон, от струй Эридана.

А по ночам внимали они пронзительным стонам

Плачущих горестно дев Гелиад, чьи янтарные слезы,

Масляным каплям подобно, с водою речной уплывали.

После герои вошли в глубокие воды Родана,429

Что в Эридан впадает; сливаясь в узкой теснине,

Воды обеих рек шумят, клокоча. А начало

630 В безднах берет он земли, где Ночи врата и жилище.

Взяв оттуда исток, он стремит к берегам Океана

Воды свои, и еще в Ионийское гонит их море,

И в Сардонийское море,430 в безбрежный залив он впадает,

На семь делясь рукавов. А оттуда попали герои

В бурные воды озер431 — они бесконечною цепью

Тянутся в Кельтской земле, и в этих водах минийцы

Жалкой погибли бы смертью: рукав там некий к заливу

Вел Океана, в который они по незнанью хотели

Въехать, откуда назад возвратиться им не пришлось бы.

640 Но с Геркинской скалы432 их окликнула Гера, внезапно

С неба слетев. Испуганы криком ее, содрогнулись

Все, как один, — ибо весь загремел эфир беспредельный.

Волей богини обратно они понеслись и дорогу

Вновь обрели, — по ней и свершалось их возвращенье.

После, спустя много дней, промышленьем Геры приплыли

Снова на море они, средь несчетных кельтских народов

И лигурийских пройдя, без ведома тех, ибо Гера

Вкруг проливала туман все дни, пока они плыли:

И, наконец, на ладье чрез устье проехав, к Стойхадам

650 Прибыли вновь, к островам, спасенные ради Зевеса

Двух сыновей. Потому алтари воздвигают и храмы

В честь им всегда: ведь спасли не только пловцов они этих,

Но и потомков суда с изволенья Зевса спасают. Дальше,

Стойхады покинув, они на Эфалию433 вышли,

Остров, где пот обильный с себя голышами стирали

После трудов; голышей телесного цвета немало

На берегу там найдешь; и диски там есть и оружье;

Да и залив с той поры в честь Арго зовется Аргойским.

Быстро оттуда они по морской помчались пучине,

660 Видя перед собой Авзонии берег Тирренский,

И наконец вошли в залив преславный Ээи.

На берег сброшен причал с корабля. Там нашли они Кирку,

Что омывала морскою водой себе голову, ибо

Дух ее был ночными смущен сновиденьями сильно.

Ей приснилось, что кровь и чертоги и дома ограду

Залила и что огонь пожрал приворотные зелья,

Коими всех людей зашедших она чаровала;

Будто она тот огонь затушила багряный, кровавый,

Крови рукой зачерпнув, и от ужаса освободилась.

670 Вот почему на заре, от сна пробудившись, не медля,

Кудри она и покровы морской омыла водою.

Звери, совсем на зверей не похожие на кровожадных,

Схожие телом с людьми и несхожие, ибо из разных

Членов тела слагались у них, собралися гурьбою,

Словно овны, что вслед пастуху бегут из закутов.

Создала их такими земля, из первого ила

Члены разных существ434 воедино соединивши,

Та земля, что сухим не была еще воздухом сжата

И у которой отнять не успел таящейся влаги

680 Солнца палящий луч. Привело все, однако, в порядок

Время потом… Так сложился зверей тех невиданный облик!

Страх несказанный объял героев; каждый тотчас же,

Кирку увидев вблизи, и очи ее, и обличье,

В ней признал без труда сестру владыки Эита.

Кирка, страх отогнав, сновиденьем ночным порожденный,

Снова пошла к чертогам меж тем и пришельцев рукою

Стала манить за собой, в душе своей зло замышляя.

Но, Эзонида веленье блюдя, на месте дружина

Так и осталась. А он с собой колхидскую деву

690 Взял и за Киркой пошел, пока они не достигли

Пышных чертогов ее. Тут им на блестящие кресла

Кирка велела присесть, не постигнув цели прихода.

Оба, не проронив ни звука, ни слова, поспешно

Сели вблизи очага, каков у молящих обычай;

Дева на обе руки головою поникла, Язон же

В землю воткнул свой меч с рукояткой огромный, которым

Он умертвил Эита дитя, и, глаза опустивши,

Взоры они не смели поднять. И Кирка постигла,

Что пред ней изгнания скорбь и нечестье убийства.

700 Вот почему по закону молящих защитника Зевса,

Гнев чей силен, но сильна и помощь повинным в убийстве,

Жертву она совершать начала, очищается коей

Всякий, кто, зло сотворив, к очагу припадает с мольбою.

Прежде всего, дабы смыть убийства грех неизбывный,

Взяв порожденье свиньи, у которой сосцы еще были

Полны после родов, она ему горло рассекла,

Кровью руки убийц окропила, затем омовеньем

Гpex отмаливать стала, к Зевесу Крониду взывая,

Что обеляет от скверн и моленья убийцы приемлет.

710 И очищения воду потом служанки наяды

Из дому прочь унесли, наяды, пособницы в деле.

Кирка меж тем примирения дар Эриниям грозным —

Жгла лепешки, творя возлиянье трезвою влагой,

Пред очагом умоляя Зевеса, чтоб гнев их смирил он

И чтобы сам благосклонен и милостив стал для обоих,

Кровью ль руки они чужеземной себе запятнали

Или, родную кровь пролив, с мольбою явились.

После же, все свершив, она пришельцев немедля

От очага подняла и на креслах резных посадила,

720 И, напротив сама усевшись, стала подробно

Спрашивать их и о том, зачем они в плаванье вышли,

И о том, из каких краев возвращаясь в отчизну,

Здесь у ее очага оказались они. Ведь на ум ей

Воспоминанье пришло о ночных сновиденьях тяжелых,

И захотелось узнать ей, какое будет наречье

Деве родным, чуть лишь та подняла на нее свои очи.

Ибо Гелия род без труда отличить от всех прочих

Можно: у всех потомков его блестящие очи

Словно бы луч золотой на смотрящего мечут далёко.

730 Тут обо всем, на вопросы давая ответ, рассказала,

На языке говоря на колхидском, мягко и кротко

Дочь Эита свирепого: шли какими путями,

Сколько тяжких трудов претерпели в походе герои,

Как, уступив сестре удрученной, она согрешила,

Как бежала затем от отца, от угроз его страшных,

Фрикса вослед сыновьям, и лишь про убийство Апсирта

Сил не хватило сказать… Но от Кирки ничто не укрылось.

Скорбную жаль было ей, но все ж она так отвечала:

«Жалкая, бегство твое лишь позор сулит и несчастье!

740 Думаю я, что тебе избегать удастся не долго

Тяжкого гнева Эита — он скоро будет в Элладе,

Чтоб отомстить за сына тебе, небывалое дело

Сделавшей. Ты мне родня и сюда с мольбою явилась, —

Зла потому я тебе не сделаю, в дом мой зашедшей.

Но из чертогов моих уйди с пришлецом, за которым

Ты устремилась, не зная его, против воли отцовской.

И, к очагу преклонив колени, меня не моли ты:

Не помогу я тебе ни в замыслах мерзких, ни в бегстве».

Молвила так, и тяжкая скорбь объяла Медею;

750 Пеплосом очи прикрыв, лила она слезы, покуда,

За руку взявши, ее не увел герой из чертога,

Полную страха, и так покинули дом они Кирки.

Но от очей не укрылись они супруги Завеса, —

Весть принесла ей Ирида, узрев выходящих из дома.

Гера сама ей велела смотреть, когда на корабль свой

Вступят снова они, и теперь, торопя, ей сказала:

«Если и раньше мои порученья ты все исполняла,

То и сегодня, Ирида, слетев на крыльях проворных,

Ты прикажи, чтоб Фетида ко мне поднялася из моря,

760 Ибо в ней нужда мне большая… Затем ты направься

К берегу тех островов, где всегда наковальни Гефеста435

Медные гул издают под ударами молотов крепких.

Скажешь ему: пусть даст мехам он покой поддувальным,

Тех берегов не минует пока наш Арго… И к Эолу,

Да, ты к Эолу зайди, что ветрами воздушными правит.

Надо ему передать мою волю, чтоб он успокоил

В воздухе ветры, и пусть ни один из них не волнует

Моря… Пусть веет одно Зефира дыханье, покуда

В край Алкиноя, на остров феаков они не прибудут».

770 Молвила так — и помчалась, с Олимпа слетая, Ирида,

Легкие крылья расправив. В пучины Эгейского моря,

В глуби спустилась она, там, где дом и жилище Нерея,

Встретилась там с Фетидой сперва и, согласно приказу

Геры, все изложив, к ней пойти побудила Фетиду.

После к Гефесту зашла, — и железные молоты тотчас

Прочь кузнец отложил, и меха закоптелые сразу

Кончили дуть. А третьим она посетила Эола,

Славного сына Гиппота. Меж тем как, ему передавши

Весть, от пути отрешила Ирида проворные ноги,

780 Временем тем Фетида, покинув сестер и Нерея,

К Гере пришла на Олимп, из моря поднявшись к богине.

Та же ее усадила поближе к себе и сказала:

«Выслушай, свет мой Фетида, о чем тебе жажду поведать,

Знаешь сама, как высоко героя я чту Эзонида

В сердце своем и прочих, что подвиги с ним разделяют,

Как их спасла я, когда они шли чрез бродячие скалы

Там, где страшно шумят огнем напоённые бури,

Где омывает волна морская крепкие скалы.

Ныне же трудный их путь лежит мимо Скиллы утеса,

790 Мимо Харибды большой, извергающей страшные струи.

С самого детства тебя, сама воспитав, я любила

Больше твоих сестер, что в море обитель имеют,

Ибо, хоть Зевс желал, ты все ж не дерзнула на ложе

С ним возлечь… Ведь он об одном всегда помышляет,

Как бы с бессмертной в любви сочетаться ему иль со смертной!

Но из стыда предо мной и в душе своей робость питая,

Ты ушла от него, и тогда дал он грозную клятву,

Что никогда ты не будешь женой бессмертного бога.

Все же глаз он с тебя не спускал, его избегавшей,

800 До той поры, как Фемида ему не открыла богиня,

Что суждено тебе сына родить, который сильнее

Будет отца. Тогда, хоть любил он тебя, но оставил

Из опасенья, чтоб кто другой, ему равный, владыкой

В небе не стал, но власть бы его пребывала вовеки.

Мной для тебя из людей был найден в мужья наилучший,

Дабы могла восприять ты союза брачного сладость

И породила бы сына. Богов на пир созвала я

Всех, и потом своею рукой твой свадебный факел

Я подняла, дабы то было почести знаком приятным…

810 Слушай: теперь изреку тебе непреложное слово.

Сын твой прибудет когда в поля Элисийские, — сын твой,

Пестуют коего ныне в жилище Хирона-кентавра

Сонмы наяд, молока твоего хоть и жаждет душою —

Мужем Медеи там, Эита дочери, станет.

Ей ты, свекровь, окажи как невестке будущей помощь!

Также спаси и Пелея. Зачем твой гнев так упорен?

Он погрешил пред тобой, — но ведь грех и богов не минует!

Думаю я, что Гефест, моему послушный приказу,

Нынче не будет огонь выдыхать, а Эол, сын Гиппота,

820 Быстрый налет буреносных ветров задержит, Зефиру

Только спокойному дуть поручив, пока у феаков

В гавань они не войдут. Ты же дай им возврат безопасный!

Им уж ничто не грозит, кроме скал да волн необорных, —

Ты и сестры твои от них избавьте героев!

Также беспомощным им ты не дай ни с Харибдой спознаться,

Дабы она, их всех поглотив, с собой не умчала,

Ни в тайники ненавистные к Скилле — грозе величайшей

Вод Авзонийских — попасть, к той Скилле, которая Форку

Порождена Гекатой ночной и зовется Кратайей, —

830 Дабы, бросаясь, она не сдавила в челюстях страшных

Лучших героев. Туда направляй их корабль, где удастся

Им хоть на волос, но все ж уклониться от гибели горькой».

Молвила. Словом таким отвечала на это Фетида:

«Если утихнет и впрямь огня палящего сила,

Если ослабнет налет порывистой бури, то смело

Я могу обещать, что, хотя бы противились волны,

Вызволю судно, коль скоро шумливый Зефир будет веять.

Но отправляться пора мне в долгий путь бесконечный,

Чтобы сестер отыскать, помощниц в начатом деле,

840 И до места дойти, где стоит корабль на причалах,

Дабы в обратный путь чуть свет пустились герои».

Молвила так и, с эфира слетев, погрузилась в пучины

Темные моря и в помощь себе она кликнула прочих

Дев Нереид, сестер; они ж, ее голос услышав,

Все собралися тотчас; поведав им о наказе Геры,

Фетида их всех в Авзонийское море послала.

Молнии блеска быстрей и лучей, которые солнце

Мечет, всходя в небеса над краем земли отдаленным, —

По морю в путь пустилась она, пока не достигла

850 Брега Тирренской земли, где возле самой Ээи

Их у ладьи обрела, — развлекались в то время метаньем

Диска и стрел герои… Пелея, сына Эака,

Кончиком пальца коснулась она, — он был ей супругом.

Видеть другие ее не могли, — лишь ему на мгновенье

Стала зримой Фетида и вот что герою сказала:

«Дольше здесь у брегов Тирренских не след пребывать вам,

Но с зарей корабля должны отрешить вы причалы,

Геры волю блюдя, сопоспешницы вашей. Согласно

Слову ее Нереевых сонм дочерей соберется,

860 Ибо сами меж скал, что зовутся Бродячими, судно

Ваше они проведут. Для вас это путь наилучший!

Только смотри: никому моего не указывай тела,

Вместе с другими узревши меня. Запомни, — иначе

Больше еще меня прогневишь, чем прежде разгневал».

Молвила так и исчезла, в морские спустившись глубины.

Скорбь охватила его ужасная, ибо не видел

Он Фетиды с тех пор, как покинула терем и ложе,

В гневе за славного сына, в ту пору младенца, Ахилла,

Ибо она среди ночи всегда его смертное тело

870 Пламенем жгла, но зато натирала каждое утро

Тело амбросией, чтобы соделать сына бессмертным

И от него навек отогнать ненавистную старость.

С ложа однажды вскочив, Пелей увидал, как младенец

Корчился в пламени; это узрев, отец неразумный

Громко вскричал; а она, тот крик услышав, схватила

Сына, что плачем зашелся, его швырнула на землю,

И, словно тело ее обратилось в призрак иль ветер,

Вынеслась прочь из чертога, и в глубь погрузилась морскую,

Гнева полна, и обратно уже затем не вернулась.

880 Ныне смущеньем объят был Пелей, но все же поведал

Он сотоварищам все, что ему наказала Фетида.

Те же, немедля конец положив своим состязаньям,

Стали наспех себе еду готовить и ложа,

Пищи вкусили на них и проспали ночь, как обычно.

Чуть лишь задела края небес светоносная Эос,

Сразу, едва повеял Зефир быстролетный, герои

К лавкам ладьи пошли, оставив берег; с весельем

Подняли якорь они из пучины моря, и снасти

Все, как должно, свернули, и вздернули парус широкий,

890 И растянули его поспешно ремнями по райне.

Ветр легковейный помчал корабль, и увидели скоро

Остров прекрасноцветущий они, на котором певучий

Сонм Сирен, дочерей Ахелоя, отрадною песней

Слух чаруя людской, истреблял бросавших причалы.

Их Ахелою, в брак с ним вступив, родила Терпсихора,

Милая ликом, одна из Муз. Они тешили раньше

Мощную дщерь Део, тогда еще чистую деву,

Песнью согласной. Одной половиною тела пернатых

Напоминали они, а другой были с девами схожи.

900 Там, где подзорный холм и чудесная гавань, в засаде

Прячась, лишили они мореходов многих возврата

Сладкого, их изведя изнуреньем. Тотчас же раздался

Нежный голос, из уст сирен долетавший к героям.

Были готовы они на берег сбросить причалы,

Но Эагра сын, Орфей фракийский, поспешно

Струны рукою напряг бистонийской лиры и тотчас

Льющийся плавно напев затянул воинственной песни,

Чтобы у всех в ушах лишь его раздавалося пенье.

Звуком своим голоса сирен заглушила форминга,

910 Вместе мчали корабль и Зефир, и шумливые волны,

Что поднимались с кормы, и уже доносился неясно

Голос сирен; но сын Телеонта, один из героев,

Спрыгнуть в море успел со скамьи, отесанной гладко:

Бут, чей дух был пленен сирен сладкогласным напевом,

На берег выйти желая, поплыл по волнам темноцветным.

О, неразумный! Его лишили бы девы возврата —

Но, благосклонна к нему, царица Эрикса, сжалясь,

Бута из волн извлекла Киприда и жизнь сохранила

Мужу, чтоб он поселился затем в Лилибее гористом.

920 Скорбью объяты, оттуда ушли мореходы навстречу

Горшим превратностям, их на морских ожидавшим распутьях.

Скиллы крутая скала перед взорами их показалась,

Там же рев стоял от Харибды, взметающей воды.

Дальше средь вздыбленных волн грохотали бродячие скалы

Там, где недавно еще вырывалось палящее пламя,

Ввысь из утесов крутых над горой огнеметной вздымаясь.

Весь от дыма эфир чернел, и нельзя было видеть

Солнца лучей и, хотя труды Гефеста прервались,

Жгучий пар продолжало струить соленое море.

930 Тут на помощь пловцам отсюда-оттуда примчалась

Дев Нереид толпа, а сама богиня Фетида

Сзади держалась за руль, чтоб корабль провлечь меж скалами.

Как иногда дельфины толпой при спокойной погоде

В море вокруг быстроходной ладьи кружить начинают,

И впереди корабля различаешь их глазом, иль сзади,

Иль по бокам, и радость они мореходам приносят, —

Так Нереиды, толпою вперед проплывая, кружились

Вкруг Арго, а Фетида его по пути направляла.

Чуть лишь корабль подошел вплотную к скалам Бродячим,

940 Девы, до белых колен из воды поднимаясь, носиться

Стали туда и сюда по изломам волн, проплывая

Выше верхушек скал, по всему рассыпавшись морю.

И, поднимая корабль, его подгоняло теченье,

И захлестнула волна, взметнувшись яростно, скалы.

Девы меж тем то из вод, как утесы, вздымались высоко,

То как будто на дно уходили глубокого моря

В миг, когда их с головой заливали дикие волны.

Словно как смертные девушки, что на песчаном прибрежье,

Платья полы подняв до чресл опояской двойною,

950 В мяч округленный играют, который ловят посменно,

Перенимая одна от другой, и снова на воздух

Мечут его, и у них он ни разу земли не коснется, —

Так же и девы морские одна другой посылали

Быстрый корабль над волной, от скал держа в отдаленье,

И закипала вкруг них волнами влага морская.

Даже владыка Гефест, на вершине плоской утеса

Стоя, могучим плечом опираясь на молот огромный,

Сверху их созерцал, а там, на небе блестящем,

Зевса стояла супруга и, глядя вниз, обнимала

960 Дланью Афину, — такой охватил бессмертную ужас.

Сколько тянется дня весеннего мера, — так долго

Сонм Нереид неотрывно свой труд продолжал, продвигая

Между грохочущих скал корабль, а герои по ветру

Мчались вперед да вперед и проплыли вскорости мимо

Тех тринакийских лугов, где пасется Гелия стадо.

Тут, подобно ныркам, Нереиды вглубь погрузились,

Свято исполнив наказ, супругой данный Зевеса.

Вскоре по воздуху к ним долетело блеянье овчье,

И мычанье коров коснулось слуха героев.

970 Что до овец, их пасла по чащобам, росою покрытым,

Младшая Гелия дочь, Фаэтуса; посох блестящий

Из серебра держала она; а Лампетия следом

Шла за стадом коров и пастуший искривленный посох —

Весь из меди он был — в руке сотрясала. Герои

Видеть могли и коров, что паслись у реки на равнине

И на лугу заливном при болоте. И не было вовсе

Черных в том стаде коров, — молоку они были подобны

Цветом своим, и рога золотые их украшали.

Днем миновали герои стада, и в течение ночи

980 Плыли они, веселясь, по морским пучинам, покуда

Вставшая рано Заря луча им в пути не послала.

Остров один существует, — цветущий, большой, пред заливом

Он распростерт Ионийским среди Керавнийского моря,

Молвят, что серп лежит под ним (вы простите, о Музы, —

Я против воли о древних делах повествую), которым

Крон детородный член отсек у отца. А другие

Молвят, будто Део этот серп, подрезающий колос:

Ибо некогда в той земле Део обитала,

Там и Титанов она из любви научила к Макриде

990 Хлебные злаки сжинать, потому Серпом и зовется

Остров, пестун святой феакийцев, — они ведь и сами

Род свой от крови Урана ведут, мужи-феакийцы.

К ним Арго после многих трудов, перед тем понесенных,

С ветром попутным пришел, Тринакийское море покинув.

Принял радушно друзей Алкиной и народ его, встретив

Жертвой отрадною их, и полон был град ликованья,

Ты бы сказал, что всяк был им рад, как родным своим детям!

Вместе с толпой и сами герои так ликовали,

Словно уже достигли родной земли Гемонийской,

1000 А между тем на бой предстояло им ополчиться:

К ним приближалось уже несметное воинство колхов,

Что уж давно успели пройти через узкое устье Понта меж

Черных скал, отыскать надеясь героев.

Лишь одного хотели они — Медею обратно

В дом отца отвезти, а не то многостопную битву

Колхи грозили начать, что сулит неизбежные беды, —

Тотчас затеять ее иль потом, по прибытье Эита.

Их, однако, сдержал Алкиной-повелитель, спешивших

Бой немедля начать. Он хотел для обоих, чтоб ссора

1010 Буйная их разрешилась спокойно, без сечи кровавой.

Ужас деву объял жестокий, — она многократно

То преклонить мольбой пыталась друзей Эзонида,

То колен жены Алкиноя, Ареты, касалась.

«Я припадаю к тебе, царица, — помилуй, и колхам

Ты меня не давай, чтоб отцу вернуть, если только

Принадлежишь и сама ты к людскому роду, — его же

Быстрый ум, на поступок толкнув легкомысленный, губит.

Трезвый рассудок и мне изменил, но никак не в угоду

Похоти. Гелия блеск мне святой пусть ручателем будет,

1020 Пусть поручатся за то и бденья ночной Персеиды,

Что неохотно ушла из отчизны с мужами чужими

Я: только страх ненавистный меня в то время заставил

К мысли о бегстве прийти, когда я согрешила. Иного

Замысла я питать не могла. Мой пояс девичий

Цел и нетронут, как был в доме отчем. Владычица, сжалься

И умоли своего супруга. Тебе ж пусть дарует

Милость богов взамен и красу, и обилие в жизни,

И детей, и славу вкушать нерушимого града».

Так, вся в слезах, помочь Арету она умоляла

1030 И говорила героям, ко всем в свой черед обращаясь:

«Лишь ради вас я, мужи, чья доблесть равной не знает,

Ради ваших трудов изнываю я, без которой

Вам и быков бы не впрячь и не снять губительной жатвы

Землерожденных мужей, — я, чья помощь вам даровала

Взять золотое руно и в Гемонию скоро вернуться;

Я, что свою страну и своих родных погубила;

Я, что утратила дом и лишилась радости жизни,

Сделала все для вас, чтобы снова дома, в отчизне,

Вы обитали. Глядеть на родителей взглядом веселым

1040 Будете вы — у меня ж отняла судьба моя злая

Жизни блеск, и, для всех ненавистная, мчусь я с чужими.

Бойтесь нарушить вы клятвы и сговор, Эринии бойтесь, —

В ней для молящих оплот, — и возмездье богов, коль к Эиту

В руки я попаду, понесу многострастную кару!

Мне не защита ни храм, ни стена, и помощи нет мне

Ни от кого, кроме вас, к которым теперь прибегаю,

Жалки в своей непреклонности вы и жестоки! Не стыдно

Вам и того, что я перед вами к царице, чужой нам,

Руки простерла в отчаянье. Прежде скрестили б вы копья

1050 В жажде руно увезти, даже если бы все собралися

Колхи с царем во главе, горделивым Эитом. А ныне

Доблесть свою вы забыли, хоть кучка врагов перед вами».

Так говорила, моля. Из них же, кого ни молила,

Всякий ободрить ее и утешить в горе старался;

Кто копьем потрясал, его рукою сжимая,

Кто обнаженным мечом, и всяк говорил ей, что помощь

Ей окажет, коль суд погрешит перед ней в приговоре.

Тут покуда они на сходке мешкали, с неба

Ночь опустилась, даря покой от трудов и утишив

1060 Землю. Но сон ни на миг Медеи очей не коснулся,

Сердце в груди у нее сучила тоска непрестанно, —

Пряха усердная так сучит, остановки не зная,

Пряжу в ночные часы, а вокруг нее сироты плачут,

Дети вдовы, и слеза за слезой на щеки сползает

Ей, скорбящей о том, до чего тяжела ее доля;

Так же слезой увлажнялись и девы ланиты, а сердце

Не преставало болеть, пронзенное острою скорбью.

В городе тою порой, в чертогах дворцовых, как раньше,

Царь Алкиной и с ним Арета, жена Алкиноя

1070 Славная, ночью одни меж собой рассуждали о деве,

Рядом на ложах своих возлежа. И тут обратилась

С ласковым словом таким жена к законному мужу:

«Мой дорогой, ты спаси от колхов — о ней я радею —

Деву и ради меня окажи услугу минийцам.

Ведь недалеко от нас и мужи гемонийцы, и Аргос,

Царь же Эит живет далеко от нас, и не знаем

Мы его, — только слышим о нем. А девушка эта

Душу мою извела, горемыка, мольбами. Ты колхам

Не отдавай ее, царь, чтобы в дом ее отчий вернули.

1080 Первый свой грех совершила она, когда зелье давала

Против быков, а потом, зло одно новым злом исправляя, —

Часто мы делаем так, — греша, от отца убежала

Гневного, гнева его страшась непомерного. Только

Слышала я, что великой Язон с нею клятвою связан:

Деву законной женой обещал он в дому своем сделать.

Пусть по воле твоей Эзонид не станет, о муж мой,

Клятвопреступником, пусть и ты не будешь виновен

В том, что родную дочь отец во гневе погубит:

Ведь чрезмерно отцы к дочерям бывают жестоки!

1090 Вспомни, что сделал Никтей с прекрасной лицом Антиопой!

Сколько мук средь пучины морской претерпела Даная

По беззаконью отцову! Давно ль и от нас недалеко

Дочери злобный Эхет436 остриями медными оба

Ока пронзил, и теперь злополучная дева в темнице

Мрачной свой жребий влачит и мелет медь жерновами!»

Так говорила с мольбой. И сердце ему размягчили

Речи жены, и молвил в ответ ей он слово такое:

«Я могу отразить, Арета, колхов оружьем

Девы ради, и тем оказать услугу минийцам,

1100 Но опасаюсь нарушить закон правдивый Зевеса.

Да и Эита нам презирать, как сейчас ты сказала,

Было б некстати… Никто не сравняется властью с Эитом;

Он, хоть живет далеко, — коль захочет, пойдет на Элладу.

Так решить надлежит это дело, чтобы считался

Мой приговор наилучшим у смертных. Тебе все открою:

Если она еще дева, вернуть отцу присужу я

Дочь. Но если она вкусила мужнино ложе —

Мужа ее не лишу я, конечно, и если во чреве

Плод понесла, я врагам ее передать не позволю».

1110 Так он сказал, и сладостный сон его успокоил.

К сердцу умную речь жена приняла и, вскочивши

С ложа, по дому пошла. Сбежались немедля служанки,

Что госпоже помогать в любом ее деле привыкли.

Вестника тихо призвав, передать поручила Арета

Умный совет Эзониду: что должен он в жены не медля

Деву взять и царя ни о чем не молить Алкиноя, —

Сам-де явится он и пред колхами так все рассудит:

Если она еще дева, отцу передать порешит он

Дочь. Но если она вкусила мужнино ложе,

1020 Он уже больше ее от законных уз не отторгнет.

Молвила так. Помчали гонца проворные ноги

Вон из дворца — возвестить справедливое слово Язону,

Мысли Ареты открыть и решенье царя Алкиноя.

В бухте Гиллейской, близ города, возле ладьи отыскал он

Всех героев; не спали они, не снимали доспехов;

Весть он передал им. Взвеселился в душе своей каждый,

Ибо с приятною речью к дружине гонец обратился.

Тотчас с вином для блаженных богов кратер приготовив,

Как надлежит, овец к алтарю подвели по обряду.

1130 В эту же ночь они приготовили брачное ложе

Деве в пещере святой, где жила когда-то Макрида,

Кроткого дочь Аристея, который пчелиного роя

Свету изделье явил и жир многотрудной оливы.

Первой Макрида себе на грудь в Евбее Абантской

Зевсова сына, нисейца, прияла с великой охотой,

Медом пчел увлажнила уста младенца сухие,

Лишь из огня Гермес его спас. Но увидела Гера

Это и деву в сердцах изгнала с острова тотчас.

Та же себе приют обрела у феаков в пещере

1140 Этой святой, наградив неисчетным богатством туземцев.

Там разостлали они просторное ложе, а сверху

Яркий струившее блеск руно золотое, чтоб почесть

Браку воздать и прославить его. Цветов же узорных

Нимфы нарвали для них и к ним на лоне лилейном

Их принесли: все вокруг, как огнем, озарилось сияньем, —

Блеск струили такой завитки руна золотые

И зажигали в очах желание сладкое. Все же

Каждой стыд не давал руна рукою коснуться.

Нимфы одни прозывались Эгея-реки дочерями,

1150 Кручи горы Мелитейской другим обителью были,

Третьи, лесные, из мест холмистых явились.

Сама их Гера, Зевса супруга, подъяла, славя Язона.

И до сих пор называют священной пещерой Медеи

Ту пещеру, где их съединили нимфы друг с другом,

Распростерев им душистый покров. Герои же в дланях

Бранные копья подъемля, на случай, коль вражья дружина

Битву нежданно начнет, нападет на них, и ветвями

Щедро виски увенчав, окружив их пышной листвою,

Мерно и в лад под лиру Орфея, звучащую громко,

1160 Начали петь гименей, перед брачною вставши светлицей.

Не в Алкиноя владеньях хотел заключить поначалу

Брак герой Эзонид, но в дому своем отчем, обратно

В свой воротившись Иолк. И Медея тех же держалась

Мыслей, что он, но теперь из нужды отдалась она мужу.

Видно, нельзя никогда нам, злосчастному роду людскому,

Мягко на землю ступить — что-нибудь попадется под ногу;

Так с наслажденьем всегда перемешаны горькие скорби.

Вот почему средь любовных утех томил новобрачных

Страх: приведет ли к концу желанному суд Алкиноя.

1170 Эос взошла между тем и, божественный свет разливая,

Воздух от мрака ночного очистила; ей улыбнулись

Острова берег и тропки росистые в дальних долинах,

В городе шум поднялся и говор по улицам; вышли

Здешние жители все, а потом издалека явились

Колхи, что на краю Макриды острова были.

Тотчас пришел Алкиной, как раньше условлено было —

Дабы сказать, что о деве решил. В руках же владыка

Жезл судейский держал золотой, с которым творил он

Правый суд, разбирая по городу жителей споры.

1180 Следом же, в свой черед, во всем своем бранном наряде

Шли толпой феакийских мужей наилучшие люди.

Жены тесной гурьбой за стены вышли градские,

Дабы героев узреть; явились также селяне,

Толки прослышав, — ведь слух наперед разослала неложный

Гера-богиня повсюду… Кто вел, наилучшего выбрав,

Овна с собой, кто тащил труда не знавшую телку;

Кто поблизости ставил амфоры, чтоб смешивать вина,

И от пылающих жертв далёко чад заструился.

Жены, как то им к лицу, многотрудной работы носили

1190 Платья, уборы златые, блистая пышных нарядов

Роскошью, — так украшают себя все юные жены —

И на героев дивились они прославленных, видя

Стать и красу их, но более всех — на Эагрова сына,

Что под формингу пел и под сладко звучащую песню

Мерно о землю своей ударял блестящей плесницей.

Юные девы за ним, когда вспоминал он о свадьбе,

Петь гименей начинали желанный, порою же сами

Пели песнь без него, в хороводной пляске кружились, —

Гера, из-за тебя! Надоумила ты лишь Арету

1200 Сыну Эзона открыть Алкиноя замысел мудрый.

Он же, решенье свое изложив и блюдя справедливость

До конца (а о свадьбе уже было всюду известно),

Твердо стоять продолжал на своем решенье, — ни грозный

Не волновал его ужас, ни гнев тяжелый Эита,

Ибо считал приговор нерушимой он клятвой скрепленным.

Вот почему, когда мысль пришла неразумная колхам

Не покориться ему, им велел он суду подчиниться

Иль отвести ладьи от земли из гаваней в море.

Тут, пред владыкой своим трепеща, его умолили

1210 Колхи в союзники взять их, и там же на острове долго

Жили среди феаков они в грядущие годы,

Но Бакхиады437 потом, что свой род из Эфиры выводят,

В тех поселились краях. Тогда на лежащий напротив

Остров они перешли, чтоб оттуда к горам Керавнийским

В землю абантов прийти и к нестеям и к Орику-граду;438

Но только долгие годы спустя все это случилось.

Там и доныне Мойр и нимф алтари ежегодно

В дар получают куренья у Феба Номия439 в храме, —

Те алтари, что были Медеей воздвигнуты. Много

1220 И Алкиной преподнес минийцам даров при отъезде,

Много дала и Арета, прибавив к подаркам двенадцать

Из феакийских чертогов служанок в дорогу Медее.

День седьмой наступил — и Дрепан был покинут.

Попутный Ветер, Зевесов дар, подул с утра, и, гонимы

Ветром, помчались они вперед. Но пока еще судьбы

Не позволяли ступить на землю Ахеи героям, —

Раньше еще им в краю пострадать предстояло Ливийском.

Вот уже и залив, по названию Амбракиотский,

Вот и куретов440 край миновали они, продвигаясь

1230 На парусах, и проход островной с Эхинадами441 вместе,

И была уж земля почти что Пелопова зрима.

Но подхватила их вдруг свирепая буря Борея,

Судно в Ливийское море снесла и там по пучинам

Девять ночей и столько же дней носила, покуда

В Сирту они не вошли, откуда нету возврата

Для кораблей, если в этот залив они загнаны будут.

Всюду там отмель шла, везде были заросли в море

Взморника, и по ним ходила водная пена.

Рядом, как ширь небес, песчаная стлалась равнина,

1240 И не водилось на ней ни пернатых, ни гадов ползучих.

Тут прилив (ведь вода то вдруг отступала от суши

В отмели той, то берег опять заливала пологий

В жадном порыве своем) их корабль на берег забросил

Так далеко, что в воде днища малая часть лишь осталась.

Спрыгнули все с корабля, и печаль их сердца охватила.

Воздух лишь зрят и хребет земли, с этим воздухом схожий,

Что простирался вдаль без конца. Ни следа водопоев,

Ни проторенной дороги не видно, ни пастырей хлева, —

Все недвижимым вокруг объято было покоем.

1250 Стали герои тут вопрошать в сокрушенье друг друга:

«Что это будет за край? Куда нас забросили бури?

Ах, почему, позабыв губительный страх, не дерзнули

Мы меж утесов проплыть по дороге, сквозь них пролегавшей?

Лучше бы мы, пройдя супротивно Зевесовой воле,

Все там погибли, свершив какой-нибудь подвиг отважный!

Ныне же что мы свершим, коль сила ветров нас заставит

Здесь пребывать, хотя бы и срок недолгий? Пред нами

Край пустынный лежит, край земли широко распростертой!»

Каждый так говорил. Тут, не зная, что делать в несчастье

1260 Кормчий Анкей печальным товарищам вот что поведал:

«Губит нас тягостный рок и нет ниоткуда спасенья!

Бедствий лютейших теперь предстоит нам бремя изведать,

В этот пустынный край закинутым, если дыханье

Ветра, от суши подув, на нас не повеет. Я вижу,

Вдаль озираясь вокруг, только тиной покрытое море,

Вижу, как воды вотще в седые пески ударяют.

И уж давно бы корабль наш святой на куски развалился

Наверняка, вдали от земли, если б только из моря

Не был приливом самим перед тем на сушу заброшен.

1270 Вот уже в море назад, кружась, устремляются воды,

Но не проплыть нам по ним, едва покрывающим землю.

И потому я скажу, что на плаванье и возвращенье

Нет никаких упований у нас! Другой пусть покажет

Нам искусство свое! У руля, если жаждет возврата,

Может он место занять. Но днем возвращения сладким

Наши труды завершить Зевес не желает, как видно!»

Так говорил он в слезах. И с ним соглашались, с печальным

1280 Все в делах корабельных умелые. Оледенело

Сердце у всех, разлилась по ланитам желтая бледность.

Как порой, бездушным подобные теням, по граду

Бродят без цели толпы людей, ожидая исхода

Мора или войны, или страшного ливня, который,

Падая без конца, всю работу быков затопляет,

Иль, если сами собой покрываются потом кровавым

Идолы, и в тайнике святом мычанье как будто

Слышится, иль среди дня низводит солнце с небесных

Высей ночь и в эфире не в срок загораются звезды, —

Так и герои теперь на брегу бесконечном в унынье

Тихо бродили. Темный меж тем спустился на берег

1290 Вечер, они же, в объятья один заключая другого,

Жалкие слезы лия, прощались, чтобы, простершись

Порознь на хладном песке, с душой расстаться навеки.

И разбрелись кто туда, кто сюда, чтоб найти себе ложе;

Голову каждый себе плащом закутал плотнее,

И натощак, не вкушая еды, лежал неподвижно

Всю эту ночь и весь день, умереть дабы жалкою смертью.

Девы же все в стороне, вкруг Эитовой дщери, стенали.

Сирые если птенцы из гнезда на утесе высоком

Выпадут, — горестный крик поднимают бесперые тотчас;

1300 Иль на высоких брегах текущего пышно Пактола

Если сбирается хор лебедей и песнь зачинает,

Им же вторит река и росистого луга раздолье, —

Так и они, разметав по песку свои русые косы,

Целую ночь напролет издавали плаченные стоны.

Тут могли бы они иль утратить дни своей жизни,

Или средь смертных пребыть в безвестности, в полном бесславье, —

Все герои, своих не закончив подвигов трудных, —

Но пожалели, когда убывать в них начали силы,

Их героини Ливийские, эти блюдущие земли.

1310 Это они, когда из главы отца появилась

На свет Афина, ее, повстречав, в Тритониде омыли.

Полдень уже наступил, и лучи палящие солнца Ливию жгли.

К Эзониду тогда подошли героини,

Встали, рукой осторожно с главы его скинули пеплос.

Он же отвел, отвернувшись от них, свои в сторону очи,

Вдруг устыдившись богинь. А они, едва лишь явились

Перед героем смущенным, промолвили ласково вот что:

«Бедный, зачем всей душой унынию ты предаешься?

Знаем, что вы за руном золотым устремились, и знаем

1320 Все о ваших трудах, — о безмерных делах, что свершили

Вы и на суше и в море, когда по пучинам скитались.

Здешних жилицы пустынь, героини, Ливийского края

Дочери, стражи сих мест, богини мы с голосом звонким!

Встань же и более так не крушись, тоске предаваясь!

Ну-ка, друзей подними! А когда для тебя Амфитрита

Быструю Посейдона сама отпряжет колесницу,

Матери сразу своей по заслугам воздайте награду

Вы за труды, что она претерпела, нося вас во чреве,

И в Ахеиду442 тогда вы святую обратно вернетесь».

1330 Молвили так и пропали из глаз еще прежде, чем голос

Их в ушах отзвучал. А Язон, вокруг оглянувшись

По сторонам, опустился затем на песок и промолвил:

«Милость явите, о вы, пустынь жилицы, богини

Славные! Мне не понять ваших слов насчет возвращенья.

Лучше друзей соберу и поведаю все, — не поймем ли

Мы возвращенья примет: ум хорош, но два все же лучше!»

Молвил, вскочил и друзей окликнул голосом зычным.

Пылью покрыт, словно лев, что в лесу, поспешая за львицей,

Громко рычит, а кругом пред его оглушительным ревом

1340 Всюду в горах в отдаленье лесные трепещут чащобы,

В страхе большом и коровы дрожат, что в поле ночуют,

И пастухи тех коров. Но был для героев не страшен

Друга призыв, когда милых к себе он товарищей кликал.

Очи потупив, они собрались отовсюду, Язон же

Возле стоянки Арго им всем, вместе с девами, грустным

Сесть приказал и стал им про все говорить по порядку:

«Слушайте, други! Сейчас предо мной, скорбящим, предстало

Трое божественных дев, препоясанных шкурою козьей,

Что ниспадала от шеи у них на спину и чресла.

1350 Стали они над моей головою вплотную и, пеплос

Легкой откинув рукою с нее, мне они приказали,

Чтоб и сам я встал, и всех вас побудил бы подняться,

И чтобы мать нашу общую мы почтили наградой,

Ей воздавая за труд, носившей нас долго во чреве,

Лишь отпряжет колесницу своею рукой Амфитрита

Для Посейдона в морях. Но я постигнуть не в силах

Смысла в речи богинь. Себя они называли

Стражами здешних мест, дочерьми Ливийских пределов

И героинями. Мне похвалялись, что все им известно,

1360 Что перед тем претерпели мы с вами на суше и в море.

После того их не видел я больше в том месте: какой-то

Или туман, иль туча немедля от глаз их сокрыли».

Так он сказал, и дивились друзья, слова его слыша.

Тут на глазах у минийцев свершилось великое чудо:

Выпрыгнул на берег вдруг чудовищный конь из пучины,

Мощный, с гривой златой, горделиво подъемлющий шею;

Тотчас он с тела стряхнул приставшую пену морскую,

Бросился прочь со всех ног, словно вихрь. Его увидавши,

Радостно молвил Пелей, обращаясь к товарищей сонму:

1370 «Я говорю, что ныне уже отпрягла колесницу

Для Посейдона супруга сама своей милой рукою.

Что же до матери нашей, то так назову лишь одну я

Нашу ладью. Ведь она, нас упорно неся в своем чреве,

Терпит немало невзгод и трудов, едва выносимых.

Мы же ее на свои некрушимые плечи возложим

И, не жалея сил, понесем далеко по песчаной

Этой земле, той дорогой, где конь быстроногий пронесся.

Ведь не сойдет же он вниз, под землю! Я так уповаю,

Что приведет его след где-нибудь нас к заливу морскому».

1380 Так он сказал. Понравилось всем уместное слово.

Музы поведали так, и со слов Пиерид, их прислужник,

Песнь я пою, и слышал я сказ, доверья достойный,

Будто бы вы, о царей сыновья, наилучшие мужи,

Силу и мощь являя свою, по Ливийским пустыням

Вверх поднявши корабль и все, что на нем находилось,

На плечи дно возложив, несли его целых двенадцать

Дней и ночей. Под силу ль кому о невзгодах и муках

Хоть рассказать, которые вы, трудясь, претерпели?

Подлинно, род свой вели от крови бессмертных герои,

1390 Если такие труды смогли снести поневоле.

Груз все вперед вы несли и, лишь вод Тритониды достигнув,

С радостью в них вы вошли и с плеч корабль опустили.

Тут, подобно неистовым псам, они врозь устремились,

Влаги источник ища — сухая прибавилась жажда

К горьким лишениям их и печалям, и были не тщетны.

Поиски их. Они подошли к тому месту святому,

Где охранял перед тем Ладон плоды золотые,

Страшный змей земляной, на лугу Атланта.

Кругом же Нимфы тогда Геспериды резвились и сладостно пели.

1400 Но в эту пору уже был Гераклом убит он и трупом

Возле ствола недвижно лежал, у яблони. Только

Кончик хвоста дрожал, с головы ж начиная до черной

Был он спины бездыханен, и так как горький

Лернейской Гидры яд был в крови оставлен стрелами героя,

Всюду в ранах гниющих гнездились присохшие мухи.

А Геспериды вблизи, заломив белоснежные руки

Над головой белокурой, стенали. Герои толпою

К ним подошли, но вмиг при их появлении нимфы

В пыль обратились и в прах. Орфей тут понял, что божье

1410 Чудо узрел, и к ним за друзей обратился с мольбою:

«Милость свою вы нам благосклонно явите, богини,

Будь сопричислены вы к небожительниц светлому лику

Или наземных богинь, будь хоть нимфы пустынь ваше имя!

Нимфы, священный род Океана,443 дайте увидеть

Лик свой воочию нам и жаждущим вы укажите

Или источник какой, из утеса воду лиющий,

Или священный родник, из земли вытекающий, коим

Мы облегчить бы смогли палящую жажду. А если,

По морю путь завершив, придем мы в Ахейскую землю,

1420 Тысячи мы принесем вам даров, как и главным богиням,

И возлиянья свершим и пиры в благодарность устроим».

Так он их громко молил, и они пожалели героев,

Страждущих видя вблизи: сперва для них прорастили

Травы из почвы, потом из травы этой кверху побеги

Первые вдруг поднялись, а затем и цветущих деревьев

Встали стволы над землей и раскинули ветви широко.

Эрифеида в вяз, и в белый тополь Геспера

Эгла в ствол священной ветлы превратилась. Из этих

Трех деревьев затем они вышли снова в том виде,

1430 Что и всегда им присущ, — небывалое чудо! И Эгла

Кротко сказала тогда героям, в нужде пребывавшим:

«Подлинно, вам на подмогу большую в трудах ваших тяжких

Прибыл сюда из бесстыдных бесстыднейший некто. У змея

Стража отнял он жизнь и, взявши богинь золотые

Яблоки, вспять отошел. Нам же горе одно он оставил.

Муж этот к нам явился вчера — и видом ужасный,

И своей силой, — глаза подо лбом его дико сверкали.

Лютый, он был препоясан огромною львиною шкурой,

Но недубленой, сырой. Нес в руках он из сливы дубину,

1440 Нес также лук, — стрелой и убил он чудовище это!

Прибыл и он, как всякий, кто путь по земле совершает,

Пеший, жаждой палим, и искал он воды в этом крае.

Как ни старался найти, он воды б никогда не увидел!

Есть тут скала, совсем к Тритонову озеру близко.

Знал ли он сам о ней, или бог его в том надоумил, —

Только ударил по ней он ногой, и вода заструилась,

Он же, о землю руками двумя и грудью опершись.

Жадно припал к разбитой скале и, пока не насытил

Жажду глубокого чрева, все пил и пил, словно телка».

Молвила Эгла. Они же туда, где желанный указан

1450 Эглой был ключ, побежали с охотой, пока не домчались.

Как муравьев-трудолюбцев толпа вкруг ямины тесной

Не преставая снует, или словно как мухи над медом,

Хоть и ничтожная капля пролита, жаждут все вместе

К ней ненасытной толпой проникнуть, так точно минийцы

Всей толпой вкруг ключа у скалы желанной кружились.

Тут из героев один, уста увлажнивши, промолвил

Радостный: «Хоть и вдали находясь, товарищей все же

Вызволил наш Геракл, умиравших от жажды. О, если б

1460 Нам удалось, идущим по суше, идущего встретить!»

Молвил. Затем чередой, что к делу тому был пригоден,

Все разбрелись, кто туда, кто сюда, на разведку поспешно.

Ибо Геракла следы замести уже ветры успели, —

Все их песком занесло… Пустились чада Борея

В путь, доверяя крылам; на ног быстроту полагаясь,

Следом Евфем поспешил; пошел и Линкей, чтобы очи

Зоркие вдаль устремлять. И Канф пошел с ними пятым:

Воля богов и доблесть души подвигла героя

В этот пуститься путь, чтоб узнать от Геракла наверно,

1470 Где Элатид Полифем им оставлен, — ибо томило

Канфа желанье о друге своем все подробно разведать.

Друг же его, что воздвиг у мизийцев город преславный,

В мыслях о том, как вернуться домой, в скитанья пустился,

Чтобы Арго отыскать, но едва к приморским халибам

В край их пришел, как сразу его судьба и сломила.

В память о нем курган под тополем стройным насыпан

На берегу, у моря совсем. А Геракла как будто

Издали видел Линкей одного средь земли необъятной, —

Видел он так, как те люди, что в день новолуния месяц

1480 Часто иль видят, иль мыслят, что видели, словно в тумане.

И, воротясь, он поведал друзьям, что вряд ли Геракла

Сможет настигнуть в пути разведчик другой. Воротились

Следом за ним и проворный Евфем, и фракийца Борея

Чада, поисков труд совершив понапрасну тяжелый.

Канф, ты жертвою стал лютых Кер в пределах Ливийских!

С пасшимся встретился стадом; вослед ему шел управитель:

Он, защищая своих овец, когда ты попытался

Их для друзей, терпевших нужду, увести, преогромный

Камень метнул и тебя поразил, ибо не был он слабым, —

1490 Внук ликорейского Феба Кафавр и внук многославной

Акакаллиды, Миносом рожденной и им поселенной

В Ливии после того, как она от бессмертного бога

Плод понесла; здесь сына она родила Аполлону,

Все именуют его Гарамантом444 и Амфитемисом.

Амфитемис сочетался в любви с тритонидскою нимфой,

Что родила Насамона445 ему с могучим Кафавром,

Канфа убившим, когда тот при стаде застал его овчем.

Но и Кафавр не ушел от руки тяжелой минийцев,

Только лишь стал проступок его известен. А Канфа,

1500 Все разузнав, друзья унесли и в земле схоронили,

Горько скорбя, и овечьи стада к кораблю отогнали.

Там же и в тот же день и Мопса настиг Ампикида

Злобный рок, и уйти не помог от участи горькой

Дар прорицанья ему, ибо нет от смерти спасенья.

Змей средь песков приютился, от жара полудня скрываясь,

Тех, кто не трогал его, и он, ленивый, не трогал,

И не бросался вослед от него бегущим в испуге.

Но если черный яд в существо впускал он живое,

То для любого из тех, кто питаем земли плодородьем,

1510 Путь до Аида лежал длиной не более локтя,

Хоть бы и сам Пэан,446 если можно сказать это прямо,

Стал бы того врачевать, кого змей зубами коснулся.

Ведь богоравный когда пролетал над Ливийской землею

Евримедонт-Персей447 (так его называла Даная),

Дабы Горгоны главу, что отсек он, владыке доставить,

Сколько черной крови ни скатилось капель на землю,

Все до одной превратились они в тех гадов свирепых.

Мопс наступил на хребет у хвоста одному из тех гадов,

Левой ноги ступню вынося вперед, — и от боли

1520 Поднялся змей и голень обвил и бедро Ампикиду,

Раня укусами плоть. Ужаснулась Медея, служанки

В трепет пришли. А Мопс кровавую рану ощупал

Смелой рукой, ибо рана пока что не слишком терзала.

Бедный! Под кожу проник уже яд, разрушающий члены,

И чрез мгновенье глубокая тьма ему взоры застлала.

Сразу же он, склонив на песок отягченные члены,

Полный бессилия, стал холодеть. Друзья собралися

Вкруг и герой Эзонид, пораженные страшной бедою.

Даже на краткое время почивший не мог оставаться

1530 Прямо под солнцем лежать. Немедля тело от яда

Начало гнить и волосы падать с тлеющей кожи.

Медные взяв лопаты, глубокую стали минийцы

Наскоро рыть могилу; затем и герои и девы

Волосы начали рвать на себе, рыдая над другом,

Жалкою смертью погибшим, и трижды с оружьем вкруг тела

Все обошли, и почтив его так, прикрыли землею.

Вот на корабль вступили они, когда в сторону моря

Южный ветер подул, и отыскивать принялись выход

Из Тритониды в простор; но, не зная верной дороги,

1540 Весь этот день по озерным волнам носились напрасно.

Как, извиваясь, ползет путем извилистым змейка,

Если солнечный луч обдает ее жаром палящим,

Вертит, шипя, головой туда и сюда, и сверкают,

С искрами схожи огня, глаза, налитые злобой,

В нору пока не вползет через узкую щель, поспешая, —

Так и Арго, ища судоходное озера устье,

Переходил туда и сюда и долго кружился.

Тут приказал Орфей посвятить Аполлона треножник,

Сняв с корабля, богам этих мест во имя возврата;

1550 На берег выйдя, друзья водрузили дар Аполлонов.

Юноши облик приняв, явился сам многомощный

Бог Тритон и, ком земли подняв, как подарок,

Им его протянул и с таким обратился к ним словом:

«Други, возьмите его! Ведь другого подарка ценнее

Нет у меня сейчас, чтоб вручить вам, сюда занесенным,

Если же этих морей пути узнать вы хотите

(Их на чужбину попавший всегда разведать желает),

Все расскажу вам. Отец Посейдон меня лучшим соделал

Здешних морей знатоком. Во мне владыку приморья

1560 Можете зреть, коль вам, чужеземцам, известно, что некий

В Ливии есть Еврипил, сын страны той, богатой зверями».

Так он сказал. И Евфем протянул с охотою руки

К глыбе земли и сказал в свой черед ему слово такое:

«Если слыхал ты, герой, об Апиде, о море Минойском,448

Если слыхал, отвечай откровенно тебя вопросившим.

Не по своей мы воле примчались сюда, но налетом

Бури свирепой на край земли заброшены этой.

Кверху поднявши корабль, мы до озера груз дотащили

Чрез материк, изныв от трудов, и не знаем мы, где же

1570 Путь по морю лежит, чтоб прибыть нам в Пелопову землю».

Молвил он так, — и Тритон, простирая руку, на море

Издали им указал и на близкое озера устье.

«Там есть к морю проход, где недвижна, черная цветом,

Темно-бездонных вод глубина. С двух сторон воздымаясь,

Белые там берега сверкают ярко. Меж этих

Белых обрывов лежит узкий путь, — из озера выход!

Моря открытого гладь ведет, простираясь за Критом,

Вплоть до святых берегов земли Пелоповой. Только

В море когда из озера вы попадете, направо

1580 Взяв и к земле прижимаясь, пути вы держитесь, покуда

Вверх он идет. Но только лишь станет вбок отклоняться,

В сторону твердь земная, тогда уж плаванье будет

Ваше идти без помех, когда мыс обогнете вы длинный.449

Радостный путь вам, друзья! Пусть минуют труды и невзгоды

Вас, чтоб от них не изныло цветущее юностью тело».

Молвил, желая добра. Они ж на корабль свой вступили.

Все к одному лишь стремились, — на веслах из озера выйти.

Вдаль с быстротою они уносились. Видел сначала

Всякий из них, как Тритон, подняв треножник, спустился

1590 В озеро, но потом, как с треножником вместе он скрылся,

Уж никто не видал. Взвеселилась душа у героев,

Ибо один из богов им знаменьем добрым явился.

И Эзонида они овцу заколоть побуждали,

Что всех лучше овец, и слово благое промолвить.

Он же овцу отобрал поспешно и поднял на воздух,

И на корме заколол, и такую помолвил молитву:

«Бог, что лик свой явил на далекого озера гранях,

Будь ты чудо морей, Тритон, будь тот, кто зовется

Форком или Нереем средь нимф, рожденных пучиной, —

1600 Сжалься, молю, и даруй возврат нам, сердцу желанный».

Молвил, и вслед за молитвой он, горло овце перерезав,

Бросил ее с кормы прямо в воду. И бог из пучины

В подлинном виде своем явил себя мореходам.

Как иногда скакуна в ристалищный круг направляет

Муж, рукою держась за густую гриву; послушно

Рядом с бегущим идет, горделиво шею подъемля,

Конь, и звенят удила, покрытые белою пеной,

С двух сторон во рту у него, когда он их кусает, —

Так и Тритон, за киль крутобокой ладьи ухватившись,

1610 К морю Арго подвигал. От макушки до самого чрева

Тело его — и спина и бока — изумленному взору

Точно таким, как у всех богов блаженных, являлось;

Ниже чресел зато у него тянулся огромный

Рыбий раздвоенный хвост. И бил по поверхности водной

Бог плавниками хвоста, что внизу от него ответвлялись —

Выгнутых два острия, с рогами месяца схожих.

Вел он корабль, пока не привел его к самому морю,

Чтобы он дальше поплыл, а сам погрузился в пучину;

Радостный подняли крик мореходы, взирая на чудо.

1620 И посейчас там есть и залив Аргойский, и знаки

От корабля: Тритона алтарь и алтарь Посейдона.

Весь этот день оставались герои на месте. С зарей же,

Все паруса распустив и земли пустынной пределы

С правой имея руки, под дыханьем Зефира поплыли.

С новой зарей увидали они изгиб побережья —

Мыс, выбегавший вперед, и за мысом лежащее море.

Вскоре улегся Зефир, и дыхание быстрого Нота

Их вперед понесло. Взыграла душа у героев,

Солнце когда зашло и на небо звезда поднялась,

1630 Что утомленных селян от трудов полевых отрешает.

Сразу тогда паруса закрепив, высокую мачту

Книзу пригнули они, ибо к ночи ветер утихнул,

И налегли сильней на сосновые гладкие весла,

Так герои гребли всю ночь, и весь день, и снова

Целую ночь. Вслед за тем скалистый, издали видный

Карпаф их принял. Потом подойти они к Криту сбирались,

Что среди других островов средь моря ясно виднелся.

Талос450 медный, однако, утесов крепких обломки

Стал в них бросать, не давая на берег закинуть причалы

1640 И под защиту стать корабельной стоянки Диктейской.

В сонме полубогов он из всех остался последним

Ясенеродных мужей, происшедших от медного корня.

Дал Европе его сам Кронид, чтобы Крит охранял он,

Трижды в день на медных ногах обегая весь остров.

Руки его, и стопы, и все тело было из меди

Неуязвимой. И лишь у лодыжки, внизу сухожилья,

Крови полная вена была, прикрытая тонкой

Кожей; она-то в себе его жизнь или смерть заключала.

Тотчас корабль от земли, уступая силе, герои,

1650 Полные страха, назад отвели, налегая на весла.

Тут бы на горе свое они прочь от Крита отплыли,

Жаждою тяжкой томясь и от прочих лишений страдая,

Если бы им, спешащим уйти, не сказала Медея:

«Слушайте! Мнится, что мне одной укротить лишь под силу

Этого мужа, кто ни был бы он; хоть и медное тело

Сплошь у него, однако же есть предел его веку.

Здесь вы корабль держите спокойно, куда эти глыбы

Не долетят, пока он не даст себя укротить мне».

Молвила так. И они корабль отогнали на веслах

1660 Прочь от летящих камней и ждали, что же измыслит

Дева сегодня. Она же, сокрыв ланиты в пурпурных

Складках одежды своей, через весь корабль по настилу

Палубы тихо пошла, где провел ее, между лавок

Шедшую, сам Эзонид, взяв рукой ее за руку. В песне

Стала, чарами Кер, снедающих душу, проворных

Псов Аида к себе призывать, что, по воздуху рея,

Всюду среди живущих себе пребыванье находят.

К ним, колени склонив, она трижды с песней припала,

Трижды с мольбой. Замысливши зло, она взором враждебным

1670 В Талоса медного очи впилась, их чаруя, и злобы

Гибельный яд в него влила, и видений ужасных

Рой пред очи его послала, полная гневом.

Отче Зевес, поднимается страх в моем сердце великий,

Если увижу, что смерть не болезни несут и не раны,

Но насылают на нас издалёка порчу и гибель.

Так, хоть и медным он был, но Медеи-волшебницы силам

Дал он себя укротить. Кидая огромные камни,

Чтоб не дозволить пловцам поставить в гавани судно,

Острый камень пятой он задел — и бессмертная тотчас

1680 Кровь потекла, со свинцом расплавленным схожа. Не долго

Он, на крутой поднявшись утес, на нем оставался.

Словно большая сосна на высокой горной вершине,

Если ее дровосек подрубил уже острой секирой,

Но не совсем, и, оставив, из чащи ушел, — среди ночи

Ветра порывы ее сперва раскачают, потом же

Рухнет с корнем на землю она, — точно так же и Талос,

Стоя сперва на ногах, утомленья не знавших, качался.

В море затем бездыханный упал с оглушительным шумом.

Всю эту ночь напролет провели на Крите герои,

1690 Утром, едва лишь заря появилась на небе снова,

В честь Афины они минойской святыню воздвигли,

И, зачерпнувши воды, взошли на корабль, чтоб на веслах

Перво-наперво мыс обойти скорей Салмонидский.451

Только лишь, Крит миновав, по большому морю помчались,

Как испугала их ночь, что обычно зовут «беспросветной»,

Ведь не сквозят через тьму этой гибельной ночи ни звезды,

Ни мерцанье луны: то ли с неба мрак непроглядный

Сходит, то ли из бездн подземных иная выходит Тьма.

Не знали они, плывет ли судно в Аиде

1700 Иль по воде, — и не зная, как быть, доверили морю

Путь свой, куда бы оно ни снесло их. Отпрыск Эзона,

К небу руки воздев, воззвал к Аполлону-владыке,

Об избавленье моля. И из глаз удрученного слезы

Капали, и обещал в Пифон он много доставить,

Много в Амиклы даров и в Ортигию много, без счета.

О Летоид, с небес ты спустился в мгновение ока

К тем Мелантийским скалам,452 что находятся в море, преславный,

И, на одну из двух этих скал вскочивши, немедля

Правой рукою подъял ты лук золотой свой высоко —

1710 И ослепительным светом тот лук озарил всю окрестность.

Тут из Спорад им один невеликий остров явился,

Что лежал супротив столь же малой, как он, Гиппуриды.453

Там они, бросив якорь, причалили. Скоро и Эос

Вновь засверкала, всходя. Они ж Аполлону блестящий

Храм возвели и алтарь под сенью рощи тенистой,

Феба назвав Светоноснем — за яркий свет в благодарность,

А крутая скала получила названье «Анафы» —

«Явленной», — ибо ее он явил им, тоской удрученным.

В жертву ему принесли они то, что на бреге пустынном

1720 Можно для жертвы найти. И вот, когда увидали,

Что возливают они на горящие головни воду,

Больше уже не могли феакиянки, слуги Медеи,

Смех сдержать в груди у себя, ибо раньше вседневно

У Алкиноя в чертогах быков заклания зрели.

Их в ответ герои вышучивать колкою речью

Стали, в шутке найдя для себя развлеченье, — по сердцу

Сладкая им пришлась насмешка и бойкая ругань.

В память этих забав еще и поныне с мужами

В спорах подобных на острове том состязаются жены

1730 В день, когда славят они Светоносца — анафского Феба.

А когда при затишье причалы они отвязали,

Сон свой вспомнил Евфем, ему приснившийся ночью,

Майи преславного сына когда величал он. Приснилось,

Будто божественный дар, ком земли, что вез на груди он,

Начал в руке у него источать молочные капли

И что из кома жена, как ни был он мал, появилась,

Деве подобна, и с ней он в любви затем сочетался,

Страстью великой томим, и что плакал он, словно девица,

С ней сочетавшись, зане он своею кормил ее грудью,

1740 И что она обратилась к нему с отрадною речью:

«Друг, от Тритона мой род, твоих я потомков пестунья,

Знай, что я не твоя, но Тритона и Ливии дочерь,

Ты поручи Нереидам меня, чтоб в море широком

Я могла обитать близ Анафы. В грядущие годы

Выйду я снова на свет, твоим предназначена внукам».

Сердце ему тот сон привело на память. Позвал он

Друга к себе Эзонида. В уме своем тот Дальновержца

Все прорицания вспомнив, не скрыл их и вот что промолвил

«Истинно, ждет тебя, друг, великая громкая слава!

1750 В море брошенный ком превратят бессмертные в остров:

Дабы потомки твоих детей обрели там обитель.

Сам Тритон ведь вложил земли Ливийской частицу

В руки твои, как дар. Не иной ведь кто из бессмертных, —

Он лишь встретился нам и тебе эту передал глыбу».

Так он сказал. Евфем же не бросил слов Эзонида

На ветер. Нет, он глыбу метнул, прорицаньем довольный,

В море на дно. И возник из нее там остров Каллиста454

Тотчас — святая кормилица всех потомков Евфема.

Ибо они перед тем на Лемносе синтоидском

1760 Жили; с Лемноса их прогнали мужи-тирренцы;

В Спарту прибыли после они, моля о защите;

Спарту покинувших Фер, отважный Автесиона

Сын, на Каллисту привел, в свою честь назвав ее Ферой.

Впрочем, все это случилось уже после смерти Евфема.

Словно на крыльях несясь, за кормою море оставив,

У берегов Эгины пристали герои, — пополнить

Свежей запасы воды; поднялся тут спор благородный:

Кто к кораблю, зачерпнув воды, воротится первым, —

Ибо к тому нужда их гнала и поднявшийся ветер.

1770 И посейчас, кувшины наполнив водой и на плечи

Их водрузив, проворной стопой состязаются в беге

Там мирмидонян455 сыны, о победе споря упорно.

Милость явите мне, о род блаженных героев,

Песнь же из года в год все приятней да будет для пенья

Средь людей. Ведь уже до славного я завершенья

Ваших добрался трудов, никакой ибо больше работы

Не привелось вам нести, отплывшим прочь от Эгины.

Вам не мешали налеты ветров. В спокойствии полном

Вы миновали страну Кекропа, а также Авлиду,

1780 Что у Эвбеи лежит, и локров оиунтских селенья,

Чтобы на брег Пагасейский ступить наконец с ликованьем.

ЭЛЛИНИСТИЧЕСКАЯ ЭПИГРАММА

МЕЛЕАГР Вступление к «Венку»

Милая Муза, кому несешь ты плоды этих песен?

Кто свивает в венок славных певцов голоса?

Свил венок Мелеагр благородному другу Диоклу,

Чтобы доверенный дар памятью доброю стал.

Белые лилии Мойры и красные сплел он Аниты;

Мало цветов от Сапфо, мало, но розы меж них.

Меланнинпид ему дал нарциссы торжественных гимнов,

А Симонид подарил поросли дивной лозы.

Благоуханные ирисы к ним приплетает Носсида —

10 Воск ее кротких страниц плавил крылатый Эрот —

Сладостно дышит Риан цветком по имени сампсих,

А у Эринны в стихах девственно нежен шафран.

Многоречив гиацинт величавых Алкеевых песен;

С черными листьями вплел Самий лавровую ветвь.

Вьются побеги плюща — цветущий дар Леонида;

Колются иглы сосны — это Мнасалкова дань.

Памфил творенья свои раскинул, как ветки платана,

Юным орешником с ним сросся Панкратов посев,

Белым тополем — Тимн, зеленою мятою — Никий,

20 И с побережных холмов травкой песчаной — Евфем.

Темной фиалкой цветет Дамагет, в словах Каллимаха

Мирт, распускаясь, таит сладостно-горестный мед.

Евфорион — с лихнийским цветком, а с нежным амомом —

Тот, которому дал имя свое Диоскур.

От Гегесиппа в венок вплетены виноградные гроздья,

Щедрою собран рукой Перса душистый камыш.

Сладкое сорвано яблоко с яблони у Диотима,

Первым цветом цветет у Менекрата гранат.

Смирнские ветви кладет Никенет, теребинтами дышит

30 Слово Фаэнна-певца, грушею Симмий высок.

Мелкую россыпь цветов сельдерея, дарящего силой,

По непорочным лугам лирник Парфений растит.

Колосом рыжим легли Вакхилидовых нив урожаи —

Жатва медовая Муз даже в одоньях мила.

В песнях Анакреон источает нектарные росы,

Но элегических строк мил и несеяный сев.

Чертополох луговой колючие волосы вздыбил —

В нем уделил Архилох каплю от глубей своих.

От Александра в венке — ростки молодые оливы,

40 От Поликлета блестит красно-коричневый боб.

Вот майоран, любимец певцов, в стихах Полистрата;

Вот финикийский кипрей из Антипатровых рук.

Вот и сирийский нард, остистыми листьями пышный, —

Дар от Гермеса — поэт, дар от поэта — цветок.

Это Гедил и с ним Посидипп, лепестки полевые;

Этот цветок на ветру сам возрастил Сикелид.

Не позабыта и ветвь золотая Платона-пророка:

В каждом листке у нее — благозакония свет.

Срезал Арат, пытатель небес, первородную вайю

50 Пальмы, которая ствол к небу стремит от земли.

Лотос, цветок Херемона, встречается с флоксом Федима,

Гибкий цветок-волоок с ними совьет Антагор.

Феодоридов тимьян любезен лозе виноградной;

Фаний с ним сочетал венчики синих пиан.

Много собрано здесь и недавних мусических всходов;

К ним приплетаю и я свой чуть раскрытый левкой.

Милым несу я друзьям дары мои: всем посвященным

В таинства сладостных Муз дорог словесный венок.

Любовные эпиграммы

Брось свою девственность. Что тебе в ней? 3а порогом Аида

Ты не найдешь никого, кто полюбил бы тебя.

Только живущим даны наслажденья любви; в Ахеронте

После, о дева, лежать будем мы — кости и прах.

Асклепиад

Сладок холодный напиток для жаждущих в летнюю пору;

После зимы морякам сладок весенний Зефир;

Слаще, однако, влюбленным, когда, покрываясь одною

Хленой, на ложе вдвоем славят Киприду они.

Асклепиад

Я наслаждался однажды игрою любви с Гермионой.

Пояс из разных цветов был, о Киприда, на ней,

И золотая была на нем надпись: «Люби меня вволю,

Но не тужи, если мной будет другой обладать».

Асклепиад

Трижды, трескучее пламя, тобою клялась Гераклея

Быть у меня — и нейдет. Пламя, коль ты божество,

То отвратись от неверной. Как только играть она станет

С милым, погасни тотчас и в темноте их оставь.

Асклепиад

Долгая ночь, середина зимы, и заходят Плеяды.

Я у порога брожу, вымокший весь под дождем,

Раненный жгучею страстью к обманщице этой… Киприда

Бросила мне не любовь — злую стрелу из огня.

Асклепиад

Сбегай, Деметрий, на рынок к Аминту. Спроси три главкиска,

Десять фикидий да две дюжины раков-кривуш.

Пересчитай непременно их сам! И, забравши покупки,

С ними сюда воротись. Да у Фавробия шесть

Розовых купишь венков. Поспешай! По пути за Триферой

Надо зайти и сказать, чтоб приходила скорей.

Асклепиад

Прежде, бывало, в объятьях душил Археад меня. Нынче

К бедной ко мне и шутя не обращается он.

Но не всегда и медовый Эрот нам бывает приятен, —

Часто, лишь боль причинив, сладок становится бог.

Асклепиад

Сердце мое и пиры, что ж меня вы ввергаете в пламя,

Прежде чем ноги унес я из огня одного?

Не отрекусь от любви. И стремленье мое к Афродите

Новым страданьем всегда будет меня уязвлять.

Посидипп

Нет, Филенида! Слезами меня ты легко не обманешь.

Знаю: милее меня нет для тебя никого —

Только пока ты в объятьях моих. Отдаваясь другому,

Будешь, наверно, его больше любить, чем меня.

Посидипп

Слаще любви ничего. Остальные все радости жизни

Второстепенны; и мед губы отвергли мои.

Так говорит вам Носсида: кто не был любим Афродитой,

Тот не видал никогда цвета божественных роз.

Носсида

Я не обижу Эрота: он сладостен; даже Кипридой

Клясться готов я, но сам луком его поражен.

Испепелен я вконец, а он вслед за жгучей другую

Жгучую мечет стрелу без передышки в меня.

Вот он, виновник, попался, хотя он и бог окрыленный!

Разве повинен я в том, что защищаю себя?

Леонид Тарентский

Я ненавижу Эрота — людей ненавистник, зачем он,

Зверя не трогая, мне в сердце пускает стрелу?

Дальше-то что? Если бог уничтожит вконец человека,

Разве награда ему будет за это дана?

Алкей Мессенский

Ночь, священная ночь, и ты, лампада, не вас ли

Часто в свидетели клятв мы призывали своих!

Вам принесли мы обет: он — друга любить, а я — с другом

Жить неразлучно — никто нас не услышал иной.

Где ж вероломного клятвы, о ночь!.. Их волны умчали.

Ты, лампада, его в чуждых объятиях зришь!

Мелеагр

1

Утро, враждебное мне! Что так рано ты встало над ложем?

Только пригреться успел я на груди у Демо.

Свет благодатный, — который теперь мне так горек! — о, лучше б,

Быстро назад побежав, снова ты вечером стал.

Было же прежде, что вспять устремлялся ты волею Зевса

Ради Алкмены456 — не нов ход и обратный тебе.

2

Утро, враждебное мне! Что так тихо ты кружишь над миром

Нынче, когда у Демо млеет в объятьях другой?

Прежде, как с нею, прекрасной, был я, ты всходило скорее,

Точно спешило в меня бросить злорадным лучом.

Мелеагр

Сбегай, Доркада, скажи Ликениде: «Вот видишь — наружу

Вышла неверность твоя: время не кроет измен».

Так и скажи ей, Доркада. Да после еще непременно

Раз или два повтори. Ну же, Доркада, беги!

Живо, не мешкай! Справляйся скорей. Стой! Куда же, Доркада,

Ты понеслась, не успев выслушать все до конца?

Надо прибавить к тому, что сказал я… Да что я болтаю!

Не говори ничего… Нет, обо всем ей скажи,

Не пропусти ни словечка, Доркада… А впрочем, зачем же

Я посылаю тебя? Сам я с тобою иду.

Мелеагр

Звезды и месяц, всегда так чудесно светящий влюбленным!

Ночь и блужданий ночных маленький спутник-игрун!

Точно ль на ложе еще я застану прелестницу? Все ли

Глаз не смыкает она, жалуясь лампе своей?

Или другой обнимает ее? О, тогда я у входа

Этот повешу венок, вянущий, мокрый от слез,

И надпишу: «Афродита, тебе Мелеагр, посвященный

В тайны твои, отдает эти останки любви».

Мелеагр

Все раздается в ушах моих голос Эрота, и слезы

Сладкие, жертва любви, падают тихо из глаз.

Сердце не знает покоя ни ночью, ни днем — постоянно

Чар пережитых следы власть сохраняют над ним.

Скоро умеете вы налетать, о крылатые боги!

Сразу же прочь отлететь, видно, не можете вы.

Мелеагр

Мирты с весенним левкоем сплету я и с нежным нарциссом,

Лилий веселых цветы с ними я вместе совью,

Милый шафран приплету и багряный цветок гиацинта

И перевью свой венок розой, подругой любви, —

Чтоб, охватив волоса умащенные Гелиодоры,

Он лепестками цветов сыпал на кольца кудрей.

Мелеагр

Сжалься, Эрот, дай покой наконец мне от страсти бессонной

К Гелиодоре, уважь просьбу хоть Музы моей!

Право, как будто твой лук не умеет и ранить другого,

Что на меня одного сыплются стрелы твои.

Если убьешь ты меня, я оставлю кричащую надпись:

«Странник, запятнан Эрот кровью убитого здесь».

Мелеагр

Пчелка, живущая соком цветов, отчего так, покинув

Чашечки луга, к лицу Гелиодоры ты льнешь?

Хочешь ли тем показать, что и сладких и горьких до боли

Много Эротовых стрел в сердце скрывает она?

Если пришла мне ты это сказать, то лети же обратно,

Милая! Новость твою сами мы знаем давно.

Мелеагр

Вот уж левкои цветут. Распускается любящий влагу

Нежный нарцисс, по горам лилий белеют цветы,

И, создана для любви, расцвела Зенофила, роскошный

Между цветами цветок, чудная роза Пифо.

Что вы смеетесь, луга? Что кичитесь весенним убором?

Краше подруга моя всех ароматных венков.

Мелеагр

Быстрый мой вестник, комар, полети, на ушко Зенофиле,

Нежно коснувшись его, эти слова ты шепни:

«Он тебя ждет и не может уснуть, а ты, друга забывши,

Спишь!..» Ну, лети же скорей, ну, песнопевец, лети!

Но берегись! Потихоньку скажи, не то мужа разбудишь:

С мужем воспрянут тотчас ревности муки с одра.

Если ж ее приведешь, то в награду тебя я одену

Львиною кожей и дам в руки тебе булаву.457

Мелеагр

Винная чаша ликует и хвалится тем, что приникли

К ней Зенофилы уста, сладкий источник речей.

Чаша счастливая! Если б, сомкнув свои губы с моими,

Милая разом одним выпила душу мою.

Мелеагр

Три Хариты тройной Зенофилу венчали наградой,

Ей подарили венок — тройственной прелести знак.

Нежная кожа ее уж одна вызывает влеченье,

Облик рождает любовь, прелестью дышат слова.

Трижды будь счастлива ты, кому ложе стелила Киприда,

Речи вдохнула Пифо,458 сладкую прелесть — Эрот.

Мелеагр

Ты, моей ночи утеха, обманщица сердца, цикада,

Муза — певица полей, лиры живой образец!

Милыми лапками в такт ударяя по крылышкам звонким,

Что-нибудь мне по душе нынче, цикада, сыграй,

Чтобы избавить меня от ярма неусыпной заботы,

Сладостным звуком во мне жажду любви обмануть;

И, в благодарность за это, я дам тебе утром, цикада,

Свежей чесночной травы с каплями чистой росы.

Мелеагр

Вы, корабли, скороходы морские, в объятьях Борея

Смело держащие путь на Геллеспонтский пролив,

Если, идя мимо Коса, увидите там на прибрежье

Милую Фанион, вдаль взор устремившую свой,

Весть от меня, корабли, передайте, что, страстью гонимый,

К ней я спешу… не в ладье, нет! Я бегу по волнам!

Только скажите ей это — и тотчас же Зевс милосердный

Ветром попутным начнет вам раздувать паруса.

Мелеагр

В почке таится еще твое лето. Еще не темнеет

Девственных чар виноград. Но начинают уже

Быстрые стрелы точить молодые Эроты, и тлеться

Стал, Лисидика, в тебе скрытый на время огонь.

Впору бежать нам, несчастным, пока еще лук не натянут!

Верьте мне — скоро большой тут запылает пожар.

Филодем

«Милая, щедро умею платить за любовь я любовью,

Но и язвящих меня также умею язвить.

Не издевайся же так над влюбленным и будь осторожней,

Чтоб не навлечь на себя гнева тяжелого Муз».

Так я взывал к тебе часто; но, как Ионийское море,

Ты оставалась глуха к предупреждавшим речам.

Сетуй теперь и вздыхай, проливая напрасные слезы,

Мы же меж тем с Наядой будем обнявшись сидеть.

Филодем

Прежде любил я Демо, из Пафоса родом, — не диво!

После другую Демо с Самоса, — диво ль и то?

Третья Демо наксиянка была, — уж это не шутка;

Край Арголиды родным был для четвертой Демо.

Сами уж Мойры, должно быть, назвали меня Филодемом,

Коль постоянно к Демо страсть в моем сердце горит.

Филодем

— Здравствуй, красавица. — Здравствуй. — Как имя? — Свое назови мне.

— Слишком скора. — Как и ты. — Есть у тебя кто-нибудь?

— Любящий есть постоянно. — Поужинать хочешь со мною?

— Если желаешь. — Прошу. Много ли надо тебе?

— Платы вперед не беру. — Это ново. — Потом, после ночи,

Сам заплати, как найдешь… — Честно с твоей стороны.

Где ты живешь? Я пришлю. — Объясню. — Но когда же придешь ты?

— Как ты назначишь. — Сейчас. — Ну, хорошо. Проводи.

Филодем

Я не гонюсь за венком из левкоев, за миррой сирийской,

Пеньем под звуки кифар, да за хиосским вином,

Пышных пиров не ищу и объятий гетер ненасытных, —

Вся эта роскошь, друзья, мне ненавистна, как блажь.

Голову мне увенчайте нарциссом, шафранною мазью

Члены натрите, мой слух флейтой ласкайте кривой,

Горло мне освежите дешевым вином Митилены,

С юной дикаркой делить дайте мне ложе любви!

Филодем

Лампу, немую сообщницу тайн, напои, Филенида,

Масляным соком олив и уходи поскорей,

Ибо противно Эроту свидетеля видеть живого.

Да, уходя, за собой дверь, Филенида, запри.

Ну же, целуй меня крепче, Ксанфо! И пускай испытает

Ложе любви, сколько есть у Кифереи даров.

Филодем

Надо бежать от Эрота? Пустое! За мною на крыльях

Он по пятам, и пешком мне от него не уйти!

Архий Митиленский

Застольные эпиграммы

Снегом и градом осыпь меня, Зевс! Окружи темнотою,

Молнией жги, отряхай с неба все тучи свои!

Если убьешь, усмирюсь я; но если ты жить мне позволишь,

Бражничать стану опять, как бы ни гневался ты.

Бог мною движет, сильнее тебя: не ему ли послушный,

Сам ты дождем золотым в медный спускался чертог?

Асклепиад

Пей же, Асклепиад! Что с тобою? К чему эти слезы?

Не одного ведь тебя Пафия459 в сеть завлекла,

И не в тебя одного посылались жестоким Эротом

Стрелы из лука. Зачем в землю ложиться живым?

Чистого выпьем вина Дионисова! Утро коротко.

Станем ли лампы мы ждать, вестницы скорого сна?

Выпьем же, весело выпьем! Несчастный, спустя уж немного

Будем покоиться мы долгую, долгую ночь.

Асклепиад

Выпьем! Быть может, какую-нибудь еще новую песню,

Нежную, слаще, чем мед, песню найдем мы в вине.

Лей же хиосское, лей его кубками мне, повторяя:

«Пей и будь весел, Гедил!» — Жизнь мне пуста без вина.

Гедил

Скорую смерть предвещают астрологи мне, и, пожалуй,

Правы они; но о том я не печалюсь, Селевк.

Всем ведь одна нам дорога — в Аид. Если раньше уйду я,

Что же? Миноса зато буду скорей лицезреть.

Будем пить! Говорят, что вино словно конь для дорожных;

А ведь дорогу в Аид пешим придется пройти.

Антипатр Сидонский

Любо не в городе мне пировать, Филофер мой, а в поле,

Где дуновеньем своим станет Зефир нас ласкать;

Ложем нам будет подстилка служить на земле, под боками, —

Там для того ведь везде лозы найдутся вблизи,

Ивы там есть, что ветвями издревле венчают карийцев.

Пусть принесут лишь вино да дорогую для Муз

Лиру, и станем мы весело пить и за чашей богиню,

Зевса жену, госпожу нашего острова, петь.

Никенет

Вотивные эпиграммы

Сбросили с плеч горемычных оружие это бруттийцы,

Раны понесши от рук локров,460 ретивых в бою.

Доблесть этих бойцов оно славит теперь в этом храме

И не жалеет ничуть трусов, расставшихся с ним.

Носсида

Сходимте в храм и посмотрим на статую в нем Афродиты;

Чудной работы она, золотом ярко блестит

Дар, принесенный богине гетерою Полиархидой,

Много стяжавшей добра телом прекрасным своим.

Носсида

Сила предательских кубков вина и любовь Никагора

К ложу успели вчера Аглаонику склонить.

Нынче приносится ею Киприде дар девичьей страсти,

Влажный еще и сейчас от благовонных мастей:

Пара сандалий, грудные повязки — свидетели первых

Острых мучений любви, и наслажденья, и сна.

Гедал

Анигриады, бессмертные нимфы реки, где вы вечно

Розовой вашей стопой топчете дно в глубине,

Радуйтесь и Клеонима храните, богини! — Ксоаны461

Эти прекрасные здесь, в роще, поставил он вам.

Миро

Вы, героини, жилицы высокой Ливийской вершины,

Шерстью мохнатою коз свой облачившие стан,

Богорожденные девы, примите дары Филенида —

Связки колосьев, венки свежей соломы, что он

Как десятину свою вам от веянья хлеба приносит.

Будьте, страны госпожи, рады и этим дарам.

Никенет

Бросив свое ремесло, посвящает Палладе-Афине

Ловкий в работе Ферид эти снаряды свои;

Гладкий, негнущийся локоть, пилу с искривленною спинкой,

Скобель блестящий, топор и перевитый бурав.

Леонид Тарентский

Восемь высоких щитов, восемь шлемов, нагрудников тканых,

Столько же острых секир с пятнами крови на них,

Корифасийской Афине — от павших луканов462 добычу —

Сын Евантеев принес, Гагнон, могучий в бою.

Леонид Тарентский

Эти большие щиты от луканов, уздечки и копья,

Бьющие в оба конца, гладкие, сложены в ряд

В жертву Палладе. Тоскуют они по коням и по людям,

Но и людей и коней черная смерть унесла.

Леонид Тарентский

Посох и пара сандалий, добытые от Сохарея,

Старого киника, здесь, о Афродита, лежат

С грязною фляжкой для масла и с полною мудрости древней

Очень дырявой сумой — или остатком сумы.

А положил их в обильном венками преддверии храма

Радон-красавец за то, что полонил мудреца.

Леонид Тарентский

Тайная,463 кротко прими в благодарность себе от скитальца,

Что по своей бедноте мог принести Леонид:

Эти лепешки на масле, хранимые долго оливы,

Свежий, недавно с ветвей сорванный фиговый плод,

Малую ветку лозы виноградной с пятком на ней ягод,

Несколько капель вина — сколько осталось на дне…

Если, богиня, меня, исцелив от болезни, избавишь

И от нужды, принесу в жертву тебе я козу.

Леонид Тарентский

О Артемида, богиня, что лук и каленые стрелы

Долей избрала своей, прядь завитую волос

В храме твоем благовонном оставила в дар Арсиноя,

Дочь Птолемея,464 тебе, — дивных кудрей своих прядь.

Дамагет

Эпитафии

Милый мой друг. О тебе я не плачу: ты в жизни немало

Радостей знал, хоть имел также и долю скорбей.

Филет Косский

Археанасса-гетера зарыта здесь, колофонянка.

Даже в морщинах у ней сладкий ютился Эрот.

Вы же, любовники, первый срывавшие цвет ее жизни.

Можно представить, какой вы пережили огонь!

Асклепиад

Что, моряки, меня близко к воде вы хороните? Дальше

Надо землей засыпать тех, кто на море погиб.

Жутко мне шуму внимать роковой мне волны. Но спасибо

Вам, пожалевшим меня, шлю я, Никет, и за то.

Посидипп

Архианакт, ребенок трех лет, у колодца играя,

В воду упал, привлечен к ней отраженьем своим.

Мать извлекла из воды его мокрое тельце и долго

Глаз не сводила с него, признаков жизни ища.

Неоскверненными нимфы остались воды; на коленях

Лежа у матери, спит сном непробудным дитя.

Посидипп

Громко засмейся, прохожий, но также и доброе слово

Молви, смеясь, обо мне. Я сиракузец, Ринфон,465

Муз соловей я не крупный, а все ж из трагических шуток

Плющ я особый себе понасрывал для венка.

Носсида

Если ты к песнями славной плывешь Митилене, о путник,

Чая зажечься огнем сладостной Музы Сафо,

Молви, что Музам приятна была и рожденная в Локрах,

Имя которой, узнай, было Носсида. Иди.

Носсида

В этой могиле Феон,466 сладкозвучный флейтист, обитает.

Радостью мимов он был и украшеньем фимел.

Умер, ослепнув под старость, он, Скирпалов сын. Еще в детстве

Славя рожденье его, Скирпал прозванье ему

Дал Евпалама467 и этим прозваньем на дар от природы —

Ловкость ручную его, — предугадав, указал.

Песенки Главки, шутливой внушенные Музой, играл он,

Милого пьяницу он, Баттала, пел за вином, Котала,

Панкала славил… Почтите же словом привета

Память флейтиста-певца, молвите: «Здравствуй, Феон!»

Гедил

Мертвому петуху

Больше не будешь уж ты, как прежде, махая крылами,

С ложа меня поднимать, встав на заре ото сна;

Ибо подкравшийся хищник убил тебя, спавшего, ночью,

В горло внезапно тебе острый свой коготь вонзив.

Анита

Памятник этот поставил Дамид своему боевому,

Павшему в битве коню. В грудь его ранил Арей;

Темной струей потекла его кровь по могучему телу

И оросила собой землю на месте борьбы.

Анита

Маном-рабом при жизни он был; а теперь, после смерти,

Дарию стал самому равен могуществом он.

Анита

Плачу о девушке я Алкибии. Плененные ею,

Многие свататься к ней в дом приходили к отцу.

Скромность ее и красу разгласила молва, но надежды

Всех их отвергнуты прочь гибельной были Судьбой.

Анита

Не допустив над собою468 насилия грубых галатов,

Кончили мы, о Милет, родина милая, жизнь,

Мы, три гражданки твои, три девицы, которых заставил

Эту судьбу разделить кельтов жестокий Арей.

Так нечестивых объятий избегнули мы, и в Аиде

Всё — и защиту себе, и жениха обрели.

Анита

Счастливо путь соверши! Но если мятежные ветры

В пристань Аида тебя, мне по следам, низведут,

Моря сердитых валов не вини. Зачем, дерзновенный,

Снялся ты с якоря здесь, гроба презревши урок!

Леонид Тарентский

Древний годами Ферид, живший тем, что ему добывали

Верши его, рыболов, рыб достававший из нор

И неводами ловивший, а плававший лучше, чем утка,

Не был, однако, пловцом многовесельных судов,

И не Арктур погубил469 его вовсе, не буря морская

Жизни лишила в конце многих десятков годов,

Но в шалаше тростниковом своем он угас, как светильник,

Что, догорев до конца, гаснет со временем сам.

Камень же этот надгробный поставлен ему не женою

И не детьми, а кружком братьев его по труду.

Леонид Тарентский

Прах Марониды здесь, любившей выпивать

Старухи прах зарыт. И на гробу ее

Лежит знакомый всем бокал аттический;

Тоскует и в земле старуха; ей не жаль

Ни мужа, ни детей, в нужде оставленных,

А грустно оттого, что винный кубок пуст.

Леонид Тарентский

Бедный Антикл! И несчастная я, что единственный сын мой

В самых цветущих летах мною был предан огню.

Ты восемнадцатилетним погиб, о дитя мое! Мне же

В горькой тоске суждено сирую старость влачить.

В темные недра Аида уйти бы мне лучше, — не рада

Я ни заре, ни лучам яркого солнца. Увы,

Бедный мой, бедный Антикл! Исцелил бы ты мне мое горе,

Если бы вместе с собой взял от живых и меня.

Леонид Тарентский

Кто тут зарыт на пути? Чьи злосчастные голые кости

Возле дороги лежат в полуоткрытом гробу?

Оси проезжих телег и колеса, стуча то и дело,

В лоск истирают, долбят камень могильный и гроб.

Бедный! Тебе и бока уж протерли колеса повозок,

А над тобою никто, сжалясь, слезы не прольет.

Леонид Тарентский

Похоронен и в земле я и в море — такой необычный

Жребий был Фарсию, мне, сыну Хармида, сужден.

В глубь Ионийского моря пришлось мне однажды спуститься,

Чтобы оттуда достать якорь, застрявший на дне.

Освободил я его и уже выплывал на поверхность,

Даже протягивать стал спутникам руки свои,

Как был настигнут внезапно огромною хищною рыбой,

И оторвала она тело до пояса мне.

Наполовину лишь труп мой холодный подобран пловцами.

А половина его хищницей взята морской.

Здесь на прибрежье зарыты останки мои, о прохожий!

В землю ж родную — увы! — я не вернусь никогда.

Леонид Тарентский

Вы, пастухи, одиноко на этой пустынной вершине

Вместе пасущие коз и тонкорунных овец,

В честь Персефоны подземной уважьте меня, Клитагора

Скромный во имя Земли дружеский дар принеся.

Пусть надо мной раздается блеянье овец, среди стада

Пусть на свирели своей тихо играет пастух;

Первых весенних цветов пусть нарвет на лугу поселянин,

Чтобы могилу мою свежим украсить венком.

Пусть наконец кто-нибудь из пасущих поднимет рукою

Полное вымя овцы и оросит молоком

Насыпь могильную мне. Не чужда благодарность и мертвым;

Также добром за добро вам воздают и они.

Леонид Тарентский

Часто и вечером поздним, и утром ткачиха Платфида

Сон отгоняла от глаз, бодро с нуждою борясь.

С веретеном, своим другом, в руке иль за прялкою сидя,

Песни певала она, хоть и седа уж была.

Или за ткацким станком вплоть до самой зари суетилась,

Делу Афины служа, с помощью нежных Харит;

Иль на колене худом исхудалой рукою, бедняга,

Нитку сучила в уток. Восемь десятков годов

Прожила ткавшая так хорошо и искусно Платфида,

Прежде чем в путь отошла по Ахеронтским волнам.

Леонид Тареитский

«Как виноград на тычину, на этот свой посох дорожный

Я опираюсь. В Аид Смерть призывает меня.

Зова послушайся, Горг! Что за счастие лишних три года

Или четыре еще солнечным греться теплом?»

Так говорил, не тщеславясь, старик — и сложил с себя бремя

Долгих годов, и ушел в пройденный многими путь.

Леонид Тарентский

От Италийской земли и родного Тарента далеко

Здесь я лежу, и судьба горше мне эта, чем смерть.

Жизнь безотрадна скитальцам. Но Музы меня возлюбили

И за печали мои дали мне сладостный дар.

И не заглохнет уже Леонидово имя, но всюду,

Милостью Муз, обо мне распространится молва.

Леонид Тарентский

Щит свой поднявши на помощь Амбракии,470 сын Феопомпа,

Аристагор предпочел бегству постыдному смерть.

Не удивляйся тому: ведь дорийскому мужу не гибель

Жизни его молодой — гибель отчизны страшна.

Дамагет

В бурных волнах я погиб, но ты плыви без боязни!

Море, меня поглотив, в пристань других принесло.

Феодорид

Без похорон и без слез, о прохожий, на этом кургане

Мы, фессалийцы, лежим — три мириады борцов, —

Пав от меча этолийцев или латинян, которых

Тит за собою привел из Италийской земли.

Тяжко Эмафии горе; а дух дерзновенный Филиппа

В бегство пустился меж тем, лани проворной быстрей.471

Алкей Мессенcкий

Здесь почивает Лаида,472 которая в пурпуре, в злате,

В дружбе с Эротом жила, нежной Киприды пышней;

В морем объятом Коринфе сияла она, затмевая

Светлой Пирены родник, Пафия между людьми.

Знатных искателей рой, многочисленней, чем у Елены,

Ласк домогался ее, жадно стремился купить

Миг наслажденья продажной любовью. Душистым шафраном

Здесь на могиле ее пахнет еще и теперь;

И до сих пор от костей, впитавших в себя благовонья,

И от блестящих волос тонкий идет аромат…

В скорби по ней растерзала прекрасный свой лик Афродита,

Слезы Эрот проливал, громко стеная о ней.

Если бы не были ласки ее покупными, Элладе

Столько же бед принесла б, как и Елена, она.

Антпатр Сидонский

Слезы сквозь землю в Аид я роняю, о Гелиодора!

Слезы, останки любви, в дар приношу я тебе.

Горькой тоской рождены, на твою они льются могилу

В память желаний былых, нежности нашей былой.

Тяжко скорбит Мелеагр о тебе, и по смерти любимой

Стоны напрасные шлет он к Ахеронту, скорбя…

Где ты, цветок мой желанный? Увы мне, похищен Аидом!

С прахом могилы сырой смешан твой пышный расцвет…

О, не отвергни, земля, всеродящая мать, моей, просьбы:

Тихо в объятья свои Гелиодору прими!

Мелеагр

Горе! Не сладостный брак, но Аид, Клеариста, суровый

Девственный пояс тебе хладной рукой развязал.

Поздней порой у невесты, пред дверью растворчатой, флейты

Сладко звучали; от них брачный покой весь гремел.

Утром весь дом огласился рыданьями, и Гименея

Песни веселый напев в стон обратился глухой.

Факелы те же невесте у храмины брачной светили

И озаряли ей путь в мрачное царство теней.

Мелеагр

Тир, окруженный водою, кормильцем мне был, а Гадара,473

Аттика Сирии, — край, где появился на свет

Я, Мелеагр, порожденный Евкратом; Хариты Мениппа474

Были на поприще Муз первые спутницы мне.

Если сириец я, что же? Одна ведь у всех нас отчизна —

Мир, и Хаосом одним смертные мы рождены.

А написал это я на дощечке, уж будучи старым,

Близким к могиле своей: старость Аиду сосед.

Если ж меня, старика болтуна, ты приветствуешь, боги

Да ниспошлют и тебе старость болтливую, друг!

Мелеагр

Путник, спокойно иди. Средь душ благочестно умерших,

Сном неизбежным для всех старый здесь спит Мелеагр.

Он, сын Евкратов, который со сладостно-слезным Эротом

Муз и веселых Харит соединял с юных лет,

Вскормлен божественным Тиром и почвой священной Гадары,

Край же, меропам родной, Кос его старость призрел.

Если сириец ты, молви «садам»; коль рожден финикийцем,

Произнеси «аудонис»; «хайре» скажи, если грек.

Мелеагр

Роза уже расцвела, а за нею и белый горошек.

Есть и капуста, Сосил, — сняли впервые ее.

Рыбка сверкает и сыр молодой и посыпанный солью;

Рядом кудрявый латук в листьях роскошных своих.

Что ж мы идти не спешим на берег обрывистый моря,

И, как бывало, Сосил, вдаль не глядим с высоты?

Бакхий и с ним Антиген лишь вчера предавались веселью;

Ныне выносим мы их, чтобы в земле схоронить.

Филодем

Пьянице Аркадиону насыпали холмик могильный

Здесь у дороги — она к городу прямо ведет, —

Двое его сыновей, Доркон и Хармил. А умерший

Кубком огромным вино пил, не мешая с водой.

Полемон

Увещательные и философские эпиграммы

Никто из нас не говорит, живя без бед,

Что счастием своим судьбе обязан он;

Когда же к нам заботы и печаль придут,

Готовы мы сейчас во всем винить судьбу.

Филет Косский

Двадцать два года прожить не успев, уж устал я от жизни.

Что вы томите, за что жжете, Эроты, меня?

Если несчастье случится со мною, что станете делать?

В кости беспечно играть будете вы, как всегда.

Асклепиад

В жизни какую избрать нам дорогу? В общественном месте —

Тяжбы да спор о делах, дома — своя суета;

Сельская жизнь многотрудна; тревоги полно мореходство.

Страшно в чужих нам краях, если имеем мы что,

Если же нет ничего, — много горя; женатым заботы

Не миновать, холостым — дни одиноко влачить;

Дети — обуза, бездетная жизнь неполна; в молодежи

Благоразумия нет, старость седая слаба.

Право, одно лишь из двух остается нам, смертным, на выбор:

Иль не родиться совсем, или скорей умереть.

Посидипп

Есть для любви и для брака пора и пора для покоя.

Тимон Флиунтский

Прочь от лачуги моей убегайте, подпольные мыши!

Вас не прокормит пустой ларь Леонида. Старик

Рад, коли есть только соль у него да два хлебца ячменных, —

Этим довольными быть нас приучили отцы.

Что же ты, лакомка, там, в уголке, понапрасну скребешься,

Крошки от ужина в нем не находя ни одной?

Брось бедняка и беги поскорее в другие жилища,

Где ты побольше себе корма добудешь, чем здесь.

Леонид Тарентский

Дорогой, что в Аид ведет, спокойно ты

Иди! Не тяжела она для путника

И не извилиста ничуть, не сбивчива,

А так пряма, ровна и так полога вся,

Что, и закрыв глаза, легко пройдешь по ней.

Леонид Тарентский

Не подвергай себя, смертный, невзгодам скитальческой жизни,

Вечно один на другой переменяя края.

Не подвергайся невзгодам скитанья, хотя бы и пусто

Было жилище твое, скуп на тепло твой очаг,

Хоть бы и скуден был хлеб твой ячменный, мука не из важных,

Тесто месилось рукой в камне долбленом, хотя б

К хлебу за трапезой бедной приправой единственной были

Тмин, да полей у тебя, да горьковатая соль.

Леонид Тарентский

Право, достойны фракийцы похвал, что скорбят о младенцах,

Происходящих на свет из материнских утроб,

И почитают, напротив, счастливым того, кто уходит,

Взятый внезапно рукой Смерти, прислужницы Кер.

Те, кто живут, те всегда подвергаются бедствиям разным —

Тот же, кто умер, нашел верное средство от бед.

Архий Митимнский

Описательные и декламационные эпиграммы О ГОМЕРЕ

Звезды и даже Селены божественный лик затмевает

Огненный Гелий собой, правя по небу свой путь.

Так и толпа песнопевцев бледнеет, Гомер, пред тобою,

Самым блестящим огнем между светилами Муз.

Леонид Тарентский

Дивный Гомер здесь лежит, который Элладу прославил;

Происходил он из Фив,475 города с сотней ворот.

Антипатр Сидонский

Многие молвят, Гомер, что вскормлен ты был Колофоном,

Иос и Хиос зовут часто отчизной твоей,

Смирну, чарующий град, или славный предел Саламинский,

Или Фессалии край, матерь лапифов. Хотят

Прочие все города быть твоей повивальною бабкой,

Я же хочу огласить Феба разумную речь:

Небо великое было отцом, и не женщиной смертной

Был ты на свет порожден. Ты — Каллиопы дитя.

Антипатр Сидонский

— Хиос тебя породил? — О нет! — Или Смирна? — Да нет же!

— Ты в Колофоне рожден? В Кимах отчизна твоя?

— Нет, и не здесь и не там. — Ну, тогда ты пришел с Саламина?

— Нет, не оттуда. — Скажи, где же твой город родной!

— Я не скажу. — Почему же? — Как только его назову я,

Прочие все города станут враждебными мне.

Аноним

О ГЕСИОДЕ

Музы тебя, Гесиод, увидали однажды пасущим

В полдень отару овец на каменистой горе

И, обступивши кругом, всей толпою, тебе протянули

Лавра священного ветвь с пышною, свежей листвой.

Также воды из ключа геликонского дали, который

Прежде копытом своим конь их крылатый пробил.

Этой водою упившись, воспел ты работы и роды

Вечно блаженных богов, как и героев былых.

Асклепиад

В роще тенистой, в Локриде, нашедшие труп Гесиода

Нимфы омыли его чистой водой родников

И, схоронив его, камень воздвигли. Потом оросили

Землю над ним пастухи, пасшие коз, молоком

С примесью меда — за то, что, как мед, были сладостны песни

Старца, который вкусил влаги парнасских ключей.

Алкей Мессенский

О СТЕСИХОРЕ

Почва сухая Катаны в себя приняла Стесихора.476

Музы устами он был, полными звучных стихов;

В нем, говоря языком Пифагора,477 душа обитала

Та же, что раньше его в сердце Гомера жила.

Антипатр Сидонский

О ПИНДАРЕ

Флейту из кости оленьей рожок боевой заглушает, —

Так ты над всеми царишь лирой гремящей своей.

Да, не напрасно к младенцу роями слеталися пчелы,

Сотовым медом своим, Пиндар, питая тебя.

Верный свидетель тому сам бог меналийский рогатый:

Гимны запел он твои — и про свирель позабыл.

Антипатр Сидонский (?)

ОБ АНАКРЕОНТЕ

Анакреонта гробница. Покоится лебедь теосский;

С ним, охватившая все, страсть его к юношам спит.

Но раздается еще его дивная песнь о Бафилле,

Камень надгробный досель благоухает плющом.

Даже Аид не сумел погасить твою страсть: в Ахеронте

Снова тебя охватил пылкой Киприды огонь.

Антипатр Сидонский

О ТРАГИКАХ

Я — тот Феспид,478 что впервые дал форму трагической песне,

Новых Харит приведя на празднество поселян

В дни, когда хоры водил еще Вакх, а наградой за игры

Были козел да плодов фиговых короб. Теперь

Преобразуется все молодежью. Времен бесконечность

Много другого внесет. Но что мое, то мое.

Диоскорид

То, что Феспид изобрел — и сельские игры, и хоры, —

Все это сделал полней и совершенней Эсхил.

Не были тонкой ручною работой стихи его песен.

Но, как лесные ручьи, бурно стремились они.

Вид изменил он и сцены самой. О, поистине был ты

Кем-то из полубогов, все превозмогший певец!

Диоскорид

Это могила Софокла. Ее, посвященный в искусство,

Сам я от Муз получил и как святыню храню.

Он, когда я подвизался еще на флиунтском помосте,479

Мне, деревянному, дал золотом блещущий вид;

Тонкой меня багряницей одел. И с тех пор, как он умер,

Здесь отдыхает моя легкая в пляске нога.

— Счастлив ты, здесь находясь. Но скажи мне, какую ты маску

Стриженой девы в руке держишь. Откуда она?

— Хочешь, зови Антигоной ее иль, пожалуй, Электрой, —

Не ошибешься: равно обе прекрасны они.

Диоскорид

Сын Софилла, Софокл, трагической Музы в Афинах

Яркой блиставший звездой, Вакховых хоров певец,

Чьи волоса на фимелах и сценах нередко, бывало,

Плющ ахарнийский480 венчал веткой цветущей своей,

В малом участке земли ты теперь обитаешь. Но вечно

Будешь ты жить среди нас в книгах бессмертных твоих.

Симмий

Тихо, о плющ, у Софокла расти на могиле и вейся,

Тихо над ним рассыпай кудри зеленых ветвей.

Пусть расцветают здесь розы повсюду, лоза винограда

Плодолюбивая пусть сочные отпрыски шлет

Ради той мудрой науки, которой служил неустанно

Он, сладкозвучный поэт, с помощью Муз и Харит.

Симмий

О ГИППОНАКТЕ

Молча проследуйте мимо этой могилы; страшитесь

Злую осу разбудить, что успокоилась в ней.

Ибо недавно еще Гиппонакт,481 и родных не щадивший,

В этой могиле смирил свой необузданный дух.

Но берегитесь его: огненосные ямбы поэта

Даже из царства теней могут вам зло причинить.

Леонид Тарентский

Гроба сего не приветствуй, прохожий! Его не касаясь,

Мимо спеши и не знай, кто и откуда я был.

Если ты спросишь о том, да будет гибелью путь твой;

Если ж и молча пройдешь — гибель тебе на пути!

Леонид Тарентский

ОБ ЭРИННЕ

Это Эринны пленительный труд, девятнадцатилетней

Девушки труд — оттого и не велик он; а все ж

Лучше он многих других. Если б смерть не пришла к ней так рано

Кто бы соперничать мог славою имени с ней?

Асклепиад

Мало стихов у Эринны, и песни не многоречивы,

Но небольшой ее труд Музами был вдохновлен.

И потому все жива еще память о нем, и доныне

Не покрывает его черным крылом своим Ночь.

Сколько, о странник, меж тем увядает в печальном забвенье

Наших певцов молодых! Нет и числа их толпе.

Лебедя краткое пенье милее, чем граянье галок,

Что отовсюду весной ветер несет к облакам.

Антипатр Сидонский

Деву-певицу Эринну, пчелу меж певцами, в то время,

Как на лугах Пиерид ею срывались цветы,

В брачный чертог свой похитил Аид. Да, сказала ты правду,

Умная девушка, раз молвив: «Завистлив Аид».

Леонид Тарентский

ОБ АНТИМАХЕ

Лидой зовусь я и родом из Лидии. Но надо всеми

Внучками Кодра меня славой вознес Антимах.

Кто не поет обо мне? Кем теперь не читается «Лида» —

Книга, которую он с Музами вместе писал?

Асклепиад

Неутомимого славь Антимаха за стих полновесный,

Тщательно кованный им на наковальне богинь,

Древних героев достойный. Хвали его, если и сам ты

Тонким чутьем одарен, любишь серьезную речь

И не боишься дороги неторной и малодоступной.

Правда, скипетр певцов все еще держит Гомер,

И без сомнения, Зевс Посидона сильнее. Но меньший,

Нежели Зевс, Посидон — больше всех прочих богов.

Так и певец колофонский, хотя уступает Гомеру,

Все же идет впереди хора певцов остальных.

Антипатр Сидонский

О ПЛАТОНЕ

Здесь Аристокл482 почивает, божественный муж, воздержаньем

И справедливостью всех превосходивший людей.

Больше чем кто-либо в мире, стяжал себе громкую славу

Мудрого он, и над ним зависть бессильна сама.

Симмий

О ДИОГЕНЕ

Мрачный служитель Аида, которому выпала доля

Плавать на черной ладье по Ахеронтским водам,

Мне, Диогену Собаке, дай место, хотя бы и было

Тесно от мертвых на нем — этом ужасном судне.

Вся моя кладь — это сумка, да фляжка, да ветхое платье;

Есть и обол — за провоз плата умерших тебе.

Все приношу я в Аид, чем при жизни своей обладал я, —

После себя ничего я не оставил живым.

Леонид Тарентский

ИЗОБРАЗИТЕЛЬНОЕ ИСКУССТВО На бюст Александра Македонского

Мастер со смелой рукой, Лисипп,483 сикионский ваятель,

Дивно искусство твое! Подлинно, мечет огнем

Медь, из которой ты образ отлил Александра. Не вправе

Персов хулить мы: быкам грех ли бежать перед львом?

Посидипп

Полный отважности взор Александра и весь его облик

Вылил из меди Лисипп. Словно живет эта медь!

Кажется, глядя на Зевса, ему говорит изваянье:

«Землю беру я себе, ты же Олимпом владей».

Асклепиад

Изображенье Киприды здесь видим мы, не Вереники:

Трудно решить, на кого больше походит оно.

Асклепиад

Это владенье Киприды. Отсюда приятно богине

Видеть всегда пред собой моря зеркальную гладь,

Ибо она благосклонна к пловцам, и окрестное море

Волны смиряет свои, статую видя ее.

Анита

На «Телку» Мирона

Кажется, телка сейчас замычит. Знать, живое творилось

Не Прометеем одним, но и тобою, Мирон.484

Антипатр Сидонский

Не изваял меня Мирон, неправда, — пригнавши из стада,

Где я паслась, привязал к каменной базе меня.

Леонид Тарентский

На «Случай» Лисиппа

— Кто и откуда твой мастер-ваятель? — Лисипп, сикионец.

— Как называешься ты? — Случай я, властный над всем.

— Что ты так ходишь, на кончиках пальцев? — Бегу постоянно.

— Крылья к чему на ступнях? — Чтобы по ветру летать.

— Что означает в руке твоей нож? — Указание людям,

Что я бываю для них часто острей лезвия.

— Что за вихор на челе у тебя? — Для того, чтобы встречный

Мог ухватить за него. — Лысина сзади зачем?

— Раз только мимо тебя пролетел я на стопах крылатых, —

Как ни старайся, меня ты не притянешь назад.

— Ради чего ты изваян художником? — Вам в поученье;

Здесь потому, у дверей, он и поставил меня.

Посидипп

«Афродита Анадиомена» Апеллеса

Киприду, вставшую сейчас из лона вод

И мокрую еще от пены, Апеллес485

Не написал здесь, нет! — воспроизвел живой,

Во всей ее пленительной красе. Смотри:

Вот — руки подняла, чтоб выжать волосы,

И взор уже сверкает страстью нежною,

И — знак расцвета — грудь кругла, как яблоко.

Афина и жена Кронида говорят:

«О Зевс, побеждены мы будем в споре с ней».

Леонид Тарентский

«Эрот» Праксителя

В Феспиях чтут одного лишь Эрота, дитя Афродиты,

И признают только тот образ Эрота в каком

Бога познал сам Пракситель,486 в каком его видел у Фрины

И, изваяв, ей как дань собственной страсти поднес.

Леонид Тарентский

На «Вакханку» Скопаса

Камень паросский — вакханка. Но камню дал душу ваятель,

И, как хмельная, вскочив, ринулась в пляску она.

Эту фиаду создав, в исступленье, с убитой козою,

Боготворящим резцом чудо ты сделал, Скопас.487

Главк

Вот и трахинский герой, Филоктет, изнуренный страданьем,

Кистью Паррасия488 здесь изображен, как живой.

Видишь, как очи сухие немую слезу затаили,

Как глубоко в них горит невыносимая боль.

О живописец чудесный, силен ты искусством; но надо б

Отдых от мук наконец мужу усталому дать.

Главк

Тот, кто поставил Эрота здесь подле источника, думал,

Верно, что пламень его можно водой погасить.

Зенодот

АРХИТЕКТУРА На храм Артемиды в Эфесе

Видел я стены489 твои, Вавилон, на которых просторно

И колесницам; видал Зевса в Олимпии я,

Чудо висячих садов Вавилона, колосс Гелиоса

И пирамиды — дела многих и тяжких трудов;

Знаю Мавзола гробницу огромную. Но лишь увидел

Я Артемиды чертог, кровлю вознесший до туч,

Все остальное померкло пред ним; вне пределов Олимпа

Солнце не видит нигде равной ему красоты.

Антипатр Сидонский

Кто перенес парфенон490 твой, богиня, с Олимпа, где прежде

Он находился в ряду прочих небесных жилищ,

В город Андрокла, столицу ретивых в бою ионийцев,

Музами, как и копьем, славный повсюду Эфес?

Видно, сама ты, сразившая Тития, больше Олимпа

Город родной возлюбя, в нем свой воздвигла чертог.

Антипатр Сидонский

На храм Арсинои-Киприды

В храм Филадельфовой славной жены Арсинои-Киприды

Морем и сушей нести жертвы спешите свои.

Эту святыню, царящую здесь, на высоком прибрежье

Зефиреиды,491 воздвиг первый наверх Калликрат.

Добрый молящимся путь посылает богиня и море

Делает тихим для них даже в средине зимы.

Посидипп

На Фаросский маяк

Башню на Фаросе,492 грекам спасенье, Сострат Дексифанов,

Зодчий из Книда, воздвиг, о повелитель Протей!

Нет никаких островных сторожей на утесах в Египте,

Но от земли проведен мол для стоянки судов,

И высоко, рассекая эфир, поднимается башня,

Всюду за множество верст видная путнику днем,

Ночью же издали видят плывущие морем все время

Свет от большого огня в самом верху маяка,

И хоть от Таврова Рога готовы идти они, зная,

Что покровитель им есть, гостеприимный Протей.

Посидипп

На разрушение Коринфа

Акрокоринф величавый ахейцев, светило Эллады,

Как и Истмийский двойной берег, дотла разорен

Луцием. Кости умерших, разбитые копьями, кроет

Груда большая одна нагроможденных камней.

Так отомстили ахейцам за гибель Приамова дома

Внуки Энея, лишив их погребальных торжеств.493

Полистрат

Где красота твоя, город дорийцев, Коринф величавый,

Где твоих башен венцы, прежняя роскошь твоя,

Храмы блаженных богов и дома и потомки Сисифа —

Славные жены твои и мириады мужей?

Даже следов от тебя не осталось теперь, злополучный.

Все разорила вконец, все поглотила война.

Только лишь мы, нереиды, бессмертные дочери моря,

Как альционы, одни плачем о доле твоей.

Антипатр Сидонский

ОПИСАНИЯ ПРИРОДЫ

Кто бы ты ни был, садись под зелеными ветвями лавра.

Жажду свою утоли этой прозрачной струей.

Пусть легкокрылый зефир, навевая повсюду прохладу,

Члены твои освежит в трудные знойные дни.

Анита

Странник, под этой скалою дай отдых усталому телу;

Сладко в зеленых ветвях легкий шумит ветерок.

Выпей холодной воды из источника. Право ведь, дорог

Путникам отдых такой в пору палящей жары.

Анита

Вестница светлой, цветущей весны, темно-желтая пчелка,

Ты на раскрытый цветок радостный правишь полет,

К благоуханным полям устремляясь. Старайся, работай,

Чтобы наполнился весь твой теремок восковой.

Никий

Время отправиться в путь! Прилетела уже щебетунья

Ласточка; мягко опять западный ветер подул,

Снова луга зацвели, и уже успокоилось море,

Что под дыханием бурь волны вздымало свои.

Пусть же поднимут пловцы якоря и отвяжут канаты,

Пусть отплывает ладья, все паруса распустив!

Так я напутствую вас, Приап, охраняющий пристань.

Смело с товаром своим в путь отправляйся, пловец!

Леонид Тарентский

ФИГУРНОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ Крылья Эрота

Глянь на меня! Некогда был силой моей свергнут Уран; царь я земли широкой.

Ты не дивись, видя мой лик; он еще юн, но опушен бородкой;

Был я рожден в мраке веков, в царстве Ананкэ древней.

Было тогда гнету ее подвластно

Все на земле живое,

Даже эфир.

Хаоса сын,

Я не Киприды чадо

И не дитя с крыльями, сын Ареса;

Я, не гневясь, власти достиг, я завлекаю лаской;

Недра земли, глуби морей, купол небес — воле моей покорны.

Я у богов отнял их жезл, древнюю мощь их захватив, стал я судьей над ними.

Симмий

Эпиграммы-загадки анонимных поэтов Андромаха

Муж мой от свекра погиб,494 и муж был убийцею свекра;

Деверь мой свекра убил, свекор — отца умертвил.

Ниобея495

Сколько у Скиллы зениц, о стольких я плачу зеницах:

Выжгли их солнце с луной, и родитель страшится рожденной.

Но омывают меня и в смерти два вечных потока,

Из головы вознесенной скалы изливаясь струями.

Лира

Мой родитель — баран, а мать моя — черепаха;

Было рожденье мое смертью и ей и ему.

Несс и Геракл

Был я убит, но убил я убийцу. В том радости мало,

Ибо погубленный мной в смерти бессмертье обрел.

День и ночь

Мать порождает меня, а я мою мать порождаю,

Мать ли крупнее меня, я ли крупнее, чем мать.

Сон

Незримый зрящим, видимый невидящим,

Дарю безмолвным речь и неподвижным бег,

И я — обманщик, но в обмане истина.

КОММЕНТАРИИ

1 Чисто сатирический характер этот жанр приобрел значительно позже, уже в эпоху «серебряной» латыни, в Риме конца I века н. э. так же как «эклога» или «буколика» приобрели характер обязательно идеализирующего, сентиментального, даже несколько слащавого изображения природы и любви; ни тот, ни другой из этих жанров не содержал этих признаков в своем существе и только излишнее расширение их смысла и заострение некоторых их черт привело к этому результату.

ФЕОКРИТ, МОСХ, БИОН

Точных биографических сведений о Феокрите мы не имеем, но из его собственных произведений и одной эпиграммы, написанной от его имени в I веке до н. э. и включенной в корпус его сочинений, узнаем, что он был «одним из сиракузских граждан» (эпигр. 22), сыном Праксагора и «славной Филины», вероятно, поэтессы или певицы; сам Феокрит посвящает Сиракузам теплые слова:

Град наш — сердце страны, острова честь, славных мужей оплот, — (Идиллия XXVIII)

и называет Киклопа Полифема своим «земляком». Он был хорошо знаком и с Южной Италией («Великой Грецией»), названия ее рек и гор встречаются в его буколиках. Родился Феокрит около 305 года до н. э. О времени его смерти мы не знаем. По-видимому, к раннему периоду его творчества относится его хвалебное послание к Гиерону Младшему (так называемый «энкомий» — идиллия XVI), крупному полководцу, ставшему впоследствии, в 269 году, царем Сиракуз (однако Феокрит называет его еще не царем, а доблестным воином); Феокрит ищет у него покровительства, посылает к нему своих «Харит», — которые ходят босиком, заперты «в ларце» и часто голодают, — и сетует на богачей: они не интересуются поэзией, не ценят поэтов, а ведь только поэты могут прославить их. Едва ли Гиерон, погруженный в военные и государственные дела, отозвался на это послание; дальнейшая жизнь Феокрита связана с островом Кос и с Александрией: на Косе он сблизился с поэтами, группировавшимися вокруг Филета Косского, близкого ко двору Птолемея I, а в Александрии, как видно, получил то, чего ему не удалось добиться в Сицилии, — покровительство царя Птолемея II и его жены Арсинои; он не раз расточает похвалы по адресу царствующих супругов за их щедрость и любовь к искусствам; самому Птолемею он тоже посвящает энкомий (идиллия XVII).

Никакой официальной должности при Мусее Феокрит, однако, не занимал и пользовался успехом, вероятно, только в среде литературных сотоварищей; он скоро был забыт: в I веке до н. э. его эпиграммы не вошли в первое крупное собрание эпиграмм — «Венок» Мелеагра Гадарского; но в том же I веке, через двести лет после смерти Феокрита, грамматик Артемидор и его сын Теон собрали воедино все его стихотворения, в первую очередь буколические, присоединили к ним такие же стихи позднейших буколических поэтов, его последователей и подражателей, Мосха и Биона (II в. до н. э.), и снабдили их вводной эпиграммой:

Музы пастушьи, досель в одиночку вы жили; отныне Будете в общем жилье, будете стадом одним.

Литературное наследство Феокрита не очень богато: тридцать стихотворений, объединяемых под общим названием «идиллий», из которых шестъ-семь принадлежат не ему, и двадцать шесть эпиграмм (авторство многих тоже сомнительно). Бесспорно принадлежащие ему произведения распадаются на несколько групп: стихотворения чисто буколические, изображающие жизнь пастухов и их состязания в пении; сценки из городской жизни, близкие к мимам, но с большим участием лирического элемента; мифологические эпиллии; несколько любовных стихотворений и упомянутые энкомии.

Основоположниками буколического жанра считаются Филет Косский и Асклепиад Самосский; хотя и от того и от другого до нас дошли не буколические стихотворения, а эпиграммы, но своими учителями называет их сам Феокрит в одном из своих лучших произведений, в VII идиллии «Жатва».

Однако Феокрит не совсем свободен и от использования традиционных приемов эпоса: так, в идиллии I около тридцати стихов занимает описание кубка, которое является, несомненно, подражанием описанию щита Ахилла в «Илиаде» и кубка Нестора в «Одиссее». Описание предметов искусства, введенное Феокритом в буколический жанр, стало обязательным приемом и у других эллинистических поэтов (у Аполлония Родосского — плащ Язона, у Мосха — золотая корзина Европы) и перешло к римлянам (покрывало в «Свадьбе Пелея и Фетиды» Катулла).

Серьезный литературоведческий вопрос, по которому спорили крупнейшие знатоки Феокрита, — это вопрос о фольклорной подлинности его «пастушеских» песен; высказывались противоположные мнения: и что это — точная запись подлинных песен, и что это — чистая стилизация. Истина, вернее всего, лежит посредине. Феокрит, несомненно, был хорошо знаком с народными песенными состязаниями; основным их типом являются выступления двух певцов, обменивающихся двустишиями — так называемое «амебейное» пение. Может быть, наиболее точно эта фольклорная форма сохранена в V идиллии, с ее довольно примитивными двустишиями. В X идиллии мы находим, возможно, подлинный драгоценный образец рабочей песни. В III и VI идиллиях состязание в амебейном пении принимает более утонченный, литературный характер.

Диалогическое строение идиллий, связанное с состязанием, позволило Феокриту расширить рамки жанра, органически включив в него небольшие сценки-диалоги, то есть по сути дела мимы. Мимами являются и II идиллия («Колдуньи»), и XIV («Любовь Киниски»), и лучшая из идиллий этого рода — XV («Сиракузянки»).

Мифологические эпиллии Феокрита менее оригинальны, чем буколики и мимы, и привлекают читателя только некоторыми живыми чисто бытовыми сценами, которые поэт вводит в мифологическое повествование, и прекрасными описаниями природы.

Наименее замечательны любовные стихотворения Феокрита (идиллии XII, XXIX, XXX); написанные разными размерами и на разных диалектах, они, возможно, являлись как бы «экспериментами» поэта. Владение изощренной метрикой и различными диалектами было модным в среде эллинистических писателей: Феокрит написал все свои оригинальнейшие произведения на дорическом диалекте, распространенном в Сицилии и южноиталийских колониях (на этом же диалекте писались хоровые части трагедий), но, как установлено лингвистами, ввел его в литературу не буквально, а в обработанной форме. В эпиллиях он пользовался гомеровским эпическим литературным языком. Стих его легок и изящен, что достигается особыми приемами: он избегает длинных и сложных слов, широко использует частицы, придающие греческому языку — как русскому — эмоциональную выразительность, и цезуру перед пятой стопой гекзаметра, дающую возможность как бы второй «передышки» в длинном стихе. Его последователи, копируя его, стали применять ее еще чаще, почему она получила название «буколической» (хотя ее часто применяет уже Гомер).

Главным достоинством произведений Феокрита — особенно, конечно, буколик и мимов — является их живость и наглядность: он не описывает своих «героев», не рассказывает о них, а показывает их: при этом в их характерах отражены не чисто индивидуальные черты, а типичные и в известной степени социальные: наемные пастухи и работники, солдаты, кутящие бездельники-приятели и горожанки разных слоев — то экономные и самодовольные хозяйки, то обиженные судьбой девушки, гетеры или обреченные стать ими (как Симайта) — все они даны, как живые, в их собственных словах и поступках. Феокрит относится к пестрой веренице людей, проходящих мимо, с симпатией, сочувствием; он не скрывает, что им бывает нелегко жить, но у него нигде не проскальзывает мысль, что их судьбу можно изменить. Идеализации людей и жизни в полном смысле слова у самого Феокрита нет, он сам еще далек от приторной пасторали, но его любование жизнью простых людей и природой привело впоследствии к искусственной идеализации ее. Хотя эти черты его поэзии и привели впоследствии к созданию «идиллий» в современном смысле слова, но сам Феокрит неповинен в этом: он искренне любовался и людьми и природой и отличался от прочих эллинистических поэтов тем, что был не «ученым поэтом», а подлинным поэтом, и вполне заслуживает той похвалы, которую в I идиллии козопас воздает певцу-пастуху:

Слаще напев твой, пастух, чем рокочущий говор потока Там, где с высокой скалы низвергает он мощные струи.

Еще меньше известно нам о двух ближайших последователях Феокрита — Мосхе и Бионе.

Все сведения о них ограничиваются несколькими справками в словаре византийского лексикографа Свиды (X в. н. э.) и в схолиях к «Палатинской антологии», гласящими: «Следует знать, что имеется три поэта, сочинявших пастушеские стихотворения: Феокрит, Мосх Сицилиец и Бион Смирнский из местечка Флоссы… Мосх, сиракузский грамматик, ученик Аристарха: он — второй поэт после Феокрита, поэта, сочинявшего пастушеские стихотворения». «Это — поэт Мосх, один из так называемых пастушеских поэтов, из которых первый — Феокрит, второй этот самый Мосх, третий Бион Смирнский» (схолии к «Палатинской антологии», IX, 440). В стихотворении «Плач о Бионе», приписывавшемся Мосху, но едва ли принадлежащем ему, автор говорит о себе как об уроженце Авсонии, то есть Южной Италии, а Биона называет пастухом и в то же время учителем поэзии и главой «дорийской школы» (ст. 11-12 и 84); себя он считает преемником Биона и упоминает о том, что Бион был отравлен. Однако вся хронология в этом «Плаче» настолько спутана (так, о смерти Биона плачет не только Феокрит, но и жившие еще раньше Филет и Асклепиад Самосский) и сам «Плач» настолько подражателен и компилятивен, что делать из него какие-либо выводы невозможно.

По всей вероятности, и Бион и Мосх жили во II веке до н. э.

Идиллия I Тирсис, или Песня

Идиллия I «Тирсис, или Песня» — одна из немногих идиллий Феокрита, относительно подлинности которой не высказывалось никаких подозрений. Ее художественные достоинства общепризнанны и не требуют доказательств.

По своей композиции идиллия распадается на две главные части и имеет пролог и эпилог. Ее действующие лица — безымянный козопас и певец Тирсис, который называет себя пастухом с Этны, то есть сицилийцем. По поводу места действия I идиллии есть разные мнения: наиболее естественно предположить, что она разыгрывается в Сицилии, но географические названия, приведенные в ней, указывают на восток. Калидн, упоминаемый козопасом (ст. 57), — небольшой островок около острова Кос, айгильские сушеные фиги (ст. 147) были предметом вывоза из Аттики, и более вероятно, что их знали на островах Эгейского моря, чем в Сицилии. Однако этот момент ничуть не влияет на содержание идиллии.

Пролог построен со строгим соблюдением параллелизма в сравнениях (игры на свирели с шепотом сосны, песни — с водопадом) и любезностях, которыми обмениваются козопас и Тирсис. Описание резьбы на кубке является уступкой эпической традиции, установившейся с поэм Гомера, согласно которой в эпическую поэму должно быть включено описание какого-либо предмета художественной индустрии.

Песня о смерти Дафниса составляет вторую часть идиллии. Она построена в виде ряда строф с неодинаковым числом стихов в каждой строфе (от двух до пяти); между строфами включается рефрен — обращение к Музам, несколько варьируемый в последних строфах, где певец просит Муз не «начать» пастушескую песню, а «закончить» ее.

Миф о Дафнисе — местный сицилийский миф, сведения о котором у нас довольно скудны. Кроме Феокрита, о нем упоминают более поздние писатели Диодор Сицилийский (I в. до н. э.) и Элиан (III в. н. э.), которые дают другие варианты. Диодор пишет (IV, 84): «Теперь мы попытаемся коснуться того, что рассказывают о Дафнисе. В Сицилии есть Герейские горы, которые, как говорят, по красоте, по природным условиям и по особому местоположению особенно подходят для летнего пребывания и отдыха… Там, говорят, Дафнис родился от Меркурия и нимфы: так как там были густые лавровые заросли, то его назвали Дафнисом (от греческого δάφνη — лавр). Он был воспитан нимфами, приобрел большие стада, заботился о них, и его стали называть пастухом (буквально «волопасом». — М. Г.). От природы он был исключительно способен к музыке и изобрел пастушеские песни и мелодии, которые и до сих пор распространены в Сицилии. Говорят, что Дафнис охотился вместе с Артемидой, заслужил большую благосклонность богини и радовал ее игрой на свирели и пастушескими напевами. Одна из нимф, влюбленная в него, предсказала ему, что если он сблизится с кем-нибудь, кроме нее, то лишится зрения. И когда одна царская дочь опоила его зельем и он сошелся с ней, то он ослеп, как предсказала ему нимфа». Элиан в основном рассказывает тот же миф, добавляя только, что быки Дафниса были того же рода и племени, что быки Гелиоса, о которых говорит Гомер в «Одиссее», что Дафнис изобрел пастушеские напевы, уже будучи слепым, и «основой этому послужили те страдания, которые причинила ему болезнь»; Элиан сообщает также, что родоначальником пастушеской песни был поэт Стесихор Гимерский.496

Комментатор Вергилия Сервий сообщает, что современник Феокрита, трагик Сосифей, написал сатировскую драму «Дафнис и Литиерс». Дафнис любил нимфу Талию, и когда ее похитили пираты и продали фригийскому царю Литиерсу, он разыскал ее и попал вместе с ней в рабство, из которого их обоих освободил Геракл.

Как видно из всего сказанного, версия мифа в I идиллии совсем иная; в характере Дафниса есть сходство с Ипполитом Еврипида — оба во вражде с Афродитой и избегают любви к женщине; но развязка мифа другая: Дафнис влюбляется в нимфу, не уступает любви и умирает; является ли эта версия творчеством самого Феокрита или он использовал какой-либо неизвестный миф, сказать нельзя. В VII идиллии Феокрит опять возвращается к мифу о Дафнисе и говорит, что он «томился о Ксении» и с ним тосковала и вся природа (VII, 73-76).

Эпилог идиллии краток: он содержит в себе несколько слов Тирсиса и благодарность козопаса.

Идиллии I была суждена долгая жизнь и широкая известность: имя «Дафнис» стало традиционным нарицательным именем для певцов-пастухов. Уже в VI, IX и XXVII идиллиях пастухи, носящие это имя, не имеют с мифическим Дафнисом ничего общего. Это имя использовали также Вергилий в своей V эклоге и Лонг в романе «Дафнис и Хлоя». Впоследствии оно повторяется в десятках идиллий, эклог и пасторалей на всех европейских языках.

2 Ст. 13. Тамариск — красивый кустарник с красноватыми тонкими ветвями и розовыми цветами.

3 Ст. 15. В полдень не время… — Полдень считался тем часом, когда было опасно встречаться с богами или привлекать к себе их внимание. Пан же в это время спал и мог рассердиться, если его разбудить звуком свирели; очевидно, считалось, что пение не мешает его сну, поэтому козопас отказывается играть, но просит Тирсиса петь.

4 Ст. 18. Желчь, по представлению древних, помещалась в полостях носа, и при вспышках гнева ее прилив расширял ноздри.

5 Ст. 21. Пpuап — бог плодородия, виноделия и чувственной любви; деревянные, иногда грубо вырезанные из чурбанов статуи Приапа ставились для охраны виноградников.

6 Ст. 24. Ливиец Хромин. — По поводу этого стиха некоторые исследователи высказывали предположение, что здесь заключен намек на самого Феокрита. Тирсис, начиная свою песню, называет себя пастухом с Этны, то есть сицилийцем; свою песню он поет на Косе после победы над каким-то соперником, уроженцем Ливии; сопоставление таких далеких друг от друга местностей, вероятно, введено нарочито. Предполагают, что под этим соперником из Ливии Феокрит подразумевал Каллимаха, уроженца Киренаики.

7 Ст. 55. Аканф — растение с красивыми зубчатыми листьями; они часто использовались в декоративной скульптуре; из них образована капитель коринфских колонн.

8 Ст. 57. Калидн (предположительно) — островок недалеко от острова Кос.

9 Ст. 67. Пеней — река в Фессалии. Пиндские высоты — горный хребет в Северной Греции.

10 Ст. 68. Анап — река в Сицилии, протекающая недалеко от Сиракуз.

11 Ст. 69. Акис — река в Сицилии, берущая начало на Этне.

12 Ст. 105. Ида — горный хребет в северной части Малой Азии.

13 Ст. 106. Анхис — малоазийский царь, которого полюбила Афродита; она приходила к нему на Иду, где он пас свои стада, и родила ему Энея.

14 Ст. 109. Адонис — сын Кинира, царя города Пафа на Кипре, молодой красавец пастух, возлюбленный Афродиты. Он погиб от клыков дикого кабана, и Афродита горько оплакивала его. Культ Адониса был очень распространен в эпоху эллинизма и был одним из синкретических культов: он слился с восточным культом Таммуза; в основе того и другого лежал культ воскресающей и увядающей природы. Празднество Адониса справлялось ежегодно и продолжалось два дня.

15 Ст. 112. Диомед — один из героев Троянской войны, ранивший Афродиту, когда она вмешалась в бой на стороне троянцев (см. «Илиада», V, 330 и сл.).

16 Ст. 117. Аретуса — источник вблизи Сиракуз.

17 Ст. 118. …высей Тимбринских! — Тимбр — гора или горный хребет в Сицилии, нигде более не упоминающийся.

18 Ст. 123-124. Ликей и Майнал — горы в Аркадии, считавшиеся любимым местопребыванием Пана.

19 Ст. 125. Гелика — дочь аркадского царя Ликаона, возлюбленная Зевса, превращенная в медведицу и вознесенная Зевсом на небо в виде созвездия Большой Медведицы.

20 Ст. 126. Ликаонид — сын Гелики и Зевса, которому поклонялись на Майнале в Аркадии; впоследствии останки его были перенесены в Мантинею.

21 Ст. 140. Темная пучина — Ахеронт, река, протекающая в царстве мертвых.

22 Ст. 147. Айгил — местность в Аттике, славившаяся сладкими фигами. Возможно, что здесь речь идет не о нем, а о какой-то местности на острове Кос.

23 Ст. 148. …искусней поешь ты, чем… кузнечик… — Сравнение с кузнечиком встречается во многих греческих стихотворениях; кузнечик — образ хорошего, искусного певца; ему противопоставляется лягушка как плохой певец (см. идиллию, VII, 41).

24 Ст. 150. Оры — богини сменяющихся времен года и часов.

Идиллия II Колдуньи

Идиллию II большинство исследователей причисляет к тем идиллиям Феокрита, которые наиболее близки к мимам; действительно, она предполагает наличие двух действующих лиц и в первой своей части как бы комментирует тот ряд магических обрядов, которые совершает героиня идиллии с помощью своей служанки, то есть описывает драматическое действие; однако мимом в полном смысле слова это стихотворение считать нельзя; служанка не произносит ни одного звука, вся идиллия написана от первого лица, причем вторая ее часть полностью может быть причислена к лирике.

Место действия, по-видимому, остров Кос или Малоазийское побережье; Дельфис — уроженец города Минда, лежащего в Карий на берегу Эгейского моря против острова Кос. Предполагают, что на выбор Феокритом этой темы, стоящей несколько особняком среди других его произведений, повлиял один мим комического писателя Софрона, о котором Свида пишет, что он был современником Еврипида (т. е. жил во второй половине V в.) и писал мимы «мужские и женские» на дорическом диалекте прозой; они пользовались большим успехом, а Платон, по словам Свиды, любил их настолько, что даже ежедневно читал их перед сном. Афиней (XI, 480) приводит название одного из женских мимов — «Женщины, заклинанием изгоняющие бога» (очевидно, какого-то злого демона). Из этого мима найден фрагмент, по содержанию несколько сходный с первой частью II идиллии: речь идет в нем о подготовке к колдовству — кому-то приказывают приготовить стол, принести соль, лавровые листья и щенка; очевидно, готовится жертвоприношение Гекате, покровительнице волшебниц и помощнице в магических обрядах. Упоминание о щенке объясняется тем, что Гекате приносили в жертву собак. В противоположность утверждению Свиды, этот фрагмент написан стихами.

По своей композиции II идиллия — самое совершенное, до тонкости разработанное стихотворение. Строфы в ней построены абсолютно правильно: в первой половине рефрен включается после каждых четырех стихов, во второй половине — после пяти, причем каждая строфа по содержанию вполне закончена. Рефрены в первой и второй половине II идиллии различны — первый является заклинанием, второй — обращением к Селене, считавшейся, наравне с Гекатой, покровительницей магических обрядов. Строфические части обрамлены двумя связными повествовательными: в первых шестнадцати стихах Симайта рассказывает о своем решении обратиться к магии, а в последних тридцати стихах ее рассказ становится настолько живым и напряженным, что прерывать его рефреном уже невозможно, — Симайта говорит о своем падении, измене Дельфиса и планах мести; но эти мрачные слова заканчиваются примиряющим аккордом — прекрасным прощанием с Селеной.

Общепринятое название для II идиллии — «Колдуньи»; есть, однако, рукописи, в которых это же название стоит в единственном числе, что больше соответствует содержанию идиллии II.

Ввиду того что вся первая часть II идиллии представляет собой рассказ о совершаемых Симайтой магических обрядах, мы сочли целесообразным дать последовательное объяснение их, а промежуточные стихи, требующие комментария, вынести после этой характеристики собственно «колдовства». Феокрит был, очевидно, хорошо знаком с обрядами, характерными для его времени. Большинство из них принадлежат к так называемым симпатическим, то есть когда с целым рядом предметов производятся известные действия, которые в усиленной степени должно испытать лицо, подвергающееся колдовству.

25 Ст. 2. Кубок теперь обмотай… шерстью пурпурной. — Шерстяными нитями обвязывались разные предметы, — так же должно было стать вновь привязанным к тому, кто совершал обряд, то лицо, на которое направлялось заклинание; при этом речь всегда идет о красной шерсти. Кубок служил для приготовления любовного напитка.

26 Ст. 15. Цирцея (в греческом произношении Кирка) — дочь бога солнца, Гелиоса, мощная волшебница, превратившая спутников Одиссея в свиней. Одиссею удалось избегнуть ее чар (см. «Одиссея», X, 133-574).

27 Ст. 16. Перимеда — имя, не встречающееся более нигде, кроме элегий Проперция (II, 4, 18), где его тоже носит колдунья. Предполагают, что Перимеда и «златокудрая Агамеда», упоминаемая у Гомера («Илиада», XI, 740), дочь Авгия, знавшая «все волшебные зелья, которые порождает земля», — одна и та же мифическая колдунья.

28 Ст. 17. Вертишейка — небольшая птица из породы жаворонков, отличающаяся тем, что она может поворачивать голову даже назад. Миф рассказывает о происхождении ее следующее: она была нимфой, умевшей колдовать, и дала Зевсу любовный напиток, который пробудил в нем страсть к Ио (см. комментарий к «Европе» Мосха). За это Гера превратила ее в птицу и обрекла на постоянное участие в магических обрядах. Ее привязывали к колесу, которое вращалось; как вращение колеса, так и поворот шеи вертишейки должны были повернуть сердце изменника к прежней любви.

29 Ст. 33-34. Артемида в магических обрядах часто объединяется с Гекатой (а иногда и с Селеной) как богиня ночи; в образе Гекаты она имеет власть отпирать ворота Аида; она должна вновь раскрыть сердце Дельфиса.

30 Ст. 36. …бей же ты в медную чашу! — Удары в чашу имели целью отвратить враждебных духов, которые могли повредить успеху заклинаний.

31 Ст. 45-46. Дий — название острова Наксоса в Эгейском море, на котором Тесей, возвращаясь с Крита после победы над Минотавром, покинул свою невесту Ариадну, дочь критского царя Миноса, помогавшую ему в борьбе с Минотавром. Покинуть и забыть Ариадну Тесею повелел Дионис, пленившийся Ариадной.

32 Ст. 48-49. Травка аркадская (hipporaanes — буквально «конское безумие»). — Какое растение подразумевается под этим названием, неизвестно. У Вергилия («Георгики», III, 280-284) и у Плиния Старшего («Естественная история», VIII, 42, 66) этим именем обозначается какой-то животный яд, выделяемый животными в период случки. Эта травка употребляется Симайтой опять-таки в симпатических целях.

33 Ст. 53-54. Кисть от плаща… — В магических обрядах всегда должен быть употреблен какой-нибудь предмет, принадлежащий тому, на кого направлены чары. У Симайты осталась оторванная от плаща Дельфиса кисть; она сжигает ее.

34 Ст. 65. …девушек, несших корзины… — На общественных празднествах различные предметы, необходимые для жертвоприношения (соль, венки, ножи и т. п.), несли в корзинах; нести такие корзины считалось большой честью, и для этого выбирались молодые девушки из лучших семейств, носившие название канефор.

35 Ст. 72. Бисс — желтая хлопчатобумажная ткань, дорого ценившаяся; в византийскую эпоху ее называли виссон и употребляли для царских одежд.

36 Ст. 79. Гимнасий — здание для гимнастических упражнений, состоявшее из большого двора, окруженного портиками, бань, бассейнов, колоннад со скамьями. Гимнасий были любимым местопребыванием молодежи. Для гимнастических упражнении юноши раздевались и натирались маслом (стр. 78), чтобы во время борьбы легче выскользнуть из рук противника.

37 Ст. 114. Филин — бегун, победитель на олимпийских играх в 264-260 годах до н. э. Он был родом с Коса, и Феокрит, очевидно, хотел почтить любимый им остров, упомянув это имя в своем стихотворении. Это имя дает возможность приблизительно определить время написания II идиллии.

38 Ст. 119-120. Яблоки. — Их поднесение считалось объяснением в любви. Листвой серебристого тополя был увенчан Геракл, когда вывел Кербера из Аида, тополь был посвящен ему; Геракл считался покровителем гимнастов, поэтому юноши атлеты надевали венки из тополевых листьев.

39 Ст. 133. Липара — остров около Сицилии с вулканом, считавшимся кузницей Гефеста.

40 Ст. 151. Чистым вином возлиянье… — По греческому обычаю, вино на пирушках пили, смешивая его с водой; цельное вино пили в небольшом количестве в честь возлюбленных.

41 Ст. 152. …двери венками украсить… — Украшение двери дома, где жила возлюбленная, тоже было обычным и сопровождалось так называемой песней перед запертой дверью.

Идиллия III Козопас, или Амариллис

Идиллия III носит комический характер.

Относительно подлинности этой идиллии никаких сомнений ни у кого не возникало; более того — в ней пытались видеть автобиографические черты из жизни Феокрита: эпитет, который прилагает к самому себе козопас «σιμος» (курносый), сопоставляли с псевдонимом Феокрита (в VII идиллии и в «Свирели») — Симихид. Это предположение нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть; во всяком случае, если Феокрит и подразумевал под злосчастным козопасом самого себя, то он, несомненно, хотел подшутить над собой, над каким-то своим любовным приключением и дать искусную пародию на вычурные мифологические объяснения в любви, подобные поэме Гермесианакта Колофонского: Гермесианакт, чтобы смягчить сердце своей возлюбленной Леонтион, посвятил ей три книги мифологических элегий на любовные темы (одну элегию сохранил нам Афиней — «Пирующие софисты», XIII, 71-72); возможно даже, что данная пародия относится именно к элегиям Гермесианакта, так как этот поэт, как и сам Феокрит, принадлежал к косскому кругу поэтов, группировавшихся вокруг Филета.

Идиллия III носит также название «χΰμος», которое трудно перевести на русский язык; ближе всего к нему подходит заимствованное слово «серенада».

Композиция идиллии проста и изящна: после краткого пролога она распадается на три двустишия (ст. 6-11) и тринадцать трехстиший, из которых восемь принадлежат к свободной речи козопаса, четыре — к песне, и тринадцатое, последнее, является эпилогом; речь прерывается ровно на половине одним стихом (ст. 24), заключающим в себе отчаянный возглас козопаса, убитого молчанием Амариллис.

42 Ст. 29-30. Маковым хлопнул листом… — Гаданье, о котором здесь идет речь, описано в «Словаре» Поллукса (II в. н. э.) — «Листья телефила кладут на два пальца левой руки (большой и указательный), сложенные в кольцо, и ударяют по ним ладонью другой руки; если удар оказывался удачен и лист от удара разрывался, то считалось, что тот, кого любят, вспоминает о гадающем». У Феокрита же лист этого растения кладут не на левую руку, а на локоть. Какое растение подразумевается под названием «телефил», неизвестно; схолиасты истолковывают его как мак.

43 Ст. 31. …на сите гадая… — Гаданье на сите заключалось в том, что подвешенное сито должно было двинуться в тот момент, когда называли имя лица, на которое гадали; обычно так разыскивали воров. В чем состояло неблагоприятное показание сита — неизвестно.

44 Ст. 37. Правый мой глаз замигал… — Миганье правым глазом считалось хорошей, левым — дурной приметой.

45 Ст. 40. Гиппомен — юноша, победивший хитростью знаменитую охотницу Аталанту, обещавшую свою руку тому, кто победит ее в беге; Гиппомен получил от Афродиты яблоки и на бегу бросал их на землю; Аталанта, поднимая их, отстала от него, а яблоки Афродиты пробудили в ней любовь.

46 Ст. 43-45. Пригнано стадо Мелампом… — Биант, царь Аргоса, просил руки Перо, дочери Нелея, царя Пилоса. Нелей потребовал, чтобы ему пригнали из Фессалии стада быков, принадлежавшие некогда его матери Тиро и угнанные фессалийским царем Ификлом; стада паслись на фессалийском горном хребте Отрисе. Брат Бианта, Меламп, прорицатель и врач, отправившийся к Ификлу, сперва был задержан им как пленник, но потом за многие услуги в качестве врача получил в награду стада, которые пригнал Нелею. Биант взял в жены Перо и имел от нее дочь Алфесибою.

47 Ст. 49. Эндимион — красавец пастух, в которого влюбилась богиня луны Селена, когда он спал в пещере горы Латмос в Карий.

48 Ст. 50. Язион — возлюбленный богини Деметры, пользовавшийся поклонением в Элевсинских мистериях. Элевсинские мистерии — культовые празднества в честь Деметры и Персефоны в Элевсине, в Аттике; празднества совершались ночью, и для участия в них требовался особый обряд посвящения.

Идиллия IV Пастухи, или Батт и Коридон

Данная идиллия, которую можно скорее назвать мимом, не имеет какой-либо определенной темы, а представляет собой непринужденную болтовню двух случайно встретившихся, но уже знакомых между собою Батта и Коридона.

Место действия — Южная Италия; в идиллии много географических названий местностей, лежащих около южной части Тарентского залива (см. прим. к отдельным стихам). Несколько противоречит общему реалистическому характеру идиллии упоминание о поэте Пирре и сочинительнице мелодий Главке; Пирр и Главка — современники Феокрита, уроженцы островов Эгейского моря; имена их были хорошо знакомы самому Феокриту, но известность их была не настолько велика, чтобы простые пастухи Южной Италии знали о них. Введение намеков на современные ему события — частый прием Феокрита. Относительно подлинности идиллии IV никаких сомнений нет.

49 Ст. 6. Алфей — река в Элиде, протекавшая мимо храма Зевса в Олимпии и поэтому считавшаяся священной. Здесь название реки употреблено вместо названия самого города Олимпии.

50 Милон — имя знаменитого атлета VI века до н. э., который был родом из Кротона, — победителя на олимпийских, истмийских и пифийских играх; Милон прославился тем, что пронес на плече четырехлетнего быка, в тот же вечер зарезал его и съел один все его мясо; эти черты Феокрит перенес в идиллии IV на Айгона (ст. 33-37); а Милону идиллии IV Феокрит дал имя его знаменитого предшественника, чтобы читатель вспомнил об этом анекдотическом герое.

51 Ст. 8-9. На сравнение Айгона с Гераклом, которое Коридон делает в серьезном тоне, Батт отвечает шуткой: его мать, которая едва ли была авторитетным судьей в атлетических играх, говорила ему, что Айгон слабей Полидевка, одного из Диоскуров, мифического кулачного бойца.

52 Ст. 10. Взял он лопату с собой… — чтобы посыпать песком арену перед состязанием и разровнять ее. Эту работу атлеты обычно делали сами, не доверяя ее никому. У Афинея имеется забавное сообщение на этот счет: «Когда в Кротоне один из атлетов ровнял лопатой песок, некоторые жители Сибариса, видя это, удивились и сказали: неужели в таком огромном городе нет рабов, которые расчистили бы для атлетов палестру?» (Афиней, «Пир софистов», XI, 15).

53 Два десятка баранов, которых Айгон взял с собой, должны были служить пищей для него (а может быть, и для покровительствовавшего ему Милона) в течение пути и десяти дней состязаний.

54 Ст. 11. …волков пригласить… — Вероятно, поговорка, соответствующая русской «пустить козла в огород».

55 Ст. 17. Айсар — река в Южной Италии, на которой во времена Феокрита стоял город Кротон; в настоящее время ее русло изменилось и она впадает в Тарентский залив севернее его.

56 Ст. 19. Латимн — гора около Кротона.

57 Ст. 21-22. Ламприад — имя, нигде больше не встречающееся. Вероятно, это имя героя или полубога, считавшегося покровителем данного округа; такие покровители назывались эпонимами, так как по их имени назывался округ. Батт, недоброжелательно относящийся к жителям этого дема, насмехается над их бедностью, советует им приобрести захудалого бычка для жертвы в праздник Геры; сельские демы соперничали между собой в устройстве таких празднеств.

58 Ст. 23. Стомалимн — частое название морских заводей, буквально «устье залива».

59 Выгоны Фиска — значение точно не известно, схолиасты считают Фиск названием горы, современные комментаторы — собственным именем какого-то богатого человека.

60 Ст. 24. Неайт — река в окрестностях Кротона.

61 Ст. 29. Писа — в древности главный город средней части Элиды (Писатиды), лежавший недалеко от Олимпии и разрушенный, по мнению некоторых писателей, во время Мессенских войн в V веке до н. э. Другие, в том числе Страбон, вообще отрицают его существование, так как от него не осталось никаких следов. Однако его название нередко употреблялось вместо названия Олимпии.

62 Ст. 32. Кротон — большой город в Южной Италии, колония, основанная греками в VIII веке до н. э.; в III веке до н. э. была покорена римлянами. Упоминание Коридоном Закинфа вызвало полемику между комментаторами; Закинф (теперь Закинтос) — красивый остров, лежащий около западного берега Пелопоннеса; почему его воспевает южноиталийский пастух, комментаторы объясняют так: во-первых, между Закинфом и Кротоном существовали тесные политические связи; во-вторых, возможно, что Коридон приводит здесь начало какой-то известной в то время песни, восхваляющей красоту Закинфа; он же сам хочет сравнить с ним красоты своего родного города Кротона.

63 Ст. 33. Лакиний — мыс на юго-восток от Кротона с знаменитым храмом Геры, о котором пишет в I веке н. э. Тит Ливий: «В шести милях от Кротона лежит храм Юноны, более знаменитый, чем сам город, почитаемый всеми окрестными народами, славящийся не только как святилище, но известный и своим огромным богатством» (XXIV, гл. 3).

Идиллия V Комат и Лакон

Идиллия V имеет некоторое сходство с предыдущей идиллией IV, она разыгрывается в той же местности, на восточном берегу Тарентского залива, но несколько севернее, меяхду Сибарисом и Фуриями. В ней также участвуют два пастуха, Комат, старый козопас, и Лакон, молодой пастух, пасущий стадо овец и баранов.

Идиллия V, подлинность которой не подвергалась сомнениям, открывает собой ряд идиллий, центральной частью которых является состязание в пении; этот ряд заканчивается идиллией X (см. комментарий к ней). Идиллия VIII, признающаяся неподлинной, включена сюда, по всей вероятности, именно по этому характерному признаку.

В состязании Комата и Лакона Феокрит, как признают все исследователи и комментаторы, воспроизвел наиболее примитивную форму соперничества в искусстве так называемого амебенного пения — обмена короткими двустишиями самого разнообразного, иногда очень примитивного содержания.

64 Ст. 8. …любезный… — в оригинале Лакон, обиженный Коматом, назвавшим его «рабом Сибирта», в своем ответе иронически именует его «свободным» гражданином.

65 Ст. 16. Кратис — река в Южной Италии, приток реки Сибариса, впадающий в нее недалеко от города Сибариса.

66 Ст. 23. Спорит с Афиной свинья — поговорка.

67 Ст. 83. Карнейские дни — дорийский праздник в честь Аполлона, справлявшийся в Спарте и ее колониях скотоводами и пастухами.

68 Ст. 121-123. Сцилла — морской лук и цикламен (теперь называемый обычно альпийской фиалкой) считались слабительными и рвотными средствами; Комат и Лакон рекомендуют друг другу обратиться к ним, чтобы освободиться от накопившейся желчи. Возможно, здесь имеется и намек на какие-то магические свойства этих растений, особенно ввиду того, что цветы, выросшие на могилах, употреблялись при магических обрядах.

69 Галент — название многих рек; здесь река в Южной Италии.

70 Ст. 124. …Гимерийский поток… — Гимера — название нескольких рек в Сицилии.

71 Ст. 150. Мелантий — пастух Одиссея, изменивший ему и жестоко им наказанный; по-видимому, форма проклятия — пожелание себе такой же гибели, как Мелантию, в случае измены своему слову.

Идиллия VI Пастухи-певцы Дафнис и Дамойт

В идиллии VI, одной из самых коротких и изящных идиллий Феокрита, поэт рассказывает о состязании двух молодых пастухов, один из которых носит классическое пастушеское имя Дафниса, другой зовется Дамойтом. В противоположность V идиллии, данное стихотворение является идиллией в буквальном, современном смысле слова: место действия не определено, время действия — прекрасный летний день; пастухи не враждуют и даже не соперничают друг с другом, а забавляются, разыгрывая в своих песнях комическую сценку, по окончании которой обмениваются подарками и на подаренных друг другу музыкальных инструментах — флейте и свирели — играют так весело, что даже их коровы пускаются в пляс. Состязание заключается не в пении двустиший, а в двух «ариях» на мифологическую тему о любви Киклопа Полифема к прелестной Нереиде Галатее — тему весьма подходящую для разработки ее в комическом плане.

Мысль о такой трактовке образа страшного и отвратительного Полифема, пожравшего живьем спутников Одиссея и ослепленного им, принадлежит не Феокриту: его предшественником был поэт Филоксен (435-380 г. до н. э.), написавший дифирамб (небольшое театральное представление) на эту тему, из которого до нас дошло только несколько разрозненных стихов. В схолиях к Аристофану о Филоксене рассказывается, что он, живя при дворе Дионисия Старшего, стал ухаживать за его наложницей, сравнивая ее с Галатеей; за это он был брошен в тюрьму, но бежал на Киферу, там сочинил драму и вывел в ней Дионисия под видом неуклюжего Киклопа, безнадежно влюбленного в красавицу Галатею.

Идиллия VI посвящена некоему Арату, вероятно, тому же другу Феокрита, о котором говорит в своей песне Симихид в VII идиллии (см.). Является ли этот Арат тем поэтом, от которого дошла до нас астрономическая поэма «Явления», установить не удалось; новейшие исследователи склоняются к тому, что это — разные лица. Имя Арата было распространено на острове Кос, и об Арате, друге Феокрита, никаких сведений, кроме двукратного упоминания его имени у Феокрита, не имеется.

72 Ст. 18. Ставку последнюю ставит… — приблизительный перевод греческого выражения «двигает камень с черты». Это выражение происходит от игры под названием «petteia», несколько сходной с шахматами: в нее играли на доске в 36 клеток маленькими камешками, которые передвигались по линиям между клетками; доска была разделена пополам линией, называвшейся священной чертой, и камешки, попавшие на нее, пускались в ход только в случаях крайней необходимости.

73 Ст. 23. Телем — прорицатель, предсказавший Полифему, что он будет ослеплен («Одиссея», I, 509).

74 Ст. 38. Парос — остров в Эгейском море, славившийся каменоломнями белоснежного мрамора, употреблявшегося для самых дорогих статуй.

Идиллия VII Праздник жатвы

Идиллия VII признается всеми исследователями творчества Феокрита за одно из лучших его произведении. Она написана от первого лица; в ней Феокрит вспоминает о прогулке, которую он совершил когда-то в прекрасный день в конце лета со своими друзьями во время своего пребывания на острове Кос. Хотя в эту идиллию, как и в большинство буколических, включено состязание певцов, оно носит здесь особый характер, и главная прелесть идиллии VII заключается не в песнях соперников, а в описаниях ландшафта и в передаче радостного настроения людей, вырвавшихся из города на лоно природы.

Однако интерес исследователей к данной идиллии, которой посвящено немало страниц в комментариях, объясняется не столько ее красотами, сколько ее значением для истории литературы. Ее биографический характер совершенно ясен, что, конечно, в известной степени интересно; но гораздо важнее другое обстоятельство. В этой идиллии Феокрит дает понятие о вкусах и интересах того литературного направления, к которому он примкнул, и не только намечает свою программу, по даже вступает в полемику с представителями других тенденций в литературе. Эта историко-литературная основа VII идиллии раскрывается в ходе бесед со спутником, с которым Феокрит и его друзья проходят часть пути. Спутника этого Феокрит называет Ликидом и выводит в одежде пастуха, но по ходу их беседы читателю становится ясным, что это — только буколический маскарад и что спутник Феокрита не козопас, а поэт. Сам Феокрит, называющий себя пастухом Симихидом, сейчас же предлагает начать состязаться в «пастушеских» песнях, причем со скромностью, недалекой от хвастовства, говорит, что он не верит тем похвалам, которые ему пришлось слышать на свой счет, и что он не мог бы победить Сикелида Самосского и Филета. Феокрит прибегает здесь к своеобразному литературному приему — начав повествование от своего лица и включившись в буколический маскарад, он вдруг вводит в него подлинные имена действительно существовавших поэтов, чем сам же разоблачает свою маскировку под пастуха. Под именем Сикелида, по указанию схолиаста, Феокрит подразумевал Асклепиада Самосского, которого называли Сикелидом по его отцу; Филета же, которого в это время, вероятно, уже не было в живых, Феокрит называет без псевдонима; в лице Ликида, «кидонийского мужа», как предполагают, изображен Досиад Критский (Кидония — город на Крите).

В своей беседе Ликид и Симихид высказываются за поэзию «малых форм» против эпических поэм и их творцов, подражающих «хиосскому старцу» — Гомеру (ст. 45-48), и после этого поют свои «пастушьи напевы», в которых, кроме имен и упоминания о нескольких пастушеских мифах и о лесном боге Капе, нет ничего пастушеского. Обе песни ничуть не напоминают ни двустиший V идиллии, ни перепевов VI и X идиллий, ни серенад пастуха в III идиллии и Полифема — в XI; это — вычурные стихотворения, переполненные собственными именами и намеками, не вполне понятными нам, но, вероятно, доставившими большое удовольствие участникам того кружка поэтов, к которому принадлежал Феокрит. Кто подразумевается в песне Ликида под именем Агеанакта, схолии не объясняют, но едва ли можно сомневаться и в том, что это имя обозначает какое-то реальное лицо и в действительном факте его отъезда. В песне Симихида — Феокрита упоминается имя Арата (см. VI идиллию), одного из его близких друзей. Симихид еще больше, чем Ликид, показывает свою эрудицию в географии и мифологии. После этого спутники расстаются, и Феокрит переходит к лучшей части своей идиллии — описанию богатого урожая и сладкого отдыха. Идиллия заканчивается обращением к Деметре — богине, пославшей этот урожай.

75 Ст. 1. Галент — сельская местность на острове Кос; из одной косской надписи известно, что на северном берегу Коса был дем под названием Галентинский и местечко Галент (теперь Аликэ). Кого подразумевает Феокрит под именами Эвкрита и Аминта, неизвестно. Имя Аминта многократно использовалось в буколиках и пасторалях новой европейской литературы.

76 Ст. 3. Део — другое имя Деметры.

77 Ст. 4-6. Антиген и Фрасидам и их отец Ликопей были, согласно схолиям, представителями местной косской аристократии. Феокрит здесь же дает их родословную: они произошли от мифического косского царя Эврипила, сына Посейдона, женатого на Клитии и имевшего сына Халкона. Источник Пурина, миф о происхождении которого Феокрит рассказывает здесь, действительно существует и находится в расстоянии часа ходьбы от города Кос.

78 Ст. 10. Могильная насыпь. — Курганы известных лиц часто помещались около дорог; имя Брасил, упоминаемое Феокритом, больше нигде не встречается.

79 Ст. 47. Хиосский старец — Гомер. За честь считаться родиной Гомера спорили семь городов; но Хиос упоминается в литературе чаще других.

80 Ст. 52. Митилена — главный город острова Лесбос.

81 Ст. 53-54. Козлята — группа звезд, Орион — созвездие; оба стоят на западе по утрам в октябре, в период осенних бурь.

82 Ст. 57. Чайки пригладят прибой… — В древности было распространено поверье, что чайки строят гнезда прямо на морских волнах во время осеннего равноденствия и что после этого в течение двух недель не бывает бурь, так как Нереиды охраняют чаек, пока они не выведут птенцов. Поэтому Ликид обращается к чайкам с просьбой о затишье на море.

83 Ст. 65. Кратер — большая чаша, в которой смешивали вино с водой.

84 …вина птелеатского… — Птелея — название двух городов в Греции, одного в Фессалии, другого — в Аркадии. Вино, вероятно, производилось в первом из них.

85 Ст. 71-72. Ахарна — дем в Аттике, Ликопея — местность в Этолии.

86 Ст. 76-77. Тем и Родопа — горные хребты во Фракии.

87 Ст. 78-82. Здесь передается, по-видимому, южноиталийский или сицилийский миф, больше нигде не встречающийся; в схолии он разъяснен так: пастух Комат, раб-певец, приносил часто в жертву Музам коз из стада своего хозяина; заключенный за это в ларь и обреченный на голодную смерть, он был спасен Музами, по велению которых его кормили медом пчелы.

88 Ст. 96. …на счастье чихнули… — Чиханье считалось приметой близкого счастья для того, против кого находился чихнувший.

89 Ст. 101. Форминга — семиструнная лира особой формы.

90 Ст. 103. Гомола — гора в Фессалии, где Пан пользовался особым поклонением.

91 Ст. 106. Пан — по-видимому, считался хотя и богом, но таким, с которым можно было обращаться запросто и наказывать его изображения, если он плохо помогал своим почитателям. Угрозы Симихида по отношению к нему (ст. 110-114) носят шуточно-непочтительный характер.

92 Ст. 111. …эдонских вершинах… — Эдоны — горное фракийское племя.

93 Ст. 112. Геброн — река во Фракии (теперь Марица).

94 Ст. 114. Блемийская скала — находилась в пустыне у верховьев Нила. Так как с обитавшим там эфиопским племенем блемнев культурные народы античного мира не встречались до правления Траяна, то о них рассказывали всевозможные небылицы.

95 Ст. 115-116. Гиетид и Библид — источники в Малой Азии около Милета. Ойкунт — город в Карий (Малая Азия) со святилищем Афродиты. Диона — мать Афродиты, дочь Океана и Тефии.

96 Ст. 130. Пикса — город на острове Кос.

97 Ст. 148. Кастальский ключ — источник неподалеку от дельфийского святилища.

98 Ст. 149. Фол — кентавр, у которого Геракл был гостем, когда шел сражаться с Эриманфским вепрем; он угощал Геракла старым вином, за что подвергся нападению других кентавров, но его защитил Геракл.

99 Ст. 150. Хирон — старый кентавр, учитель и друг Геракла.

Идиллия VIII Пастухи-певцы Дафнис и Меналк

Идиллия VIII — буколическое стихотворение в полном смысле слова; более того, она, может быть, больше всех других идиллий является идиллией в современном значении этого термина. Центральную часть ее составляет состязание в пенни, причем — что несколько необычно — оно состоит из двух разных частей: первая часть заключает в себе в данное время семь строф, написанных элегическим дистихом; каждая строфа состоит из двух дистихов. По композиции строф и по соответствию их друг другу легко определить, что эта часть состязания дошла до нас не полностью; нечетного числа строф быть не может; во всяком случае, отсутствует одна строфа (после шестой по счету). Возможно, что перед последней строфой выпали еще две строфы, так как нынешние шестая и седьмая строфы не соответствуют друг другу по содержанию. Вторая часть состязания тоже построена по-новому: она состоит из дистихов уже не элегических, а написанных гекзаметром, как дистихи в V идиллии. Однако они не перемежаются друг с другом попарно, а даются группой по четыре дистиха в «партии» каждого певца; содержание вторых четырех дистихов не соответствует содержанию четырех первых.

Вокруг VIII идиллии много раз разгоралась ярая полемика, темой которой служили два момента: во-первых, единое ли это произведение или контаминированное; во-вторых, принадлежит ли оно Феокриту или кому-либо из его подражателей.

Признаками контаминации считают введение лирического размера в жанр буколики, придерживающейся во всех известных нам образцах эпического гекзаметра; разный, как сказано выше, характер песен в первой и второй частях состязания.

Оба эти соображения не вполне убедительны: введение лирического размера могло быть, так сказать, экспериментом по комбинации форм. Что такие случаи бывали, доказывает упоминание Аристотелем в «Поэтике» некоего Херефона, испробовавшего в своей поэме самые разнообразные размеры. Второе возражение еще менее доказательно: мальчики могли петь на состязании не только сочиненные ими самими песни, а и песни, знакомые им, — как поет свою мифологическую серенаду пастух в III идиллии.

Был ли автором VIII идиллии сам Феокрит или нет, решить, конечно, невозможно. VIII идиллия помечена в большинстве рукописей именем Феокрита, что, правда, не может служить надежным доказательством, так как в этих рукописях с его же именем встречаются и другие стихотворения, безусловно не принадлежащие ему; более убедительны чисто лингвистические доводы — VIII идиллия переполнена словами и оборотами, не встречающимися нигде в подлинных идиллиях. Следует признать, как это бывает в большинстве случаев, что на вполне надежное решение этих вопросов едва ли возможно рассчитывать. Однако по своим художественным достоинствам VIII идиллия вполне достойна быть причисленной к лучшим образцам буколического жанра.

100 Ст. 18-22. Свирель в девять трубок существовала в действительности; ее изображение имеется на сиракузских и аркадских монетах. По всей вероятности, она ценилась выше обычной семиствольной.

101 Ст. 52. Протей — морской бог, сын Посейдона (по другой версии — Океана), живущий на острове Фарос возле дельты Нила. Протей обладал способностью превращаться в различных животных и предсказывать будущее; он изображался в виде старого пастуха, пасущего стадо тюленей. Поэтому Меналк и приводит Протея как пример того, что занятие пастуха — дело почетное.

102 Ст. 53. Пелопс — внук Зевса, сын Тантала, владевший почти всем Пелопоннесом; от него полуостров и получил свое название. Крез — лидийский царь VI века до н. э., славившийся своим чрезвычайным богатством; впоследствии побежден Киром.

Идиллия X Работники, или Жнецы

Идиллия X выходит за рамки собственно буколических идиллий в узком смысле слова; действующие лица в ней — не пастухи, а два наемных свободных жнеца (стр. 45). Кроме того, она не имеет ни пролога, ни эпилога, и поэтому по форме это мим. Хотя в идиллию X включены две песни, исполняемые обоими собеседниками, Букаем и Милоном, но они не являются песнями на состязании в пении, а сплетены с самим действием и служат для характеристики двух людей, различных и по возрасту, и по душевному облику. Подлинность X идиллии сомнению не подвергается.

103 Ст. 2. Полосу прямо вести Букай должен был потому, что жатву убирали не серпом, а косой; поэтому выбивавшийся из ряда косарь мешал другим товарищам.

104 Ст. 11. Пусть собака не пробует мяса — поговорка, встречающаяся у Горация («Сатиры», II, 5, 83). В буквальном переводе речь шла бы не о мясе, а о требухе.

105 Ст. 13. Хлещешь вино… — по-видимому, тоже поговорка. Милон считает, что любовь — пустое дело и занятому человеку не до нее.

106 Ст. 19. Плутос — бог богатства, сын Деметры и Язиона (см. III идиллию, ст. 50), изображался слепым — как символ того, что он распределяет богатство не по заслугам (см. Аристофан «Плутос»).

107 Ст. 33. …нас обоих из золота отлил. — В Греции существовал обычай приносить портретные статуи жертвователей в храм.

108 Ст. 34. Яблоко и роза — символы любви; флейта в данном случае должна показать, чем занимается Бомбика — игрой на флейте.

109 Ст. 35. Амиклейские сандалии — изящная обувь, которую носили богатые люди; так как ее фасон был изобретен в пелопоннесском городе Амиклах, то она и получила от него свое название.

110 Ст. 37. Трихн. — Смысл этой похвалы не вполне понятен, так как растение неизвестно. В схолиях указано на нежность и мягкость его листьев. Если же «трихн» то же, что и «стрихн», то он оказывает одурманивающее действие.

111 Ст. 41. Литиерс — мифический царь Фригии, сын Мидаса. Он был отличным косарем и требовал от всех приезжавших к нему, чтобы они потягались с ним в косьбе; так как сравниться с ним не мог никто, то Литиерс убивал своих соперников, ударом косы снося с них голову. Геракл, пришедший во Фригию, убил Литиерса за его жестокость. Однако образ царственного косаря долго сохранялся в мифах, и ему приписывались рабочие песни.

Идиллия XI Киклоп

По своей теме идиллия XI тесно связана с идиллией VI.

Идиллия XI адресована другу Феокрита, врачу Пикию. Это имя встречается в произведениях Феокрита еще три раза: в идиллии XIII (см.), в послании «Прялка» (идиллия XXVIII) и в одной эпиграмме. В идиллии XI Феокрит обращается к Никию с советом, что надо делать влюбленному, чтобы ему стало легче на душе, — вероятно, Никию в это время такой совет был нужен, так как о том же идет речь и в идиллии XIII (см. ниже). В «Прялке» (см.) Никий уже женат, и Феокрит восхваляет добродетели его жены. Если вспомнить, что VI идиллия посвящена другому приятелю Феокрита — Арату, то можно предположить, что образ влюбленного Полифема в кружке этих трех друзей играл какую-то роль, составляя часть того буколического маскарада, картина которого дана полностью в идиллии VII и в котором опять-таки встречается имя Арата; но в VII идиллии, как мы видели, Феокрит дает советы уже не Никию, а Арату, безнадежно влюбленному.

В схолиях сохранилось двустишие, которым Никий ответил на благоразумный совет Феокрита:

Правда твоя, Феокрит; даже те, кому Музы не близки,

Стали поэтами вдруг, поступив в науку к эротам.

Кроме этого двустишия, от Никия до нас дошло девять эпиграмм разного содержания, сохранившихся в «Палатинской антологии» (V, 122, 127, 270; VII, 200; IX, 315, 564; XI, 398; XVI, 188, 189).

112 Ст. 3. Пиериды — Музы. Это название происходит от Пиерии, области, лежащей между Фессалией и Македонией но берегу Эгейского моря. Пиерия считалась родиной Орфея и жилищем Муз.

113 Ст. 16. …в самую печень… — По представлению древних, от любви болело не сердце, а печень.

Идиллия XIII Гил

Небольшой мифологический эпиллии «Гил» имеет, подобно идиллиям VI и XI, лирический пролог и посвящен другу Феокрита, врачу Никию (см. комментарий к идиллии XI). Феокрит на примере Геракла доказывает Никию, что от любви страдают не только люди, но и полубоги, каким был Геракл.

Гил — прекрасный юноша, сын царя дриопов и нимфы Мелодики, был воспитанником и любимцем Геракла. Гера, ненавидевшая Геракла и покровительствовавшая Язону, вождю аргонавтов, направила Гила на одной из остановок корабля Арго к ручью, где плененные им нимфы увлекли его на дно. Обезумевший от горя Геракл не вернулся к отплытию корабля и пошел пешком в Колхиду, где освободил прикованного Прометея; к аргонавтам он больше не присоединился. Тот же эпизод рассказан у Аполлония Родосского («Аргонавтика», 1, 208-272) и у Валерия Флакка («Аргонавтика», III, 480-725).

114 Ст. 19. Мидея — город в Арголиде, где царем был Электрион, отец Алкмены, Алкмена вышла замуж за царя тиринфского Амфитриона, своего двоюродного брата; ею пленился Зевс, и она стала матерью двух сыновей: Геракла, от Зевса, и Ификла, от Амфитриона (см. идиллию XXIV).

115 Ст. 29. Пропонтида — Мраморное море.

116 Ст. 36. Теламон — сын Эака, отец Аякса и Тевкра, героев Троянского похода.

117 Ст. 55. …меотийской… работы… — Меотия — Скифия. Скифы были знаменитыми стрелками из лука, поэтому их луки высоко ценились.

118 Ст. 71. …Гил… богам сопричислен. — В Вифинии на берегах Мраморного моря, где впоследствии был основан город Пруса, существовал культ Гила; около ручья, считавшегося местом его гибели, ему приносили жертву; потом участники процессии ходили по горам, выкликая его имя.

Идиллия XIV Эсхин и Тионих, или Любовь Киниски

Идиллия XIV имеет, кроме своего основного заголовка «Эсхин и Тионих», более выразительный и соответствующий ее содержанию заголовок «Любовь Киниски» и представляет собой бытовой мим. Хотя он и не имеет ничего общего с буколикой, но явно носит на себе типичные черты таланта Феокрита: живая обрисовка характеров и неподдельный юмор говорят сами за себя. Тема идиллии носит комический характер.

119 Ст. 5. Пифагор (VI в. до н. э.) — греческий философ родом с Самоса; провел почти всю жизнь в Южной Италии. Его ученики носили особую одежду, соблюдали специальный устав в еде и в поведении. При жизни Феокрита пифагорейский союз уже не играл никакой роли, и отдельные философы этой школы превратились в странствующих учителей мудрости, не слишком уважаемых и нередко высмеиваемых в комедии.

120 Ст. 15. Библ — по мнению схолиаста Стефана Византийского — местность во Фракии, славившаяся своим вином. Афиной (I, 31) считает, что название библийского вина означает не происхождение вина, а его выработку из особого сорта винограда.

121 Ст. 22-24. Или волка увидела — непереводимая игра слов. Волк по-гречески Хиход; так же зовут сына соседа, в которого влюблена Киниска. Само выражение «увидеть волка» — поговорка, основанная на поверье, что тот, кто увидит волка, лишается дара речи.

122 Ст. 46. …как фракиец, нечесан… — Фракийцы носили очень длинные волосы и поэтому казалась грекам нечесаными.

123 Ст. 49. …Мегарцы-бедняги… — Жители Мегары запросили однажды дельфийского оракула, какой город в Греции лучше всех. Пифия назвала много городов, не назвав Мегары; а когда они спросили ее вторично, она ответила, что о них и говорить не стоит. К этому случаю относится эпиграмма в «Палатинской антологии» (XIV, 73):

Лучший край на земле — пеласгов родина Аргос,

Лучше всех кобылиц — фессалийские; жены — лаконки,

Мужи — которые пьют Аретусы-красавицы воду.

Но даже этих мужей превосходят славою люди,

Что меж Тиринфом живут и Аркадией овцеобильной,

В панцирях из полотна, зачинщики войн, аргивяне.

Ну а вы, мегаряне, ни в-третьих и ни в-четвертых

И ни в-двенадцатых: вы ни в счет, ни в расчет не идете.

(Перевод Ф. А. Петровского)

124 Ст. 59. Птолемей Филадельф — сын Птолемея Лагида и Вероники (дочери Антигона), его третьей жены, могущественный царь Египта (309-246 гг. до н. э.). Он был женат на Арсиное, своей родной сестре. Птолемей Филадельф много сделал для материального и культурного расцвета Египта, особенно Александрии (см. идиллию XV).

Идиллия XV Сиракузянки, или Женщины на празднике Адониса

Мим «Сиракузянки, или Женщины на празднике Адониса» пользуется наибольшей известностью из всех произведений Феокрита. Нигде уменье Феокрита изображать характеры и воспроизводить в изящной стихотворной форме непринужденную разговорную речь не выявилось так полно, как в «Сиракузянках». В схолиях указывается, что мим со сходным названием был в числе произведений Софрона («Женщины — зрительницы на Истмийских торжествах») и что он был переделан Феокритом; но так как мы не имеем ни одного фрагмента прототипа, то не можем сказать, в чем состояла переделка.

Уже давно замечено, что в «Сиракузянках» кое-где просвечивает политическая тенденция — восхваление Птолемея Филадельфа и его жены-сестры Арсинои; в беседе женщин одна из них мимоходом восхищается тем, что Птолемею удалось навести порядок на улицах Александрии (ст. 46-50), а в песне аргивянин и в многословных излияниях Праксинои (ст. 80-86) описано роскошное убранство зала, где происходит празднество, за что восхваляется Арсиноя.

125 Ст. 28. Кошки. — В египетских домах принято было держать ласок, уничтожавших мышей, как и кошки; одно и то же греческое слово обозначало и ласку и кошку.

126 Ст. 31. Хитон — легкое открытое платье; в него Праксиноя была одета дома. Сверх него она надевает более широкое платье с пряжкой на плече и плащ.

127 Ст. 64. Гера и Зевс… — поговорка, также ст. 77.

128 Ст. 92. Беллерофонт — сын коринфского царя Главка, герой, чтимый среди дорийцев, победивший чудовище Химеру с помощью крылатого коня Пегаса.

129 Ст. 100-101. Голг, Идалий. — Кипр был местом особого почитания Афродиты: в городе Идалии и на горе Голге были ее храмы. Эрик — гора в Сицилии, тоже с храмом Афродиты.

130 Ст. 106. Дионея — эпитет Афродиты, происходящий от имени ее матери Дионы.

131 Ст. 141. Лапифы — фессалийское племя, воевавшее с кентаврами. Девкалион — сын Прометея, спасшийся от всемирного потопа на корабле и положивший начало новому роду людей, происшедших из камней, которые он и его жена бросали назад через плечо.

132 Ст. 142. Пелопиды — потомки мифического царя Пелопса (см. прим. к идиллии VIII, ст. 53). Пеласги — древнейшее население Греции, потомки мифического Пеласга, сына Зевса, уроженца Аркадии.

Идиллия XVIII Эпиталамий Елены

Форма эпиталамия, песни перед спальным покоем новобрачных, широко распространена у многих греческих лириков. До нас дошли эпиталамий Сапфо. По-видимому, было принято ебчинять эпиталамий и на браки мифических героев (см. Бион, «Эпиталамий Ахилла и Дейдамеи»). Схолии указывают, что Феокрит примыкает в этом стихотворении к поэту VI века до н. э. Стесихору, написавшему «Эпиталамий Елены», до нас не дошедший.

133 Ст. 23. …эвротских купален… — Эврот — река в Спарте.

134 Ст. 47-48. …древо Елены. — Здесь, по-видимому, указывается на существовавший в Спарте и на острове Родосе культ Елены «древесной».

Идиллия XXI Рыбаки

Идиллия XXI в целом ряде рукописей приписывается Феокриту; но филологический и лексикологический анализ, учитывающий мельчайшие детали словаря, синтаксиса и метрики, привел большинство исследователей к заключению, что автором этой идиллии его невозможно признать. Было высказано предположение об авторстве Леонида Тарентского, во многих эпиграммах которого выступают в качестве действующих лиц именно рыбаки; моральная сентенция, с которой начинается данная идиллия, тоже соответствует тенденциям творчества Леонида Тарентского, питавшего живой интерес и симпатию к простому люду и его трудовой жизни. Имя Диофанта, которому адресованы «Рыбаки», встречается в одной эпиграмме Леонида («Палатинская антология», IV, 6); налицо и некоторые мелкие совпадения в образах и выражениях, указывающие если не на авторство Леонида, то на намеренно подчеркиваемую связь с ним. Однако имеются и доводы против этого предположения: от Леонида до нас дошли только эпиграммы, и мы не имеем никаких сведений о том, писал ли он произведения более крупных размеров; кроме того, филологический анализ опять-таки устанавливает существенные различия между языком эпиграмм Леонида и «Рыбаками». Ввиду этого принято считать «Рыбаков» произведением анонимного поэта, не лишенного литературного таланта.

135 Ст. 36. Пританей — правительственное здание в Афинах, в котором горел неугасимый светильник. Такие же здания имелись и в некоторых других крупных городах.

Идиллия XXIV Геракл-младенец

Эпиллий «Геракл-младенец» на основе филологического анализа признается подлинным произведением Феокрита.

136 Ст. 5. Птерелай — царь тафийцев, с которыми начал войну отец Алкмены, а закончил, по ее требованию, Амфитрион, ее муж, случайно убивший ее отца.

137 Ст. 106. Лин — сын Аполлона, с именем которого связаны мифы и празднества, сходные с мифом об Адонисе. В более древний период изображался юношей певцом, впоследствии — мудрецом и ученым.

138 Ст. 110. Эвмолн — имя нескольких мифических лиц, означающее «прекрасно поющий».

139 Ст. 116. Гарналик — упоминается у Аполлодора; но он сын не Гермеса, а Ликаона, царя Аркадии. Возможно, что Феокрит имеет в виду не его, а Автолика, сына Гермеса, получившего от отца дар обмана и ловкости. Фанотей — город в Фокиде.

140 Ст. 131. Адраст — царь Аргоса, дед Диомеда через свою дочь Деипилу, жену Тидея.

Идиллия XXVII Любовная болтовня

Веселый эротический мим, помещенный в сборнике буколических поэтов, представляет собой сплошную «стихомифию», то есть диалог, в котором оба действующих лица обмениваются репликами, состоящими каждая из одного стиха. Начало мима, по-видимому, утеряно: в конце его имеется небольшое заключение в эпической форме. Поэтому предполагают, что перед началом беседы соблазнителя Дафниса с девушкой, которая, правда, сама не слишком упорно сопротивляется ему, был такой же эпический пролог, вводивший в ситуацию мима.

141 Ст. 14. Пафосская богиня — Афродита; на острове Пафос был ее известный храм. Девушка, притворно сопротивляясь Афродите, призывает на помощь девственную богиню Артемиду.

142 Ст. 27-28. Илифия — богиня родов, причиняющая родовые боли. Артемида, напротив, помогает роженицам и облегчает их страдания.

Идиллия XXVIII Прялка

Стихотворение «Прялка» написано лирическим размером, большим асклепиадовым стихом.

Схема его такова:

OO-CC-/-CC-/-CC-CO

Этот стих впоследствии был принят римскими поэтами; он применяется Горацием в одах (I, 11, 18 и IV, 10).

По своему содержанию «Прялка» — послание, сопровождающее подарок Феокрита жене его друга, врача Никия (см. комментарии к идиллии XI), жившего в это время в Милете. Феокрит пользуется в этом стихотворении эолическим диалектом. Причина его обращения к этому диалекту не подсказана необходимостью, так как Милет находится не в Эолии, а в Ионии, на что указывает и сам Феокрит (ст. 21). Однако возможно, что Феокриту хотелось написать лирическое стихотворение именно на том диалекте и тем размером, какими пользовались великие древние лирики — Алкей и Сапфо.

143 Ст. 1. Афина-Паллада считалась искусной пряхой и ткачихой и покровительницей женских рукоделий.

144 Ст. 3. Нелеев град — Милет, основанный Нелеем, сыном Кодра, последнего афинского царя.

145 Ст. 7. Никий был и поэтом, почему Феокрит называет его сыном Харит.

146 Ст. 17. Архий — выходец из Коринфа (Эфира — прежнее название Коринфа), основатель Сиракуз.

MOCX

Именем Мосха принято помечать в настоящее время восемь стихотворений: четыре из них можно назвать небольшими поэмами, другие носят характер эпиграмм. Четыре первых приписывались в ранних изданиях Альда Мануция, Юнты и Каллиерта Феокриту, три из них (кроме «Европы») впервые были напечатаны как принадлежащие Мосху в издании Меткерке, вышедшем в Брюгге в 1565 году под названием «Идиллии Мосха Сицилийского и Биона Смирнского» («Moschi Siculi et Bionis Smyrnali Idyllia», ed. Adolphus Metkerchus, Brogis Flandrorum, MDLXV); к ним были добавлены три эпиграммы. В следующем году в издании Стефануса были напечатаны уже семь стихотворений, к которым в издании Орсини 1568 года присоединилась еще одна эпиграмма из Планудовой антологии — «Эрос-сеятель».

Подлинность всех стихотворений оценивается различными учеными по-разному.

Эрос-беглец

В художественном отношении эта поэма заслуживает высокой оценки: она изящна и остроумна по мысли, красива по стиху и стилю. Характеристика Эроса в ней оригинальна и не типична для эллинистической поэзии, в которой образ Эроса, таинственного и мощного божества, снизился до образа капризного шаловливого ребенка (как в «Аргонавтике» Аполлония Родосского, III, 90-160, и в XIX идиллии Феокрита).

В идиллии бог любви показан в юмористической ситуации: Афродита ищет сына, выкликая его приметы так, как было принято объявлять о беглых рабах; она даже называет его этим термином.

147 Ст. 21. Афродита не раз бывала уязвлена стрелами Эроса: ее благосклонностью пользовались Арес, Анхис и Адонис.

Европа

Три рукописи XIII века приписывают поэму «Европа» Мосху; нет никаких оснований сомневаться в этом; в «Европе» и «Эросе-беглеце» много общих черт — красивый легкий стих, пластичность образов, наличие антитез, юмор.

Поэма «Европа» излагает в форме поэтического эпиллия миф об одном из любовных похождений Зевса: влюбившись в молодую девушку, Европу, Зевс превратился в быка и, похитив ее, перенес ее на своей спине через море на остров Крит, где она родила ему двух сыновей — Миноса и Радаманта, ставших впоследствии судьями в загробном царстве.

Композиция эпиллия «Европа» довольно сложна; она состоит из четырех частей: 1) сон Европы; 2) описание золотой корзины, в которую Европа собирает цветы; 3) появление быка и 4) бег через море.

148 Ст. 39-42. Сотрясающий землю — бог моря, Посейдон. Телефасса — мать Европы; после похищения Европы отправилась на поиски ее в сопровождении брата Европы Кадма и умерла во Фракии.

149 Ст. 75. Оружье Киприды. — На Афродиту перенесен здесь атрибут ее сына Эроса — стрелы, возбуждающие любовную страсть.

150 Ст. 98. Мигдонская флейта — фригийская. Фригийцы славились искусством игры на флейте; фригийские мелодии считались особенно нежными и страстными. Мигдония — северная часть Фригии, около Олимпа Вифинского.

Разные стихотворения I

Стихотворение приписано Мосху византийским компилятором Стобеем. Оно написано от первого лица и по содержанию несколько приближается к песенкам мальчиков в VIII идиллии Феокрита; однако всякий намек на труд пастуха, на его реальную жизнь здесь отсутствует; речь идет только о том, что приятно нежиться в тени платана на берегу журчащего ручья. Это — уже та искусственная, идиллическая в нашем смысле слова ситуация, которая в новой европейской литературе развилась в пастораль.

Чисто литературная ценность этой маленькой буколики настолько велика, что она привлекла к себе внимание молодого Пушкина, который в 1821 году дал поэтическое переложение ее под названием «Земля и море», включенное им впоследствии в издании 1826 года в раздел «Подражания древним».

Когда по синеве морей

Зефир скользит и тихо веет

В ветрила гордых кораблей

И челны на волнах лелеет,

Забот и дум слагая груз,

Тогда ленюсь я веселее

И забываю песни муз:

Мне моря сладкий шум милее.

Когда же волны по брегам

Ревут, кипят и пеной плещут,

И гром гремит по небесам,

И молнии во мраке блещут,

Я удаляюсь от морей

В гостеприимные дубровы:

Земля мне кажется верней,

И жалок мне рыбак суровый;

Живет на утлом он челне,

Игралищем слепой пучины,

А я в надежной тишине

Внимаю шум ручья долины.

БИОН

Единственное крупное стихотворение, ныне обозначаемое именем Биона — «Плач об Адонисе», — было в первых изданиях идиллий (Альда Мануция, Юнты и Каллиерга) приписано Феокриту на основании лишь одной группы рукописей (XIV в. и позже), и уже в 1565 году Меткерке, опираясь на гипотезу крупного филолога Камерария, включил его в свое издание малых буколических поэтов с именем Биона, присоединив еще пять фрагментов из Стобея. Стефанус в первом издании 1566 года принял эгу атрибуцию и добавил еще два мелких стихотворения; в издании Орсини 1568 года число фрагментов было доведено до тринадцати: именно в нем впервые появился крупный фрагмент эпиллия «Эпиталамий Ахилла и Дейдамеи»; наконец, последние четыре фрагмента были напечатаны в женевском издании Виньона в 1584 году. С тех пор во всех изданиях воспроизводятся все эти стихотворения, однако достоверность их оценивается учеными по-разному.

Плач об Адонисе

Гипотеза Камерария о принадлежности «Плача об Адонисе» Биону опирается в основном на сличении этого «Плача» с подражательным «Плачем о Бионе»; в последнем имеется, несомненно, несколько ясных намеков на мотивы первого: так, ст. 68-69 «Плача о Бионе» (о прощальном поцелуе Афродиты, который она дарит Адонису) связаны со ст. 13-14 «Плача об Адонисе»; ст. 5 («алейте, розы и анемоны») первого — со ст. 65-66 второго (о происхождении роз и анемонов из крови Адониса и слез Киприды). Есть некоторые сходные моменты в концовках стихов, в эпитетах и т. п. Камерарий исходил из предположения, что автор «Плача о Бионе» сознательно старался ввести мотивы из произведения своего учителя, которое было, по всей вероятности, достаточно известно читателю, чтобы он мог уловить эти внутренние связи. Однако нельзя сказать, чтобы эти «ретроспективные» доказательства были вполне убедительны; мотивы, приводимые в качестве примеров заимствования из Биона, могли быть тем, что принято называть общими местами плачей (как и миф о происхождении возгласа плакальщиц «Ai», графическое изображение которого якобы можно было увидеть на лепестках ириса). Сходство между стихотворениями и повторные мотивы — довольно слабые доказательства заимствования и тем более авторства, особенно применительно к античной поэзии, обладавшей огромным арсеналом таких общих мест. Едва ли можно на этом основании с достоверностью устанавливать имя автора.

По композиции «Плач об Адонисе» ясно распадается на три части: первая (ст. 1-38) носит в основном эпический характер — в ней описана смерть Адониса и плач всей природы над ним. Вторая часть — лирическая (плач Афродиты и эротов, ст. 39-66) и третья — опять преимущественно эпическая — подготовка к погребению Адониса (ст. 67-97).

В «Плаче об Адонисе» есть рефрен; но применительно к этому стихотворению о строфическом построении едва ли можно говорить: кроме указанных трех главных частей, в нем нет других мелких подразделений; рефрен искусно включается в общую ткань стихотворения, причем не раз варьируется.

Третья часть с описанием толпы плачущих эротов производит впечатление скорее несколько комическое своей излишней сентиментальностью, и только ст. 95-96 опять восстанавливают впечатление трагического плача.

151 Ст. 24. Адонис назван ассирийцем потому, что его культ имеет восточное происхождение; вернее было бы назвать его «сирийцем». В употреблении этого необычного эпитета отражается типичное для поэта эллинистической эпохи желание показать свою эрудицию в области мифологии.

152 Ст. 52. Мрачный злой владыка — Плутон, царь царства мертвых.

153 Ст. 60. Пояс красы — пояс Афродиты, придающий неотразимое очарование всякой женщине, которая наденет его. Даже царица богов Гера унижается до того, что просит этот пояс у Афродиты, желая возбудить в Зевсе страсть к себе (см. «Илиада», XIV).

154 Ст. 77. Сирийская мазь и миро — благовонные вещества, которыми умащали тело умерших, чтобы замедлить тление.

155 Ст. 93. Стих плохо сохранился. Диона — мать Афродиты; упоминание ее здесь не вполне понятно: правда, она может разделять горе дочери. Этот стих, возможно, является откликом на 134 стих I идиллии Феокрита; там Афродита хотела бы воскресить Дафниса, с которым она враждовала, но Мойры уже перерезали нить его жизни. Здесь автор прибегает к гиперболе — даже Мойры, властительницы судьбы, хотели бы вернуть Адониса, но и их заклинания бессильны перед волей Персефоны — Коры, царицы Аида.

Разные стихотворения

Семнадцать небольших стихотворений, из которых некоторые состоят только из одного стиха, расцениваются исследователями по-разному, например, стихотворение V (по Леграну) разделено у Аренса на два: первые три стиха выделены под отдельным номером. Несколько стихотворений производят впечатление вполне законченных, другие, очевидно, являются афоризмами, извлеченными из более крупных произведений.

Черт буколики в буквальном смысле слова в этих отрывках очень мало: правда, Бион называет себя пастухом (VII), использует буколические имена Мирсона, Ликида, Галатеи, но преобладающим элементом является либо любовная лирика, очень изящная, окрашенная легкой иронией и несколько поверхностная, либо философские афоризмы, меланхолические, но тоже не слишком глубокие. Образы Эроса и Афродиты трактованы с характерным для эллинизма ироническим оттенком, и жалобы на жестокость их звучат отнюдь не трагично.

КАЛЛИМАХ

Наиболее известным из всех эллинистических поэтов и занимавшим наиболее высокое общественное положение благодаря высокому посту в библиотеке Мусея и близости ко двору был Каллимах (310-240 гг. до н. э.); он достиг всех этих преимуществ, уже имея около тридцати лет от роду; он обратил на себя внимание вступившего недавно на престол Птолемея II Филадельфа, как предполагают, своим «Гимном к Зевсу», в котором имелись явные намеки на его желание заслужить благосклонность молодого царя, своего ровесника (Птолемей родился в 309 г. до н. э.). В молодости Каллимах, происходивший из древнего рода греческой колонии Кирены, основанной еще в VII веке до н. э., и получивший хорошее образование, довольствовался скромной должностью учителя в предместье Александрии, но был связан и с литературным кружком поэтов, о чем свидетельствуют несколько его эпиграмм.

Каллимах был очень плодовитым писателем: позднейшие авторы упоминают о многочисленных его сочинениях в прозе (из них не дошло ни одно) и в стихах; из последних шесть гимнов сохранились полностью; эпиграмм дошло 64; от эпиллия «Гекала», сборника элегий в четырех книгах под названием «Начала» («Причины» или «Истоки»), этиологического содержания (о происхождении мифов и обрядов), и «Ямбов», излагавших поучительные рассказы или басни, сохранились отрывки, в известной мере расширяющие наши представления о творчестве Каллимаха. Эти отрывки, найденные на папирусах, дают надежду и на возможность дальнейших находок: так, отрывок из «Гекалы» был найден в 1897 году, а отрывок, прочитанный в 1928 году, оказался важным образцом литературной полемики и был признан исследователями за пролог к «Началам». О двух сочинениях Каллимаха мы знаем только по переводам их у римских поэтов: первое — поэму «Кудри Береники» — перевел Катулл, второе — злобную литературную инвективу «Ибис» — использовал, с вариантами, Овидий для нападок на своих противников.

В сочинениях Каллимаха наиболее ярко по сравнению со всеми его известными нам современниками нашли свое выражение те характерные черты эллинизма, о которых была речь в статье. Убежденный сторонник и явный поборник «малых форм», он прекрасно владеет стихом и заботится о тонкой «чеканке» своих произведений; он подчас старается показать свою мифографическую эрудицию и загромождает свои стихотворения множеством собственных имен, перечислениями фактов и географических сведений, далеко не всегда верных, — поскольку он пользуется данными из вторых рук. Привлекательными чертами являются его наблюдательность к бытовым мелочам, которыми он оживляет и модернизирует древние мифы, иногда сами по себе незначительные, и легкая ирония, освещающая все его произведения; непривлекательны же его излишняя отзывчивость на всякую политическую ситуацию, угодную Птолемеям (Каллимах пережил Птолемея Филадельфа, умершего в 247 г. до н. э.) и прожил около восьми лет при его сыне, Птолемее III Эвергете), и его желчный презрительный тон по отношению к литературным противникам.

Гимны Каллимаха являются чисто литературными произведениями, не предназначенными для исполнения на религиозных празднествах, — они содержат в себе слишком много намеков на современность, бытовых черт, да и изображение самих богов в них не окрашено никаким религиозным чувством. Хотя в зачинах и концовках гимнов Каллимах употребляет обычные формулы призыва божества, мольбы и благодарности, но образы богов настолько очеловечены, что они могут вызвать разве что сочувствие, а не преклонение.

Политические симпатии Каллимаха безраздельно принадлежали дому Птолемеев, и он неоднократно их выражал: начав с «Гимна к Зевсу», в котором он говорил, что подзащитными Зевса являются все цари, он под старость написал «Гимн к Аполлону», прославляющий присоединение Кирены к Египту, и хвалебную эпиграмму Беренике, жене Птолемея Эвергета.

Считая себя — и не без оснований — основоположником и крупнейшим представителем новых течений в литературе, Каллимах крайне нетерпимо относился к своим литературным противникам, упрекавшим его за неуменье писать объемистые поэмы, как прежние эпические поэты. В найденном «Прологе» к «Началам» и в конце «Гимна к Аполлону» Каллимах жестоко издевается над ними, олицетворяя их то в злобных демонах «тельхинах», то в аллегорических фигурах «Зависти» и «Насмешки», которые пытаются оклеветать его перед Аполлоном; но Аполлон пинком ноги отталкивает их и защищает Каллимаха. Наиболее же ясно охарактеризовал себя Каллимах в эпиграмме «Кикликов стих ненавижу…», в которой он, высказывая свою нелюбовь к древним поэмам кикликов, по существу, рисует свою программу литературного творчества, избегающего повторений и перепевов.

ГИМНЫ К 3евсу

156 Ст. 4. Зевс Диктейский — назван по имени Диктейской пещеры на Крите.

157 Ст. 8. «Критяне все-то солгут» — начало пословицы.

158 Ст. 14. Апиданы — жители Пелопоннеса, в древности именовавшегося Апида (или Апия).

159 Ст. 18-26. Перечисляются реки и ручьи в Аркадии.

160 Ст. 39. Кавконы — племя, обитавшее в Пелопоннесе, в историческое время уже исчезнувшее. Лепрейон — город в пелопоннесской области Трифилии.

161 Ст. 41. Ликаонской Медведицы племя — аркадцы. Ликаонская Медведица. — См. прим. к Феокриту, идиллия I, 125.

162 Ст. 45. Кидонийцы — племя, обитавшее на Крите.

163 Ст. 50. Панакриды — пчелы «с самых высоких вершин».

164 Ст. 77. Хитона — культовое имя Артемиды; в схолиях к этому стиху указывается, что как Хитону ее чтили в одном из храмов на Афинском акрополе.

165 Ст. 80. «От Зевса цари» — цитата из Гесиода, «Теогония», 94.

К Аполлону

166 Ст. 19. Ликорейский Феб — назван так по одной из вершин Парнаса, возвышающейся над Дельфами.

167 Ст. 23. …слезоточивый утес… — Ниоба, обращенная в камень.

168 Ст. 40. Панакея — мифическое «всеисцеляющее» лекарство.

169 Ст. 48. …у Амфриссова брега… — Амфрисс — ручей в фессалийской области Ахее Фтиотидской. Адмет — царь Фер, муж Алкесты, участник похода аргонавтов. По другим версиям мифа, Аполлон должен был рабством у него искупить убийство Гиацинта.

170 Ст. 59. Ортигия — остров Делос.

171 Ст. 65. Ватт — потомок аргонавта Евфема, мифический основатель Кирены, родины Каллимаха. Его первоначальное имя — Аристотель, затем, по указанию Пифии, он назвался Ваттом.

172 Ст. 69-71. Боэдромий — эпитет Аполлона как помощника в битве. Кларий — его же эпитет по имени Клароса, прорицалища бога в Малой Азии. Карней — под этим именем, представлявшим собой первоначально имя особого божества, Аполлон чтился в Спарте, в Фере и в Кирене. В честь него в месяце карнее справлялось празднество Карнеи.

173 Ст. 89-92. Каллимах излагает местную версию мифа о нимфе Кирене, дочери фессалийского речного бога Гипсея, возлюбленной Аполлона. Бог перенес ее в Ливию, где она, убив льва, губившего быков местного царя Эврипила, получила обещанное за это в награду царство. Миртусская (т. е. поросшая миртами) скала, бьющий из нее Кирейский источник, долина Азилы — местности в Кирене.

174 Ст. 110. Мелиссы — жрицы Деметры.

К Артемиде

175 Ст. 15. …нимф амнисийских… — Амнис — река на Крите, близ Кносса.

176 Ст. 44. Кэрат — также река близ Кносса. Тефиса — супруга Океана, мать Океанид.

177 Ст. 57. Тринакрия — Сицилия; сиканы — древнейшие ее обитатели.

178 Ст. 58. Кирн — ныне Корсика.

179 Ст. 107. Келадон — приток Алфея.

180 Ст. 110. Титий покусился на Латону и был за это убит Артемидой (по более обычной версии мифа — Аполлоном).

181 Ст. 142. Акакесий — «отвращающий зло».

182 Ст. 159. …через дуб… — то есть сгорев на костре.

183 Ст. 161. Феодамант — старик пахарь, отказавшийся накормить голодного Геракла и за это наказанный им. Миф о встрече Геракла с Феодамантом был изложен Каллимахом в «Причинах».

184 Ст. 162. Амнисиады — нимфы реки Амнис.

185 Ст. 171-173. Иноп — ручей на Делосе, питаемый, согласно мифам, водою Нила. Питана, Лимны — места культа Артемиды в Лаконии. Алы — местечко в Аттике. Культ Артемиды таврической широко известен благодаря мифу об Ифигении.

186 Ст. 189. …гортинскую нимфу… — критскую (от города Гортина на Крите).

187 Ст. 197. Диктина — имя, связываемое Каллимахом со словом δίκτυον — «сеть».

188 Ст. 209. Супруга Кефала — Прокрида, афинская царица, бежавшая на Крит и там ставшая спутницей Артемиды, которая наградила ее бьющим без промаха копьем.

189 Ст. 211. Антиклея — мать Одиссея.

190 Ст. 215. Аталанта — дева-охотница, убившая Калидонского вепря, насланного Артемидой в наказание не почтившему ее царю Ойнею. После охоты она получила в награду голову вепря, из-за чего началась ссора с другими участниками охоты.

191 Ст. 221. Гилей, Рэк — кентавры, устроившие против Аталанты засаду и убитые ею.

192 Ст. 227. Нелей. — См. прим. к Феокриту, идиллия XXVIII, 3.

193 Ст. 228. Хесийская — самосская, по имени мыса Хесия на Самосе.

194 Ст. 229-232. Намек на миф о жертвоприношении Ифигении в Авлиде. Елена названа рамнусийской, так как, согласно редкой версии мифа, она была дочерью богини Немезиды, чтившейся в Рамнунте, в Аттике.

195 Ст. 233. Пройт — царь Тиринфа. Его дочери, отказавшиеся от участия в культе Диониса, были постигнуты безумием и вообразили себя коровами. Их излечил прорицатель Меламп.

196 Ст. 246. Берекинф — хребет в Малой Азии. Сарды — столица Персии.

197 Ст. 251. Лигдамид — вождь похода киммерийцев из Северного Причерноморья в Ионию; об этом походе упоминает Страбон (I, 3, 21).

198 Ст. 254. Древняя телица — Ио. Пролив — Босфор (буквально «коровий брод») Киммерийский, ныне Керченский пролив.

199 Ст. 257. Каистр — река в Малой Азии.

200 Ст. 259. Мунихия, Ферея — эпитеты Артемиды по местам ее культа — мысу и гавани Мунихию в Аттике и Ферам в Фессалии.

201 Ст. 264-265. Отос и Оарион покушались на девственность Артемиды и пали от ее стрел.

К острову Делосу

202 Ст. 20. Макрина абантская — остров Эвбея, названная так по имени покорившего ее племени абантов. Эллоп — сын Иона, герой, по имени которого то ли вся Эвбея, то ли город Керинф на ней носили название Эллопия.

203 Ст. 21-22. …остров, который… Киприду приял — Кипр, давший богине это имя.

204 Ст. 25. …Борея стримонского… — Стримон — река во Фракии.

205 Ст. 31. Тельхины — морские демоны, спутники Посейдона, обучившие жителей Родоса обработке металлов.

206 Ст. 37. Астерия — «звездный остров» (от άστήρ — звезда).

207 Ст. 42. Эфира — древнее название Коринфа. Путь от Трезена в Арголиде к Коринфу лежит через Саронский залив.

208 Ст. 49-50. Парфения — древнее название Самоса. Анкей — царь Самоса, сын Зевса или Посейдона.

209 Ст. 67. Дщерь Фавмантова — Ирида. Мимант — мыс в Малой Азии.

210 Ст. 71. Авга — дочь царя Тегеи Алея, родившая сына на горе Парфении в Аркадии. Феней — город в Аркадии.

211 Ст. 74. Инах — река в Аргосе.

212 Ст. 75-78. Аония — Беотия. Дирка, Строфия — источники близ Фив Беотийских; представлены как дочери протекающей там же реки Йемена.

213 Ст. 79. Асоп — бог реки в Беотии, был поражен молнией Зевса, когда хотел похитить его дочь Эгину.

214 Ст. 96. …жены преступноречивой… — Ниобы, царицы Фив.

215 Ст. 101. Голика — город в Ахее, с храмом Посейдона.

216 Ст. 102. Дексамен — мифический царь города Олена в Ахее.

217 Ст. 134. Пангей — гора в Македонии.

218 Ст. 155. Эхинады — острова у берегов Акарнании, близ устья Ахелоя.

219 Ст. 160. Меропов остров — Кос; Мероп — основатель поселений на нем.

220 Ст. 165. …бог иной… — Птолемей II Филадельф, родившийся в 309 г. до н. э. на Косе, сын Птолемея I Сотера (Спасителя).

221 Ст. 171-187. Аполлон предсказывает нашествие галатов (галлов) на Грецию в 277-276 гг. до н. э. Галаты были разбиты у Дельф, перешли в Египет и стали наемниками в войске Птолемея, но затем взбунтовались и были истреблены на одном из островов дельты Нила.

222 Ст. 199. Герэст — мыс на Эвбее.

223 Ст. 250. Пактол — река в Лидии (Меонии), считавшаяся золотоносной.

224 Ст. 271. Керхнида (Кенхреи) — город, служивший портом Коринфа; на берегу там стояла статуя Посейдона.

225 Ст. 272. Килленская гора. — Здесь Майя родила Гермеса.

226 Ст. 277. Энио — богиня войны, спутница Ареса.

227 Ст. 283. …они-то и шлют… — Описание обычая, по которому гипербореи шлют на Делос первины урожая, есть у Геродота (IV, 33).

228 Ст. 284. Додона — прорицалище Зевса в Эпире: предсказания там давались по звуку медных котлов, по которым били особые жрецы.

229 Ст. 287. Священный Град. — Неизвестно, что Каллимах имеет в виду под этим обозначением.

230 Ст. 288. Малийская земля — Лакония.

231 Ст. 291. Аримаспы — мифическое гиперборейское племя.

232 Ст. 314-315. Речь идет о священном посольстве, ежегодно отправлявшемся на Делос из Афин (города потомков Кекропа).

На омовение Паллады

233 Ст. 18. …пастырь фригийский… — Парис.

234 Ст. 25. …звездных лаконских мужей… — Диоскуров.

235 Ст. 26. …собственным древом ее — оливой, впервые выросшей в Аттике там, где Афина ударила копьем в землю.

236 Ст. 34. Арестор — отец Арга, мифического основателя Аргоса.

237 Ст. 37. Евмед — из других источников не известен.

238 Ст. 47-48. Фисадия, Амимона — источники в Аргосе. В дни празднеств запрещалось пить речную воду, не считавшуюся священной.

239 Ст. 61-64. Феспии, Коронея на реке Куралий, Галиарт — центры культа Афины в Беотии.

240 Ст. 107. Кадмеида — Фивы, названные так по их основателю Кадму. Дочь Кадма Автоноя родила от Аристея сына Актеона, который увидел Артемиду нагой, был превращен за это в оленя и затравлен собственной сворой.

241 Ст. 126. Лабдакиды — потомки Лабдака, Лай и Эдип.

242 Ст. 130. Агесилай («вождь народов») — эпитет Аида.

К Деметре

243 Ст. 15. Каллихор — источник в Элевсине.

244 Ст. 24. Дотий — город на востоке Фессалии, со святилищем Деметры, откуда бежал в Азию Триоп и основал там названное его именем святилище близ Книда.

245 Ст. 30. Энна — центр культа Деметры в Сицилии.

АКОНТИЙ И КИДИППА

«Аконтий и Кидиппа» — наиболее значительный отрывок из «Причин», сохранившийся на папирусе. Сюжетом его послужила легенда, бытовавшая на острове Косе. Из «Героинь» Овидия и сочинений других авторов известна завязка истории. Аконтий встречает Кидиппу, уроженку другого острова, то ли во время празднеств, то ли во время путешествия на Делос, и влюбляется в нее. Для того, чтобы добиться брака с нею, Аконтий пускается на хитрость: он вырезает на яблоке слова: «Клянусь Артемидой, я выйду за Аконтия» и подбрасывает яблоко девушке. Прочитав вслух надпись (по некоторым версиям — в храме Артемиды), Кидиппа оказывается связанной. Потому, когда родители подыскали ей другого жениха, богиня насылает на нее болезнь.

246 Ст. 32. Кодрид — потомок царя Аттики Кодра.

247 Ст. 41. Намек на брак Диониса и Ариадны на острове Наксос.

248 Ст. 46. Ификл — один из аргонавтов, отличавшийся сказочной быстротой бега.

249 Ст. 52. Иулида — город на острове Кеосе.

ЭПИГРАММЫ

«Путник один…».

250 Питтак (VII-VI вв. до н. э.) — правитель Митилен на Лесбосе, один из «семи мудрецов» Греции.

«Четверо стало Xарит…».

251 Вереника (Береника, III в. до н. э.) — жена египетского царя Птолемея Эвергета.

«Тимон, ты умер…».

252 Тимон (V в. до н. э.) — знаменитый афинский человеконенавистник, чья мизантропия вошла в пословицу.

«Солнцу сказавши «прости»…»

253 …Платона… диалог о душе — «Федон», в котором доказывается бессмертие души. Правильность этого положения пожелал проверить Клеомброт.

«Менит из Дикта…».

Эпиграмма написана от имени Менита из критского города Дикта; Менит участвовал в походе в Киренаику, где находился город Гесперис.

«Труд Креофила…».

254 Креофил — киклический поэт; был, по преданию, другом Гомера. Креофилу приписывали поэму о походе Геракла на Эвбею против царя Эхалии Еврита, который, вопреки обещанию, отказался выдать за него свою дочь Иолу.

М. Грабарь-Пассек

АПОЛЛОНИЙ РОДОССКИЙ

В один ряд с тремя главными представителями эллинистической поэзии III века до н. э., Аратом, Каллимахом и Феокритом, должен быть поставлен и знаменитый автор эпической поэмы «Аргонавтика» Аполлоний Родосский. О внешних обстоятельствах его жизни нам, несмотря на наличность двух дошедших от древности биографий и небольшой заметки в лексиконе Свиды, известно очень мало. Сын Силлея, выходца из древнейшего греческого города в Египте Навкратиса, он родился в столице царства Птолемеев, в Александрии, где и протекало как его детство, так и большая часть последующей жизни. Если верить показаниям одной из биографий, он сравнительно поздно приступил к поэтической деятельности: ей, видимо, предшествовала, а затем шла рука об руку с ней деятельность ученая, направленная на занятия греческой поэзией классического периода и на связанные с этим историко-литературные изыскания. Так, известно, что он писал о Гесиоде и Архилохе, посвятил особый труд разбору и оценке творчества Антимаха Колофонского и был автором сочинения «Против Зенодота». Равным образом, известно, что, будучи младшим современником главы тогдашней поэзии Каллимаха, он был учеником последнего и прошел его школу. Наконец, известно и то, что, помимо «Аргонавтики», Аполлонием был написан целый ряд маленьких эпосов, «эпиллиев», до нас не дошедших и трактовавших саги об основании разных городов, как-то: Навкратиса, Александрии и др. Одним словом, в лице Аполлония мы имеем одновременно ученого и поэта, или, вернее, ученого поэта, что столь характерно для поэзии эллинистического периода.

Но этим не исчерпывается деятельность Аполлония, главным образом та часть, которая падает на первую половину его жизни. О том, что Аполлоний был директором Александрийской библиотеки, мы знали уже раньше из лексикона Свиды. Но только недавно благодаря одному из Оксиринхских папирусов удалось внести некоторый порядок в ту хронологическую путаницу, которая была связана с показаниями Свиды. Из папируса выяснилось, что в должности директора Аполлоний был не преемником Эратосфена, как сообщает Свида, но его предшественником и вместе с тем непосредственным преемником Зенодота, первого по времени заведующего Александрийской библиотекой. Сверх того, из папируса стало известно, что он был воспитателем наследника престола, будущего царя Птолемея III Эвергета. Но раз это так, то ясно, что он был гораздо старше, чем то предполагалось раньше на основании показаний Свиды, и лишь немногим моложе Каллимаха, учеником которого делает его древность. Косвенным же подтверждением последнего факта служит то, что влияние Каллимаха можно наблюдать на языке, на метрике и на ряде отдельных частностей поэмы Аполлония, его «Аргонавтики». Ко всем этим данным, касающимся Аполлония, нужно прибавить еще одну важную подробность, а именно, историю его ссоры с Каллимахом, ссоры, которая, по свидетельству древних, вынудила Аполлония покинуть Александрию и обосноваться на острове Родосе, где он провел остальную часть своей жизни и получил потому прозвище «Родосский».

Спрашивается, что было причиной ссоры и одна ли эта ссора привела Аполлония к пожизненному изгнанию? Если верить древности, то исключительной причиной ссоры ученика с учителем было их разногласие во взглядах на возможность создания большой героической поэмы в духе Гомера или кикликов. Надо заметить, что в поэтических кругах Александрии того времени этот вопрос был одним из жгучих вопросов. Что до Каллимаха и его кружка, то тут царило убеждение, что «промчался век эпических поэм» и что в связи с этим поэзия должна повернуть на новую дорогу. Но на какую? По мнению Каллимаха, следовало, оставив наезженный путь, браться по преимуществу за обработку малоизвестных сказаний, легенд и саг и излагать их в стихотворениях малого объема, стараясь давать законченный рассказ при тщательной отделке подробностей и при безукоризненной отделанности стиха, что, взятое вместе, налагало бы на стихотворение печать подлинной художественности. Эту программу Каллимах с особой четкостью провел в своей поэме «Причины», представляющей сборник элегий повествовательного характера, а затем в своей маленькой эпической поэме «Гекала». И недаром, хваля Арата за его дидактическую поэму «Феномены», он хвалит его за то, что тот не подражал «высочайшему» поэту, то есть Гомеру, или, иначе, за то, что Арат не написал героической поэмы в гомеровском духе.

Но как раз нарушением Каллимаховой программы являлась поэма Аполлония, неудачная в общем попытка создать эпос в гомеровском духе, но с прибавкой целого ряда чуждых этому духу и, наоборот, близких и желанных вкусам современного Аполлонию общества элементов, своего рода «полуреволюция», согласно удачному выражению Круазе. Со своей поэмой Аполлоний выступил приблизительно в шестидесятых годах III века до н. э., но можно думать, что выходу в свет всей поэмы в ее целом предшествовало предварительное ознакомление с нею публики: автор выступал с отдельными частями ее на публичных поэтических состязаниях. Как бы то ни было, поэма была встречена Каллимахом и его кружком с большим недоброжелательством, и на этой почве между учителем и отщепенцем-учеником возгорелась вражда, которая стала обостряться чем дальше, тем сильнее. Отзвуки этой вражды мы можем проследить до известной степени по тем выпадам против Аполлония, которые сохранились в стихотворениях как самого Каллимаха, так и его литературного союзника, Феокрита. Но вряд ли одна вражда из-за несходства в литературных взглядах могла иметь для Аполлония те роковые последствия, которые выпали затем на его долю. Трудно предположить, чтобы неодобрительное и враждебное отношение Каллимаха и неудача, постигшая поэму у публики, если только подобная неудача действительно имела место (последующий успех поэмы как будто говорит против!), вынудили Аполлония сложить с себя должность главного библиотекаря и покинуть Александрию, и это, когда его воспитанник, Птолемей Эвергет, стал с 259 года до н. э. наследником престола. Правильнее думать, как это и делает Виламовиц («Неllenistische Dichtung», I, 207), что на судьбу Аполлония повлияла какая-то дворцовая интрига, из-за которой Аполлоний впал в немилость у царя Птолемея Филадельфа и к которой мог приложить свою руку и близкий к престолу Каллимах, таким путем отделавшийся от нежелательного ему литературного противника. Не указывает ли на причастность Каллимаха ко всему происшедшему и тот факт, что преемником Аполлония по управлению библиотекой становится соотечественник Каллимаха и его друг Эратосфен из Кирены?

Вражда между Аполлонием и Каллимахом продолжалась и после удаления первого из Александрии, мало того, она стала еще ожесточеннее. Если раньше не Аполлоний был зачинщиком ссоры, то теперь и он не остался в долгу у Каллимаха. Так, например, до нас дошла одна его эпиграмма, в которой он в очень грубой форме вышучивает «Причины» Каллимаха, да и вообще нам известно, что эта эпиграмма не была единственной стрелой, выпущенной им против своего врага. В свою очередь, Каллимах, помимо ряда частных выпадов, обрушился на Аполлония с маленькой, не дошедшей до нас поэмкой «Ибис», а также в конце своего гимна к Аполлону в иносказательной форме устами бога вынес уничижительный приговор поэме Аполлония. Мало того, дело рисуется так, что бог пинком ноги отбрасывает Зависть, олицетворяющую собой Аполлония, и таким образом отрешает ее от общения с собой, — ясный намек на изгнание Аполлония из Александрии и на исключение его из круга александрийских поэтов.

После испытанной неудачи Аполлоний, как было указано выше, удалился на Родос, где получил права гражданства и где оставался до конца своей жизни, пользуясь там заслуженным почетом и навсегда порвав с не признавшей его Александрией. Правда, в одной из биографий говорится, что будто бы под конец жизни он вернулся на родину, был снова заведующим библиотекой и, умерев, был похоронен рядом с Каллимахом. Однако, как явствует из вышеупомянутого Оксиринхского папируса, эти сведения неверны: они покоятся на смешении Аполлония, автора «Аргонавтики», с более молодым, чем он, и рано забытым Аполлонием Идографом, который был вторым по времени преемником Эратосфена.

Что же касается до самой поэмы Аполлония, то хотя Каллимах и отверг ее самым решительным образом, его приговор не оказался для нее смертным. Нежеланная для Каллимаха и его кружка, она пришлась по душе читающей публике и, в свою очередь, вызвала ряд подражаний, из числа которых можно указать на поэму Риана «Мессениака», воспевавшую деяния героя 3-й Мессенской войны (ок. 490 г. до н. э.) Аристомена.

Г. Церетели

Песнь первая

255 Ст. 3. Пелий — сын Посейдона (см. ниже, ст. 13) и Тиро, жены Крефея. Он несправедливо согнал с престола своего брата Эзона, отца Язона; соответственно оракулу, он должен был опасаться человека об одной сандалии.

256 Арго. — Этому имени, означавшему, как это выясняется из Диодора (IV, 41, 3), «быстрая», уже в древности, видимо потому, что оно было не ясно этимологически, давались различные объяснения: например, его производили от определенного сорта дерева или связывали с именем Арга — строителя судна (см. ниже).

257 Ст. 4. Черные скалы — Симплегады, то есть «Сталкивающиеся», помещаемые у входа в Понт также и Гомером («Одиссея», XII, 70.)

258 Ст. 9. Анавр — ручей, стекавший с горы Пелион к востоку от Иолка.

259 Ст. 23. Орфей назван сыном Эагра, бога фракийской реки, именуемой также Гебр, и музы Каллиопы. Местом его рождения Аполлоний называет Пимплейскую гору в Пиэрии (Македония).

260 Ст. 29. Зона. — Схолий к этому стиху распространяет это наименование также на целую гористую местность. Пункт этот упоминается также у римлян Плиния («Естественная история», IV, 43) и Помпония Мелы (II, 2), который сообщает о лесе, низведенном туда Орфеевым пением.

261 Ст. 33. …покорный Хирона советам… — Соответственно рассказу Ферекида (у Аполлодора, I, 107 сл.), Язон, подобно Ахиллу и многим другим героям, был воспитанником кентавра Хирона.

262 Ст. 35-39. Астерион — фессалийский герой, эпоним одноименного города и уроженец города Пиресии. Апидан, Энипей — реки в Фессалии, сливающиеся при впадении в море.

263 Ст. 41. Соответственно схолию, Полифема называли также сыном Посейдона; родина его Лариса считается, по традиции, одним из древнейших поселений в Фессалии. Схолиаст называет ее Ларисой Гиртоной и локализует у подножия горы Оссы.

264 Ст. 45. По словам схолиаста, Ификл, герой фессалийской Фтиотиды, не был называем в числе аргонавтов древнейшими авторами. Аполлоний включает его в число участников похода как родственника Язона.

265 Ст. 50. Адмет — муж Алкесты, дочери Пелия, знаменитой по одноименной драме Еврипида. Город Феры был расположен неподалеку от Иолка.

266 Ст. 53. Эрит, Эхион. — Этих героев, в качестве детей Гермеса, включает в число аргонавтов также Пиндар («Пифийские оды», IV, 178). Город Алопа, из которого они происходят, находился в фессалийской Фтиотиде.

267 Ст. 54. Эфалид, наделенный от Гермеса даром нетленной памяти, служит аргонавтам вестником.

268 Ст. 57. Гиртон — город на реке Кенее, в фессалийской Фтиотиде. Кеней родился женщиной, но затем, по воле влюбившегося в нее Посейдона, обещавшего исполнить любую ее просьбу, был превращен в мужчину и сделан неуязвимым. По словам схолиаста, это он, а не его сын, был в числе аргонавтов. В качестве борющегося с кентаврами, начавшими бесчинствовать на свадьбе царя лапнфов Пирифоя, его называет и Гомер («Илиада», I, 264).

269 Ст. 65. Схолий к этому месту называет Мопса сыном Титарона, однако его прозвище Титаресий происходит, вероятно, от реки Титареса в Фессалии, притока Кенея.

270 Ст. 69. Ктимена — город в области фессалийского племени долопов.

271 Ст. 70. У Гомера («Илиада», XI, 785) Менетий, герой опунтских локров, является отцом Патрокла. В качестве аргонавта он фигурирует только у Аполлония.

272 Ст. 72-75. Евритион, Эрибот, Оилей — локридские герои. Оилей — отец одного из Аяксов, участников Троянской войны.

273 Ст. 78. Имя отца Канфа Канефа синонимично наименованию горы, находящейся на острове Евбея. Абант — герой, давший евбейцам имя абантов. Керинф — город на том же острове.

274 Ст. 87. По словам схолиаста, город Эхалия, откуда были родом дети Еврита, находится на острове Евбее; однако Страбон (X, I, 10) знает еще Эхалию и в Фессалии.

275 Ст. 89. …с дарителем он не поладил. — Легенда о ссоре Еврита с Аполлоном, которого он вызвал на состязание в стрельбе, упомянута также и в «Одиссее» (VIII, 224).

276 Ст. 90. Сыновья царя острова Эгины Эака, Пелей и Теламон, убили своего брата из ревности к его гимнастическим успехам. Пелей — супруг Фетиды, отец Ахилла; Теламон — отец Аякса.

277 Ст. 93-94. Аттида, по словам схолиаста — остров Саламин; Фтия — город в Фессалии.

278 Ст. 95. Край Кекропа — Аттика.

279 Ст. 97. По словам схолиаста, Алкон был сыном мифического царя Эрехфея, однако бежал из Аттики на Евбею.

280 Ст. 101-103. Имеется в виду сошествие Тезея с Пирифоем в подземное царство (один из входов в которое указывали на мысу Тенар) для похищения Персефоны.

281 Ст. 105. Сифаи — жители гавани Сифа в Коринфском заливе. Феспийцем Тифис назван по имени города Феспии в Беотии.

282 Ст. 115. Схолиаст идентифицирует Ариферею — родину Флианта, сына Диониса и Ариадны, с позднейшим пелопоннесским Флиунтом близ Сикиона. Флиант, по Павсанию (II, 12), был героем — основателем этого поселения.

283 Ст. 121. Меламп. — См. прим. к Феокриту, идиллия III, 43-45.

284 Ст. 125-126. Лиркейский Аргос — столица Арголиды, где находится и гора Лиркей. Эриманф — гора и река в Аркадии.

285 Ст. 133-138. Аргонавт Навплий оказывается, таким образом, потомком Навплия, сына Посейдона и Амимоны, дочери Даная, и эпонима Навплии в Арголиде.

286 Ст. 139. Идмон, как сын Абанта, был родственником Язона через Мелампа, своего деда. Схолиаст указывает на то, что древние сказители отождествляли Идмона с провидцем Тестором, участником похода аргонавтов.

287 Ст. 146-147. Диоскуры Кастор и Полидевк в качестве участников похода аргонавтов упомянуты ранее всего Геродотом (IV, I, 145).

288 Ст. 151. Сыновья Афарея. — Аполлодор (III, 11, 1) рассказывает о трагической вражде Тиндаридов (Диоскуров) и сыновей Афарея, брата Тиндара. Родина их Арена, по словам схолиаста, находилась в Пелопоннесе близ Пилоса.

289 Ст. 156. Периклимен. — Сыном Нелея и внуком Посейдона называет его также Аполлодор (I, 9, 9). Нелей — пилосский герой, отец гомеровского Нестора.

290 Ст. 172. Авгий. — Схолиаст называет его также сыном Форбанта и указывает, что это — тот самый Авгий, чьи конюшни, по преданию, очистил Геракл.

291 Ст. 178. Пеллес, в качестве основателя Пеллены и предка аргонавтов Амфиона и Астерия, ближе не известен. Эгиал, по Страбону (VIII, 7, 1) — древнее наименование Ахайи.

292 Ст. 179. Евфема, в качестве аргонавта, упоминает также Пиндар («Пифийские оды», IV, 35). Европа, дочь Тития, отлична от похищенной Зевсом одноименной сестры Кадма.

293 Ст. 188. Парфения, по словам схолиаста, — другое наименование острова Самоса; по текущей на нем реке Имбрасу названа и богиня Гера.

294 Ст. 202. Палемоний. — Этого героя упоминает также Аполлодор (I, 9, 16), объявляя его то ли сыном Гефеста, то ли Этола. Его отец из города Олена в Этолии, упомянутого в «Илиаде» (II, 639), ближе не известен.

295 Ст. 207. Ифит-фокеец не должен быть смешиваем с Ифитом, сыном Еврита, упомянутого выше (ст. 86), так же, как и его отец Навбол Орнитид не идентичен Навболу, сыну Лерна (ст. 135).

296 Ст. 215. Илисс — река в Аттике.

297 Ст. 216. Скалу Сарпедона близ реки Эргина во Фракии знает Геродот (IV, 90; VII, 58). Схолиаст производит наименование этой скалы от фракийского царя Сарпедона.

298 Ст. 231-232. …от Миния дщерей род свой ведет. — По словам схолиаста, цари Иолка были из рода Миниев. Это же подтверждает Страбон (IX, 2, 40). В отношении матери Язона схолиаст замечает, что, по Стесихору, его матерью была миниада Этоклимена, а по Ферекиду — Алкимеда, дочь Филака.

299 Ст. 238. …на прибрежье магнетов Пагасы. — По словам схолиаста, близ Пагас, города на берегу одноименного залива в фессалийской Магнесии, служившего портом для Иолка и некоторых других пунктов, расположенных внутри страны, имелся мыс с храмом Аполлона на нем.

300 Ст. 257-258. Человеческим голосом… овн… вещал… — В схолиях сказано, со ссылкой на историка Гекатея, что чудесный баран, подчиняясь Зевсовой воле, заговорил в тот момент, когда Фрикс, после падения Геллы в море, не решался что-либо предпринять; овн посоветовал ему укрыться в Скифии.

301 Ст. 309. …по Ликийской… земле… — В Ликии, в Малой Азии, имелся оракул Аполлона. Ксанф — река в Ликии.

302 Ст. 386. Арго полионский. — Этот эпитет объясняется тем, что лес на постройку корабля был взят со склонов горы Пелион.

303 Ст. 398. Анкей, сын Ликурга из города Тегеи в Аркадии, не идентичен упомянутому ранее Анкею из Парфении.

304 Ст. 418. Ортигия — остров Делос.

305 Ст. 482. Алоиады — братья От и Эфиальт, по легенде, переданной Гомером («Одиссея», XI, 305 сл.), вздумали взгромоздить гору Оссу на Пелион, чтобы взобраться на Олимп, за что были убиты Аполлоном.

306 Ст. 496-511. Эта Орфеева песнь имитирует древние сказания о происхождении вселенной, как они представлены у Гесиода, а позднее в поэме Эмпедокла «О природе».

307 Ст. 526. Додонский дуб. — По преданию, приводимому схолиастом, дубы, росшие в священной роще Зевса в Додоне, обладали даром речи.

308 Ст. 537. Йемен — река в Беотии, на берегу которой стоял храм Аполлона.

309 Ст. 551. Афина итонская. — Этот эпитет дан Афине, по словам схолиаста, от горы Итоны в Фессалии, где находился ее храм.

310 Ст. 568. Тисейский мыс — в Фессалии, на магнесийском побережье.

311 Ст. 582-583. Сепиадский мыс, по Страбону (VIII, фр. 32), — наиболее удаленный к востоку пункт побережья Магнесии. Скиаф — остров, расположенный в Эгейском море, близ Сепиадского мыса. Пересия, по словам схолиаста, — город в фессалийской Магнесии.

312 Ст. 585. Долоп. — Лексикограф Стефан Византийский, ссылаясь на Пиндара, называет Долопа предводителем одноименного племени под Троей.

313 Ст. 592. Мелибея — город на фессалийском побережье у подножия горы Оссы.

314 Ст. 594. Гомола — по словам Страбона (IX, 5, 22), магнесийский город, расположенный у подножья Оссы; схолиаст указывает, что в Фессалии была известна гора под этим названием.

315 Ст. 596. Амир. — Наименование этой фессалийской реки, впадающей в море близ Мелибеи, схолиаст производит от Амира, сына Посейдона.

316 Ст. 598-599. Паллена — по Страбону (VIII, фр. 25), полуостров, расположенный во Фракии, напротив Магнесии. Канастрейский мыс — на полуострове Паллена.

317 Ст. 602-603. …затеняют Лемнос до самой Мирины… — Сообщение о тени Афона, достигающей города Мирины на Лемносе, заимствовано Аполлонием из некоего географического источника, которым пользовался и Плиний («Естественная история», IV, 73).

318 Ст. 608. Синтеида — древнее название Лемноса, по имени фракийского племени синтиев, которых Страбон (VII, фр. 36) считает древнейшими обитателями Лемноса.

319 Ст. 636. Фиады — вакханки (от υΰω — приносить жертву), в исступлении разрывающие зубами жертвенное мясо.

320 Ст.736-741. Зет и Амфион — герои, основатели Фив. Гораций («Наука поэзии», 394 сл.) рассказывает о том, что Амфион играл на лире и приводил в движение камни.

321 Ст. 747-748. Телебои (т. е. «приводящие издалека быков») — разбойничье племя. О борьбе телебоев и жителей острова Тафос (у берегов Акарнании) с Электрионом, мифическим царем Микен, и его сыновьями из-за быков знает Аполлодор (II, 4, 5).

322 Ст. 752-758. Излагается миф об Эномае, отце Гипподамии, которую он обещал выдать замуж за того, кто победит его в конных ристаниях, и Пелоне, одолевшем его с помощью возничего Миртила.

323 Ст. 760. Титий — гигант, сын Зевса и Элары, дочери Орхомена, которого Зевс, из боязни ревности Геры, спрятал под землей (т. е. отдал на воспитание Гее, из которой он как бы вторично родился). Миф о нем пересказывает схолиаст.

324 Ст. 769. Аталанта — аркадская героиня-охотница, участница облавы на калидонского вепря, жившая на горе Менале; включена в число аргонавтов у Диодора Сицилийского (IV, 41).

325 Ст. 860. …Геры преславного сына… — Гефеста, местопребыванием которого считался остров Лемнос.

326 Ст. 916. Остров дщери Атланта Электры — Самофракия; этот остров считался местопребыванием дочери титана Атланта плеяды Электы и богов-кабиров. Посвящение в мистерии этих богов, по словам схолиаста, предохраняло от морских бурь.

327 Ст. 922. …по глубинам Меланским… — Имеется в виду Меланский (ныне Саросский) залив, омывающий с запада Галлиполийский полуостров, носивший в древности наименование Херсонеса Фракийского.

328 Ст. 927-928. …проток, Афамантовой дщери носящий имя… — Геллеспонт, то есть Море Геллы, дочери Афаманта, по преданию, утонувшей в этих водах (ср. выше, ст. 256 сл.). Верхнее море (буквально: море, расположенное выше или к северу) — северная часть Эгейского моря.

329 Ст. 930-933. Аргонавты плывут мимо Ретейского мыса на азиатском берегу Геллеспонта, к северу от Илиона, мимо Троады, названной «Идейская земля» по имени горы Иды в северозападной Фригии, и греческих городов, расположенных на азиатском берегу Геллеспонта. Питиея (Питиусса), по словам Страбона (XIII, 1, 18), — древнее название города Лампсака.

330 Ст. 936. Остров утесистый — полуостров, на котором расположен был город Кизик. Как объясняет схолиаст, Аполлоний называет его островом, потому что он будто бы ранее не соединялся с берегом.

331 Ст. 947-949. Долионы — племя, обитавшее близ Кизика. По словам схолиаста, Эней, отец Кизика, прибыл из Фессалии и был сыном Аполлона и Сильбы. Евсор, по словам схолиаста, был фракийским царем.

332 Ст. 959-960. Страбон (X, 3, 12) говорит о находившемся в этой местности храме Диндимейской матери богов, основанном якобы аргонавтами, которую, таким образом, следует отождествить с Афиной язонийской. Ионийцы, потомки Нелея — мифические основатели Милета, являвшегося метрополией Кизика. По словам схолиаста, они переселились из Аттики в Карию и Фригию.

333 Ст. 985. Диндим — гора близ Кизика, с культовым местом Кибелы на ее вершине.

334 Ст. 1024. Макрийцы — по словам схолиаста, жители острова Евбеи, называвшегося раньше Макридой. Но его же словам, некоторые авторы отождествляют их с макронами — черноморско-кавказским племенем, о котором речь пойдет ниже (II, 393 и 1242).

335 Ст. 1088. Богиня — по словам схолиаста, Гера.

336 Ст. 1093. Пышнотронная богиня — Матерь богов, или Диндимейская матерь, Кибела (или Рея), культ которой в Малой Азии отправлялся преимущественно на горных вершинах.

337 Ст. 1115-1116. Перечисляются местности и города в Малоазийской области Мизии.

338 Ст. 1126-1131. Дактили — низшие божества, спутники Кибелы. Схолиаст сообщает, что весь этот пассаж, излагающий местную культовую легенду и называющий местные имена, заимствован Аполлонием у Стесимброта. Описанный способ рождения дактилей, называемых Идейскими от горы Иды во Фригии или одноименной горы на Крите, должен служить объяснением их наименования (от δάκτυλος — палец). О Титии схолиаст, со слов Каллистрата, историка Гераклеи Понтийской, сообщает, что это был местный герой, сын Зевса или Мариандина, эпонима племени мариандинов, живших вокруг Гераклеи. Ойаксидская земля названа так по имени реки и города на Крите, где культ дактилей восходит к древнеэгейскому времени.

339 Ст. 1165. Риндакий — река на границе Мизии и Фригии.

340 Ст. 1166. Эгеон — местный герой, некоторыми авторами отождествлявшийся с гигантом Бриареем, сыном Урана и Геи, поверженным Посейдоном во время гигантомахии и брошенным им в то место, которое и было названо его могилой.

341 Ст. 1177-1178. Кианида — Киосская земля, названная так по реке и городу Киосу в Мизии. Аргантонийскую гору знает Страбон (XII, 4, 3), вспоминающий, что место это связано с потерей аргонавтами Гила.

342 Ст. 1213. Дриопы — разбойничье фессалийское племя, которое, по словам схолиаста, было переселено Гераклом, после победы над ними, в Пелопоннес.

343 Ст. 1279. Посидейский мыс — на востоке вифинского побережья.

344 Ст. 1356. Трехина — отдаленное место в Фессалии, куда Геракл якобы переселил мизийцев. Передаваемая Аполлонием традиция восходит к какой-либо местной храмовой легенде, связанной с культом Гила и призванной объяснить его «поиски» во время празднеств.

Песнь вторая

345 Ст. 3. Генетлий — всякий бог-покровитель и родоначальник племени, рода или отдельного лица.

346 Ст. 39. …на чудищ-сынов… — на Гигантов.

347 Ст. 53. …нужных для боя ремней… — боевыми ремнями кулачные бойцы обматывали кулаки, пясти и иногда предплечья. Изобретателем их мифологическая традиция считает Амика.

348 Ст. 163. …ферапнейского Зевсова сына — Полидевка, происходившего из лаконского города Ферапны.

349 Ст. 288. По древней версии, Бореады убивают гарпий. Схолиаст же свидетельствует, что Аполлоний следует за Гесиодом и Антимахом, согласно которым они щадят их при вмешательстве Ириды.

350 Ст. 296. Поворотные острова — Строфады. Эти острова, наименование которых связывается именно с позднейшей версией мифа, изложенной у Аполлония, локализовались по-разному: то в Эгейском море, то в Ионическом, то в Сицилийском.

351 Ст. 349-350. Реба (ныне Рива), Черный мыс (ныне Кара-бурун) — находятся в малоазиатской области Вифинии; остров Тинеида лежит у ее берегов.

352 Ст. 358. Пелоп Энетский — герой-эпоним Пелопоннеса; эта версия его происхождения находит подтверждение у Страбона (VII, 7, 1), называющего Пелопа царем фригийцев, переселившим свой народ в Пелопоннес. Схолиаст указывает также, что, по некоторым представлениям, Пелоп являлся лидийцем. Племя энетов (венетов) известно в Северной Италии, где они считались выходцами из Малой Азии. Пафлагонский город Энету знает Гомер («Илиада», II, 851).

353 Ст. 360-361. Мыс Карамбис обращен к созвездию Большой Медведицы, то есть к северу.

354 Ст. 367-368. Галис, Ирис — обе эти реки, из которых первая является крупнейшей рекой Малой Азии, широко известны в древней географии. Страбон производит ее наименование от соляных варниц (άλες), расположенных по ее течению.

355 Ст. 370. Фермодонт — мифическая река амазонок, локализация которой варьировалась весьма широко, вплоть до северных берегов Черного моря; обычно отождествляется с современной рекой Термечай. Фемискирский мыс другим авторам неизвестен.

356 Ст. 381. Следующие две строки являются позднейшей вставкой.

357 Ст. 384. Остров пустынный — Аретнада или остров Ареса, современный остров Киресунда на Черном море.

358 Ст. 393-396. Перечисление этих племен, населявших южную часть кавказского побережья Черного моря, вплоть до Колхиды, содержится у многих древних географов.

359 Ст. 399. Земля Китендская — Колхида, названная так от города Китея, локализация которого варьировалась вплоть до Керченского полуострова. Отзвук этого наименования некоторые ученые склонны слышать в современном Кутаиси. Горами амарантов, по словам схолиаста, называлась та часть Кавказа, откуда течет река Фазис (обычно отождествляется с Рионом), а долина его называлась Киркейской, от имени волшебницы Кирки, сестры царя Колхиды Эита.

360 Ст. 477. Гамадриада — древесная нимфа. Схолиаст указывает, что гамадриады будто бы рождаются и умирают вместе с дубами, служащими им жилищем.

361 Ст. 504. Гемония — по словам схолиаста, Фессалия, названная так по имени Гемона, сына Ареса. Плиний Старший (IV, 14) распространяет это наименование на Пеласгиотиду.

362 Ст. 506. Аристей — бог и герой, почитавшийся изобретателем изготовления масла из оливок и добычи меда. Нередко ему приписывались также и функции бога-врачевателя.

363 Ст. 516. Минойские острова — Кикладские острова, в древнейшую эпохУ подвластные минойскому Криту.

364 Ст. 522. Зевс Икмей назван так по имени горы Икмий на острове Косе.

365 Ст. 653. Дипсак — по схолиасту, сын божества реки Филлеида; в гостях у него на пути своем в Колхиду сын Афаманта Фрикс совершил жертвоприношение Зевсу.

366 Ст. 659. Кальпа — река в Вифинии; Страбон (XII, 3, 7) помещает ее в непосредственном соседстве с рекой Псиллидом, видимо, идентичной Филлеиде Аполлония.

367 Ст. 686. Феб Заревой — по словам схолиаста, на Тиниаде стоял храм, посвященный этому богу.

368 Ст. 711-712. …рожденные Плистом все корикийские нимфы… — По словам схолиаста, на горе Парнасе была пещера, названная Корикийской по имени нимфы Корики, дочери бога протекавшей поблизости реки Плиста.

369 Ст. 722. Сангарий — большая река, текущая во Фригии и Вифинии, отождествляемая с современной рекой Закара.

370 Ст. 724. Лик, по свидетельству древних авторов, протекал через Вифинию.

371 Ст. 747. Мегарцы из Нисы — мегарские колонисты, населившие город Гераклею Понтийскую.

372 Ст. 791. Биллей течет из Фригии и впадает, по словам схолиаста, в Черное море.

373 Ст. 849. Город — Гераклея Понтийская. Схолиаст сообщает, что ее жители не знали имени героя, погребенного близ их города. По Геродору же, могила Идмона находилась на агоре Гераклеи.

374 Ст. 854. Схолиаст говорит, что, хотя Тифис, по преданию, умер действительно в Гераклее, произошло это лишь на обратном пути аргонавтов.

375 Ст. 905. Нисеец, отпрыск Зевеса — Дионис Нисейский, названный так от горы Нисы в Индии.

376 Ст. 929. Схолиаст сообщает, что наименование Лира носила часть Пафлагонии.

377 Ст. 936. Парфений — река, впадающая в Понт у города Сезама. Каллисфен, цитируемый схолиастом, говорит, что своим наименованием «Девственная» она обязана именно легенде о купавшейся в ней Артемиде.

378 Ст. 941-942. Эритинские скалы в Пафлагонии упомянуты также у Гомера («Илиада», II, 853), как и последующие названия прибрежных пунктов в той же области.

379 Ст. 946. Ассирийская земля. — Это наименование прилагалось древними авторами к местности близ города Синопа, населенной левкосирийцами, отчего и сама область нередко называлась Левкосирией. Излагая местные легенды, связанные с основанием милетской колонии Синопа, Аполлоний не упоминает о городе, возникшем, по традиционной хронологии, уже после похода аргонавтов.

380 Ст. 955. Деимах. — Этот герой, происходивший из города Трикки в Фессалии, из других источников не известен.

381 Ст. 961. Аргест — эпитет Зефира. Это наименование схолиаст производит от глагола άρχω — начинать, потому что этот ветер «начинает дуть осенью».

382 Ст. 972-977. О многочисленных протоках Фермодонта знает Страбон (XII, 3, 15). Амазонские горы называет также Плиний Старший (VI, 10), Дионисий же Периэгет (ст. 772) находит истоки Фермодонта на горах Армении.

383 Ст. 990. …род их идет… — Схолиаст возводит эту легенду о происхождении амазонок от Ареса и Гармонии к Ферекиду, у которого ее заимствовал Аполлоний. Ферекид же упоминает и об Акмонийской роще у Фермодонта.

384 Ст. 1099. …влагой насыщенный путь Арктура… — Восхождение звезды Арктура было связано с непогодами. Об этом сообщает Арат (ст. 744) и, по словам схолиаста, также и Демокрит в трактате об астрономии.

385 Ст. 1215. Сербонида — озеро на юге Сирии, у границ Египта.

386 Ст. 1261. …к Понта последним пределам. — Устье Фазиса считал наиболее удаленным на восток пределом Эвксинского Понта также Страбон (II, 1, 39).

387 Ст. 1267. …Эи град китеидский… — Обычно речь идет о двух городах — Эе и Китее (см. прим. к ст. 404). Аполлоний называет китейским город Эю, употребив этот эпитет как этнонимический, вместо «колхидский».

Песнь третья

388 Ст. 1. Ближе ко мне, Эрато… — По мнению схолиаста, Аполлоний потому обращается в начале этой песни, посвященной любви Медеи и Язона, к музе Эрато, что она является музой свадебных песен и эротической поэзии.

389 Ст. 226. При захожденье Плеяд… — Плеяды прячутся осенью и появляются в небе весной; быть может, в этом скрывается реальное наблюдение над температурой воды в Черном море, которая держится на сравнительно высоком уровне всю зиму и понижается лишь к весне.

390 Ст. 234. Флегрейская битва — гигантомахия.

391 Ст. 245. Фаэтон — по-гречески «сияющий».

392 Ст. 265. Орхомен — герой-эпоним беотийского Орхомена; почитался также главой и родоначальником беотийско-фессалийских минийцев. Его называли отцом, или же братом, а иногда даже и сыном Миния. Первому из этих определений не противоречит приведенная схолиастом Аполлония версия, по которой он был сыном Зевса и данаиды Гесионы.

393 Ст. 310. Гесперийская земля — Италия. Уже Гесиод, по словам схолиаста, помещал Кирку на острове близ берегов Тирсении, или Тиррении (Этрурии), куда она прибыла на колеснице своего отца Гелия. Аполлоний следует этой традиции.

394 Ст. 353. Савроматы — вероятно, то же, что сарматы (более древняя кавказская форма их имени). Этот пассаж — одно из ранних свидетельств об экспансии сарматских племен, распространившихся вширь с III в. до н. э. и распространивших свое имя на весь скифский мир.

395 Ст. 367. …царь был разгневан той речью… — Гнев Эита, ничем не мотивированный у Аполлония, по иной версии, известной через Диодора (IV, 47, 6), объясняется тем, что Эит был предупрежден оракулом о прямой зависимости срока его жизни от наличия у него золотого руна.

396 Ст. 467. Персеида — Геката, которую уже Гесиод («Теогония», 409 сл.) называет дочерью Персея и Астерии.

397 Ст. 561. Эниалий — одно из древних имен бога войны в Греции, позднее употреблялось в качестве эпитета Ареса.

398 Ст. 739. Этот стих отсутствует в рукописях и во многих изданиях. Его цитирует схолиаст, ссылаясь на не дошедшие до нас рукописи.

399 Ст. 763. …в нижнюю часть головы… — Схолиаст замечает, что в этом месте содержится та часть человеческой души, которая более всего чувствительна к любовным страданиям.

400 Ст. 861. Бримо — фессалийское хтоническое божество; отождествлялось не только с Гекатой, но и с Артемидой.

401 Ст. 1074. Ээя — остров у берегов Италии, где живет сестра Ээта, волшебница Кирка.

402 Ст. 1178. Фивы названы огигийскими, как указывает схолиаст, по имени царствовавшего в них некогда Огига.

403 Ст. 1241-1244. Аполлоний перечисляет различные святилища Посейдона, расположенные в Фессалии и Пелопоннесе.

Песнь четвертая

404 Ст. 57. Латмийская пещера. — По словам схолиаста, в Карии, в пещере горы Латмос, спал Эндимион, к которому стремилась возлюбленная его Селена. По Аполлодору (I, 7, 5), она испросила для него у Зевса исполнение его желания, и он захотел вечной юности и непрерывного сна.

405 Ст. 109-113. Ксенофонт в сочинении «Об охоте» (IV и V) советует отправляться на охоту до рассвета, ибо роса уничтожает запах и след дичи.

406 Ст. 132. Лик — кавказская (протекающая в Армении) река с этим именем известна Страбону (XI, 4, 7), как впадающая в Ирис. Схолиаст же, подобно Аполлонию, называет ее притоком Фазиса.

407 Ст. 156. …можжевельника ветвь… — Плиний Старший (XXIV) называет можжевельник верным средством против змей.

408 Ст. 254. …другой дорогой… — В схолиях перечислены варианты возвратного пути аргонавтов, предлагавшиеся различными поэтами, мифографами и географами. Гесиод и Пиндар посылали аргонавтов по Фазису в Океан, от берегов которого они на руках переносили Арго в Средиземное море. Гекатей Милетский проводил их корабль по Фазису в Океан, а из Океана в Нил, по которому они и возвращались в Средиземное море. Геродор в «Аргонавтике» вел героев назад по той же дороге, по которой они приплыли в Колхиду. Тимагет в книге I своего сочинения «О гаванях» посылает их по Истру (Дунаю), раздваивающемуся на два рукава, из коих один впадает в Понт Звксинский, а другой в Тринакрийское (т. е. Сицилийское) море. Этим путем аргонавты приплыли в Тиррению (Италию). Аполлоний же следует Тимагету.

409 Ст. 260. Фивы тритонидские — египетские Фивы. Тритон, по свидетельству Плиния Старшего (V, 54) — древнее наименование Нила.

410 Ст. 273. Некий муж — египетский фараон Сезострис, о походах которого в северные страны сообщают Геродот (II, 103 сл.) и Страбон (XV, 1, 6).

411 Ст. 282. Рог Океана. — Эта характеристика реки Истра основывается на древнем представлении о том, что все реки берут начало в Океане. Подобным же образом Гесиод именует подземную реку Стикс (Теогония, 789).

412 Ст. 298. Ликов сын — Даскил, сын царя мариандинов Лика, сопровождавший аргонавтов по приказанию отца в благодарность за победу над бебриками.

413 Ст. 306. Прекрасное устье — один из рукавов дельты Истра, упоминаемый Плинием (IV, 79) и другими авторами.

414 Ст. 308-309. Ионийское море — здесь: Понт Эвксинский, по которому плавали больше всего ионийцы. По указанию схолиаста, Аполлоний заимствовал описание положения острова Певки в устье Дуная у Эратосфена.

415 Ст. 320-322. Лаврийскую равнину отождествляют с Валахской долиной. Синды, вероятно, идентичны с синдами Геродота (IV, 28) и других авторов, жившими на черноморско-кавказском побережье в районе Анапы, которых Аполлоний, ввиду сходства их имени с сигинами, перенес на Дунай.

416 Ст. 323-324. Ангур, Кавлиакский утес — эти наименования отсутствуют у других авторов и поэтому никак не объясняются.

417 Ст. 327-330. Кронийское море — северная часть Адриатики, где и лежат Бригеидские острова, названные так по имени жившего в Северной Иллирии племени бригов (Страбон, VII, 3, 2). Эти острова предположительно отождествляются с современными островками Херсо и Озеро близ Риеки.

418 Ст. 336. Саланкон — река с этим наименованием неизвестна; племя же нестиев схолиаст, ссылающийся на Эратосфена, помещает по соседству с иллирийцами.

419 Ст. 338-339. Отправляясь, видимо, от какого-то более пространного эпоса, Аполлоний в этом месте пересказывает его содержание настолько бегло, что становится едва уловимым смысл.

420 Ст. 477. …отсек конечности… — Обрубая конечности и помещая их под мышки убитому, убийца, по словам схолиаста, старался избежать мести. Обычай этот засвидетельствован также в словах Электры (ст. 445) в одноименной драме Софокла.

421 Ст. 505. Электрида (Янтарный остров). — Псевдо-Скимн (374) помещает его близ устья Эридана (По), тогда как Страбон (V, 1, 9) объявляет его мифическим, как и Плиний (XXXVII, 31).

422 Ст. 513-521. Некоторые поселения или их наименования в Адриатике связаны с легендой о пребывании в них колхов. Отголоски легенды, приводящей Кадма и Гармонию в Иллирию, где потомки их царствовали над энхелейцами, известны Страбону (VII, 7, 8). Колхов как соседей энхелейцев упоминает также и Каллимах (фр. 104), а город, о котором идет речь, вероятно, должен быть отождествлен с греческой колонией Полой, основанной, по словам Страбона (I, 2, 39), поселившимися в этом месте колхами, преследовавшими аргонавтов. Керавнийские горы в Эпире известны Страбону (I, 2, 10); наименование их Аполлоний связывает со словом κεραυνος (молния).

423 Ст. 524. Племя гиллеев обитало на иллирийском побережье. О прежних их встречах с аргонавтами выше не было речи, из чего следует заключить, что Аполлоний и в этом случае сокращает какой-то более подробный эпический рассказ. Навситой, отец Алкиноя, известен из «Одиссеи» (VI, 70; VII, 56 сл.) как основатель феакийского поселения на острове Схерии, отождествляемом нередко новейшими исследователями с Коркирой.

424 Ст. 540. Земля Макриды — древнейшее наименование острова Коркиры. Излагаемая Аполлонием легенда о посещении Гераклом Коркиры для очищения от убийства своих детей из других источников неизвестна, что заставляет предполагать использование местных традиций.

425 Ст. 553-554. Лигистидские, или Лигурийские острова, названные Стойхадами в связи с тем, по словам схолиаста, что они вытянуты в ряд (по-гречески στοίχος), отождествляются с современными Гиерскими островами близ Марселя.

426 Ст. 563. Либурнийские острова — лежат близ иллирийского побережья.

427 Ст. 569-571. Имеется в виду Черная Керкира у иллирийского побережья, в отличие от Коркиры близ побережья Эпира (ныне остров Корфу), которую Аполлоний называет «землей Макриды» (ст. 540).

428 Ст. 616. Сын Аполлона, рожденный в фессалийской Лакерее при устье реки Амира — бог Асклепий.

429 Ст. 627. Родан — ныне Рона. По словам схолиаста, опирающегося в данном случае на эллинистические мифолого-географические представления, верховья Эридана (По) соединяются с течением Родана, который, в свою очередь, разделяется на два русла — одно течет к югу и впадает в Кельтское (Средиземное) море, другое — на север (соответствуя Рейну) и впадает в Северный океан.

430 Ст. 633. Сардонийское море (названное так от имени острова Сардинии) — часть Средиземного моря, расположенная между Сардинией и устьем Роны.

431 Ст. 635. …воды озер… — Аполлоний, вероятно, имеет в виду Женевское озеро, известное Страбону (IV, 1, 11), и другие швейцарские озера, смутное представление о которых существовало, вероятно, у эллинистических географов.

432 Ст. 640. Геркинская скала — горы Шварцвальда.

433 Ст. 654. Эфалия — остров, отождествляемый с современной Эльбой; с глубокой древности связывается с металлургией.

434 Ст. 677. Члены разных существ… — Излагаемая Аполлонием теория происхождения древнейших животных (представлявших собой некий конгломерат членов) из ила восходит к Эмпедоклу и Архелаю, ученику Анаксагора; она имела хождение и у древних поэтов, в частности, у Еврипида в «Меланиппе».

435 Ст. 761. …тех островов, где… наковальни Гефеста… — Схолиаст называет острова, обитаемые Гефестом, Липарой и Стронгилой. Ссылаясь на Питея из Массилии, он говорит, что море у этих островов весьма бурное.

436 Ст. 1093. Эхет — злодей, известный из «Одиссеи» (XVIII, 84 сл.). Евстафий в схолии к этому месту «Одиссеи» сообщает, что Эхет обещал своей дочери возвратить зрение в случае, если ей удастся перемолоть руду в муку. Позднейшие мифографы представляют Эхета в качестве сицилийского тирана, убитого в конце концов своим народом за жестокость.

437 Ст. 1212. Бакхиады — род, царствовавший в Коринфе, называвшемся в глубокой древности Эфирой. По традиционным данным, Бакхиады правили до середины VII века до н. э.

438 Ст. 1215. Орик — город в Эпире, в Керавнийских горах.

439 Ст. 1217-1218. Тимонакс, в своем сочинении «О Скифии», говорит, как указывает схолиаст, об алтарях в храме Аполлона (которого Аполлоний называет Номием, т. е. «блюстителем законов»), посвященных Медеей, по случаю ее свадьбы с Язоном, нимфам и нереидам.

440 Ст. 1229. Куреты — согласно многим древним авторам, первоначальные обитатели Акарнании, лежащей у Амбракиотского залива.

441 Ст. 1230. Эхинады — см. прим. к Каллимаху, «К острову Делосу», 155; наименование этих островов производили от греческого слова έχίνος — еж, как полагают, в связи с их скалистостью. В «Одиссее» (XV, 299) они именуются «острые».

442 Ст. 1329. Ахеида. — Схолиаст полагает, что Аполлоний имеет в виду под этим наименованием Фессалию, поскольку фессалийцы называли себя ахейцами.

443 Ст. 1414. Нимфы названы родом Океана (т. е. его потомством), как богини рек.

444 Ст. 1494. Гарамант — герой-эпоним североливийского племени гарамантов; из других источников не известен.

445 Ст. 1496. Насамон — герой-эпоним североливийского племени насамонов, упоминаемых впервые Геродотом (IV, 172 сл.).

446 Ст. 1511. Пэан — имя врачевателя богов в «Илиаде» (V, 401); в более поздней традиции, в частности, у Аполлония, — эпитет Аполлона.

447 Ст. 1514. Евримедонт. — Согласно глоссе Гезихия, это имя Персея представляет собой эпитет «далеко властвующий».

448 Ст. 1564. Апида — наименование, прилагавшееся к Пелопоннесу; что касается Минойского моря, то речь, вероятно, идет о Критском море.

449 Ст. 1583. …мыс обогнете вы… — Вероятно, Тритон направляет Арго к мысу Фикусу, расположенному, по словам Страбона (VIII, 5, 1), напротив мыса Тенар в Лаконии, откуда путь в Фессалию являлся простым каботажным плаванием. Аргонавты не могли воспользоваться до конца этим советом, потому что южный ветер (Нот, ст. 1628) сбил их с пути, и они достигли острова Эгины (ст. 1766), лишь пройдя близ острова Карпафа, Крита и островов Критского моря.

450 Ст. 1638. Талос — медный гигант, охранитель Крита; упоминается уже в «Одиссее» (XX, 312); однако, в противоречие с Аполлонием, Аполлодор (I, 19, 26) сообщает о нем как об изделии Гефеста, подаренном Миносу.

451 Ст. 1693. Мыс Салмонидский — на восточной оконечности Крита; отождествляется с современным мысом Сидеро.

452 Ст. 1707. Мелантийские скалы — по словам схолиаста, скалы, выступающие в море близ острова Феры; они упомянуты у Страбона (XIV, 1, 13).

453 Ст. 1712. Гиппурида — остров, расположенный, согласно схолиасту, близ острова Феры.

454 Ст. 1757. Каллиста — по сообщению Страбона (VIII, 3, 19), древнейшее наименование острова Феры (ныне Санторин).

455 Ст. 1772. Мирмидоняне. — Называя эгинетов мирмидонянами, Аполлоний имеет в виду миф, согласно которому первоначальные эгинеты погибли от чумы, после чего боги обратили в людей живших на острове муравьев (μίρμεξ). Сообщая об обычае эгинетов состязаться в беге, держа наполненные водой амфоры на плечах, поэт передает местный обычай, связанный с культом Аполлона.

А. Ельницкий

ЭЛЛИНИСТИЧЕСКАЯ ЭПИГРАММА

Несколько тысяч дошедших до нас греческих эпиграмм разных эпох сохранились главным образом благодаря древним их сборникам или антологиям, первая из которых — «Венок» — была составлена поэтом Мелеагром, а вторая Филиппом Фессалоникским. В VI веке н. э. Агафием-схоластиком был составлен третий сборник. Ни один из этих сборников до нас, однако, не дошел, а сохранилась только четвертая антология, составленная в X веке н. э. Константином Кефалою. Кефала соединил в своем сборнике материал из трех первых антологий, а также из других источников, ближе нам не известных. Всех книг в антологии Кефалы пятнадцать. Эта антология долгое время считалась утраченной, и только в 1606 году французский филолог Клавдий Салмазий (Клод де Сомез) обнаружил ее в гейдельбергской «Палатинской библиотеке»; отсюда и пошло название сборника — «Палатинская антология». Гейдельбергский список этой антологии датируется XI веком. До открытия Салмазия была известна лишь антология византийского филолога, монаха Максима Плануда (1260-1310). Этот сборник — сокращенное издание антологии Кефалы в семи книгах; однако в нем имеются некоторые эпиграммы, которых нет у Кефалы.

Всех эпиграмм в «Палатинской антологии» 3696, из которых 377 христианских (книги I и VIII). В печатных изданиях к «Палатинской антологии» добавляются еще 388 эпиграмм из антологии Плануда, которые составляют XVI книгу.

В настоящем издании порядок эпиграмм, расположенных по тематическому принципу, приближается к их порядку в «Палатинской антологии», книга и номер эпиграммы в этой антологии указаны в содержании.

Любовные эпиграммы

456 Стр. 308. …вспять устремлялся ты волею Зевса ради Алкмены… — Зевс, спустившись к Алкмене, чтобы зачать с ней Геракла, приказал Солнцу не восходить и удвоить ночь.

457 Стр. 310. …одену львиною кожей и дам… булаву — то есть наряд Геракла.

458 Пифо — богиня убеждения.

Застольные эпиграммы

459 Стр. 314. Пафия — Афродита, названная так ради ее храма в Пафосе.

Вотивные эпиграммы

Эти эпиграммы представляют собой как бы надписи на предметах, посвящаемых по обету богам.

460 Стр. 316. Бруттийцы — жители Бруттия, области в Южной Италии. Локры — жители Локр, одной из древнейших греческих колоний на юге Италии.

461 Анигриады — дочери бога реки Анигра в Фессалии; воды этой реки считались целебными. Ксоаны — статуи из дерева.

462 Стр. 317. Луканы — воинственное племя в Бруттии; с ним вели войны жители греческой колонии Тарента, родины Леонида. Корифасийская Афина — названа так по имени своего храма близ города Кротона в Южной Италии.

463 Стр. 318. Тайная. — Имеется в виду Афродита.

464 Арсиноя, дочь Птолемея — дочь египетского царя Птолемея Эвергета (246-221 гг. до н. э.), сестра и жена царя Птолемея Филопатора (221-203 гг. до н. э.).

Эпитафии

465 Стр. 320. Ринфон — создатель жанра пародийной трагедии, так называемой «гиларотрагедии» (конец IV в. до н. э.) — Из тридцати восьми его пьес сохранилось лишь несколько стихов.

466 В этой могиле Феон… — Сокращенный перевод этой эпиграммы сделан в 1833 году Пушкиным («Из Афенея»):

Славная флейта, Феон здесь лежит. Предводителя хоров

Старец, ослепший от лет, некогда Скирпал родил

И, вдохновенный, нарек младенца Феоном. За чашей

Сладостно Вакха и муз славил приятный Феон.

Славил и Ватала он, молодого красавца: прохожий!

Мимо гробницы спеша, вымолви: здравствуй, Феон!

467 Евпалам. — Это имя составлено из греческих слов εΰ — «хорошо» и παλάμη — «рука».

468 Стр. 321. Не допустив над собой… — Эпитафия посвящена трем милетским девушкам, убившим себя при нашествии галатов (см. прим. к Каллимаху, «К острову Делосу», 171-187).

469 Стр. 322. …не Арктур погубил… — Название звезды употреблено в смысле «опасное для плавания время года» — поздняя осень или зима, когда Арктур восходил.

470 Стр. 324. Амбракия — город на южной границе Эпира, осаждавшийся македонцами.

471 Стр. 325. Без похорон и без слез… — Речь идет о поражении македонского царя Филиппа, которое он потерпел в 197 году до н. э. в битве при Кеноскефалах от римского полководца Тита Квинция Фламинина и союзных с ним войск Этолийского союза греческих городов. Число убитых (три мириады — тридцать тысяч), несомненно, преувеличено. Эмафия — Фессалия.

472 Лайда (или Лаиса) — коринфская гетера V века до н. э. Ее имя стало нарицательным и неоднократно встречается в русской поэзии.

473 Стр. 326. Тир — город в Финикии. Гадара — город в Сирии.

474 Хариты Мениппа — творчество Мениппа (III в. до н. э.), автора философско-сатирических диалогов, создателя этой формы сатиры.

Описательные и декламационные эпиграммы

475 Стр. 331. …Происходил он из Фив… — «Стовратные» Фивы, столица Египта, были в числе городов, оспаривавших честь называться родиной Гомера. Более традиционный перечень этих городов приводится в следующей эпиграмме.

476 Стр. 333. Стесихор (VI в. до н. э.) — греческий поэт-лирик, автор произведений для хора.

477 …говоря языком Пифагора… — По учению философа Пифагора (VI в. до н. э.), человеческая душа по смерти человека переселялась в другое тело.

478 Феспид — родоначальник греческой трагедии. По преданию, первым присоединил к трагическому хору актера — рассказчика или «ответчика». Второй актер был введен Эсхилом. Традиция относит постановку первой трагедии Феспида к 534 году до н. э.

479 Стр. 334. Это могила Софокла. — С прохожим здесь говорит сатир, стоящий на могиле и держащий в руках трагическую маску одной из героинь Софокла. Флиунтский помост — очевидно, театр города Флиунта в Пелопоннесе. Сам город, расположенный на равнине, окруженной горами, также напоминал театр.

480 Плющ ахарнийский — плющ, которым увенчивались победители на драматических состязаниях, назван ахарнийским по одному из демов (округов) Аттики — Ахарнам.

481 Стр. 335. Гиппонакт (VI в. до н. э.) — греческий поэт-ямбограф, родом из Эфеса.

482 Стр. 337. Аристокл — подлинное имя философа Платона.

483 Лисипп — скульптор эпохи Александра Македонского.

484 Стр. 338. Мирон (V в. до н. э.) — знаменитый греческий скульптор, автор Дискобола.

485 Стр. 339. Апеллес (IV в. до н. э.) — греческий живописец. Анадиомена («вынырнувшая») — эпитет Афродиты, рожденной из морской пены.

486 Пракситель (IV в. до н. э.) — один из великих скульпторов Греции. Среди его произведений более всего славились статуи Афродиты в городе Книд и Эрота в Феспиях (Беотия).

487 Скопас (IV в. до н. э.) — знаменитый скульптор, один из зачинателей искусства эллинизма.

488 Стр. 340. Паррасий (начало IV в. до н. э.) — греческий поэт и живописец.

489 Видел я стены… — В эпиграмме перечислены все «семь чудес света». Колоссальную статую Гелиоса на острове Родосе Антипатр мог видеть только в развалинах, так как она была разрушена уже в 227 году до н. э.

490 Парфенон — здесь: в значении храм девственной богини, каковой была и Диана.

491 Стр. 341. Зефиреида — Зефирейский мыс в Египте.

492 Фарос — островок близ Александрии Египетской; на этом острове стоял знаменитый маяк — одно из семи чудес света.

493 Акрокоринф — акрополь Коринфа, разрушенного в 146 году до н. э. римлянами во главе с Луцием Муммием. Коринф был расположен на Истмийском перешейке, омываемом двумя заливами и потому названном «двойным». Потомки Энея — римляне, возводившие свой род к троянскому беглецу, зятю Приама Энею.

Эпиграммы — загадки анонимных авторов

494 Стр. 344. Муж мой от свекра погиб… — Андромаха была женой Гектора, сына Приама, затем — Неоптолема, сына Ахилла. Ахилл убил Гектора, Неоптолем — Приама, Парис, брат Гектора, убил Ахилла, Ахилл — отца Андромахи Эетиона.

495 Ниобея. — Превращенная в скалу, она скорбит о семи дочерях и семи сыновьях, убитых Аполлоном и Артемидой (солнцем и луной). Родитель Ниобеи Тантал в Аиде стоит под нависающей скалой, страшась ее паденья.

Ф. Петровский, Ю. Шульц

496

По «Метаморфозам» Овидия Дафнис не ослеп, а превратился в камень (IV, 276-277).