sci_tech Пинакотека 2001 01-02

Придумать тему для выпуска, посвященного взаимодействию русской и французской культур, оказалось на редкость сложным делом. Причина – в чрезвычайной обширности предмета, в том, что нам проще назвать по-французски – embarras de richesse. Не правда ли, прекрасный пример к случаю, проясняющий размеры постигших нас трудностей. Ведь если говорить по существу то чуть ли не всем, что в нашей культуре не является златоглаво-пряничным, мы обязаны Франции.

Стечением обстоятельств России довелось вступить в круг западноеропейской художественной традиции в явно франкоцентричном XVIII столетии. И русское искусство с Нового времени опирается на французский каркас – так же как синтаксис пушкинской речи. С той же зависимостью и с той же непочтительностью. Странным образом случилось так, что французское влияние на русскую культуру это не столько участие, сколько пример. При всем обилии притока французских произведений, мастеров, учеников и идей, гораздо большее значение для русского искусства имел наш собственный миф о прекрасной, благословенной Франции. Эта ситуация разительно отличает русско-французские художественные контакты от взаимодействия русской культуры с культурами других стран. Именно поэтому мы остановились на теме обоюдных мифов, создававших подчас кривое, а подчас «волшебное» зеркало для Франции и России.

Показательна история монумента Фальконе: французский скульптор изваял в России свою лучшую статую, которая не только вошла в историю русского искусства, как наиболее значительное произведение пластики XVIII века, но и пером Пушкина превратилась в национальный миф – в Медного всадника.

Обратная ситуация: казацкое нашествие на Париж, породившее в фантазиях французов миф о «дикой русской степи». Тот миф, что, найдя отзвук в собственных мечтаниях, спровоцировал половецкий размах и золотопетушковую экзотику «Русских сезонов», которые в свою очередь… и так далее и далее. К той же сфере мифологем нельзя не отнести и оказавший немалое воздействие на французские умы «Roman Russe», и странно мощный и одновременно призрачный феномен русской художественной эмиграции. И многое другое, что превращается в явление культуры тогда, когда «острый галльский ум» и безукоризненный вкус сталкиваются со стихией боготворческой славянской породы.

ru
Fiction Book Designer, Fiction Book Investigator, FictionBook Editor Release 2.6 18.12.2011 FBD-E1EEEF-A939-3B44-3AAC-F052-647D-D21032 1.0 Пинакотека 2001 01-02 2001

Пинакотека 2001 01-02

№13-14

2001/1-2

Журнал для знатоков и любителей искусства

Выпуск осуществлен при поддержке Посольства Франции в России и Французского культурного центра

Издатель ООО «ПИНАКОТЕКА»

Главный редактор Наталия Сиповская Заместители главного редактора: Андрей Толстой, Екатерина Вязова Арт-директор Ирина Тарханова Художник Юрий Гулитов Ответственный секретарь Марианна Кожевникова Редакторы: Анна Чудецкая, Сергей Хачатуров Перевод с французского: Вера Мильчина, Марианна Кожевникова, Нонна Панин Корректура Ольга Залиева, Ирина Агапова Верстка Анна Речкунова Компьютерная поддержка Галина Теняева

Фотограф Сергей Степин Препресс и печать Типография «Новости»

©Автор концепции Наталия Сиповская ©Автор дизайн-проекта Ирина Тарханова ©Журнал «Пинакотека»

Pinakotheke

Наталия Сиповская

Придумать тему для выпуска, посвященного взаимодействию русской и французской культур, оказалось на редкость сложным делом. Причина – в чрезвычайной обширности предмета, в том, что нам проще назвать по-французски – embarras de richesse. Не правда ли, прекрасный пример к случаю, проясняющий размеры постигших нас трудностей. Ведь если говорить по существу то чуть ли не всем, что в нашей культуре не является златоглаво-пряничным, мы обязаны Франции. Стечением обстоятельств России довелось вступить в круг западноеропейской художественной традиции в явно франкоцентричном XVIII столетии. И русское искусство с Нового времени опирается на французский каркас – так же как синтаксис пушкинской речи.

С той же зависимостью и с той же непочтительностью.

Странным образом случилось так, что французское влияние на русскую культуру это не столько участие, сколько пример. При всем обилии притока французских произведений, мастеров, учеников и идей, гораздо большее значение для русского искусства имел наш собственный миф о прекрасной, благословенной Франции. Эта ситуация разительно отличает русско-французские художественные контакты от взаимодействия русской культуры с культурами других стран. Именно поэтому мы остановились на теме обоюдных мифов, создававших подчас кривое, а подчас «волшебное» зеркало для Франции и России. Показательна история монумента Фальконе: французский скульптор изваял в России свою лучшую статую, которая не только вошла в историю русского искусства, как наиболее значительное произведение пластики XVIII века, но и пером Пушкина превратилась в национальный миф – в Медного всадника.

Обратная ситуация: казацкое нашествие на Париж, породившее в фантазиях французов миф о «дикой русской степи». Тот миф, что, найдя отзвук в собственных мечтаниях, спровоцировал половецкий размах и золотопетушковую экзотику «Русских сезонов», которые в свою очередь… и так далее и далее. К той же сфере мифологем нельзя не отнести и оказавший немалое воздействие на французские умы «Roman Russe», и странно мощный и одновременно призрачный феномен русской художественной эмиграции.

И многое другое, что превращается в явление культуры тогда, когда «острый галльский ум» и безукоризненный вкус сталкиваются со стихией боготворческой славянской породы.

Россия в восприятии французов

Элен Каррер д'Анкос

Член Французской Академии

Чтобы жить в России, надобно быть русским, это безапелляционное утверждение маркиза де Кюстина, побывавшего в Петербурге в 1839 году дает исчерпывающее представление о том, как даже в XIX веке, не говоря уже об эпохах более ранних, французы воспринимали Россию. И тем не менее эта далекая страна, которую путешественники описывали, противореча один другому и впадая в крайности, постоянно давала пищу их воображению.

Исходной точкой во взаимоотношениях двух стран можно считать 1050 год, когда французский король Генрих I взял в жены киевскую княжну Анну. Однако, хотя Киевская Русь в ту пору была сильна и могущественна, этот брак не стал основой для тесного взаимодействия двух стран и двух цивилизаций. Дело, возможно, в том, что несколько десятилетий спустя Киевское княжество начали раздирать феодальные междоусобицы, а затем наступила эпоха татаро-монгольского ига. Понятно, что о браке французского короля и русской княжны очень скоро забыли; о России теперь помнили лишь то, что эту страну покорили степные завоеватели. Для Сюлли Россия – не более, чем «земля сарматов», населенная «азиатскими племенами»! Таким образом, при добром короле Генрихе IV французы даже не подозревали, что Россия уже больше ста лет, как освободилась от ига и, борясь с внутренними смутами, пытается обрести политическую стабильность и законную власть. Капитан Маржерет, француз на службе у Бориса Годунова, пожалуй, знал о России больше других. Однако в его пространном повествовании о «настоящем положении России и переменах, приключившихся в этой стране с 1590 по 1606 год» он не слишком расходится с Сюлли и описывает варварскую страну, населенную безграмотными невеждами, пьяницами и бездельниками.

Итак, французы издавна привыкли считать Россию страной, которую европеец понять не в силах и которая далека от какой бы то ни было цивилизации; тем не менее эта далекая страна вызывала у них любопытство. Вдобавок с конца XVII века Россия выходит на европейскую политическую сцену. В 1697 году Людовик XIV, пребывая в плену у мифа о варварской России, не позволил Петру Великому посетить Францию, однако после целого ряда блистательных побед, одержанных честолюбивым царем, французы сменили гнев на милость и сочли необходимым присмотреться повнимательнее к стране, к которой до тех пор относились с презрением. Русский царь прибыл во Францию. Разумеется, его поведение, подчас слишком резкое и даже грубое, поразило французов. Однако его любознательность, его интерес к научным открытиям, желание основать в России Академию наук по французскому образцу способствовали пересмотру мифа о русском варварстве. Большую роль в этом процессе сыграл Фонтенель, видный член Французской академии и бессменный секретарь Академии наук. В «Похвальном слове Лейбницу» и, главное, в речи 1725 года, сочиненной после смерти императора, он не просто воспел величие и мощь Петра, но и изобразил Россию, которая по воле своего государя, приучающего ее к подражанию европейским образцам, приобщается к мировой цивилизации. В эту эпоху, благодаря Фонтенелю и французам, которых Петр пригласил в Россию (таких, например, как архитектор Леблон), во французских представлениях о России, раньше видевшейся французам исключительно страной дикарей, главенствующую роль начинают играть два мотива: прославление добродетелей Петра и рассказ о России, его стараниями покончившей с варварством.

Тут-то за дело и взялись философы. Они – прежде всего Вольтер и Дидро – по примеру Фонтенеля отождествили страну с ее правителем (в данном случае Екатериной II) и провозгласили Россию державой европейской, семимильными шагами продвигающейся по пути прогресса. Вдохновленные их идеями, многочисленные французы – дипломаты, писатели, художники, купцы – отправились в Россию, чтобы предложить тамошним жителям проекты реформ (назовем, например, юриста Мерсье де Ла Ривьера), чтобы сделаться посредниками между государями двух стран (роль, которую при Елизавете играл шевалье д'Эон); вернувшись на родину, они, как правило, отзывались о стране, где они нашли теплый прием, весьма лестно.

Однако за похвалами императрице в их отзывах сквозит ужас перед ее подданными. Шевалье де Корберон, с 1775 года поверенный в делах при посольстве Франции, пишет о русских: «Все они в сущности настоящие мужики. Они стараются измениться внешне, но внутри остаются такими, как были: природа берет свое».

А Бернарден де Сен-Пьер изображает русских в следующих безжалостных словах: «Они непостоянны, нечисты на руку, грубы и уважают лишь то, чего боятся».

Россия, приобщающаяся к цивилизации, и русские, к этой цивилизации почти не приобщенные, – эту картину дополнит с дотошностью энтомолога аббат Шапп д'Отрош, выпустивший во Франции в 1768 году удивительное и безжалостное сочинение – «Путешествие в Сибирь, в 1761 году по приказу короля совершенное». Король и Академия наук, членом которой состоял астроном Шапп, поручили ему отправиться в Тобольск для наблюдения за солнечным затмением. Аббат, однако, не ограничился выполнением этой строго научной миссии и в течение своего путешествия по всей России внимательно присматривался к установлениям и нравам местных жителей. Что касается установлений, то в этой области он увидел одну лишь тиранию и страх, внушаемый ею всем сословиям без исключения. Русское общество, пишет Шапп, есть «общество рабов», управляемое «правительством феодалов». Русские безропотно покоряются тирании, потому что природа и климат принуждают их к единообразию. «Кто объехал одну губернию, может сказать, что знает всю Россию. У русских повсюду одинаковый рост и одинаковые страсти, одинаковый образ мыслей и одинаковые обычаи». «Встретить русского с развитым воображением так же трудно, как отыскать русского, наделенного гением. Однако все они наделены недюжинными способностями к подражанию». «Любовь к славе и отечеству русским неведома. Деспотизм, царящий в России, не дает развиться ни талантам, ни каким бы то ни было чувствам. Здесь никто не смеет мыслить. Униженная и забитая душа теряет саму способность к размышлениям. Единственная пружина, приводящая в движение эту нацию, есть страх». Что же касается повседневной жизни русских, то ее главными и неизменными особенностями аббат называет пьянство, лень, развращенность нравов.

1. Жерар Делабарт Вид Поднавинского предместья в Москве. 1795

Гравюра 1799 Фрагмент

2. Жан Батист Лепренс Калмык

Гравюра 1810-х

3-4. Жерар Делабарт Вид Старой площади в Москве. 1795Гравюра 1799 Фрагменты

Хотя аббат Шапп путешествовал по России еще до восшествия на престол Екатерины II, императрица, узнав о тех обвинениях, которые он бросил ее державе, пришла в ярость. Задетая, оскорбленная, она ответила французскому аббату сочинением, написанным частично ею самой, а частично по ее указаниям. Называется оно «Антидот, или Рассмотрение роскошно изданной дурной книги, "Путешествием в Сибирь" именуемой». «Антидот» был опубликован в России, но на французском языке и, следовательно, обращен к французской публике. Причина этой высочайшей контратаки совершенно ясна. «Путешествие в Сибирь» имело во Франции большой успех и существенно поумерило не только русофилию, вошедшую в моду с легкой руки энциклопедистов, но и восторги по поводу «Северной Семирамиды». Не важно, что в эпоху, описываемую Шаппом, Екатерина еще не начала осуществлять свои политические реформы. Немецкая принцесса, ставшая российской императрицей и отождествившая себя со своей державой, не могла примириться с тем нелестным изображением России и русских, какое предъявил французской публике аббат Шапп. Поэтому она последовательно опровергает каждое из обвинений, брошенных французом ее стране, и постоянно уличает его в невежестве. Отвечая «любезностью на любезность», Екатерина напоминает Шаппу о французских национальных пороках – тщеславии, легковесности, надменности. В этом она идет по стопам Гримма, который писал, что французы убеждены: «все, кто не принадлежат к их нации, питаются сеном и ходят на четырех ногах». В конечном счете ответ Екатерины II – речь в защиту русского национального своеобразия и против определенных черт французского национального характера, крайне неприятных и способных вызвать у русских острые приступы галлофобии (что в дальнейшем подчас и происходило). Почему Екатерина, которая прежде так дорожила общением с французскими философами и так сильно интересовалась французской литературой, что приказала перевести «Велизария» Мармонтеля и сама перевела значительную часть этой поэмы, – почему она так резко изменила свою позицию? В сущности, она последовала в этом за просвещенной частью русского общества, которую раздражала неумеренная галломания вельмож и которая из патриотических соображений оскорблялась постоянными напоминаниями о превосходстве Франции во всех сферах человеческой жизни. Много ли читателей нашлось во Франции у «Антидота», сказать трудно. Очевидно, однако, что книге Шаппа, несмотря на всю ее популярность, не удалось окончательно истребить ту «моду на русских», которую ввели во Франции энциклопедисты. Прием, оказанный в Париже великому князю Павлу Петровичу, будущему императору Павлу I, свидетельствовал о том, что, пусть даже рассказы побывавших в России не слишком располагают к восторгам, эта северная страна продолжает пленять умы. Россия была далеко, и тамошняя деспотическая власть не слишком тревожила французов, что же касается до пороков, которыми, если верить путешественникам, страдали русские, они казались нереальными, сказочными. Последним всплеском русофилии Франция была обязана графу Луи-Филиппу де Сегюру, которому выпала честь сопровождать Екатерину в путешествии по Крыму. Благодаря его описанию этой поездки, больше похожему на сказки «Тысячи и одной ночи», чем на путевые заметки, французы уверовали в существование безмерно щедрых русских, которые любят роскошествовать и тратят деньги без счета.

После французской революции и наполеоновских войн отношения между Россией и Францией портятся, и это вносит радикальные изменения как во французский миф о России, так и в представления русских о Франции. Русские еще при Екатерине порывают с галломанией, чему сама императрица немало способствовала. Революция, поставившая под вопрос авторитет верховной власти и неприкосновенность монарха, а главное, казнь Людовика XVI, окончательно убедили Екатерину в том, как опасно принимать на веру идеи просветителей. Философы из любимцев императрицы превратились в людей в высшей степени подозрительных, их сочинения были в России запрещены, а эмигранты, которым подданные Екатерины оказывали самый теплый прием, своими рассказами о пережитых бедствиях внушали русским неприязнь ко всему французскому. Что же касается французов, то они прониклись неприязнью ко всему русскому немного позже. Появление русской армии на берегах Сены, претензии Александра I, а затем Николая I на исполнение роли гарантов «европейского порядка», их осуждение либерализма – все это привело к тому, что французы смотрели на Россию с разных, подчас противоположных точек зрения, но всегда страстно и неравнодушно. Либералы видели в ней страну, отвергающую идеи Просвещения, а значит, угрожающую свободе. Легитимисты – последний оплот ценностей, уничтоженных революцией. Когда Бурбоны вернулись к власти, а вслед за ними на родину возвратились эмигранты, нашедшие приют в России, французские правящие круги выступили за политический союз с Российской империей. Народ, однако, не забыл ни нашествия казаков, ни унижения, испытанного во время разгрома наполеоновской армии. Июльская революция 1830 года, польское восстание, которое французы приветствовали, и его разгром, который они оплакивали, – все это надолго испортило отношения между Парижем и Петербургом и еще сильнее скомпрометировало Россию в глазах французов. Только убежденные монархисты, вроде Кюстина и Шатобриана, продолжали лелеять мечты о порядке, установлению которого поможет российский император. Что же касается французского общественного мнения, то оно пребывало в нерешительности: слишком противоречива была информация о России. Оставалось не ясно, чего следует ждать от этой страны, которая после Венского конгресса окончательно заняла место на европейской политической сцене, и как ее понять.

Жан Батист Лепренс

5. Бытовая сцена

Около 1760 Бумага, тушь, сангина, перо

6. Русская ярмарка

Около 1760 Бумага, тушь, кисть

Ответ на все эти вопросы дал в 1843 году маркиз де Кюстин, выпустивший «Россию в 1839 году» – описание своей поездки в эту страну, имевшее оглушительный успех. Собираясь в Россию, Кюстин был настроен самым благожелательным образом. Аристократ, пострадавший от революции, человек, враждебный буржуазному духу, восторжествовавшему во Франции после 1830 года, маргинал по причине своих сексуальных пристрастий, получивших скандальную огласку, Кюстин отправился в Россию, чтобы найти там «аргументы против всего того, чем сделалась его родная страна». Токвиль, опубликовавший в 1835 году книгу «Демократия в Америке», которая также имела шумный успех и в которой он воспел политическую систему Соединенных Штатов, предсказал Франции будущее, сходное с американским. Возможно, в пику ему Кюстин, презиравший американский демократический дух, решил воспеть русский консерватизм.

Однако между первоначальными намерениями и теми выводами, к каким пришел маркиз по возвращении из России, пролегла пропасть! Путешествие не оставило камня на камне от его иллюзий; апологет консерватизма возвратился во Францию убежденным в преимуществах представительного правления, которое прежде ненавидел. В России Кюстин увидел только изъяны и пришел к выводу что будущего у этой страны нет. В материальном отношении, пишет Кюстин, повседневная жизнь русских ужасна; зная ее, нетрудно понять, почему все русские – пьяницы, буяны и распутники. Главное, что не устраивает Кюстина в русских, – это сама их природа; люди, населяющие эту страну, безнадежны. Ни на что не способные, они по своей натуре «либо бунтовщики, либо автоматы, либо заговорщики, либо машины», в первую же очередь все они рабы. Как можно надеяться на то, что они переменятся? Ведь «цивилизация, которая в других странах возвышает души, здесь их развращает. Русские были бы лучше, останься они большими дикарями. Приобщение рабов к цивилизации гибельно для общества. Культура на пользу лишь людям, наделенным добродетелью». По мнению Кюстина, деспотизм, лежащий в основе российской политической системы, – не что иное, как логическое следствие этого чудовищного «национального характера». С подобным человеческим материалом никакое иное политическое решение невозможно. Россия, утверждает Кюстин, обречена повиноваться тиранам, обречена замыкаться в своих собственных пределах и с недоверием и ненавистью смотреть на иностранцев: ведь для ее политической системы всякий посторонний представляет серьезную угрозу. Россия, пишет Кюстин, «выбилась из колеи на великой дороге цивилизации, и никто не в силах ей помочь». Этот страшный итог был способен отбить у всякого француза желание познакомиться поближе с этой загадочной страной! Книга Кюстина, сразу сделавшаяся очень популярной, укоренила в умах французов представление о России как о государстве, в котором жители никчемны и подлы, а политический режим губителен и для личностей, и для народа. «Да здравствует Польша!» – повторяют все французы вплоть до окончания Крымской войны.

7. Бытовая сцена

Гравюра, по рисунку Ж.-Б.Лепренса 1810-х (см. им. 5)

8. Казак. 1805

Французская раскрашенная гравюра

Однако ненависть к России, которая после выхода книги Кюстина распространилась во Франции почти повсеместно, не смогла полностью вытеснить из умов французов другие образы, связанные с этой страной: французы помнили и о красоте русских пейзажей (прежде всего, о великолепии Петербурга), и о том теплом приеме, какой оказывали в России французским художникам; наконец, они были благодарны русским за их стремление европеизировать свою страну. II вот, уже после Крымской войны, отношение французов к России, которая по-прежнему продолжает возбуждать любопытство и притягивать к себе взоры, постепенно начинает меняться. В шестидесятые годы книга Кюстина перестает быть единственным источником, из которого черпаются представления о русских. Эти перемены во взгляде на Россию (а мало можно назвать стран, чья репутация изменялась так часто и так радикально) объясняются несколькими причинами. Во-первых, улучшились средства сообщения между странами. При наличии железных дорог и пароходов поездка в Россию перестает быть долгой и утомительной экспедицией. Под пером Теофиля Готье или Александра Дюма Россия предстает вовсе не столь устрашающей, какой она казалась читателям Кюстина. Переменам в отношении французов к России способствует и международная обстановка. Германия, стремительно двигающаяся к объединению, вызывает у французов немалую тревогу. Они предчувствуют опасность, которой чревато возникновение в непосредственной близости от них этой новой мощной державы, и обдумывают возможность заключения с Россией союза, который позволил бы обеим странам совместно противостоять Германии, чьи амбиции грозят разрушить европейское равновесие. Однако, прежде чем заключать союз, следует выяснить, готова ли к нему Россия, изменилась ли она, перестала ли быть тем островом, отрезанным от всего остального мира, который описал Кюстин.

Война 1870 года усилила антинемецкие и прорусские тенденции во французском общественном мнении; в результате в период между 1880 и 1914 годом представления французов о России изменились самым радикальным образом: теперь Россия считалась страной европейской, а ее жители – людьми цивилизованными или приобщающимися к цивилизации. Историки – Анатоль Леруа-Болье, Рамбо – стремятся исследовать прошлое России, ход ее развития с максимальным беспристрастием. Они рисуют страну, которой выпали на долю многочисленные испытания, по которая тем не менее продолжала считать себя частью Европы и видела свою цель в приобщении к европейской цивилизации. Мифу о России, отклонившейся от нормального исторического пути, – мифу, который был навязан всей Европе Кюстином, – приходит конец. И названные выше историки, и французская публика, жаждущая узнать побольше о России, твердо знают: эта страна ничем не хуже всех прочих. Русских, как выясняется в это время, отличает наличие «славянской души», однако отличает не в худшую, а в лучшую сторону. О «славянской душе» первым заговорил Эжен Мельхиор де Вогюэ в книге «Русский роман»: она вышла в 1887 году и имела успех ничуть не меньший, чем тот, какой четыре десятка лет назад выпал на долю книги Кюстина.

9. Русская крестьянка

Гравюра по рисунку Ж.-Б.Лепрепса 1810-х

10. Жерар Делабарт Вид Подиавинского предместья в Москве. 1795

Гравюра 1799 Фрагмент

Триумфально избранный во Французскую академию через год после выхода «Русского романа», Вогюэ использовал обретенную благодаря этому известность для того, чтобы придать еще больший вес своим идеям. Теперь французы уже не считают Россию страной ни на что не способных пьяниц и бездельников; Россия – это родина Пушкина, Тургенева, Толстого и многих других писателей, воплощающих в себе русский дух; Вогюэ надеется, что они окажут влияние на французскую литературу и помогут ей противостоять гибельным обольщениям натурализма. Итак, в конце XIX столетия Россия не только не кажется больше исключением из исторических правил, страной отсталой и страдающей от недостатка культуры, но, напротив, служит символом культурного расцвета, а то и образцом для подражания. Важную роль играют также экономические реформы, начатые в царствование Александра III и позволившие России до начала Первой мировой войны развиваться с неслыханной скоростью и интенсивностью. Таким образом, Россия привлекает французов сразу по трем причинам: в ней видят, во-первых, выгодный объект для вложения денежных средств, во-вторых, незаменимую союзницу в борьбе против Германии, которая с каждым днем становится все более и более опасной, и наконец, страну, которая благодаря «славянской душе», окончательно пленившей французов, сумела создать замечательную культуру. До самого начала Первой мировой войны во Франции царит мода на Россию, причем зачарованность русской культурой играет в этом далеко не последнюю роль. Чтобы понять, какую существенную эволюцию претерпело отношение французов к России в течение столетия, достаточно заглянуть в Кюстина, а еще лучше – в книгу Жермены де Сталь «Десять лет в изгнании», вышедшую в 1821 году и описывающую Россию, какой она предстала писательнице в 1812 году. Сталь утверждает, что в России нет «ни поэзии, ни красноречия, ни литературы». А ведь она нашла в России защиту от наполеоновского деспотизма и сохранила об этой стране самые счастливые воспоминания. Однако русской культуры эта в высшей степени культурная женщина разглядеть не сумела.

Конец неустанным стараниям французов понять далекую Россию кладет война 1914 года. В этот момент все мифы о России, каким французы верили начиная с XVII века, утрачивают свое влияние; их место занимает уверенность в необходимости союза с Россией. Хотя в начале XX века русское искусство переживает неслыханный расцвет, ставящий Россию в этом отношении впереди всех прочих европейских стран, об этом никто не вспоминает; теперь главное – военная мощь России. Катастрофа 1914 года наступила так быстро, что французы не успели вполне осознать, как далеко ушла Россия Серебряного века в своих художественных поисках, как сильно она опередила Европу. Россия как страна ультрасовременной культуры – этот миф не смог укорениться во французском общественном мнении до Первой мировой войны, а революция 1917 года заставила надолго забыть о том уникальном периоде в истории русской цивилизации, каким стало начало XX века.

В течение семи с лишком десятков лет искусство серебряного века, забытое, оболганное, пребывающее под запретом, интересовало лишь одиноких ученых, влюбленных в Россию. И только сегодня это русское чудо смогло занять свое место в представлениях французов о России и внести последний, чрезвычайно важный штрих в облик этой страны, которая никогда не оставляла французов равнодушными.

Перевод с французского Веры Милъчипой

7 7. Жерар Делабарт Вид Моховой и дома Г.Пашкова в Москве. 1795

Гравюра 1799

12. Жерар Делабарт Вид Старой площади в Москве. 1795

Гравюра 1799 Фрагмент

Русский МИФ о Франции

1. Серж (Сергей) Поляков (1906-1969) Париж. 1920-е

Роман Якобсон

* Публикуемая, статья, замечательного филолога Романа Якобсона (1896-1982) является рецензией на книгу И.Эренбурга и О.Савича «Мы. и они». Эта книга, выпущенная в 1931 году в Берлине, представляла собой антологию суждений о Франции русских литераторов XVIII – начала XX веков, живо изобразивших различные оттенки, «французского мифа» в русской, культуре Нового времени. Мы решили опубликовать этот текст, никогда прежде не печатавшийся по-русски и так тесно соприкасающийся с проблематикой нашего выпуска. Он интересен не только тем., что позволяет проследить эволюцию российского мифа о Франции на протяжении двух с лишним столетий, но и тем, что выявляет различия в трактовке термина «миф", выработавшиеся за последние семидесят лет.

Юрий Анненков (1889-1974) Иллюстрации к роману Ивана Голя «Ди Рококо». 1920-е 2. Собор Парижской Богоматери

Изучение национальных характеров – дело неблагодарное. Любые соображения о духе того или иного народа, высказанные представителем этого народа, рискуют сбиться на проповедь pro domo [в свою пользу – лат.]. Вяземский по поводу типичных высказываний французов о Франции приводил анекдот, слышанный от Пушкина: «Какой папенька умный, какой папенька храбрый! Как папеньку Государь любит! – Кто тебе все это сказал? – спросили его однажды. – Папенька, – отвечал ребенок».

Но ничуть не больше заслуживают доверия суждения об иностранцах. На эту тему тоже есть анекдот: русский крестьянин приезжает на ярмарку, видит впервые в жизни верблюда и возмущается: «Ты посмотри, во что эти идиоты превратили коня!» Эгоцентризм наш не имеет пределов; мы, конечно, знаем, что негр – это не белый, выкрашенный в черный цвет, но подсознательно все-таки подозреваем, что он черный потому, что давно не мылся. Историку культуры было бы наверняка чрезвычайно интересно узнать впечатления эскимосов, увидевших, как возле их чума приземляется самолет; не менее интересно узнать, что испытывает европейский киноман, видящий на экране в фильме «Нанук» вместо Адольфа Менжу или Греты Гарбо настоящего эскимосского рыболова. Однако рассказ эскимоса о самолете при всей его живописности не даст нам ни малейшей возможности узнать что бы то ни было о конструкции самолета; он обогатит лишь наши представления об эскимосской мифологии, а суждения среднего европейца о первобытном существовании Нанука будут так же далеки от наблюдений этнографа, как настоящее африканское искусство – от восторженных разглагольствований парижского сноба.

В суждениях местных жителей об иностранцах следует видеть прежде всего материал для описания их собственного характера.

В недавно появившейся антологии «Мы и они» собраны высказывания о Франции семидесяти русских писателей от XVIII века до наших дней. В их числе – все без исключения классики русской литературы 1* . Книга вполне оправдывает свое название, ибо больше, чем о французах, сообщает о русских. Получить сколько-нибудь объективное представление о национальных характерах можно, лишь сопоставив мифы, которые сочиняют о том или ином народе иностранцы, с представлениями, какие имеет он о себе самом и о других народах. Сравнительное изучение иностранных мифов о Франции и представлений, какие сложились у французов о себе и обо всех прочих нациях, позволило бы заложить основы научной характерологии и выявить сущность французскости. Наша задача куда более скромна: мы просто хотим обозначить постоянные мотивы, повторяющиеся в суждениях о Франции самых разных русских писателей, вне зависимости от их принадлежности к той или иной партии, а зачастую даже и вопреки этой принадлежности. Все слишком личное, все частное и случайное мы оставим в стороне, и будем обращать внимание только на главное.

Существует ли такой образ Франции, который разделяло бы большинство русских людей? Существует, и рецензируемая антология это подтверждает. Некоторые газетчики обвинили (и совершенно напрасно) ее составителей в пристрастности: им показалось, что в книге собраны только отрицательные отзывы. Между тем на это можно возразить, во-первых, что в сочинениях крупнейших русских писателей можно отыскать куда более суровые суждения о Франции, чем те, что включены в антологию 2* , а во-вторых, что критические реплики, собранные в книге, слишком многочисленны и принадлежат слишком разным авторам, чтобы можно было счесть их случайностью. Характерно, что частые перемены в отношениях между Россией и Францией на отзывах русских писателей о французах никак не отражаются. В эпоху Священного Союза русские авторы судят французов так же сурово, как и во времена Крымской войны, а их отношение к Третьей республике в сущности ничем не отличается от отношения ко Второй империи.

Самое удивительное, что вне зависимости от того, положительно или отрицательно относятся русские писатели к Франции, они в самые разные эпохи, исповедуя самые разные взгляды, прибегают к схожим, а порою просто одинаковым формулировкам. Подданный Российской империи Карамзин пишет в 1790 году о революционном Париже: «Я хочу жить и умереть в моем любезном отечестве, но после России нет для меня земли приятнее Франции». В 1925 году советский поэт Маяковский, не читавший Карамзина, говорит о послевоенной Франции: «Я хотел бы жить и умереть в Париже, если б не было такой земли – Москва». А в 1847 году похожие признания делает Белинский.

Что общего у Аполлинарии Сусловой, возлюбленной и музы Достоевского, и самой значительной поэтессы русского символизма Зинаиды Гиппиус? Между тем Суслова пишет о Париже 1865 года: «Здесь все продается, все: совесть, красота; продажность сказывается во всем […] в затянутых талиях и взбитых волосах девиц, что попарно гуляют по улицам. […] Я так привыкла получать все за деньги: и теплую атмосферу комнаты, и ласковый привет, что мне странным кажется получить что бы то ни было без денег», а Гиппиус, не читавшая неизданного дневника Сусловой, говорит в 1908 году о том же Париже: «И как будто одна громадная, рассыпавшаяся на сорок тысяч мелких, проститутка ходит вечером по одному длинному бульвару, повторяя одно и то же слово. Вещи, и деньги, и люди – все движется по кругу; потому что всё (и все), без остановки, покупается, продается, и вновь продается, и опять покупается. Не важно, кто и что: всё решительно покупается, как всё и все решительно продаются». Сходство поразительное, но еще поразительнее постоянное повторение одних и тех же тем. Довольно было Фонвизину полтора века назад бросить, что француз «рассудка не имеет», и вот уже Достоевский, а затем Владимир Соловьев с восторгом цитируют эту фразу; больше того, Достоевский уверяет даже, что его восторг разделяют все русские.

3. Увеселительный дом в Париже

Русский наблюдатель видит во Франции квинтэссенцию романо-германской Европы, ее самое непосредственное и яркое воплощение; по словам Леонтьева, французы – нация, которая, если сама движется к декадансу и упадку, ведет Европу за собой. Именно в качестве крайнего выражения европейского духа Франция привлекает внимание русских интеллигентов. А квинтэссенция Франции – это Париж. «Отнимите Париж у Франции – что при ней останется; одно географическое определение ее»; «обо всем земном шаре, кроме Парижа, француз весьма мало знает. Да и знать-то очень не хочет» (Достоевский). Что же касается французской провинции, русские писатели или вовсе ее не описывают, или говорят, что она невыносимо скучна, вроде русской провинции у Чехова; они доходят даже до утверждений, что Бретань не Франция (Эренбург), а бретонцы «никогда не примирятся с Францией и никогда французами не станут» (Бальмонт). Париж – воплощение Франции, а сама Франция – воплощение Европы; отсюда вывод, что Париж – «размер и ярмарка Европы» (Гоголь), город, в котором выразился весь западный мир (Герцен), который «может по справедливости назваться сокращением целого мира» (Фонвизин).

Внутри Франции Париж – целый мир, самодостаточный и самодовольный. Об этом сознании собственной исключительности и равнодушии, а то и презрении ко всему чужому, пишут многие русские писатели от Фонвизина и Батюшкова до Аксакова, Достоевского, Тургенева и наших современников. «Уверенные в своем превосходстве над всем человечеством, они ценили славных писателей иностранных по мере их большего или меньшего отдаления от французских привычек и от правил, установленных французскими критиками» (Пушкин). По словам Герцена, Франция себя считает жемчужиной всей планеты, а Париж – рассадником людей образцовых и маяком для всего мира.

Влюбленность в Париж – самое прямое выражение влюбленности русского интеллигента в свою вторую родину – Европу. «Я ненавижу Париж и не могу с ним расстаться. […] Живя в нем, мы его браним, но уехать оттуда было бы весьма неприятно», – подобные признания делают самые разные авторы. Иначе говоря, тяга к Парижу не подлежит сомнению, но объясняют ее все авторы по-разному: одни утверждают, что Париж исцеляет больных (Салтыков), что он лечит русский сплин (Белинский, Сологуб), другие более скептически оценивают его целебные свойства и утверждают, что «этот город действительно имеет что-то для тех, у кого нет определенного места и цели» (Суслова), что «Париж, что там ни толкуй, единственное место в гниющем Западе, где широко и удобно гибнуть» (Герцен).

Упадок Запада – одна из наиболее заметных тем русской эсхатологии. И здесь снова главную роль играет Франция. Николай Данилевский формулирует это следующим образом: Россия – часть мира нарождающегося, Франция – воплощение мира уходящего. Русские авторы, как правые, так и левые, твердят об этом постоянно. Они (точно так же, как и современные французские писатели) точно знают, что Париж – это последний бастион Европы. Это ощущение завораживает Зинаиду Гиппиус: государства рушатся, нации исчезают с лица земли, Европа разоре- па, «а Париж, не замечая всего этого, продолжает жить, как прежде, день за день, Париж шумит, развлекается безостановочно, ибо не в его силах остановиться прежде, чем пробьет его час». Финал этой эсхатологической драмы предсказан Леонтьевым: в конце концов Париж разрушится, опустеет, как опустели некогда многие средневековые столицы.

Нас, однако, интересуют вовсе не чувства того или иного русского писателя по отношению к Франции. Мы знаем, что Тредиаковский, знаменитый одописец, восклицал: «Кто тя не любит? разве б был дух зверски?», а неистовый Белинский уверял, что никогда люди не создадут ничего лучше этой великой нации; мы знаем, с другой стороны, что Гоголь, по свидетельству некоторых современников, при упоминании Франции разражался проклятиями; что с «отвращением» относились к французам Чехов, Блок и Достоевский. Тем пе менее можно утверждать, что всем русским писателям случалось и ненавидеть Францию, и тянуться к ней. Чувства того или иного из них по отношению к Франции зависят от обстоятельств, легко меняются на противоположные. В 1860 году Тургенев пишет: «Французов, вы знаете, я не люблю», а десять лет спустя: «Я искренне люблю и уважаю французский народ». Тот же самый Тургенев, живя в 1870 году в Париже, радуется поражению французов, между тем как Достоевский желает им победы; оба получают удовольствие от того, к чему обычно испытывали отвращение.

Встает вопрос о том, что же именно привлекает русских писателей к Франции и отталкивает от нее. Ответить на этот вопрос не так легко, как кажется на первый взгляд. Независимо от того, когда происходит дело, при монархии, при империи или при республике, русские писатели от Фонвизина и Жуковского до Андрея Белого и А.Н.Толстого осуждают французский полицейский режим; с другой стороны, французские писатели образцом полицейского государства считают Россию – не важно, царскую или советскую. Выяснять, правда это или нет, бессмысленно: в каждой стране у полиции свой неповторимый аромат. То же и со взаимными обвинениями в нечистоплотности: оба народа вкладывают в понятия чистоты и грязи разное значение.

В чем же в конце концов истинная причина неприязни русских писателей к Франции? Еще Фонвизин сказал, что французам нет никакого дела до истины. Все остальные вышивают по той же канве: истина интересует французов в последнюю очередь (Тургенев), «во Франции все ложь» (Вяземский), «изукрашенные безделушки» (Баратынский), французский национальный дух заключается в том, чтобы располагать людей, доктрины и идеи живописными группами, превращать их в картины и зрелища (Анненков), Франция – мир иллюзий (Герцен), «француз, – вы знаете, – подымет воротник сюртука и думает, что надел шубу» (Григорович), «ему достаточно дешевой многообразной однообразности, довольно внешнего мерцанья и блистанья» (Гиппиус), «французы видят в трибуне сцену, в себе актеров, а в посетителях партер» (Жуковский); «вечно актерствующая Франция» (Хомяков); «это лицо… обладает тайною подделки под чувство, под натуру в высочайшей степени» (Достоевский); «лицо, лишенное маски, в Париже дает стыдное ощущение наготы» (Максимилиан Волошин); «всякое слово, фраза, всякое – самое разное – движение – поза» (Иван Аксаков). Французский язык скрывает мысли говорящего (Пушкин), принуждает говорить не то, что думаешь (Тургенев), особенно хорошо приспособлен для извинений (Бальмонт); «французская речь – сверкающая и пустая, как шары жонглера» (Федин); французские «разговорные формулы перестают доходить до сознания» (Эльза Триоле); «музыка сбивается на водевиль или каламбур» (Тургенев). Французская литература – это многословные разглагольствования, превосходная риторика, блестящие формулы, тонкий вкус и мастерство, но ни малейшей естественности, ни малейшего представления о том, что такое правда в искусстве (так считают Каразмин, Батюшков, Лермонтов, Тургенев и многие другие). «Драма и комедия приняли в Париже такие же кор- ректно-законченные формы, как фрак, сюртук, смокинг» (Волошин). Мир иллюзий, «тонкие прекрасные кружева», пришитые к дерюге (Фонвизин); лохмотья даже безо всякого фасона, но зато шикарные (Вера Инбер); «если бы не было таких претензий нарядности и самодовольной уверенности, что уж там что другое, а именно нарядность, и самая совершенная, есть, – вероятно, отсутствие ее и не бросалось бы так в глаза» (Зинаида Гиппиус); «Литературная гастрономия», причем не из подлинного эпикурейства, а только напоказ (Герцен, Короленко), развлечения без наслаждения (Иван Аксаков), поиски не красоты, а одной лишь прекрасной видимости (Герцен), фальшивая любовь (Достоевский), любовь извращенная, унижающая женщину (Лев Толстой), бездумное подражание общему мнению (Фонвизин), видимость культуры, которой на самом деле нет и в помине (Достоевский), страна, которая будет представляться носительницей католицизма, даже если в ней не останется ни одного верующего (Достоевский), «республика без республиканцев» (Салтыков), где все мечты только об одной форме (Достоевский). Лживая условность политических формул, маскирующая устарелые, безнадежно противоречивые порядки, театральность парламента, судебных, да и вообще любых инстанций – вот излюбленные темы русских авторов, пишущих о Франции.

Итак, Франция – мир, в котором господствует игра, в котором все ценности мнимые; даже воображение французов не знает ничего, кроме «форм обветшалых и давно вышедших из употребления». В любом проявлении французского умонастроения русские писатели ищут и находят следование не ими придуманному обряду, бесплодный формализм, исключающий всякое стремление к истине. Хомяков упрекает Францию в том, что она живет, «размельчая и дробя все цельное и живое и подводя все великое под мелкий уровень рассудочного формализма». Тургенев даже во Французской революции не видит ничего, кроме формализма и традиционных стереотипов, а Достоевский строит целую теорию французской культуры как культуры законченных, застывших форм, а о жизни французов говорит, что она решительно у всех подчиняется одним и тем же правилам. Из этого он выводит паническую боязнь французов отступить от установленных норм, их страх показаться смешными – феномен, который русские литераторы заметили уже очень давно. Для русского наблюдения французский формализм неразрывно связан с любовыо французов к порядку. Люди сдержанные и умеренные – иронизирует Ольга Форш; «Париж сжимается, уменьшается по доброй воле, замыкается в самом себе», ехидствует Зинаида Гиппиус; повсюду заставы и перегородки, замечает Иван Аксаков, а Гоголь говорит о французе: «далее известной глубины уже нельзя было погрузить вопроса в его душу, не вонзалось далее острие мысли».

В первую очередь направленность антифранцузских памфлетов русских авторов характеризует самих памфлетистов. Они постоянно сталкивают два мира: один – мир становящийся, диалектический, где личность стремится стать лучше, возвышеннее, где ценности уравновешивают друг друга, другой – служащий мишенью для сарказмов – статичный мир» прописных истин», мир законченный, а значит, лишенный будущего, не знающий ничего, кроме форм обветшалых, потому что усвоенных от предшествующих поколений, мир неразрешенных противоречий, мир, в котором, по Достоевскому, царит принцип индивидуальности и себялюбия 3* . Главное средоточие подобной идеологии – буржуа; его-то и разоблачают русские литераторы; их обличения Франции – это обличения страны, где наличествует настоящая гегемония настоящей буржуазии. Разумеется, именно Францию имеет в виду Достоевский, когда говорит: «Вообще буржуа очень неглуп, но у него ум какой-то коротенький, как будто отрывками. У него ужасно много запасено готовых понятий, точно дрова на зиму, и он серьезно намеревается прожить с ними хоть тысячу лет». Современная писательница Ольга Форш поставила эти слова эпиграфом к своему сборнику рассказов о Франции. Неугасимая ненависть к буржуа и «классовая» вражда к буржуазной Франции характерны для самых разных русских писателей: Лескова, Герцена, Салтыкова, Леонтьева, Достоевского, Тургенева, Батюшкова, Блока и Андрея Белого. Буржуазия – «сифилитическая язва на теле Франции», – утверждает в 1847 году Белинский. Истинный французский флаг – это толстое брюхо буржуа, вторит ему в 1906 году Максим Горький. Поразительно, с каким горячим сочувствием и даже почтительным восхищением отзываются русские литераторы обо всех антибуржуазных тенденциях французской жизни. Из героев Великой французской революции русским особенно по сердцу пришелся Бабёф, «первый человек, говоривший еще восемьдесят лет тому назад пламенным первым революционерам, что вся их революция в сущности дела есть не обновление общества, а лишь победа одного могучего класса общества над другим на основании принципа: ote-toi de la que je m'y mette» [уйди отсюда и уступи место мне – фр.]. Это высказывание Достоевского повторяют дословно Бакунин и Эренбург. В литературе какой другой страны найдется столько восторженных описаний революционеров 1848 года (см. Герцена, Салтыкова, Успенского)? Самые искренние похвальные слова французским труженикам произносят именно русские авторы, а Лев Толстой осуждает французских писателей за их «непонимание жизни и интересов простого народа» 4* . Если и проскальзывают кое- где в сочинениях русских литераторов нотки недоверия по отношению к французским пролетариям, то лишь из-за того, что эти последние того и гляди обуржуазятся. Так, Достоевский говорит о французских работниках, что они «тоже все в душе собственники. Весь идеал их в том, чтобы быть собственниками и накопить как можно больше вещей». Леонтьев убежден, что если бы произошла во Франции социальная революция, то на смену сотне тысяч богатых буржуа пришли бы сорок миллионов мелких буржуа, по духу нисколько от прежних буржуа не отличающихся.

Мы попытались показать, что мифический образ Франции, созданный русскими авторами, есть не что иное, как отражение русского умонастроения. Не менее интересно было бы выяснить, в какой степени отражает этот миф реальное состояние Франции и, с другой стороны, в какой степени описания России, столь многочисленные во французской литературе, отражают умонастроения их авторов-французов. Очень поучительно было бы сопоставить суждения русских писателей о Франции – упрямый протест против французского образа жизни, непреклонное желание провести границу между двумя культурными мирами (намерения, которые так отчетливо видны в антологии «Мы и они» ) – с основными темами современной французской литературы, где сегодня в большой моде самокритика. […] Однако обсуждению проблем французского национального характера не место в журнале, посвященном славянскому миру.

Перевод с французского Веры Милъчиной

Текст иллюстрирован работами Сержа Полякова и Юрия Анненкова из коллекции профессора Рене Герра (Париж), опубликованными в книге Елены Монегалъдо «Русские в Париже. 1919-1939». М., «Кстати», 2001.

Примечания

1* Савич О., Эренбург II. Мы и они. Берлин, 1931.

2* Многие высказывания русских авторов, приведенные в нашей статье, не вошли в сборник Савича и Эренбурга.

3* Герцен в «Письмах из Франции» рассуждает в сходных выражениях о вечной приверженности французов исключительному праву собственности, о назойливой бесцеремонности их законодательства, касающегося личного имущества.

4* Этот же упрек повторил, недавно чешский публицист Г.Винтер в «Книге о Франции» (Прага, 1930).

Петр Великий и Людовик XIV скрытое противопоставление в России XVIII века

Владимир Берелович

1. Франсуа Жирардон (1628-1715) Конная статуя Людовика XIV. 1699 Гравюра. 1744

Сравнивая в «Письмах русского путешественника» Петра Великого и Людовика XIV, Карамзин, хотя и отзывается о Короле-Солнце с должным пиететом, пожалуй, отдает, предпочтение русскому монарху По-видимому, этот текст стал первым прямым сопоставлением двух государей, проведенным русским автором; сравнение это было тем более неожиданным, что в политическом отношении французская монархия на первый взгляд ни в малейшей степени не служила образцом ни Петру Первому, ни его преемникам. Тем не менее кажется, что здесь, как и во многих других случаях, Карамзин обнажил скрытый топос XVIII века и придал законченную, ясную форму сопоставлению, которое прежде приходилось прочитывать между строк.

Нет сомнения, что русских аристократов интересовала фигура Короля-Солнца. Интерес их не был случайным и объяснялся как культурными, так и политическими причинами.Что касается культуры, то в XVIII столетии русский двор и русская знать, приобщаясь к европейской цивилизации, обращали к чужим краям взгляд заинтересованный; Европа виделась русским людям хранилищем, откуда они намеревались, ни в чем себя не стесняя, черпать предметы, идеи и образцы, считая, что новую культуру они строят на пустом месте или вступая в противоборство с собственными традициями; с тем же ощущением во второй половине XVIII века они начали создавать и свою национальную культуру.

Повлияла на русских и политика французов, насаждавших небывалый культ Людовика XIV не только во Франции, но с конца XVII века и за ее пределами. Во Франции Короля-Солнца прославляли специальные институции, а прибывшие в нее европейцы получали самые точные указания насчет того, как и за что следует его воспевать; для путешественников учредили целую систему напоминаний о памятниках, учреждениях и свершениях царствования Людовика XIV. Впрочем, приобщиться к культу короля можно было и через печатную продукцию (книги и гравюры), которая стала поступать в Россию с начала XVIII века. Примером ее – показательным, поскольку путеводитель, о котором пойдет речь, был хорошо известен русским путешественникам – являлась книга Франсуа-Савиньена д'Алькье «Услады Франции», вышедшая впервые в 1670 году и неоднократно переиздававшаяся. Д'Алькье начинает с восхваления Франции как «истинной королевы и законной государыни всего мира, ибо таковой является она для Европы», а затем переходит к описанию двора и приглашает читателей полюбоваться французским монархом: «Взгляните на сего непобедимого государя посреди двора его […] или же когда принимает он послов чужестранных…». Французский король – «Солнце мира и Царь Царей земных» 1* . С четкостью, присущей хорошо структурированным культурным моделям, д'Алькье отождествляет Европу и весь мир с Францией, Францию с Великим веком, а Великий век – с Людовиком XIV, замещая его космическим символом Солнца.

Позиция французов была откровенна и однозначна,тогда как восприятие ее в России – мы постараемся проследить историю этого топоса – было гораздо более сложным и двусмысленным.

В царствование Людовика XIV русские посольства прибывали во Францию трижды: в 1668, 1681 и 1687 годах. Хотя жизнь французского двора или, например, версальские фонтаны произвели, по-видимому, впечатление на участников двух первых посольств (третье окончилось полным крахом), донесения этих дипломатов («статейные списки») не содержали никаких личных оценок, несмотря на то, что в России ничего не знали о жизни Франции. О самом короле Людовике XIV донесения упоминали лишь в сугубо официальном, церемониальном плане: дипломатический этикет и, в еще большей степени, отношение русских людей к монархии запрещали, по-видимому (хотя запрет этот оставался неписаным), любые описания личности государя и тем более свободные суждения на его счет.

Положение изменилось во второй половине жизни Петра Великого. В 1705 году царь послал во Францию Андрея Артамоновича Матвеева, своего посла в Гааге; поскольку Россия и Франция находились в ту пору в противоположных лагерях, миссия, возложенная на Матвеева, была крайне деликатной. В Париже он прожил более года. Так же, как и Петр Постников, русский агент, находившийся в Париже с 1703 года, Матвеев был крайне разочарован политической позицией версальского двора, о чем неоднократно сообщал в своих донесениях 2* .

2. Карло-Бартоломео Растрелли (1675-1744) Проект памятника Петру I. 1716 Бумага, карандаш Российский государственный архив древних актов, Москва

Впрочем, Матвеев оставил два текста, свидетельствующих об интересе к Франции, который можно назвать «социокультурным». Первый из них, по всей вероятности, более поздний, – начало статейного списка, где, нарушая все правила жанра, Матвеев, быстро покончив с собственно дипломатической частью, самым подробнейшим образом и с нескрываемым восхищением описывает версальский дворец и парки 3* . Из других источников 4* известно, что он весьма настойчиво добивался приглашения в Версаль, так что его любознательность не подлежит сомнению, восторг же, в который привело его посещение дворца Людовика XIV, был, по-видимому, вполне искренним. Второй текст – смесь статейного списка, путевых заметок и описания чужого государства 5* . В нем Матвеев временами дает волю своим чувствам и высказывает несколько оценочных суждений о Франции и Людовике XIV. Суждения эти носят крайне хвалебный характер: Матвеев восхищен безопасностью, в которой, по его мнению, пребывают во Франции подданные и их собственность; его поражают учтивость и любезность, которые царят при дворе и в свете.

Матвеев готов взять модель придворной учтивости за образец. Его взгляд на французское общество откровенно «королецентричен». Описывая Париж, он особенно подробно останавливается на посещении площади Людовика Великого (ныне Вандомской) и площади Побед; более того, он полностью переводит с латинского на русский надписи, украшавшие в то время пьедесталы памятников королю, установленных на этих площадях. Начинает он свой рассказ с описания внешности Людовика XIV (случай для России небывалый), явно преувеличивая его рост (на наш взгляд, он поступил так по причинам как символическим, так и политическим) и восхваляя его живость и крепкое здоровье. О комплиментах, расточаемых Матвеевым Людовику, мы знаем также из донесения французского дипломата д'Ибервиля: «Он беспрестанно превозносит величие, щедрость, кротость – одним словом, все несравненные достоинства Его Величества. К тем речам, полным восторга и почтения, какие ведет он о Его Величестве, добавить нечего» 6* . Разумеется, подобные восторги в устах дипломата мало что значат и мы не вправе утверждать, что они в полной мере отвечали истинным чувствам Матвеева. Они доказывают другое: русский посол был хорошо знаком с французской пропагандой и мог – по крайней мере на словах – точно соответствовать французской модели, переживавшей тогда период расцвета.

Карло-Бартоломео Растрелли (1675~ 1744) Бюст Петра I. 1723 Бронза Государственный Эрмитаж

Посланник царя Петра, его родственник и единомышленник, Матвеев выступал официальным представителем русского монарха и всей русской нации; он был первым, кто связал невидимой нитью двух государей и, следовательно, две страны.

«Царь, – пишет французский собеседник Матвеева, – не только не питает ненависти к Королю и французской нации, как о том полагают во Франции, но восхищается добродетелями, набожностью, величием и гением Его Величества и видит в нем совершеннейший образец истинного правителя, с коего и всем прочим государям пример брать следует» 7* .

Разумеется, и это комплименты дипломата. Однако следует отметить, что тогдашняя молва приписывала Петру особое почтение к особе Людовика XIV, говоря, что такие же сильные чувства у него вызывал еще только один монарх – Карл XII. Как известно, помимо многочисленных анекдотов, исходящих, как правило, из одного и того же источника, причем сомнительного, мы не располагаем никакими письменными свидетельствами об отношении Петра к Людовику XIV; единственное исключение – письмо 1716 года к сыну, где Петр ссылается на Короля-Солнц 8* .

Впрочем, один из анекдотов достоин более подробного рассмотрения, поскольку был не только письменно зафиксирован, но и имел довольно любопытную историю. В 1711 году Ричард Стил опубликовал в журнале «Зритель» очерк, в котором, – по всей видимости, впервые в Европе – Петр Великий сравнивался с Людовиком XIV 9* , причем сравнение делалось отнюдь не в пользу французского короля. Сравнение, проведено по целому ряду оппозиций, которые привели бы в восторг любого структуралиста: с одной, французской, стороны – роскошь, изнеженность, безнравственность, преступные завоевательные войны, покровительство наукам и искусствам исключительно с целью добиться от ученых и художников прославления собственной персоны, о чем ярче всего свидетельствует обилие статуй, и, наконец, подверженность «суевериям» (католическое ханжество) в конце царствования. С другой, русской стороны – завоевания полезные и с умом использованные, скромность, смирение, заставившее царя путешествовать инкогнито, любовь к механическим ремеслам, последовательное стремление приобщить Россию к просвещению. Наконец, английский текст открыто утверждает, что Петр, в отличие от представителей других наций, не стал брать пример с Франции.

Очерк этот был опубликован вторично в 1714 году во французском издании «Зрителя» (том 2-й), напечатанном в Амстердаме, а затем неоднократно пере- печатывался под названием «Параллель между Людовиком XIV и Алексеевичем, царем Московии, касательно Славы». Вильбуа, французский офицер на русской службе, сообщает в своих записках, что Петру «поднесли» эту параллель и он ее якобы опроверг: «Параллель несправедлива. Людовик XIV более во многих случаях выказывал величия; превзошел я его лишь в одном: я своих попов заставил пойти на мировую и к послушанию принудил, а он своим во всем покорился» 10* .

Текст из «Зрителя» неоднократно переводился и на русский язык. Два перевода, сохранившиеся в архиве Академии Наук, остались неопубликованными и были впервые напечатаны историком литературы Ю.Д.Левиным лишь в 1967 году 11* ; первый перевод, датирующийся серединой или концом 1720-х годов, анонимен, второй принадлежит В.К.Тредиаковско- му и сделан в конце 1730-х годов. Иначе говоря, оба они выполнены уже после смерти Петра. В РГАДА нам удалось обнаружить третий перевод; судя по его языку, чуть более архаическому, чем у двух первых, можно предположить, что он сделан еще при жизни царя, а это отчасти подтверждает достоверность анекдота, сообщенного Вильбуа 12* .

В очерке из «Зрителя» особенно важен топос, который позже будет взят па вооружение и неоднократно использован Вольтером, в частности, при сочинении «Анекдотов о царе Петре Великом», а затем «Истории Российской империи при Петре Великом» 13* , с той лишь разницей, что Вольтер, даже признавая за Петром религиозную терпимость, которой он, разумеется, не мог приписать Людовику, все же ставил Короля-Солнце выше русского царя. В начале XVIII века оба эти государя представлялись самыми великими по той причине, что подвигами на военном и мирном поприщах они способствовали созданию своих наций. Однако Людовик XIV, особенно в силу своей религиозной политики, провоцировал двойственное восприятие. Постников, живо интересовавшийся судьбой гугенотов, писал в 1704 году канцлеру Головину, что протестанты во Франции «яко огнь, под пеплом таящийся» 14* . Чуть позже, в 1716 году, Конон Зотов, другой русский агент во Франции, на сей раз оценивающий французское монархическое устройство с восхищением, воспевает меркантилизм и утверждает, что при Людовике XIV благодаря флоту и торговле Франция разбогатела. Его описание королевской политики (король пожелал «приобщить» своих подданных к торговле и мореплаванию) неминуемо заставляет вспомнить о Петре Великом, иначе говоря, налицо очевидная ориентация одного «портрета» на другой 15* .

Итак, не подлежит сомнению, что сравнение между русским императором и французским королем было проделано совершенно явно еще в конце царствования Петра Великого. В XVII веке сочинение «параллелей», которому отдали большую дань античные авторы, прежде всего Плутарх, сделалось во Франции способом прославления монархии; панегирики в «параллелях» смешивались с историческим повествованием и жизнеописаниями королей 16* ; при Петре льстецы точно так же не скупились на сравнения русского царя не только с Давидом и Соломоном, но и с Александром Великим и Августом. Однако на сей раз сравнение производилось не по традиционным риторическим лекалам: сравнивались достоинства и недостатки двух современных монархов. Такое сопоставление, прежде в России немыслимое, сделалось, как мы видели, возможным благодаря иностранным посредникам: французским дипломатам либо переводам из «Зрителя».

Во время своего пребывания в Париже в мае – июне 1717 года, в период Регентства, царь проявил немалый интерес к веку Людовика XIV. Разумеется, он несколько раз упомянул о своем почтении к покойному королю, «которым при жизни весь мир восхищался» 17* . Осмотр площадей, носящих имя короля, и статуй, воздвигнутых в его честь, восхищение Версалем и Марли, медалями, академиями, Домом Инвалидов, мануфактурами – одним словом, всеми наиболее заметными созданиями Великого века в полной мере укладывалось в рамки того канона, о котором шла речь выше. «Меркантилистская» модель монархии, дающая толчок экономике, наукам, градостроительству гармонически сочеталась в представлениях Петра с другой, не менее влиятельной моделью – придворной, версальской.

Пьер Пюже (1620-1694) Бюст Людовика XIV. До 1685 Мрамор Музеи Версаля

3. Фонтаны Версаля Разрез Лист из альбома Jardins de la mode. Vol. 1. Paris. 1784 Гравюра, раскрашенная акварелью Экземпляр из библиотеки Валерия Брюсова Собрание А.Кусакина, Москва

4. Никола Микетти Большой каскад в Нижнем саду Петергофа Перспектива. Проект. 1720 Государственный Эрмитаж

5. Денис Брокет Сад в Екатерингофе Аксонометрический план. 1720-е Государственный Эрмитаж

6. Версаль. Канал и каскад План и разрез Лист из альбома Jardins de la mode. Vol. 1. Paris. 1784 Гравюра, раскрашенная акварелью Экземпляр из библиотеки Валерия Брюсова Собрание А.Кусакина, Москва

В тогдашней Европе подобные представления о Франции Людовика XIV отнюдь не выглядели оригинальными; напротив, их можно назвать запоздалыми, отставшими от времени. Глядя из России, легко было подумать, что французская модель чересчур далека от русских реалий, что заимствовать что бы то ни было у Франции куда менее плодотворно, чем у стран более близких к России – прежде всего, у протестантских Швеции и Пруссии, но также у Англии и Голландии. Однако в России представления о монархии, воплощающейся в одной- единственной персоне – персоне монарха, обретали особую силу и особенно хорошо «переводились» на язык местных реалий; ведь и сама империя царей была создана прежде всего волею одного-един- ственного человека – Петра Великого.

Подобные представления, хоть и в ослабленной форме, дают о себе знать в течение всего XVIII столетия. Из своих поездок в Париж и Версаль русские дипломаты и агенты, равно как и сам Петр, привезли немало книг и собраний гравюр, прославляющих Короля-Солнце. Среди них – портреты короля, изображения Версаля, королевские гобелены Лебрена в гравюрах Себастьена Леклерка, сочинение Андре Фелибьена, описывающее королевские деяния, исторические сочинения Пелиссона-Фонтанье, «История царствования Людовика Великого» Антуана Ле Жандра 18* , знаменитая «История царствования Людовика Великого в медалях» (Париж, 1704), книга, которую часто вручали в подарок гостям, посещавшим Версаль 19* , и, наконец, общие истории французской монархии – книги Жана де Серра 20* или Мезере 21* , завершающиеся прославлением царствования Людовика XIV.

Здесь не место давать полный перечень ни этих – весьма многочисленных – сочинений, ни русских библиотек, в которых они имелись (тем более что наши сведения об их составе крайне отрывочны). Достаточно сказать, что сочинения эти присутствовали в некоторых библиотеках петровской эпохи и что позже в круг чтения русских дворян по-преж- нему входили сочинения, связанные с именем Людовика XIV. Татищев называет Францию вместе с Англией первыми среди наций в отношении искусств и наук и, разумеется, превозносит Людовика XIV (а равно и Генриха IV), чьими стараниями Франция достигла расцвета 22* . Михаил Илларионо вич Воронцов приобрел в 1746 году «Описание конной статуи Людовика XIV» 23* . В 1758 году в Москве 24* продавалась книга Морелли «Письма Людовика XIV европейским государям» 25* . Позже (в 1768 году) молодой Николай Голицын, племянник вице- канцлера Александра Михайловича Голицына, с гордостью сообщал дяде из Страсбурга о том, что приобрел полное собрание копий писем Людовика XIV 1661-1678 годов и тут же предлагал преподнести их Екатерине II 26* . «Век Людовика XIV» Вольтера, оказавший столь существенное влияние на замысел вольтеровской «Р1стории Петра Великого», попал в Россию уже в год его публикации (1752), а вскоре сюда же поступило и «Дополнение» к этому сочинению, вышедшее в 1753 году. Немало исторических сочинений, посвященных Людовику XIV, содержало богатое книжное собрание историка Михаила Михайловича Щербатова 27* . Что касается путешественников, они продолжали посещать все предписанные ритуалом места «поклонения» Людовику Великому и, как правило, охотно восхваляли его творения. Назовем, например, капитана Николая Ивановича Корсакова, который в 1777 году был отправлен во Францию для изучения устройства каналов и системы налогообложения; в своем путевом дневнике 1777-1778 годов он превозносит Дом Инвалидов, который «один более славе Людовика XIV споспешествует, нежели все победы, сим королем одержанные» 28* . Несколькими годами позже за рассказ о своем путешествии по Франции взялся Александр Борисович Куракин; избрав философическую точку зрения, он, по примеру путешественников, посещающих Рим, обращает преимущественное внимание па остатки былого величия. Вид статуи Короля-Солнца на площади Бель- кур в Лионе вдохновляет его на следующее размышление: «В сем месте вспоминаешь в поминутном восторге великий век Людовика XIV. Восхищаешься сим веком, восхищаешься теми, кои величию сему споспешествовали, однако ж все сие чувства ныне одна тщета…» 29* .

Именно лионскую конную статую Людовика Карамзин в конце века сравнил с петербургским памятником Петру Великому 30 . Если прежде, описывая французские достопримечательности, «русский путешественник» платил обычную дань восхищения Королю-Солнцу и неизменно напоминал читателям об августейшем заказчике дворцов, академий, больниц и прочих великих творений, а равно о его министре Кольбере и его садоводе Ленотре, то теперь он противопоставляет французскому государю государя русского и отдает предпочтение этому последнему: Людовик лишь «отчасти способствовал успехам просвещения», Петр же первым «осветил глубокую тьму вокруг»; Людовик посеял рознь внутри своей державы и изгнал из ее пределов «тысячи трудолюбивых французов», Петр же, напротив, привлек в свои владения гугенотов и других чужеземцев.

Мы не можем утверждать, что Карамзину были известны все те разнообразные, как безусловно хвалебные, так и менее однозначные и даже (в случае «Зрителя») явно критические отзывы о Людовике, которые стали предметом нашей статьи; вдобавок Карамзин в своем описании Франции вообще старался не ориентироваться на традиционные политические и культурные модели. Однако трудно не увидеть в процитированном пассаже из «Писем русского путешественника» своего рода завершение дискуссии, открытой «Зрителем». Созерцая, вслед за многими другими русскими путешествен никами, статую Людовика XIV, Карамзин делает революционный шаг и первым в России осмеливается на прямое сравнение двух монархов, начатое некогда Ричардом Стилом. Сделать это Карамзину было тем легче, что все его путешествие по Европе представляло собою постоянное сопоставление России и Западной Европы… Случайно ли, что для того, чтобы оставить на несколько мгновений позицию ученика и провозгласить превосходство России, Карамзин избрал самого прославленного европейского государя, своего рода воплощение идеологии абсолютной монархии, и противопоставил ему русского царя-строителя?

Перевод с французского Веры Мгигьчиной Перевод авторизирован

Примечания

1* Цит. по изд.: Alquie F.-S. Les delices de la France, Amsterdam, 1699. Т. 1, p. 4, 12, 13.

2* Донесения Матвеева, которые пространно ци тирует С.М. Соловьев в своей «Истории России с древнейших времен» (М., 1965. Т. 8, с. 56~59), хранятся в РГАДА (Ф. 93 [Сношения. России с Францией]. On. 1. 1705. № 1 и 2; 1706. № 2 и 3).

3* РГАДА. Ф. 50. 1700. № 2, л. 101-129 об. Этот документ датирован 1722 годом.

4* См. <<Дневник» Виллера, штатного секретаря короля, ведавшего приемом иностранцев (Виллер служил помощником Сенто, ведавшего доступом иностранцев к королю) за. 12 и 23 ноября 1703 года (Bibliotheque Nationale. N.A.F. 3127. Fol. 298~299, 305-306). См, нашу публикацию этого текста на русском и французском, языках: Берелович В. Посланец Петра Великого А.А.Матвеев в Париже // Исторический архив: Специальный номер «Россия-Франция», 1996. № 1, с. 203-214.

5* Опубликован И.С.Шарковой и А.Д.Люблинской в кн,: Матвеев А. Русский дипломат во Франции (Записки Андрея Матвеева). Л., 1972. См. нашу статью: Aux sources d'un modele а сопstruire: la France de 1705 vue par un Russe .// De Russie et d'ailleurs: Melanges Marc Ferro. Paris, 1995, p. 389-403.

6* Письмо д'Ибервиля маркизу де Торси от 22 ноября 1705 // Archives des Affaires Etrangeres en France. Correspondance politique. Russie. T. 3. Fol, 30-30 v.

7* Ibid, Fol, 52 v. (письмо от 14 ноября 1705).

8* Цит. в кн.: Wittram R. Peter I. Tsar und Kaiser, zur Geschichte Peters des Grossen in seiner Zeit. Gottingen, 1964. В. 2, S. 363.

9* The Spectator. № 139 (9 августа 1711).

10* ViUebois F.-G. de. Memoire secret pour seruir a I'histoire de la cour de Russie. Paris, 1853, p. 35 (благодарю ФрансинуДоминик Лиш- тенан, указавшую мне этот фрагмент).

11* См.: Левин К). Английская просветительская журналистика в русской литературе XVIII века // Эпоха просвещения, Из истории международных связей русской литературы. Л., 1967, с. 12-17, 80-83.

12* См.: РГАДА. Ф. 17. № 206, л. 1-2 об.

13* См. издание Мишеля. Мерво: Les Oeuvres completes de Voltaire. Т. 46~47. Oxford., 1999. О сопоставлениях между Петром. Великим и Людовиком XIV см.: Т. 46, р. 20-21, 214; Т. 47, р. 899 (здесь Вольтер, сославшись на «офицера, Петром Великим, горячо любимого», пересказывает анекдот Вилъбуа). Мерво показывает, что Вольтер начал сопоставлять двух монархов еще в 1740-е годы; впрочем, выражение «общее место», которое он. употребляет применительно к этому сопоставлению, кажется, сильным преувеличением, ибо оно не подтверждается никакими фактами. См.: Mervaud М. Les «Anecdotes sur le czar Pierre le Grand» de Voltaire: genese, source, forme litteraire // Studies on Voltaire and the eighteentch century. 1996. T. 341, p. 102-103.

14* Цит. no: Шмурло E. П. Постников. Несколько данных для его биографии // Ученые записки Императорского Юрьевского университета, 1894, № 1, с. 214.

15* Пекарский П. Наука и литература в России при Петре Великом. Спб., 1862. Т. 1, с. 158. Кстати, Зотову Петр поручил перевод Королевского морского устава (опубликованный в 1715 году, за пять лет до напечатания устава русского флота), которым располагал еще Матвеев.

16* См. об этом: Ranu rn О. Artisans of glory. Writers and Historical Thought in Seventeenth-Century France. Chapel Hill, 1980.

17* Buvat. J. Journal de regence, 1715-1723. Paris, 1865. Т. 1, p. 266. n Матвеев приобрел ее 5-е издание (Le Gendre A. Histoire du regne de Louis le Grand, Paris, 1701).

18* См, каталог его книжного собрания: Библиотека А.А.Матвеева: Каталог. М., 1986.

19* В 1715 году она. была, послана Петру Великому; см.: РГАДА. Ф. 93 [Сношения между Россией и Францией]. 1715. № 2, л. 30 об.

20* Serres J. de. Inventaire general de I'histoire de France depuis Pharamond jusqu'a present… Paris, 1618.

21* Mezeray F.-E. de. Histoire de France depuis Pharamond jusqu'a maintenanl. le ed, 1643-1651 (книга неоднократно переиздавалась ).

22* Татищев В. Разговор двух приятелей о пользе науки и училищах [написан, вероятно, в 1733-1736] // Татищев В. Избранные произведения. Л., 1979, с. 84 и особенно 112.

23* Копанев Н. Французская книга и русская культура, в середине XVIII века. Л., 1988, с. 69.

24* Копанев И. Распространение французской книги в Москве в середине XVIII века // Французская книга в России в XVIII веке. Л., 1986, с. 147.

25* Morelly. Lettres de Louis XFV aux princes d'Europe. le ed, Paris, 1755.

26* РГАДА. Ф. 1263. On. 1. № 7342, л. 4~4 об.; см. также заметку по поводу этих писем., составленную Кохом, страсбург- ским профессором, у которого учился Николай. Голицын: Там же, л, 6-7.

27* См,: Реестр библиотеки покойного князя. М.М.Щербатова // ОР РНБ. Эрмитажное собрание № 586.

28* РГАДА. Ф. 442. On. 1. № 205, л. 5; ориг. по-фр.

29* Архив князя Куракина, Саратов, 1894. Т. 5, с. 355; ориг. по-фр. Карамзин Н. Письма русского путешественника. Л., 1984, с. 198~200 (Литературные памятники).

Петр Великий и первый географ короля

Андрей Кусакин

Карта Каспийского моря, выполненная согласно распоряжению Его Царского Величества Карлом ван Верденом в 1719, 1720 и 1721, и выверенная по парижскому меридиану Гийомом Делилем, первым географом короля и Королевской академии наук Печать: Герард и Леон Волк (1651~1721; 1675~1755) Амстердам. Около 1723 Бумага, резец, офорт, ручная, раскраска времени издания На врезках справа и слева 8 планов бухт и устьев рек с указаниями глубин Внизу – панорама Астрахани Оттиснуто на 2-х листах бумаги с 3-х досок размером 47,5 х 58,2; 40,5 х 58; 7,7 х 57,8 Частное собрание, Москва

Среди памятников, запечатлевших историю русско-французских контактов в различных областях культуры в начале XVIII века, не последнее место принадлежит одной примечательной географической карте, появившейся в результате сотрудничества российского императора Петра I и первого географа короля Гийома Делиля. Речь идет о Карте Каспийского моря, ставшей настоящим прорывом не только для русской, но и для международной картографии. Вплоть до ее появления Каспий оставался одним из самых малоизученных водоемов Старого света – не существовало даже примерного абриса его берегов. На картах начала XVIII столетия он означался в виде округлого пятна, а в посвященных ему комментариях можно было прочесть о «двух кипящих водоворотах на дне Каспия, куда сливаются воды 85 рек и от коих ужасного шуму волосы поднимаются дыбом».

Изучение и съемки Каспийского моря производились по личному приказанию Петра I в 1715-1720-х годах экспедициями поручика князя А.Берковича-Черкасского, лейтенанта A.И.Кожина, лейтенанта К.П.Вердена, князя B.Урусова и Ф.И.Соймонова. Выполненные тогда исследования дали действительные очертания моря с примерами (подробными картами бухт и устьями рек), опровергнув все прежние устойчивые мифы (например, о впадении в Каспий Аму-Дарьи).

Петр I лично отсылал промежуточные результаты в Париж Гийому Делилю, ведущему мировому географу той поры. Первый географ короля и Королевской академии наук весьма высоко оценил научный подход, проявленный в этом деле Российским царем, что стало поводом для его избрания членом Парижской Королевской академии наук.

Полные материалы из России пришли в виде плоской карты в традиционной тогда «русской» южной ориентации и без градусной сетки. Гийом Делиль в рекордно короткие сроки переработал их и предложил к изданию настоящую карту. Ее появление сразу сделало устаревшими все устойчиво существующие карты Евразии и России.

Публикуемый экземпляр отличает от других известных расположенная в нижней части листа панорама города Астрахани – крупнейшего русского порта на Каспии.

Европейская эмблематика в контексте русской эсхатологии

Памятник Петру Первому работы Фальконе

Алексей Песков

1. Этьен-Морис Фальконе (1716-1791) Памятник Петру Великому в Санкт-Петербурге. 1782 Бронза, литье

2. Открытие памятника Петру Великому на Сенатской площади в Санкт-Петербурге Гравюра А. К. Мельников а первой половины XIX века с рисунка А.П.Давыдова

В конце 1766 года по приглашению Екатерины II в Петербург прибыл французский скульптор Этьен Морис Фальконе для работы над памятником Петру I. Фальконе приехал с готовым проектом:

«Я не буду изображать ни великого полководца, ни завоевателя, каковым Петр несомненно был: более прекрасный образ предстанет человечеству – образ творца, законодателя, благодетеля своей страны. […] Мой Царь – без жезла. Он простирает благодетельную десницу над своей страной, которую стремительно объезжает. Он преодолевает скалу, служащую ему постаментом, – символ трудностей, которые он превозмог. Итак, отеческая рука и скачок по крутой скале: таков мой Петр Великий. Природа и люди ставили перед ним гнусные препятствия. Сила и упорство его гения преодолели их; он стремительно совершил благо, которого никто не хотел» 1* .

Как видно из этих слов, Фальконе с самого начала своей работы замыслил диагональную композицию (конь поднимается вверх по скале), выражающую энергию преодоления препятствий. Практическая работа над статуей не привела к принципиальным переменам, а лишь варьировала общий сюжет: под задними копытами коня появился змей (le serpent) – эмблема зависти, а также третья опорная точка статуи 2* .

В 1768-1769 годах была сделана модель памятника, в 1769-1770 – перевод модели в гипс, в 1777 – отливка статуи; в 1778 Фальконе уехал из Петербурга. Монумент был открыт 7 августа 1782 года.

Если следовать объяснениям самого Фальконе, это памятник творцу, законодателю, благодетелю своей страны, преодолевшему трудности и зависть. Более распространенный эмблематический комментарий, современный открытию монумента, содержится в «Письме к другу, жительствующему в Тобольске [..]» Радищева: гром-камень, служащий пьедесталом статуе, означает «препятствия, кои Петр имел, производя в действо свои намерения»; «змея, в пути лежащая», – это «коварство и злоба, искавшие кончины его за введение новых нравов»; «древняя одежда, звериная кожа и весь простой убор коня и всадника суть простые и грубые нравы и непросвещение, кои Петр нашел в народе, который он преобразовать вознамерился»; «глава, лаврами венчанная», – знак триумфатора («победитель бо был прежде нежели законодатель»); «взор веселый» означает «внутреннее уверение достиг- шия цели», «простертая рука» – покровительство подданным («покров свой дает всем, чадами его называющимися») 3* . Как ни странно, в этих объяснениях не фигурирует один немаловажный элемент репрезентации фигуры Петра I, содержащийся в диагональной композиции: фигура коня, вставшего на дыбы, фиксирует момент прерванного движения – причем движения резкого, быстрого, воинственного. И если фигура всадника представляет законодателя и благодетеля России, то фигура коня, вставшего на дыбы, диктует не менее существенный модус восприятия монумента – эффект устрашения.

Этот эффект актуализировался в петербургской мифологии значительно позднее, уже после пушкинского «Медного всадника» 4* . Между тем задолго до открытия памятника этот эффект служил одним из важных элементов той самой традиции чествования Петра I, следуя которой трудился Фальконе. В панегирической литературе XVIII века один из самых устойчивых мотивов – страх, который внушает врагам Петр и созданная им Россия, – вот типичные примеры:

Возлетел есть орел славны с Российския страны, побеждающ черны враны, злыя басурманы. Злые враны, басурманы от орла паряща убегающе со страхом, как огня паляща. Той бо орел светлозрачны и высокопарны, пресветлейши и велики, от бога избранны, Благоверны царь московски Петр Алексевич, всея России и стран многих есть отич и дедич 5* . […] Тут рукой трудился Петр и умом острейшим; Обонпол искусные древоделов руки Производят сильные врагам нашим муки, Растут суды всех родов, и флот, уже страшный Многим, творят что дневно наипаче ужасный. […] И страшно было зрети вид мужа предивна [Петра I], Хоть приятству ни одна черта в нем противна. Кантемир. Петрида 6* Таков был Петр врагам ужасен, Своим отец, везде велик.

Ломоносов. Ода 1746 7*

Очевидно, что страх, который нагоняет па врагов Петр I, сопряжен в панегирической литературе с созидательными трудами Петра и с его отеческим покровительством, направленными на страну и подданных, – как суммировано в одной из одических формул, фиксирующей эту архаическую схему патриархальных представлений об основных функциях верховного властителя:

Ты вне гроза, ты внутрь покров. Ломоносов. Ода 1762 8*

Та же архаическая схема заложена в скульптуре Фальконе: движение коня стимулирует эффект угрозы, простертая рука всадника – эффект покровительства.

Этот двойной эффект имплицитно содержался в самом выборе даты открытия памятника: седьмое августа – день, следующий за праздником Преображения Господня – события, прообразующего второе пришествие Христа накануне Страшного Суда. Независимо от того, в какой мере выбор дня открытия монумента был случаен, важно то, что выбрали именно эту, а не какую-либо иную дату: в минуту преображения Иисуса его ученики пребывают, с одной стороны, под покровительством самого Бога-Отца, глаголящего им из облака: «Сей есть сынъ мой возлюбленный: того послушайте» (Матфей, 17:5; Марк, 9:7; Лука, 9:35), с другой стороны – в страхе от увиденного: «падоша ницы и оубояшася зело» (Матфей, 17:6); «Не ведаше бо, что рещи: бя- ху бо пристрашни» (Марк, 9:6); «оубояшася же, вшедше во облакъ» (Лука, 9:34).

Но даже если не учитывать данное наблюдение, двойной эффект устрашения и покрова, только в силу создания монумента в контексте панегирической традиции чествования Петра I, несомненно соотносится с той торжественно-победной эсхато-

логией XVIII века, ключевой фигурой которой являлся Петр.

Вообще эсхатологическая репрезентация фигуры Петра I развертывалась в XVIII веке в двух основных ракурсах: триумфальном и катастрофическом.

Триумфальная традиция – это традиция панегирическая: предполагая соотнесенность царской власти с властью небесной 9* , она представляла Петра как исполнителя воли верховного Творца:

Ужасный чудными делами Зиждитель мира искони Своими положил судьбами Себя прославить в наши дни; Послал в Россию Человека, Каков не слыхан был от века. Ломоносов. Ода 1747 10*

В рамках этой традиции Петр I фигурировал как субститут Вседержителя:

Он бог, он бог твой был, Россия. Ломоносов. Ода 1743 11* Но в жизнь его уже за бога почитали.

Ломоносов. К статуе Петра Великого 12*

а панегирические сочинения наполнялись эсхатологическими коннотациями:

На запад смотрит грозным оком Сквозь дверь небесну дух Петров […] Ломоносов. Ода 1742 13* Небесная отверзлась дверь, Над войском облак вдруг открылся […] Гоня врагов, Герой открылся.

Ломоносов. Ода 1739 14*

Катастрофическая эсхатология исходила из старообрядческой среды: также соотнося царскую власть с небесной, старообрядцы, как известно, видели в Петре I разрушителя России, посланца сатаны, антихриста 15* . Даже если предположить, что Фальконе был знаком со старообрядческой версией, следует твердо сказать, что она не могла стать источником его вдохновения, равно как не может служить сейчас предметом нашего внимания, ибо полностью переставляет акценты в интерпретации фальконетова сюжета 16* , решительно противореча триумфальной эсхатологии, с которой соотносится памятник Петру I.

Впрочем, вряд ли Фальконе был знаком и с панегирической русской традицией. Но сама эта традиция соотносилась, во-первых, с порожденной ею же европейским статусом Петра I – творца, законодателя и благодетеля своей страны, во-вторых, с традициями европейской панегирической культуры, частью которой был художественный язык Фальконе, – язык панегирической скульптуры, изоморфный языку панегирического чествования Петра I в России. Поэтому можно сказать, что монумент органически вписывался в русский культурный контекст, независимо от степени осведомленности Фальконе в поэтике русских панегириков.

Но, как известно, одни и те же элементы в аналогичных, но разных по внутреннему генезису культурных системах нередко имеют разные функции, порождая специфические значения, не предусмотренные ближайшими историческими контекстами. Об одном из таких элементов, благодаря которому эффект угрозы и покрова может быть понят как демонстрация специфически русских культурных рефлексов, и пойдет речь далее.

Всадник на вздыбленном коне и змей под его копытами – персонажи, восходящие к одному из самых известных сюжетов европейского и русского религиозного искусства, известного под названием Чудо святого Георгия о змии 17* . Иконописный сюжет Чуда восходит к той житийной версии, согласно которой Георгий, увидев вышедшего из озера змия, «осенил себя крестным знамением и, призывая Господа, […] устремился конем на змия, потрясая копьем, и ударив того крепко в гортань, пронзил и прижал к земле; конь же начал топтать змия ногами» 18* .

В России этот сюжет был в XVI-XVII веках одним из компонентов печати московского царя, а с XVIII века – гербом Москвы и частью государственного герба (изображение битвы со змием помещалось в щитке на груди двуглавого орла); тот же сюжет чеканился в XVIII веке на русских монетах разного достоинства 19* . Сходство памятника Петру I с сюжетом московского герба отмечено давно 20* . Для нас сейчас непринципиально, какая именно из традиций – иконографическая, геральдическая или какая-то иная – предопределили сюжет Фальконе. Важно то, что, независимо от конкретных источников замысла французского скульптора, это сходство связует риторику панегирической эсхатологии XVIII века с некогда живыми ожиданиями Страшного Суда, образующими специфически русский культурный подтекст памятника Петру I.

Всадник на вздыбленном коне, поражающий копьем змия, изображался на монетах и печатях московских великих князей еще в XV веке. На первой из известных печатей с таким сюжетом – крас- иовосковой печати Ивана III, датируемой 1497 годом, этот сюжет помещен на лицевой стороне; на оборотной стороне печати – двуглавый орел. Такое соотношение всадника и орла сохранялось на печатях до тех пор, пока в 1561 году Иван IV не распорядился перенести сюжет сражения со змием на грудь двуглавого орла.

3. Икона «Чудо Георгия о Змие» Новгород. Середина XV века ГРМ

Кого обозначает всадник?

Иностранцы, бывавшие в Москве в XVI-XVII веках, отождествляли его со святым Георгием, но в русских описаниях того же времени его называли: человек на коне, ездец, государь на аргамаке, наследник, сам царь 21* . Только в 1722 году, при официальном упорядочении российской государственной и городской геральдики, всадник был впервые идентифицирован с Георгием: «На орло- вых грудях изображен герб вел[икого] княжества] Московского[…]. Святой Георгий с золотою короною[…] держит свое копье в пасти или во рту змия черного» 22* . На печатях московских великих князей и царей, а затем на московском гербе и гербе Российской империи всадник изображался без нимба – либо в княжеской шапке, либо в венце, либо в короне, либо в шлеме. Поэтому, хотя сам сюжет битвы со змием на печатях и на гербах идентичен иконописному, корректность отождествления всадника со святым Георгием можно подтвердить только на основании специальных пояснений – рассматривая сходство сфрагистического и иконописного сюжетов в контексте прообразной средневековой системы представлений о времени и об истории.

Прообразы, в узком значении слова, – это лица и события Ветхого Завета, соотносящиеся с лицами и событиями Нового Завета; в более широком смысле прообразы – это любые явления прошлого, служащие моделями явлений будущего.

В средневековом религиозном сознании исторически новое – это дубль свершившегося в священной истории: «происходящие события воспринимались как значимые постольку, поскольку они соотносились с сакральными образцами» 23* . Владимир, крестивший Русь, – это новый Константин; Святополк, посягнувший на братьев, – новый Каин; Москва – новый Иерусалим, новый Рим etc.

Рассматривая фигуру всадника на великокняжеских и царских печатях в контексте такой системы представлений и понимая эту фигуру как знак «самого царя», можно считать отождествление всадника со святым Георгием вполне корректным, ибо, согласно прообразной логике, у современного государя должен быть свой «исторический» прототип, каковым, благодаря тождеству иконописного и сфрагистического сюжетов, является святой Георгий Победоносец, покровитель военного могущества русских князей.

Святой Георгий не является, однако, исходным персонажем в прообразной системе московского герба, ибо его битва со змием имеет свой прообраз в священной истории – битву Михаила Архангела с сатаной накануне Страшного Суда: «И бысть брань на небеси: Михаилъ и аггели его брань сотво- риша со змиемъ […]. И вложенъ бысть змий великий, змий древниш, нарицаемый диаволъ и сатана, льстяй вселенную всю, и вложенъ бысть на землю, и аггели его съ нимъ низвержени быша» 24* . Репрезентация соответствующей сцены в средневековой иконографии аналогична изображению битвы святого Георгия: так же конь поднят на дыбы во время скачки, тот же разворот фигуры всадника, та же поза поверженного змия – см., например, знаменитые русские иконы второй половины XV века: новгородскую икону «Чудо святого Георгия о змии» (ныне экспонируется в Русском музее) и «Апокалипсис» в Успенском соборе Московского Кремля.

Значит, можно полагать, что в системе средневековых корелляций сюжет московской печати содержал следующую последовательность прообразов: русский государь – св.Георгий – Архангел Михаил 25* .

Появление на великокняжеской печати сюжета с такой прообразностью именно в конце XV века обусловлено ожиданиями Страшного Суда в то время, особенно около 1492 года. 1492-й год от рождества Христова – это 7000-й год по летоисчислению от сотворения мира. Ожидания светопреставления именно в седьмой тысяче лет обусловлены той лее прообразной системой мышления: семь тысяч лет сообразны семи дням творения, семи дням пребывания Адама в раю и проч. – см., например, в Сказании, как сотворил Бог Адама: «И был Адам в раю семь дней […] те семь дней сообразны семи тысячам лет […] и восьмой тысяче лет нет конца […]. В воскресенье […] воскрес [нет] Христос из мертвых, и в тот же день будет Господь на небесах судить весь мир» 26* .

Михаил Ветхого Завета – «князь великий», защитник и покровитель народа Божия – Израиля, в том числе в последние времена 27* . Михаил Нового Завета – Архангел, соперник саганы: он оспоривает дьявола в словесной полемике (Иуда: 9) и свергает дьявола с небес (Откр. 12: 7-9).

В средневековой православной традиции Архангел Михаил – это «грозный воевода», «страшный и грозный посланниче Вышняго Царя», «страшен и грозен смертоносен Ангел» 28* , победоносный предводитель христианского воинства и покровитель благочестивых царей: «Моисею предстатель бысть Михаил архаггел […] та же во благочестии в новей благодати первому християнскому царю, Константину, невидимо предстатель Михаил архаггел пред полком хожаше и вся враги его побежаше, и оттоле

даже и доныне всем благочестивым царям пособст- вует» 29* . Архангел Михаил – покровитель московских князей и царей; их усыпальницей был посвященный Михаилу Архангельский собор в Москве.

Имя Михаил по народной этимологии, хорошо усвоенной в средневековой Руси, означает: кто яко Бог; соответственно, это имя – «даже не имя собственное; это отражение имени Бога. Он заместитель Бога, вождь избранного народа в критические минуты его истории» 30* . Исходя из данной этимологии, грозного Архангела следует считать субститутом самого Бога, что позволяет достроить иерархию прообразов московского герба до ее предела – до того сакральнейшего образца, далее которого эта иерархия не могла простираться: русский государь – святой Георгий – Архангел Михаил – Бог.

Такая прообразность в условиях ожидания Страшного Суда ставила русского государя в особое отношение к времени и к вечности – под непосредственное покровительство небесных сил бесплотных, демонстрируя подданным государя перспективу спасения от «змия, нарицаемого диавол и сатана».

Этот триумфально-эсхатологический смысл репрезентации русской власти был усвоен панегирической традицией чествования Петра I: Россия – богоспасаемая земля, ибо во главе ее стоит грозный, страшный государь, ведомый самим Богом, действующий по священному образцу битвы с мировым злом и спасающий свой народ и свою страну – спасающий в исходном, эсхатологическом смысле:

Сквозь все препятства он вознес Главу, победами венчанпу, Россию, грубостью попранну, С собой возвысил до небес.

Ломоносов. Ода 1747 31*

4. Александр Николаевич Бенуа (1870-1960) «Ужо тебе!..» Иллюстрация к поэме А.С.Пушкина «Медный всадник» Литография. 1923

Таким образом, черты сходства сюжета Фальконе с сюжетом московского герба дают возможность построить реконструкцию, позволяющую считать, что репрезентация фигуры Петра I в памятнике на Сенатской площади согласуется с характерной русской традицией репрезентации власти – традицией представления ее в триумфально-эсхатологической перспективе.

Статья печатается в сокращенном варианте. Полный текст должен быть опубликован в сборнике «Семиотика страха» (Издательство «Языки славянской культуры»).

Примечания

1* Diderot et Falconet. Le Pour et le Contre: Correspondance polйmique […]. Introduction et notes de Yves Benot. Paris, 1958, p. 238. Письмо к Дидро от 28 февраля 176 7: «Je m'en tiens donc а la statue de ce hйros que je n'envisage ni comme grand capitaine, ni comme conquйrant, quoiqu'il le fыt, sans doute: une plus belle image а montrer aux hommes est celle du crйateur, du lйgislateur, du bienfaiteur de son pays. […] Mon Czar ne tient point un bвton. Il йtend sa droite bienfaisante sur son. pays qu 'il parcourt.. Il franchit ce rocher qui lui sert de base, emblиme des difficultйs qu 'il surmonta. Ainsi cette main paternelle, ce galop sur cette roche escarpйe: voilа le sujet que Pierre le Grand me donne. La nature et les hommes lui opposaient les difficultйs les plus rebutantes. La force et. la. tйnacitй de son gйnie les surmontиrent; il fыt promptement le bien qu'il, ne voulait pas».

2* См. переписку м.ежду Фалъконе и Екатериной II по поводу этой детали: Correspondance de Falconet avec Catherine II. 1767-1778. Paris, 1921, p. 53, 57, 89, 93; историю создания монумента см. : Rй,au L. Etienne-Maurice Falconet. T. I. Paris, 1922. Каганович A. «Медный всадник»: История создания монумента. Л., 1982.

3* Радищев А. Письмо к другу, жительствующему в Тобольске, по долгу звания, своего // Радищев А. Полное собрание сочинений. В 3-х томах. Т. 1. М.; Л., 1938, с. 149, 150.

4* Осповат А., Тименчик Р. «Печалъну повесть сохранить…»: Об авторе и читателях «Медного всадника». М., 1985, с. 90-94.

5* Русская силлабическая поэзия XVII-XVIII веков. Л., 1970, с. 320.

6* Кантемир А. Петрида // Кантемир А. Собрание стихотворений. Л., 1956, с. 244-246.

7* Ломоносов М. Ода на день восшествия, на всероссийский престол […] Елисаветы Петровны […] 1746 года //Ломоносов М. Избранные произведения. М.; Л., 1965, с. 114.

8* Ломоносов М. Ода […] государыне императрице Екатерине Алексеевне […] июня 28 дня 1762 года […] // Там же, с. 184.

9* О сакральной харизме царской власти, см., разумеется: Живов В., Успенский Б. Царь и Бог: Семиотические аспекты сакрализации царя в России // Языки культуры и проблема, переводимости. М., 1987; Успенский Б. Царь и патриарх: харизма власти в России. М., 1998.

10* Ломоносов М. Ода на день восшествия на всероссийский престол […] Елисаветы Петровны 1747 года // Ломоносов М. Избранные произведения…, с. 123.

11* Ломоносов М. Ода на день тезоименитства […] Петра Феодоровича 1743 года. // Там же, с. 103.

12* Ломоносов М. К статуе Петра. Великого // Там же, с. 224.

13* Ломоносов М. Ода на прибытие […] Елисаветы Петровны из Москвы, в Петербург 1742 года […] // Там. же, с. 97.

14* Ломоносов М. «Ода» 1739 года // Там. же, с. 65. Ср. в Откр. 4:1; 1:7; 14:14 «и се, двери отверсты на. небеси»; «се, грядетъ со облаки»; «и се, облакъ светелъ, и. на облаце седяй подобенъ сыну человеческому ».

15* См.: Чистов К. Русские народные социально-утопические легенды. М., 1967, с. 91-124; Успенский. Б. Historia sub specie semi- oticae // Культурное наследие Древней Руси. M., 1976; Гурьянова И. Крестьянский антимонархический протест в старообрядческой эсхатологической литературе периода, позднего феодализма. Новосибирск, 1988, с. 38-59. 16

16* См. реконструкцию подобной интерпретации: Лотман К). Символика Петербурга и проблемы, семиотики, города // Труды по знаковым системам. (Семиотика города, и городской культуры.: Петербург). T. XVIII. Тарту, 1984, <: 34, 35.

17* О распространенности этого сюжета в европейской иконографии см..: Rйau L. Iconographie, de l'art chrйtien, T. 3,11. Paris, 1956, p. 571-579; о русской иконографии святого Георгия см.: Алпатов М. Образ Георгия-воина, в искусстве Византии и Древней Руси // Алпатов М. Этюды по истории, русского искусства. М., 196 7; Лазарев В. Новый памятник станковой живописи. XII века и образ Георгия-воина в византийском и древнерусском искусстве // Русская, средневековая живопись: Статьи и исследования. М., 1970; Сендерович С. Культ, св. Георгия, в русской культуре. Берн, 1994; Вилинбахов Г., Вилинбахова Т. Святой Георгий Победоносец. СПб., 1995.

18* Чудеса святого великомученика. Георгия. // Георгий. Победоносец: Сказания. (Издание подготовил Е.Новиков). М., 1990, с. 46.

19* Орлов А. Монеты. России. 1700-1917: Каталог-справочник. Минск, 1994.

20* См.: Анциферов Н. Быль и миф Петербурга. Пг., 1924; новейшие интерпретации см.: Кнабе Г. Понятие энтелехии и история культуры // Вопросы, философии, 1993, № 5; Виролайнен М. Два Петра (Памятники Фалъконе и Шемякина.) // В печати..

21* См. : Янин. В. Актовые печати Древней. Руси. X-XV веков. Т. 2. М., 1970, с. 37; Соболева. Н. Происхождение печати 1497 года: новые подходы к исследованию // Отечественная история, 2000, № 4, с. 28.

22* Цит. по: Хорошкевич А. Герб // Герб и флаг России. X XX века. М., 1997, с. 274, 275.

23* Успенский Б. Борис и Глеб: Восприятие истории в Древней. Руси.. М., 2000, с. 5.

24* Откр., 12:7~ 10; архаические источники битвы бога, или героя со змеем здесь не затрагиваются, ибо змееборчество, как сюжет индоевропейской, мифологии – не значимо для. прообразной христианской системы средневековья, замкнутой на событиях священной истории. См.: Иванов Вяч., Топоров В. Исследования в области славянских древностей. М., 1974.

25* О сходстве иконографии, св. Георгия и Архангела Михаила см.: Rйau L. Iconographie de l'art chrйtien. T. 2. Paris, 1956, p. 48, a также: Сендерович С. Чехов – с глазу на глаз: История одной одержимости А.П.Чехова. СПб., 1994, с. 102; Юрганов А. Категории русской средневековой культуры. М., 1998, с. 331.

26* Сказание, как сотворил. Бог Адама // Памятники, литературы Древней Руси. XII век. М., 1980, с. 151, 153; Новейшие исследования. эсхатологических проблем 1492 года см: Беляков А., Белякова. Е. О пересмотре эсхатологической концепции на. Руси в конце XV века. // Архив русской, истории, 1992, № 1. Юрганов А. Категории русской средневековой культуры. М., 1998.

27* Даниил, 12,1: «И во время оно востанетъ Михаилъ князь великий стояй о сынехъ людей твоихъ: и будешь время скорби, скорбь якова не бысть […]: и въ то время спасутся людие твои, в си»

28* Царь Иоанн Васильевич Грозный. Духовные песнопения и мо- литвословия. М., 1999, с. 96-112.

29* Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. М., 1993 (репринт издания 1981), с. 84.

30* Rojdestvensky «О. Добиаш-Рождественская »О. Le culte de Saint Michel et le Moyen Age latin. Paris, 1922, p. XIII; о значении имени Михаил в контексте эсхатологических предсказаний Мефо- дия Патарского см.: Юрганов А. Категории русской, средневековой культуры. М., 1998.

31* Ломоносов М. Ода на день восшествия на. всероссийский престол […] Елисаветы Петровны 1747 года. // Ломоносов М. Избранные произведения…, с. 123.

«В садник, Папою венчанный…»

Пушкин и наполеоновский миф

Екатерина Ларионова

1. Наполеон Бонапарт Французский лубок. Около 1810

Роль «наполеоновской легенды» в литературной мифологии XIX века вполне сравнима, по мнению современного исследователя, с ролью, отводившейся в гомеровской литературе Гектору или, скажем, Ахиллу 1* . Легенда о Наполеоне начала твориться еще при жизни французского императора и при его непосредственном участии. Общие контуры образа императора-воина, великого полководца, проницательного и твердого правителя, готового всем пожертвовать ради любимой Франции, страшного для своих победителей даже в плену и бессилии, были закреплены в «Mйmorial de Sainte-Hйlиne». Плоды победы антинаполеоновской коалиции не всем казались прекрасными. Невеселые размышления о причинах величия и упадка французскох! империи, нахлынувшие на европейское общество в годы, последовавшие за реставрацией Бурбонов, создавали питательную почву для наполеоновского мифа. Изгнание и смерть отверженного людьми героя на затерянном в морях скальном острове окрашивали образ императора в трагические тона, делая его бесконечно притягательным для романтического сознания. Индивидуализм, одиночество, презрение к миру – казалось, в образе Наполеона нашли реальное воплощение все черты входившего в моду байронического героя. Литературному образу соответствовала быстро складывающаяся иконография.

…Столбик с куклою чугунной Под шляпой с пасмурным челом, С руками, сжатыми крестом,

стоявший в деревенском кабинете Евгения Онегина, стал в 1820-е годы даже в России обязательной принадлежностью жилища образованного молодого дворянина.

Русская литература также внесла свою лепту в создание общеевропейского наполеоновского мифа. Время наибольшей популярности его в России, как и во Франции, связано с эпохой романтизма. Однако русские поэты 1830-1840-х годов, поколения Лермонтова, лишь с разной степенью полноты варьировали уже устоявшуюся «наполеоновскую легенду». Гораздо интереснее в историко-литературном ракурсе предыдущее десятилетие – время ее становления, связанное с именем Пушкина.

Основные вехи отношения Пушкина к Наполеону определены 2* . Свидетель войны 1812 года, Пушкин в ранних своих стихах отдал дань общерусским антинаполеоновским настроениям. В патриотической поэзии периода войны 1812 года, в журнальной публицистике, в ораторской прозе Наполеон представал кровожадным тираном, воплощением сил зла. Так и у Пушкина он «губитель» («На возвращение государя императора из Парижа в 1815 году», 1815), «хищник» («Наполеон на Эльбе», 1815), «злодей», «ужас мира» («Принцу Оранскому», 1816), «самовластительный злодей» («Вольность», 1817) и т. д. В последующие годы Пушкин, подобно многим своим современникам, переживает период романтического увлечения Наполеоном, свидетельством которого стала ода «Наполеон», написанная в 1821 году после известия о смерти сверженного императора. В этой оде, которую сам Пушкин, впрочем, не считал удачным стихотворением, еще встречаются прежние антинаполеоновские формулы («кровавая память», «тиран»), но они растворены в откровенно восторженных интонациях: Над урной, где твой прах лежит, Народов ненависть почила И луч бессмертия горит. Наполеон для Пушкина теперь «великий человек», «могучий баловень побед», с ним прочно соединяется эпитет «чудесный», а важной темой становится один из общеевропейских поэтических мотивов «наполеоновской легенды»:

…Приосенеп твоею славой, Почий среди пустынных волн! ……………………………………… Искуплены его стяжанья И зло воинственных чудес Тоскою душного изгнанья Под сеныо чуждою небес. И знойный остров заточенья Полнощный парус посетит, И путник слово примиренья На оном камне начертит, Где, устремив на волны очи, Изгнанник помнил звук мечей И льдистый ужас полуночи, И небо Франции своей…

Произошедший в оде 1821 года отказ от однозначной, линейной трактовки образа был продиктован популярными в эти годы историософскими и политическими размышлениями о роли Наполеона в жизни Европы, о связи его с Французской революцией, о провиденциальном значении его явления в мир. Вновь Наполеон появляется в поэзии Пушкина в черновых набросках 1824 года «Недвижный страж дремал на царственном пороге…» и «Зачем ты послан был и кто тебя послал…». К уже знакомому мотиву – «Одна скала, гробница славы…» – возвращают нас стихотворение «К морю», написанное также в 1824 году, и позднее стихотворение «Герой» (1830): …на скалу свою Сев, мучим казнию покоя, Осмеян прозвищем героя, Он угасает недвижим, Плащом закрывшись боевым…

2. Бонапарт Гравюра Ш.Л.Линже, законченная Ж. Год фру а по оригиналу Ж.-Б. Изабе. 1803

3. Александр Михайлович Опекушин (1838-1923) Памятник А.С.Пушкину в Москве. 1880 Бронза, гранит

В «Герое» Пушкин уже открыто выступает в защиту наполеоновского мифа. Афористическое высказывание поэта «Тьмы низких истин мне дороже Нас возвышающий обман» прозвучало именно по поводу издания псевдомемуаров Бурьенна, где деге- роизировался эпизод посещения Бонапартом чумного госпиталя в Яффе (Бурьенн, а точнее подлинный автор мемуаров Вильмаре, утверждал, что Наполеон не прикасался к чумным). Несколько стихов, посвященных Наполеону и очень близких к тексту «Героя», имеются и в сохранившихся фрагментах сожженной песни «Евгения Онегина».

Если проследить, как именно изображает Пушкин французского императора в стихах 1824-1830 годов, то прежде всего бросается в глаза повторяющийся в них поэтический образ:

То был сей чудный муж, посланник провиденья, Свершитель роковой безвестного веленья, Сей всадник, перед кем склонилися цари, Мятежной вольности наследник и убийца, Сей хладный кровопийца, Сей царь, исчезнувший, как сон, как тень зари. («Недвижный страж дремал на царственном пороге…») Всё он, всё он – пришлец сей бранный, Пред кем смирилися цари, Сей ратник, вольностью венчанный, Исчезнувший, как тень зари. («Герой») Сей муж судьбы, сей странник бранный, Пред кем унизились цари, Сей всадник, папою венчанный, Исчезнувший, как теш. зари.

(X глава «Евгения Онегина»)

В первом из приведенных выше отрывков Наполеон назван «посланником провиденья». Эта формула отсылает к провиденциалистской трактовке личности Наполеона, пришедшей на смену таким клише, как «сын счастья», «сын случая», коим отдал дань и молодой Пушкин (ср., например, в «Воспоминаниях в Царском Селе», 1814: «Где ты, любимый сын и счастья и Беллоны?»). И «сын счастья», и «сын случая» отрицали гениальность, исключительность личности Наполеона, сводя весь его жизненный путь к игре обстоятельств. «Посланец провиденья» – несомненно, следующий этап в развитии литературного образа.

Мысль о предопределенности всей своей жизни проводилась самим Наполеоном в его «Мемуарах». Историософские концепции, согласно которым Наполеон был орудием в руках правящих миром высших сил, господствовали порой, в более прагматичные периоды – отступали в тень, но никогда не исчезали полностью. Нет оснований думать, что Пушкин, отдавший им дань в 1824 году, к 1830-му от них освободился. В рецензии 1830 года на второй том «Истории русского народа» Н.А.Полевого Пушкин парадоксально объединяет случай и предопределение именно в связи с Наполеоном: «…провидение не алгебра. Ум человеческий, по простонародному выражению, не пророк, а угадчик, он видит общий ход вещей и может выводить из оного глубокие предположения, часто оправданные временем, но невозможно ему предвидеть случая – мощного, мгновенного орудия провидения. Один из остроумнейших людей XVIII столетия предсказал Камеру французских депутатов и могущественное развитие России, но никто не предсказал ни Наполеона, ни Полиньяка». Однако в формулах «пришлец сей бранный», «сей странник бранный» эти смыслы почти не прочитываются, а «муж судеб» 3* звучит прямой противоположностью «сына случая». «Муж судеб» – великий человек, достигший невиданных высот и обязанный этим главным образом своему гению. Слова же «странник» и «пришлец» имеют очень широкий круг семантических коннотаций; применительно к образу Наполеона они актуализируют мотивы «инакости», чуждости окружающему миру, принадлежности к другой стихии (что, в принципе, может рассматриваться и как реликт провиденциалистского «посланца провиденья»), а также внутренней тревоги, неуспокоенности.

Аналогичный переход от конкретных формул к многозначному поэтическому образу можно проследить и на примере определения «мятежной вольности наследник и убийца». Имя Наполеона прочно соединялось в сознании современников с Французской революцией и разрушением феодального режима в Европе. Превращение же служившего революции республиканского генерала в единовластного диктатора либеральным сознанием рассматривалось как узурпация. Об этом Пушкин писал в 1817 году в оде «Вольность»: И се – злодейская порфира На галлах скованных лежит… – и в оде «Наполеон» в 1821 году: И обновленного народа Ты буйность юную смирил, Новорожденная свобода, Вдруг, онемев, лишилась сил… – и в наброске 1824 года «Зачем ты послан был и кто тебя послал…».

В 1824 году связь Наполеона с революцией еще прямо ассоциируется с представлениями о нем как узурпаторе, «убийце» вольности, тиране, что влечет за собой определение «Сей хладный кровопийца». В 1830-м формула «вольностью венчанный» предельно абстрагирована от конкретных исторических теоршг, сведена лишь к общему мотиву революционного «генезиса» Наполеона. Зато в ней отчетливо преобладает стилистический ореол царственности, величия.

Наконец, определение «всадник» и странное сочетание «тень зари», настойчиво повторяемые Пушкиным, также имеют свое историческое наполнение. Они уходят корнями в эпоху войны 1812 года, в апокалипсические трактовки Наполеона, согласно которым Наполеон – Антихрист, Люцифер, а также (продолжая этот ряд) Денница, «утренняя звезда», «сын зари». Так, например, в оде С. И. Висковатова «Время» (1814), написанной по случаю взятия Парижа, Наполеон – «злой вождь Геэнны», «вдохновенный адом князь тьмы»; в оде Г.Р.Державина на победу при Лейпциге (1813) – «Надменный запада Денница», в его «Гимне лиро-эпическом на

прогнание французов из отечества» (1813) – «седьмглавый Люцифер» 4* . В это же семантическое поле попадает и апокалипсический «всадник» 5* . Дальнейшее движение поэтической темы диктовалось молитвенными формулами церковного богослужения: «Да воскреснет Бог, и расточатся врази его. Яко исчезает дым, да исчезнут». У Висковато- ва: «Где мира властелин? исчез»; у Карамзина в стихотворении «Освобождение Европы и слава Александра I» (1814): «Исчез, как безобразный сон!»; в «Воспоминаниях в Царском Селе» Пушкин почти повторяет Карамзина: «Исчез, как утром страшный сон!». Найденное Пушкиным сочетание «исчезнувший, как тень зари», с одной стороны, концентрирует религиозно-мистические смыслы, с другой – не поддержанные общей образной системой, эти смыслы не получают своего прямого значения, лишь слабо мерцая в прекрасном и загадочном поэтическом образе.

Как видим, Пушкин, каждый раз обращаясь к фигуре Наполеона, варьирует один и тот же набор поэтических формул, но постепенно приглушает конкретное историческое и политическое звучание, присущее им в момент возникновения. Тем самым он абстрагирует и поэтизирует образ, возникающий на пересечении разных семантических полей, стремящийся к почти символической обобщенности и глубине. Эта трансформация поэтического образа менее всего, однако, отражает реальное отношение Пушкина к Наполеону. Возможно, пережив в 1821 году краткое увлечение великим героем, в дальнейшем Пушкин вовсе не склонен был его идеализировать. Рассыпанные в его письмах, статьях, прозаических набросках упоминания Наполеона дают достаточно пестрый набор неоднозначных, но совершенно непоэтических суждений. Характерен, например, отзыв о «Мемуарах» Наполеона в письме брату в январе-феврале 1825 года из Михайловского: «На своей скале (прости, Боже, мое согрешение!) Наполеон поглупел – во-первых, лжет как ребенок 6* , 2* ) судит о таком-то не как Наполеон, а как парижский пам- флетер, какой-нибудь Прадт или Гизо». Все это, впрочем, не касалось поэзии, в которой Пушкин последовательно творил «наполеоновскую легенду», унаследованную от него последующими поколениями русских литераторов.

Примечания

1* Descotes M. La Legende de Napoleon et les йcrivains franзais du XIXe siиcle. Paris, 1967, p. 6.

2* Некоторые общие наблюдения см.: Sorokine D. Napoleon dans la litterature russe. Paris, 1974; наиболее полно наполеоновская ?пема в творчестве Пушкина освещена в работе О.Муравьевой «Пу шкин и Наполеон (Пушкинский вариант «наполеоновской легенды») // Пушкин. Исследования и материалы. Л., 1991. Т. 14.

3* Эта формула впервые применена Пушкиным к Наполеону в на броске 1824 года «Зачем ты послан был и кто тебя послал…».

4* См. также: Вацуро В. «Тень зари« // Вацуро В. Записки комментатора. СПб., 1994, с. 82-84.

5* «Всадник», однако, осложняется и другими побочными значениями. Так, во французских памфлетах Наполеона называли «Робеспьером на коне» (Descotes M. La Legende de Napoleon… p. 75).

6* К этой фразе Пушкин делает примечание: «т.е. заметно».

Миф о России, или Философический взгляд на вещи

Франсина-Доминик Лиштенан

1. Т.Иванов и И.-Г.Вехтер Медаль «В память коронования императрицы Екатерины II». 1762 Государственный Исторический музей

Блистательнейшие мыслители XVIII столетия были убеждены, что всякому, кто подвергает критике Россию, страну, где воплощаются в жизнь идеи Просвещения, недостает «философического взгляда на вещи» 1* . Не только представители русского двора, но и их западные почитатели с негодованием встречали выход сочинений, чернящих Российскую империю; зато скептики, по большей части сами побывавшие в России, появление таких сочинений приветствовали.

«Дневник» Корба (1700), «Письма из Московии» Локателли (неведомого автора, скрывшегося под псевдонимом) (1736) и «Путешествие в Сибирь» аббата Шаппа д'Отроша (1768) были в России запрещены. Самые высокопоставленные критики спешили опровергнуть вражеские наветы и встать на защиту отечества; Петр I наводнил западную прессу сочинениями во славу своей империи, Кантемир и даже Екатерина II сочиняли яростные отповеди клеветникам северной державы. Всякий, кто покушался на миф о России, ставил тем самым под сомнение идеи философов: Фонтенеля, Вольтера и Дидро, выказывая недостаточную любовь к истине, которую, впрочем, каждый лагерь истолковывал по-своему. Среди противников русофильских идей самым прославленным был Жан-Жак Руссо. В «Общественном договоре» этот мыслитель, «враг общества, неспособный к общению» 2* , отказал императору Петру Великому, заложившему основы мифа, в каких бы то ни было талантах. По мнению Жан-Жака, Петр был чересчур нетерпелив; он вознамерился цивилизовать нацию, не готовую к тому, чтобы впитать совершенно чуждую ей культуру. Царь «помешал своим подданным стать когда-нибудь тем, чем они могли бы стать, убедив их, что они те, чем они не являются» 3* . В ответ на эти утверждения Вольтер назвал своего оппонента «деревенским сумасшедшим»! Неудивительно, что в подобной атмосфере «Путешествие в Сибирь» аббата Шаппа д'Отроша вызвало самые оживленные споры. Пьер Руссо отозвался об авторе «Путешествия в Сибирь» в высшей степени одобрительно: ученый этот «выказал больше мудрости, нежели все мудрецы древности»; не выпусти он свою книгу, французы, да и жители других европейских стран, продолжали бы заблуждаться насчет русской нации, которая, если верить ее поклонникам, «влиянием, оказываемым ею ныне на цивилизованную Европу, опровергает все, говоренное прежде о полной неспособности народов, живущих под властью деспота, к усвоению идей просвещенных» 4* . Поклонник Екатерины ответил стороннику

Шаппа сочинением под названием «Письма честного прямого скифа г-ну Руссо из Буйона, автору «Энциклопедической газеты». «Честный скиф» обвиняет Шаппа в пристрастности, в ненависти к России, в пренебрежительном отношении к русской нации, которое не позволяет ему взглянуть на вещи с философической точки зрения; Шапп, уверен «скиф», написал свою книгу специально ради того, чтобы «уничтожить» то «лестное мнение», какое имели о России европейцы 5* . Суждения «скифа» сродни критике, которой подверг Шаппа Гримм, чье опровержение написано если и не в соавторстве с Дидро, то, безусловно, под его влиянием: только «настоящий француз», которого небеса наградили «даром все знать, ничему не учась, все видеть, ни на что не глядя, все угадывать, не будучи колдуном, и все постичь, скача во весь опор из Парижа в Тобольск», мог предать печати столько лживых измышлений. Аббат показал себя человеком «невежественным, дерзким, пошлым, ветреным, охочим до бессмысленных мелочей и равнодушным к истине» 6* . Гримм в своей «Литературной, философической и критической корреспонденции» предъявляет Шаппу сходные упреки и бранит за отличающий его «Путешествие в Сибирь» «ребяческий, поверхностный, легкомысленный тон школяра или невежды, строящего из себя философа» 7* .

Все дело в том, что Шапп нанес серьезный удар по тем идеальным конструкциям, которые возводили философы: он развенчал российскую абсолютную монархию. Фонтенель, отдавший Петру I дань восхищения еще в «Похвальном слове Лейбницу» (1716), в 1725 году, после смерти императора, посвятил его памяти настоящий дифирамб. Покойный царь, величием свершений не уступающий Августу или Карлу Великому, пишет Фонтенель, приобщил к цивилизации великий народ, который прежде «не принадлежал к Европе». Петр, этот новый Александр, «законно» прибегнул к деспотической власти, дабы силой навязать своей стране просвещение 8* .

Несколькими годами позже за исчисление победоносных сражений российского императора берется Вольтер; в его «Истории Карла XII» Петр изображен демиургом, реформатором и законодателем нации, основателем империи, которая по его воле явилась из небытия в готовом виде. Рукотворная Россия призвана служить образцом Европе. Вольтер согласился также сочинить «Историю Российской империи» по источникам, навязанным ему русским двором. Не смущаясь ролью заурядного ис ториографа, Вольтер торжествует: «Родился Петр, и с ним родилась Россия!» 9* Этому образцовому государю мир обязан созданием современной, просвещенной империи. Еще несколько лет спустя в «Философском словаре» в статье «Россия» Вольтер помещает следующую отсылку: «См. Петр Великий» – ведь без Петра не существовало бы и России. Действуя почти провокационно, отводя европейским монархам роль статистов или вообще предавая их забвению, Вольтер положил начало «спору о России» 10* .

В ходе этого спора, который французские мыслители вели на протяжении всего XVIII столетия, служились два образа России. Фонтенель, Вольтер и их последователи описывали Россию как страну современную, «прогрессивную». Их оппоненты придерживались более традиционных взглядов, восходивших к авторам XVI и XVII веков, Герберштейну и, главное, Олеарию (сочинителю, на которого до появления Вольтера писавшие о России ссылались чаще всего); традиционную позицию занимал Руссо и (в смягченной форме) Монтескье. Автор «Духа законов» обвинял Петра в чрезмерной жесткости; не отрицая необходимости реформ в принципе, он критиковал формы их осуществления: по мнению Монтескье, царю следовало бы восстановить старинные нравы (например, те, какие господствовали в эпоху Киевской Руси) и попытаться уничтожить следы многовекового татарского ига, которое является одной из главных причин нынешнего жалкого состояния страны 11* , – мысль, усвоенная и переданная аббатом д'Отрошем.

Французы, наблюдавшие за спором философов о России, казалось, колебались, не зная, с кем согласиться: с одной стороны, в умах слишком прочно укоренились представления о варварской Московии, с другой – многие были рады приветствовать явление современной России – воплощение идеальной цивилизации. Эта двойственность, высказывающаяся в разных текстах с разной степенью четкости, хорошо видна в «Большом историческом словаре» Морери. Написанная в настоящем времени статья «Московия» содержит описание нравов, какие рисовали Маржерет, Олеарий и их подражатели. Однако упоминая Петра I, автор отсылает читателей к особой статье, посвященной этому государю. Статья же, озаглавленная «Петр I, царь, или император российский» написана, разумеется, в прошедшем времени, но выдержана в совершенно ином тоне: она содержит краткое изложение фонтенелева «Похвального слова Петру» и вольтеровских «Анекдотов о царе Петре Великом» 12* . Таким образом, внимательный читатель находил в одном и том же издании два на первый взгляд вполне достоверных описания одной и той же страны, полностью противоположных по содержанию и относящихся неясно к какому времени! В смятении пребывал, по-видимому, и автор статьи «Россия» в «Большом историческом, географическом и критическом словаре» Брюзена де ла Мартиньера, впрочем, явно лучше осведомленный о событиях, произошедших в России. «Следует, однако, признать, – пишет он, – что после смерти Петра Великого в России многое переменилось; и нравы, нами описанные, принадлежат более прежнему времени, нежели времени нынешнему. Перемены сии явственны более всего при дворе и в больших городах, кои уже не дикарями [sic!] населены» 13* . Заметны колебания относительно России и в «Энциклопедии»: с одной стороны, авторы ссылаются на Вольтера, с другой, сообщают, что цивилизация, искусства и науки «не пустили там глубоких корней, так что всякое, даже кратковременное, наступление варварства грозит разрушить это прекрасное здание» 14* .

2. Неизвестный художник XVIII века Портрет Дени Дидро Копия с гравюры по оригиналу Л.-М.Ванлоо Государственный Исторический музей

3. А.Ф.Радиг Портрет И.И.Бецкого. 1794 С оригинала А.Рослина. 1777 Государственная Третьяковская галерея

Почерпнуть какие-либо конкретные сведения о России из французской прессы XVIII века было затруднительно. В периодических изданиях: «Ключ к кабинетам монархов европейских», «Сборник исторический и политический о материях современ ных», «Исторический и политический Меркурий» (1697-1795) появлялись короткие сообщения о военных операциях вперемешку с рассказами о придворных празднествах, но речь во всех заметках шла исключительно о государях; о российском народе и даже о российской знати не говорилось ни слова. Не анализировались политические проблемы, слухи о возможных мятежах за отсутствием достоверной информации. В царствование Елизаветы Петровны и особенно в первые годы правления Екатерины II вести из России стали появляться чаще, но приобрели официальный характер: газеты публиковали то, что считал возможным предать огласке русский двор. В комментариях, размышлениях, исторических отступлениях французских издателей проступала – хотя и робко – некоторая тревога относительно России: информационная (а точнее, дезинформационная) политика этой страны затрудняла их работу. Если верить журналистам, империя царей представляла собой страну прогрессивную, в ней царил порядок, а власти ничто не угрожало. Однако авторы некоторых статей из «Ключа к кабинетам…» высказывались о России с чуть меньшим пиететом 15* .

Между тем контакты между двумя странами становились все теснее, увеличивалось и число французов, побывавших в России и видевших русскую жизнь своими глазами. «Сборник инструкций послам и посланникам Франции» ясно показывает, что дипломаты весьма трезво оценивали как русские, так и французские пропагандистские выдумки. Письмо маркиза де л'Опиталя, посла Франции в Петербурге, к министру Шуазелю, датированное 20 мая 1759 года, содержит выразительное описание чувств, которые охватывают людей, въезжающих в Россию или подъезжающих к Петербургу: «Она [Россия] покончила с азиатским хаосом лишь в царствование Петра I, после смерти которого, однако же, трон остался покоиться на основаниях непрочных, а страна не вышла полностью из потемок невежества. Исконные пороки правления российского не уменьшаются, а лишь приумножаются. Протяженность сей державы велика, средства же незначительны. Впрочем, однажды может она сделаться нам полезною, а в нынешних обстоятельствах восстановить ее против себя было бы опасно» 16* . Однако критические суждения такого рода оставались уделом редких очевидцев, среди которых особое место занимает аббат Шапп д'Отрош. Его сочинение подвело предварительные итоги многолетнего спора; творцам мифа о динамичной, современной «юной нации» Шапп напомнил о том, что в действительности эта нация живет под властью деспотизма, парализующего ее волю, а порой и оказывающего губительное воздействие на само ее существование.

4. К.-И.Майр Портрет Е.Р.Дашковой. Конец XVIII века С оригинала Д.Г.Левицкого. Около 1784 Государственный исторический музей

Иезуит Шапп пересек всю страну; в мирском платье, с компасом и книгами (знакомство с ними необходимо для правильного понимания его труда), он отправился в путь и добрался до Тобольска. Основные источники Шаппа – это классики: Бюф- фон, Гмелин, Штраленберг, а также Вольтерова «История Российской империи», которой он при каждом удобном случае противопоставляет «Общественный договор» Руссо, «Дух законов» Монтескье, а также собственные размышления, подкрепляемые указами и манифестами разных царей.

Под пером аббата Россия предстает страной, где царят безделье, насилие, пьянство, разврат, равнодушие и обман; последствия всех этих пороков аббату, по-видимому, пришлось испытать на себе. Шапп не заметил в России никаких следов той просвещенности и цивилизованности, о которых толкует Вольтер, из чьей «Истории» аббат, однако, охотно выписывает все сколько-нибудь критические отрывки (где речь идет о предательствах, убийствах, резне), благодаря чему собственные впечатления аббата от современной ему России обретают корни в ее истории. В отличие от Монтескье, Шапп не считает дурные нравы русских плодом завоевания или смешения с народами еще более варварскими; нет, все перечисленные пороки, по его мнению, – неотъемлемая часть русского национального характера, вконец испорченного, «извра щенного» 17* веками деспотического правления. В городах аббат заметил относительный прогресс, некоторые следы цивилизации. В Петербурге и Москве, сообщает он, обращение с женщинами из высшего общества самое учтивое; однако в деревнях слабый пол пребывает в постыдном унижении, причем «тирания мужчин» увеличивает распутность женщин! 18* Из наблюдений за жизнью крестьянских семей Шапп делает первый – впрочем весьма общий – вывод: угнетение порождает порок, ибо редкие мгновения счастья угнетенные испытывают, лишь если нарушают закон.

Шапп пишет, что встречал в России особ весьма образованных, но никто из них не проявил серьезного интереса к его астрономическим изысканиям; одни просто не хотели его понимать, другие относились к нему с недоверием, наконец, третьи строили ему козни. Даже в столичном свете, по словам Шаппа, царит некоторое стеснение, некоторая вялость; русские по сей день не смеют нарушить указа Анны Иоанновны, предписавшей своим подданным обсуждать в обществе лишь предметы сугубо частные 19* ; большинство из них, как показалось французскому путешественнику, невежественны, равнодушны и к изящным искусствам, и к точным наукам. Труды Петербургской Академии наук Шапп оценивает весьма низко 20* , а среди русских художников не видит подлинных талантов; большие надежды возлагались на Ломоносова и Кирилла Разумовского, однако плоды их трудов оказались куда менее замечательными, чем ожидалось. Русский народ отличается великим умением подражать, а потому любые перемены, с ним происходящие, касаются лишь видимости и не затрагивают глубинной сути; при этом русским свойственна беспримерная гордыня, они злы и завистливы; Шапп, точно так же, как и Кюс- тин семьдесят лет спустя, изображает русский ум «колким, саркастическим, насмешливым» 21* . Первыми жертвами заносчивости и дерзости русских становятся иностранцы, приглашенные в Россию для того, чтобы приобщить ее жителей к достижениям европейской науки: они либо растрачивают попусту

свои таланты и тонут в пучине посредственности, либо падают духом и возвращаются обратно в Европу. Вывод, к которому приходит Шапп, звучит следующим образом: «Ядовитое дыхание деспотизма отравляет все искусства и все ремесла; оно проникает внутрь мануфактур и мастерских. Мастера там прикованы к своим верстакам цепями […] Петр был убежден в том, что с Россией можно обращаться только так, и поныне вся нация разделяет его мнение». Со времен Петра I русские живут, объятые страхом, который душит их ум, парализует художественные способности, пресекает творческие дерзания. Всеобщая подозрительность, умело подогреваемая властями, затрудняет обмен художественными и научными идеями, который в других странах неизменно способствует расцвету искусства и науки: «В России никто не смеет мыслить; душа, униженная и доведенная до скотского состояния, теряет самую способность к размышлению. Можно сказать, что единственная пружина, приводящая в движение всю нацию, это страх» 22* . Руссо боялся, что дикие орды, явившиеся с Востока, покорят Европу; Шапп боится другого – упадка, который станет уделом Европы из-за соприкосновения с русскими.

Автор «Путешествия в Сибирь» создал образ той двуликой России, того двуликого, или, по крайней мере, двухголового русского Януса, который завораживает русистов (да и всех остальных) по сей день. Петру I, а скорее пропаганде его восторженных наследников (или, вернее, наследниц) и их «просвещенных» сторонников, мы обязаны, по Шаппу, появлением легенды о современной России, сотворенной в соответствии с некоей программой, неким планом… России, которой на самом деле не существовало; даже горстка фаворитов, в течение недолгого времени пользовавшихся царскими милостями, не могла служить воплощением этой выдуманной страны – своеобразной утопии, призванной заслонить или вытеснить образ восточной, средневековой Московии, нимало не готовой к подобному изменению. После Петра и Екатерины в России, не имея практически точек соприкосновения, сосуществовали две России: одна – провинциальная, народная, хранящая верность варварским обычаям; другая – городская, изображающая по приказу преданность западной цивилизации 23* . Два этих образа и соответствовали противоположным доктринам, которые исповедовали относительно России французские мыслители.

Аббат Шапп, внимательный читатель Монтескье, задается вопросом, не должен ли северный народ, частично приобщенный к цивилизации, стремиться к свободе, к относительной независимости от всемогущего государя; ведь «любовь к славе и добродетели», высший знак цивилизованности, может зародиться «лишь в лоне свободы» 24* . Власть, которой подчиняется Россия, носит сугубо материальный характер: никто из подданных не имеет никаких привилегий; вся нация в целом «пребывает в рабстве» 25* . Таким образом, европейские нравы с трудом приживаются даже в Петербурге – логове тирана, которому Шапп, судя по всему, предпочитает Москву, город более русский и более приятный – быть может, потому, что он располагается дальше от средоточия центральной власти? Состояние страны зависит от ее правительства, в этом аббат Шапп согласен с Вольтером, однако западная цивилизация не может пустить корни там, где деспотические установления убивают самую сущность европейского порядка, заключающуюся в праве на абсолютную политическую и нравственную свободу. Коллективный страх приводит к тому, что русские дворяне (по мнению Шаппа, недостойные этого звания) становятся рабами престола, и закабаление это причиняет им жестокие муки: «Русский народ, не имеющий никакого понятия о свободе, куда менее несчастен, нежели знать» 26* . В результате аббат берет себе в союзники Жан-Жака Руссо: «Возможно, прав г-н Руссо из Женевы, народу этому было лучше вовсе не знать цивилизации».

Петр был жесток к подданным, но, вынужден признать Шапп, страстно любя науки и искусства, пытался преобразовать Россию; по мнению аббата, законы, созданные царем, носили не практический, а теоретический характер; они были геометрическими фигурами – гениальными, но невыполнимыми. Аббат делает уступку философам, но делает ее не без лукавства: ведь нарисованная им картина реальных российских нравов решительно противоположна идеальному образу Петра Великого. Шапп д'Отрош обличает наследников Петра за неспособность ослабить тот гнет, без которого невозможно было обойтись их славному предку; он клеймит их за неумение приспособить «петровские» идеи к реальности страны, задавленной деспотической властью. С незапамятных времен Россия повиновалась тиранам; перемены заключались лишь в том, что одни тираны были более жестокими, чем другие; Анна Иоанновна, Елизавета Петровна, Петр III, Екатерина – все они, по Шаппу, правили страною деспотически.

Путевые заметки Шаппа так лее, как и его исторические отступления, написаны в прошедшем времени, однако всякий раз, когда он рисует картину нравов или анализирует условия жизни знати, народа или духовенства, повествование ведется в настоящем времени, благодаря чему его описания кажутся относящимися и к эпохе Елизаветы Петровны, и к царствованиям Петра III и Екатерины II. «Путешествие в Сибирь» описывает нацию, о которой французы еще в начале XVIII века не знали почти ничего, хотя она уже претендовала на роль в международной политике. Спор философов о России ставил, помимо конкретных вопросов общественного устройства, вопрос более общий, основополагающий – вопрос о принадлежности России к европейской системе. Одним она представлялась образцом, другим – врагом, грозящим разрушить равновесие на европейском континенте; между тем ее военная мощь, роль, которую она начинала играть в высшей дипломатии, развитие ее культуры – все это превращало «русский мираж» из выдумки философов в общественную реальность, которая – что вполне естественно для эпохи, предшествовавшей принятию «Декларации прав человека», – вызывала всеобщий интерес. Возникала потребность узнать как можно больше подробностей об устройстве этой страны, о формах управления ею, о ее государях, а также о народных обычаях, повседневной жизни крестьян и проч. Текст Шаппа, в сущности направленный против философов, представлял собою – вопреки или благодаря живости тона и стиля – наиболее полное описание России, каким располагал француз- ский читатель накануне царствования Людовика XVI. «Путешествие в Сибирь» (а также его критика и опровержение, сочиненное императрицей Екатериной II, – реклама, о которой можно только мечтать!) позволили французам узнать вместо мифа о России кое-что о ее реальном существовании. Картины, нарисованные аббатом, полностью развенчивали пропаганду философов, которые очень скоро и сами разочаровались в Екатерине II, а значит, и в России.

Конечно, Шапп плохо разбирался и в военном деле, и в православной религии, и в различных классах крестьян. История России сводилась под его пером к сборнику анекдотов. Впрочем, возможно, что и поверхностность Шаппа представляла собою одну из форм его полемики с философами. Сочинителям-русофилам Шапп противопоставил описание эмпирической реальности; он не собирался дополнять или совершенствовать написанное философами, он ограничился тем, что подспудно их опроверг. Он нарисовал другую Россию – ту, какую вслед за ним увидели и описали Кюстин, Жид, Кеннан; насколько справедливы были эти описания – тема, которой мы сейчас не касаемся, ибо она заслуживает отдельного разговора.

Перевод с французского Веры Мильчиной

Примечания

1* [Catherine II] EAntidote. Amsterdam, 1771. T.l, p. 9 ; англ. пер.: The Antidote, or a Enquity into the Mйritй of a Book Entitled Л Journey into Siberia. Made in MDCCLXI… London, 1772.

2* Voltaire. Dictionnaire philosophique. Paris, 1879. T. 4, p. 81.

3* Rousseau ].-]. Du Contrat social Livre 2, chap. 8; цит. no: Voltaire. Dictionnaire philosophique, p. 218; рус. пер.: Руссо Ж.-Ж. Трактаты. M., 1969, с. 183.

4* Journal encyclopйdique, le 1 octobre 1770. p. 41-54; отрывки из книги Шаппа (Chappe d'Auteroche J. Voyage en Sibйrie. Paris, 1768) были опубликованы в «Газете сельскохозяйственной, торговой, художественной и финансовой» в январе – феврале 1769 (Journal de Г agriculture, du commerce, des arts et des finances, 1769, Janvier, p. 66~90; Fйvrier, p. 16-42) со следующим предуведомлением редактора: «Сочинение это разом и полезное, и приятное, ибо автор предлагает публике как рассказ об ученых открытиях, им. сделанных, так и забавные и увлекательные описания предметов, им увиденных в стране, кою знаем мы еще недостаточно. Мало кто до сей поры справился столь удачно с таковою задачей» (Journal de l'agriculture… 1769, Janvier, p. 66-67).

5* Lettres d'un Scythe franc et loyal а M. Rousseau, de Bouillon, auteur du Journal encyclopedique. Amsterdam; Paris, 1771, p- 26.

6* Ibid.

7* Grimm F.-M. Correpondance litterature, philosophique et critique. Premiиre partie, 1753-1769. Paris, 1813. T. 4, p. 333. v Fontenelle В. Eloge du Czar Pierre le Grand

8* Fontenelle В. Oeuvres completes. Genиve, 1968, p. 339.

9* Voltaire. Histoire de l'empire de Russie sous Pierre le Grand // Voltaire. Oeuvres historiques. Paris, 1879. T. 4, p. 81.

10* Voltaire. Dictionnaire philosophique. T. 4, p. 81.

11* Montesquieu Cli.-L. de. Esprit des Lois // Montesquieu Ch.-L. de. Oeuvres complиtes. Paris, Collection «E Intйgrale», p. 643-644 (livre 19, chap. 14).

12* Grand Dictionnaire historique. Ed. Drouet. Paris, 1759, T. 7, 8.

13* Bruzen de la Martiniиre A.-A. Grand Dictionnaire geographique, historique et critique. Paris, 1741. T. 5, p. 153.

14* Encyclopйdie, ou Dictionnaire raisonnй des sciences, des arts et des metiers. Neufchastel, chez Faukche, 1756. T. 14, p. 445.

15* См. превосходную диссертацию: Hanslik 1. Das Bild Russlands und Polens im Frankreich des 18. Jahrhunderts. Frankfurt, 1985. p. 23-84.

16* Rambaud A. Recueil des Instructions donnйes aux ambassadeurs et ministres de France. Russie. Paris, 1890. T. 2, p. 91.

17* «Странствуя по России, всюду видел я народ, совершенно отличный от того, какой найти рассчитывал, полагаясь на труды этого прославленного философа [Монтескье]. Все дело в том, что в сочинении своем, [Дух законов. Кн. 14, гл.2] рассматривал он северные народы отдельно от правительства, коему они подчиняются., а между тем правительство русское так сильно извратило природу человека, покорив государю самые независимые его способности, что даже и о характере сего народа, как таковом вынести суждение весьма, затруднительно…» (Chappe d'Auteroche J. Voyage en Siberie. Amsterdam, 1769-1770, p. 341).

18* Ibid, p. 261.

19* Шапп обличает «подозрительность, повсеместно распространенную в России, и абсолютное молчание нации, особливо относительно предметов, имеющих хотя бы малейшее касательство до правительства, и до государя…» (Ibid, р. 193).

20* «Те, кто не знакомы с «Учеными записками», содержащими неопровержимые доказательства мнения, мною высказанного, могут обратиться за подтверждением к тысячам [!] путешественников, посетившим. Петербург и Москву» (Ibid, р. 341).

21* Custine A. de. La Russie en 1839. Paris, 1855, p. 57 ; рус. пер.: Кюстин. A. de. Россия в 1839 году. M., 2000. T. Le. 430.

22* Chappe d'Auteroche J. Op. cit., p. 359, 361.

23* Ibid, p. 338-339.

24* Ibid, p. 338-339.

25* Ibid, p. 196.

26* Ibid, p. 194.

Русский мираж в XVIII веке

Сергей Карп

Неизвестный художник XVIII века Вольтер за работой в своем кабинете Бумага, сангина Национальный музей образования, Руан

Каждая страна порождает свои мифы. К числу многочисленных русских мифов относится и предание о том, как отсталая окраина Европы, напрягая силы, волей своих просвещенных правителей быстро превращается в динамично развивающуюся страну, символ прогресса и пример для подражания. Как известно, миф этот был неоднократно востребован в XX веке. Между тем, ему не менее трехсот лет. Действительно, еще на заре петровского царствования Великое посольство 1697-1698 годов занималось на Западе пропагандой нового образа России как страны, порвавшей с темным прошлым и решительно вступившей на путь к светлому будущему. В XVIII веке французские философы-просветители немало способствовали его распространению.

За пределами России и внутри нее этот миф функционировал по-разному. «Внешняя» функция его подробно описана Димитрием фон Морепшильдтом и Альбером Лортолари 1* . Если суммировать сказанное ими, то получится примерно следующее. Занимаясь социальной критикой Старого порядка, французские просветители активно использовали не столько утопии, сколько примеры стран удаленных и плохо известных: тем легче было им убеждать себя и читателей, что на свете действительно есть государства, монархи которых руководствуются Разумом. Такая роль отводилась и России, вчера еще полуварварской стране, вышедшей на глазах изумленной Европы на сцену большой политики под гром своих военных побед, а сегодня уже рекомендуемой «философами» (Лортолари уже в заглавии своей книги приводит это слово в кавычках) как пример для подражания. Сами просветители, от Фонтенеля и Вольтера до Дидро, ничего не знали о России и на самом деле не интересовались ею; пример России им был важен лишь как полемический прием, ради эффектности которого они специально изобрели миф о Петре Великом и легенду о продолжательнице его дела Екатерине II. Благодаря этим монархам, утверждали они, родилась новая невиданная страна, которая не только приобщилась к цивилизации, преодолев многовековое отставание от передовых западных обществ, но и быстро обогнала их. «Философы» разрабатывали также всяческие прожекты реформ, которые, по их мнению, должны были способствовать дальнейшим успехам России на пути прогресса, однако их теории страдали весьма существенным пороком – полнейшим незнанием реального положения дел. Побывав в России и познакомившись с нею поближе (Дидро, Лемерсье де ла Ривьер и др.), они утратили иллюзии и познали горечь разочарования, ибо поняли, сколько несчастий принесли поспешные преобразования этой стране, где жизнь человека никогда ничего не стоила, а его достоинство всегда попиралось. Прогрессистский миф о России наложил свой отпечаток и на французское изобразительное искусство XVIII века, самым знаменитым его «отражением» стал «медный всадник» Фальконе, воспетый Пушкиным.

Политическая конъюнктура оказывала немалое влияние на изучение русского «миража» эпохи Просвещения. Книга Мореншильдта представляла собой несомненную реакцию на события в России 20-30-х годов и чрезмерный энтузиазм части западных интеллектуалов, особенно французских, в отношении СССР. Эта «аллергия», усугубившаяся с началом «холодной войны», была свойственна и Лортолари. Недавняя книга Ларри Вольфа 2* появилась в обстоятельствах, гораздо более благоприятных для взаимопонимания между Востоком и Западом. Тем не менее, при всей разнице во времени и условиях появления этих работ, при всем разнообразии их методик, подходы вышеперечисленных авторов схожи в одном: факт миража, мифа является для. них не только отправной точкой рассуждений, но и рамкой исследования. Они традиционно рассматривают мираж либо как плод невежества философов, сознательного или невольного игнорирования ими реалий русской жизни, либо как результат успешной (и лживой) целенаправленной пропаганды русских царей, реформы которых были всегда поверхностны и проводились чуть ли не с единственной целью – ввести Запад в заблуждение. Существует еще один конъюнктурный аспект проблемы: за терминами «мираж», «миф» часто скрывается снисходительное отношение к его создателям и жертвам, представление о поверхностном знании ими российских реалий и, следовательно, о глубоком непонимании ими подлинных проблем России, ее особенностей и задач. Такой взгляд вполне устраивает как тех, кто постоянно напоминает о существовании глубочайшей пропасти между Россией и основополагающими ценностями европейской цивилизации, так и тех, кто настаивает на исключительности российского пути, принципиальной невозможности измерить его «общим аршином».

Последнее замечание в какой-то степени относится и к талантливой интерпретации «внутренней» функции прогрессистского мифа, предпринятой В.М.Живовым – одним из ярких представителей тартуско-московской семиотической школы, которая, по мнению, например, А.Л.Зорина, стала «и неоспоримым каноном, и золотым веком русской гуманитарии» 3* . В 70-80-е годы эта школа успешно противостояла советским официальным доктринам в литературоведении и языковедении, но давно уже вышла за филологические и лингвистические рамки и смело экстраполировала выводы, полученные из изучения истории русского языка и литературы, на историю культуры в целом. В своих работах, посвященных России XVIII века, авторы семиотической школы (Ю.М.Лотман, Б.А.Успенский, В.М.Живов) исходили и исходят из того, что осуществленный Петром поворот к Западу был настолько резким, что об органическом развитии предшествующих традиций говорить не приходится. Отсюда делается вывод об относительной самостоятельности идеологических заданий петровской эпохи, не столько продиктованных внутренними потребностями и реалиями русской жизни, сколько призванных эти реалии сформировать или перелицевать.

Для упомянутых авторов очень важен тезис о заимствовании (Лотман/Успенский) или трансплантации (Живов) западной культуры как основном фоне (контексте) развития культуры национальной, начиная с XVIII века. Попадая на русскую почву, содержание (наполнение) западных культурных моделей изменяется до неузнаваемости. Так, европейская концепция монарха как распорядителя всеобщего блага приводит в России к развитию императорского культа 4* . «Как строитель нового мира и Мессия, русский монарх заинтересован в самых радикальных для своего времени идеях, поэтому русский абсолютизм нуждается в импортных просветительских идеалах» 5*. Из всего этого В.М.Живов делает вывод, что русское Просвещение (в отличие от западноевропейского) есть не что иное, как мифологическое действо государственной власти: «Русское Просвещение – это петербургский мираж. Одни деятели русского Просвещения искренне верили в его реальность, другие были его невольными участниками, но это не меняло его мифологического существа. Над Невой нависали сады Семирамиды, Минерва после торжественного молебна отверзала храм Просвещения. Фонвизин обличал пороки, и народ блаженствовал. Именно этот мираж и был прообразом вселенского преображения, на фоне которого русский монарх вырастал в фигуру космического значения» 6* . «Для Екатерины Просвещение было элементом государственной мифологии, в которой она сама была центральной фигурой» 7* .

Тезис о ведущей роли государства в распространении Просвещения в России XVIII века подкрепляют результаты современных исследований. Но означает ли это, что русское Просвещение было лишь мифом, миражом? Авторы семиотической школы не опускаются до использования столь банального термина, как «просвещенная монархия», тем более, что он как бы заслоняет фундаментальную для них разницу между российским и западным обществами. Более того, их особенно не интересу

ет связь между идеологией и практикой (по-видимому, здесь сказывается глубокое недоверие к предшествующему опыту советской исторической науки, а также определенное сомнение в возможности положительного установления каких бы то ни было реальных причинно-следственных связей между этими сферами). Они ограничиваются лишь постановкой вопроса: как передовая просветительская идеология могла сосуществовать с деспотичным самодержавием? На этот вопрос (вероятно, сознательно упрощенный) они дают два сходных ответа. 1) Их сосуществование объясняется дуализмом мира текстов (реалий) и мира грамматик (правил) русской культуры XVIII века. При Петре целью государственного строительства является преобразование первой сферы по образу второй. При Екатерине сферы государственной практики и государственных идеалов резко разделяются. Торжественно заявленные концепции более не рассчитаны на претворение в жизнь (пример – екатерининский «Наказ» 1767 года); практическая политика отмечена печатью реализма. При Павле: полное игнорирование эмпирической реальности 8* . 2) Отсутствовала связь между идеологией государства и реальным механизмом государственного управления («Наказ» – законодательная фикция, не имевшая никакого практического значения; это якобы широко известный факт, многократно проанализированный исторической наукой) 9* .

Однако, возможна ли ситуация, при которой государственная идеология и государственный механизм никак не связаны? Плодотворно ли рассматривать «передовую просветительскую идеологию» и «деспотичное самодержавие» как некие неизменные и противоположные категории, исчерпывающе характеризующие и идейный багаж Просвещения, и характер государственной власти в России XVIII века? Ведь такой подход совершенно игнорирует как реальное богатство Просвещения, так и всю реальную реформаторскую деятельность русского абсолютизма в XVIII веке, идеологически «обеспеченную» Просвещением (административные, судебные и фискальные реформы, создание системы народного образования, секуляризацию церковной собственности и общественной жизни; кстати говоря, на правление Екатерины пришлось не только распространение крепостного права, по и первые попытки публичного обсуждения самой возможности его отмены). Пример «Наказа» Комиссии по выработке нового Уложения ничего не объясняет. По самому своему замыслу и назначению – это декларация о намерениях, и было бы некорректно подходить к «Наказу» с иными мерками. Нереализованность многих положений этого документа в России XVIII века не отменяет того факта, что он послужил если не программой, то ориентиром для дальнейших законодательных реформ, постепенно оформившихся уже в XIX веке.

Однако вернемся к одной из ключевых посылок В.М.Живова: «Русское Просвещение – это петербургский мираж», мифотворчество государственной власти. Как объяснить столь скептическую его оценку? Нам поясняют: государство выступало в России как творец и владелец культуры Просвещения, тогда как историю западноевропейского Просвещения следует отсчитывать с того момента, когда государство перестало быть руководителем культуры. «Если для Людовика XIV Просвещение как независимая система мысли было полно угроз и дурных предзнаменований, то для Екатерины Просвещение было элементом государственной мифологии, в которой она сама была центральной фигурой» 10* . Однако пик Просвещения во Франции пришелся отнюдь не на эпоху Людовика XIV, а на Регентство и годы правления Людовика XV. Да, в это время государство не было «руководителем» культуры, а философы играли роль оппозиционной «партии». Но оппозиция эта очень часто была конструктивной. Просветители, конфликтуя с властями, выступали в союзе с наиболее толковыми их представителями и отнюдь не являлись непримиримыми врагами монархии. Критикуя архаический порядок вещей, просветители стремились к реформированию общества, его модернизации и в этом направлении действовали рука об руку с просвещенными государственными чиновниками, как во Франции, так и в России. Действительно, в России публикация переводов из «Энциклопедии» была инициирована правительством. Но и во Франции издание «Энциклопедии» никогда не было бы завершено без поддержки Мальзерба, возглавлявшего Королевскую палату книгопечатания и книготорговли. Даже бесспорный социально-критический и антиклерикальный запал французского Просвещения, во-первых, не является родовым маркировочным признаком всех его идейных составляющих; во-вторых, идеи французского Просвещения прежде, чем стать важнейшей идеологической предпосылкой революции, претерпели немалую эволюцию, радикализацию, и отождествлять их (как некий неподвижный блок) с этой предпосылкой совершенно некорректно. Говорить об атмосфере, полной угроз и дурных предзнаменований, можно лишь применительно к Франции 70-80-х годов XVIII века, а основные памятники просветительской мысли были созданы до этого времени. Здесь, я думаю, мы имеем дело с широко распространенным анахронизмом, тесно связанным с той самой примитивной, однолинейной концепцией Просвещения, от которой авторы семиотической школы, вероятно, сознательно стремились уйти как можно дальше.

С другой стороны, даже в России культура Просвещения далеко не всегда следовала в русле руководящих предначертаний властей. Вспомним не только о Радищеве, Новикове и Фонвизине, но также и о М.М.Щербатове, и о Д.А.Голицыне (пересылавшем Екатерине проекты упразднения крепостного права), и о панинском конституционном проекте. Разумеется, не они задавали тон, но стоит ли на том основании, что в России именно государство сыграло ведущую роль в распространении Просвещения, считать русское Просвещение XVIII века лишь официозом, государственным мифом? Этот вывод отнюдь не бесспорен, даже если нам вполне попятно стремление В.М.Живова оценивать качественные показатели (зрелость) культуры, в том числе культуры Просвещения, по степени ее эмансипированности от государственной власти. Здесь, очевидно, сказался горький опыт отечественной истории.

Итак, на протяжении десятилетий по разным причинам историки, филологи и лингвисты описывают взаимоотношения Просвещения и власти в России XVIII века одновременно как объект и как субъект мифа. Может быть, другие материалы этого номера помогут нам понять, как долго еще будет сохраняться подобная ситуация.

Примечания.

1* Mohrenschildt O.S. von. Russia in Lhe intellectual life of eighteenth- century France. New York, 1936; Lortholary A. Les «philosophes» du A l'IIIс siиcle et la Russie : le mirage russe en France au XVIIle siиcle. Paris, 1951.

2* Wolff L. Inventing Eastern Europe. The Map of Civilization on Lhe Mind of the Enlightenment. Stanford, 1994.

3* Зорин A. Кормя двуглавого орла… Литература и государственная. идеология в России, в последней трети XV11I – первой трети XIX века. М., 2001, с. 13.

4* Живов В. Государственный миф в эпоху Просвещения и его разрушение в России конца XVIII века. // Из истории, русской культуры. T. IV (XVIII – начало XIX века). М., 2000, с. 665.

5* Там же, с. 667.

6* Там же, с. 670.

7* Там же, с. 677.

8* Лотман К)., Успенский Б. К семиотической типологии русской культуры XVIII века // Из истории русской культуры. T. IV (XVIII – начало XIX века), с. 432-437.

9* Живов В. Государственный миф в эпоху Просвещения…, с.668.

10* Там. же, с. 677.

Миф о русских в парижских салопах XIX века Брижит Монкло

1. Георг Элшануэль Опиз Русская оккупация в Париже. Две красивые куртизанки и трое солдат перед кафе «Арди» на Итальянском бульваре Тушь, перо, акварель Музеи Карнавале, Париж

2. Неизвестный художник Русский, берущий уроки грации у Бассе, на улице Сен-Жак в Париже. 1814 Цветной офорт Музей Карнавале, Париж

3. Луи-Филибер-Дебюкур по рисунку Карла Берне Прощание русского офицера с парижанкой. 1816 Цветная, акватинта Музей Карнавале, Париж

Россия. открытая Востоку на протяжении трех веков монгольского порабощения, традиционно воспринималась Европой нового времени как варварская страна, раздираемая на части племенами, бесконечно далекими от западной цивилизации, центром которой ощущала себя именно Франция. Сведения о русских, привезенные путешественниками, тоже были не слишком многочисленны, так как решиться на подобное странствие могли лишь авантюристы. Дипломатические отношения с россиянами то и дело прерывались, да и собственно для чего нужна была тогда Россия Западу? Трения между странами возникали и в известном, обжитом европейском мире, так стоило ли искать их в мире совершенно чужом? Ситуацию изменило возникновение на севере, среди болот, города, противостоящего всемогущей Швеции. Строился Санкт-Петербург, росла его известность, и складывался миф о России.

Царь Петр I приглашал иностранных мастеров, прежде всего – архитекторов и градостроителей, и щедро оплачивал их работу. В 1717 году он сам прибыл со свитой в Париж и окончательно укрепил французов во мнении, что россияне – непросвещенные варвары. Многочисленные дворцовые перевороты, предшествовавшие царствованию Елизаветы Петровны, не изменили этого мнения.

Союз Франции с Россией против Пруссии в 1756 году в канун Семилетней войны стал одной из причин увлечения французской культурой в России. Переписка Вольтера сначала с Елизаветой, а затем с Екатериной II положила начало новому этапу российского просвещения. В своих статьях Вольтер, а затем и Даламбер, и Дидро рассыпают похвалы Екатерине и России. При русском дворе отныне находятся постоянные посольства. Дипломаты пишут записки и мемуары о России, создавая особую ауру вокруг этой далекой страны. Подробные отчеты аббата Жоржеля так впечатляли, что будоражили воображение французов.

После декабрьского восстания 1825 года Николай I закрывает границы России. И главными творцами мифа о русских становятся сами русские, высланные императором за границу. Все связи с иностранцами контролирует Третье отделение, тайная полиция царя. Книга Астольфа де Кюстина «Россия в 1839 году», казалось бы, должна была развеять миф о России, но сарказм и критические суждения автора только подогревали интерес к легендарной и таинственной стране. Русские становятся чем-то вроде модной экзотики, в любом парижском салоне есть свой русский, и каждый, считается, владеет по меньшей мере дворцом в Петербурге и загородным имением.

Восшествие на трон Александра II, «царя-освободителя», отменившего крепостное право, ознаменовало новый этап увлечения Россией и русской экзотикой. Теофиль Еотье и Александр Дюма завораживали читателя описаниями белых ночей и горных пейзажей; всякого рода «русские мотивы» привлекали внимание, как только появлялись. XIX век завершается приемом в Петербурге в 1897 году президента Французской республики Феликса Фора. Он закладывает камень в основание Троицкого моста, соединяющего Французскую набережную и Выборгскую сторону. Этот визит был ответом на приезд в Париж Николая II, который в предыдущем году заложил камень в основание моста Александра III. По символической значимости встречу Николая II можно сравнить разве что со встречей Александра I в 1814 году.

Русские в Париже в 1814 году

31 марта 1814 года русский император Александр I вошел в Париж в качестве победителя. На следующий день он повелел развесить на стенах города декларацию, в которой обещал сохранить территориальную целостность дореволюционной Франции: Александр I унаследовал от своей бабушки Екатерины II любовь к французскому просвещению.

Александр вошел в Париж вместе с королем Пруссии через заставу Менильмонтан. Этот момент запечатлел Жан Зиппель, изобразивший на картине бульвар Сен-Дени с ликующей толпой, бросающей цветы императору. Похоже, Зиппель приукрасил действительность, все очевидцы свидетельствуют о мертвой тишине в городе. Русский император остановился не в Елисейском дворце, а у Талейрана: по слухам, на него готовилось покушение и здание королевского дворца проверяли агенты безопасности. Но, возможно, была и другая причина: Талейран мог поселить императора у себя, чтобы было проще вести с ним переговоры.

4 апреля Александр вместе с придворным архитектором Пьером Фонтэном, с которым давно состоял в переписке, посещает Тюильри и Лувр. 10 апреля у алтаря, сооруженного прямо на площади Людовика XV, отслужили пасхальный православный молебен – распорядителем церемонии был тот же

Пьер Фонтен. В своем дневнике он напишет, как растрогали его солдаты, принимавшие причастие 1* . Пять дней спустя на той же площади Александр принимал парад союзнических войск. Сила и могущество России не нуждались в лучшем подтверждении.

Зато армия нуждалась в размещении. «Русские в Париже» означало: солдаты на постое у горожан. Многие дома, в том числе и частные, были реквизированы, что не вызывало энтузиазма у парижан. «Сегодня четырнадцать русских с лошадьми и багажом появились у меня во дворе, давая понять знаками, что готовы разделить со мной и дом, и стол. Я понял, что должен пожертвовать первым, чтобы уберечь от посягательств второй», – пишет Пьер Фонтен 2* , которому император нравится куда больше, чем его солдаты. Он скорее предпочитает переселиться, «чем терпеть тяготы от подобных гостей». Так думает не он один. В префектуру одна за другой поступают жалобы на многочисленные злоупотребления, в частности на «уничтожение пола, который выломали и сожгли для приготовления пищи» 3* .

Ярче всего запечатлел пребывание русской армии в Париже лубок, со вкусом изображавший лагерь казаков на Елисейских полях. В 1814 году на службу к русскому императору поступил курляндец А.И.Зауэрвейд, исполнявший обязанности репортера при армии. Ему мы обязаны многочисленными акварелями, гравюрами и акватинтами. Жорж Эмманюэль Опиз, парижанин родом из Праги, специализировался на изображении парижского быта и нравов. Он с удовольствием рисовал забавные сцены с участием казаков. Дебюкур, начав публиковать в 1814 году отдельные выпуски по рисункам Верне с изображением костюмов, включил в них казачью форму и форму русских офицеров. Лубок охотно посмеивается над оккупантами, но насмешка эта отнюдь не злобная. Русские, изображенные гигантами по сравнению с французами, посещают достопримечательности, например, Пале-Рояль, где, как всем известно, назначаются галантные свидания. Лубок мягко иронизирует над краснеющим казаком, делающим первые шаги по Пале-Роялю, и целомудренно изображает его «отступление».

Офицеров размещали в дворянских семьях, они участвовали в светской жизни, посещали салоны и театры. Николай Тургенев, будущий политический эмигрант в Париже, описывает, как царя встречали овациями во Французской Опере: «Французы удивлены добронравным поведением наших офицеров; что же до императора, то его в самом деле обожают, говоря о нем, забывают даже свою национальную гордость» 4* . Иными словами, «русское» – уже более не миф, но очаровательная реальность.

Несколько месяцев спустя князь Сергей Волконский напишет своему другу Павлу Киселеву: «Я уже десять дней в Париже, обежал весь город, отдал дань всем спектаклям» 5* . Волконский перечисляет салоны, в которых он бывает: легитимистские кружки бульвара Сен-Жермен, салон графини де Ла- валь, урожденной Александры Козицкох!, графини Курляндской, мадам де Сталь, где встречается с Ша- тобрианом и Бенжаменом Констаном, графа Блака, господина де Дюра, герцогини де Рагуз, герцогини де Сен-Ло, «в прошлом королевы Гортензии». Описывает он и знаменитый торжественный парад русских войск в Вертю ан Шампань 10 сентября 1815 года (организация его тоже была поручена Пьеру Фонтэну). На этот апофеоз Александра I были приглашены все союзные государи и военачальники. «Огромная масса людей, чьи способности и возможности подчинены воле одного человека, – зрелище, достойное самого искреннего восхищения» 6* . «Вся русская армия, которая была в 1815 году во Франции, участвовала в этом параде». «Иностранцы: знатоки и просто зрители – были поражены удивительной четкостью исполнения команд», – пишет Волконский. Впрочем, сама эта четкость и дисциплина станут для него поводом для размышлений. Позднее он примет участие в восстании декабристов 1825 года и будет сослан в Сибирь.

Кондратию Рылееву было двадцать лет, когда в сентябре 1815 года он попал в Париж. В Париже Рылеев провел всего неделю, но эта неделя произвела на него огромное впечатление. В одном из разговоров французский офицер сказал ему: «Я говорю с вами как с другом, потому что ваши солдаты и офицеры ведут себя как друзья. Ваш Александр – наш защитник и благодетель, но его союзники – настоящие пиявки» 7* . В 1826 году Рылеева повесят за участие в декабрьском восстании. Никита Муравьев – еще один декабрист, которому суждено было закончить свои дни в Сибири – поселится в Париже у маркиза де Коленкура, герцога Виценского, бывшего посла Наполеона в Петербурге. Здесь Муравьев встречался с Бенжаменом Констаном, аббатом Грегуаром и Сьеесом: их произведения станут для него важным источником идей демократии.

4. Орест Адамович Кипренский Портрет Софьи Ростопчиной, графини де Сегюр. 1823 Бумага, сангина, цветные карандаши, акварель, пастель Музей Карнавале, Париж

5. Дантан Младший Портрет Анатоля Демидова. 1839 Тонированный гипс Музей Карнавале, Париж

Неудивительно, что русские были очарованы Парижем, но чем они очаровали Париж?

Возможно, стоит вспомнить о расположении к русским французских эмигрантов, нашедших убежище в России во время революции и первой Империи. Самый любопытный пример – Арман дю Плесси, герцог де Ришелье, так много сделавший для Одессы в качестве губернатора Новороссии. Став министром при Людовике XVIII, он добился окончательного вывода оккупационных войск и принятия Франции в «Альянс Пяти» в 1818 году. Михаил Орлов, адъютант Александра, пробывший во Франции два года вплоть до вывода войск, объяснял эту симпатию к русским только тем, что она была ответом парижан на восхищение русских всем парижским, так как считал, что «если сравнивать эти два народа, то не найдется ничего менее схожего, чем настоящий француз и коренной русский» 8* .

Расставание было тяжелым и для тех, кто уезжал в Россию, и для тех, кто оставался. Николай Лорер вспоминает в своих «Мемуарах»: «Старая графиня прервала молчание: «Вы покидаете нас»… Мы долго сидели на балконе, ночь была удивительной… я держал руку Сесиль и ловил каждое ее слово… Я слушал ее и целовал ей руки… Я был тогда совсем неопытен, это была моя первая любовь. Мы вошли в дом, я так страдал, что почти не мог говорить» 9* . Для тех, кто остался после 1815 года и чье возвращение растянулось с 1816 по 1819 год, расставание далось еще болезненнее – молодые несостоятельные дворяне едва ли могли рассчитывать, что им еще раз выпадет такая удача – пожить в Париже.

Николай I и русский миф

Богатые русские аристократы охотно проводили часть зимы в Париже. Даже граф Федор Ростопчин, у которого были свои собственные основания ненавидеть французов – в 1812 году он был московским губернатором – выдал свою дочь Софыо за внука знаменитого Луи де Сегюра, посла при Екатерине II – графа Эжена де Сегюра. Впрочем, справедливости ради стоит заметить, что обращение Софьи в католицизм под влиянием матери делало невозможным ее брак с православным. Вместе со своей женой Елизаветой, урожденной Строгоно- вой, в Париж постоянно приезжал сказочно богатый Николай Демидов, правнук тульских оружейников, владелец серебряных копей на Урале. Госпожа Демидова умерла в Париже в 1818 году и похоронена на кладбище Пер-Лашез. Ее супруг воздвиг ей памятник, соответствующий его огромному состоянию, тем самым питая миф о неисчерпаемых богатствах русских. Их младший сын Анатолий воспитывался в Париже. Следуя традиции, начало которой было положено Петром Великим, многие молодые художники приезжали во Францию либо как стипендиаты, либо, если средства им позволяли, самостоятельно, чтобы «подышать воздухом» современного искусства. Но все переменилось с восшествием па престол Николая I.

Урок демократии, полученный во Франции в 1814 году молодыми русскими офицерами, имел для России трагические последствия. Декабрьское восстание, в котором участвовала российская военная элита, закончилось казнями и ссылками в Сибирь.

6. Александр Иванович Зауервейд Бивуак казаков на Елисейских полях. 1815 Бумага, карандаш, акварель Музей Карнавале, Париж

7. Жан Зиппель Проезд союзников по бульвару Сен-Дени в 1814 году. 1815 Холст, масло Музей Карнавале, Париж

Запад остался равнодушен к восстанию, но Николай I не забывал о нем на протяжении всего своего царствования и учредил надзор над всеми своими подданными, уезжающими за границу. Это тайное или явное наблюдение, сопровождающее русских, также способствовало порождению новых мифов.

Политические изгнанники

В момент восстания не все сочувствующие ему были в Петербурге. Так например, Николай Тургенев в 1826 году был приговорен к отсечению головы заочно – в это время он был в Англии. В 1832 году он окончательно переселился в Париж. Его брат Александр, автор известных в Европе хроник, подолгу жил во Франции и, очевидно, общался с Николаем, несмотря на то, что сам находился в поле зрения царя и посылал ему свои хроники.

Николай Тургенев был известен в Париже, поскольку его часто путали с однофамильцем-писате- лем Иваном Тургеневым, приехавшим во Францию впервые в июле 1847 года вслед за Полиной Виардо. Иван Тургенев поселился здесь значительно позже – после многочисленных отъездов и возвращений. Однофамильцы встретились только в 1858 году. Николай Тургенев помогал политическим эмигрантам, которые часто бывали у него в доме. Часть их принадлежала к дворянским семьям и получила хорошее воспитание. Многих из них принимали в парижских салонах. Так, Ивана Головина, который за свои критические выступления против царского режима, опубликованные в Париже в 1843 году, и за отказ вернуться в Россию по повелению Николая I, был заочно приговорен к ссылке в Сибирь, принимали у графини д'Агу.

В том же 1843 году Петр Долгорукий, представитель одного из древнейших русских родов, издал в Париже «Справку о главных фамилиях России», где назвал Романовых узурпаторами. Хотя издание вышло под псевдонимом граф Альмагро 10* , его авторство не вызвало сомнений, и Долгорукого немедленно вызвали в Петербург. Он повиновался и был сослан в Вятку. Впоследствии, когда в 1860 году его снова вызвали на родину из-за публикации «Правды о России», Долгорукий уехал в Англию. Там он и опубликовал свой ответ в виде брошюры, адресованный послу России во Франции Киселеву 11* . С этого момента Париж стал для него запретным городом.

Михаил Бакунин и Александр Герцен принадлежали к следующему поколению русских политических эмигрантов. Бакунин учился вместе с Иваном Тургеневым в 1840 году в Берлине, где проникся немецкими революционными идеями. В Париж он приехал в 1844 году, через год познакомился с Прудоном, а затем с Жорж Санд. Бакунин преподавал, публиковал анархические статьи и был выдворен из Франции незадолго до событий 1848 года. Он жил в среде экстремистов – русских, немецких, французских – бедно, проводя время в разговорах, много пил, еще больше курил, бодрствуя только ночью. Такой портрет легендарного русского революционера, нашедшего приют во Франции, создан многочисленными свидетелями, в том числе и Герценом. Герцен появился в Париже только в 1847 году. До этого, в России, он побывал в ссылке в Вятке, потом во Владимире, затем получил разрешение уехать во Францию, где и обосновался с семьей. В отличие от Бакунина, Герцена не лишили состояния, что позволило ему жить вполне достойно.

Посетители салонов

В парижских салонах можно было встретить немало выходцев из России. Сюда были вхожи: дипломаты, желавшие приобщиться к парижской жизни в интересах своей профессии; светские люди, политически вполне лояльные по отношению к своей родине, но бежавшие от скуки и запретов режима Николая; осведомители, – некоторые из них, будучи отпрысками самых знатных семейств, находились вне подозрений и проникали повсюду.

Особую группу составляли обращенные в католицизм: их всегда охотно отпускали из России и не настаивали на возвращении на родину. Обращенных в России не жаловали. Николаю I и националистически настроенным властям обращенные представлялись предавшими веру предков и русские традиции, тем более, что часто они принадлежали к древним родам. Несмотря на это, многие русские обратились в католицизм – благодаря четырнадцатилетнему пребыванию в России и влиянию Жозе- фа де Местра. Софья Свечина, урожденная Соймо- нова, обратилась в католичество в 1815 году и покинула Россию в 1817. В 1826 году она окончательно обосновалась в Париже на улице Сен-Доминик. (По случайному совпадению окна ее гостиной выходили на ту самую часовню, в которой в 1843 году отречется от православия Иван Гагарин, приняв католичество с благословения аббата де Равиньяна). Став парижанкой, Софья принимала у себя многих русских, живущих в Париже или приехавших погостить. У нее бывали: ее сестра Гагарина, Александр Тургенев, графиня де Сегюр, урожденная Ростопчина, семья Нессельроде, графиня де Сиркур, урожденная Хлюстина. Кроме того, поскольку беседы в ее салоне были ориентированы на религиозные проблемы, он был открыт и для французов: Лам- менне, Лакордера, Монталембера и Фаллу – министра образования и религии в 1848 году, который станет впоследствии душеприказчиком Свечиной. Русские аристократы, оказавшись в Париже, приезжали к ней в первую очередь. Даже такой гость, как дипломат Виктор Балабин, который предпочитал менее серьезное общество и долго откладывал знакомство, когда наконец посетил салон, был очарован хозяйкой 12* . Сент-Беф писал: «Она – старшая дочь Жозефа Местра и младшая – Святого Августина»13* . В 1833 году Софья была вынуждена приехать в Россию по требованию Николая I и вернулась в Париж в 1835 году по его личному разрешению – уже навсегда.

Русские могли жить за границей, только подав прошение на имя императора и получив его личное разрешение. Западная Европа была недовольна подавлением польского восстания в 1831 году, русские – политикой Луи-Филиппа, в связи с чем даже было отозвано русское посольство. Поэтому император был вынужден тщательно отбирать тех, кого считал достойным представлять Россию: он желал, чтобы дипломаты создавали в глазах французов образ страны, который соответствовал бы его собственным представлениям об этом. Кроме политических эмигрантов и обращенных в католичество, салоны держали те русские аристократы, которым было разрешено жить за границей. «Мещане, а тем более мужики, не могли рассчитывать на поездку за границу. Эта милость была привилегией родовитых. Удивительно ли, что все в один голос восхищались манерами мужчин и красотой и изяществом женщин» 14* . «Русские тщательно оберегают свои границы и посылают к нам только свою элиту, вот почему они пользуются в Париже особым расположением и так высоко ценятся в свете» 15* .

Виктор Балабин, служивший секретарем русского посольства в Париже с 1842 по 1852 год, вел дневник, ставший ценным источником сведений о парижских салонах. Пробыв в Париже полгода и побывав в «Замке» с протокольным визитом, он с воодушевлением перечисляет всех тех, с кем ему предстоит встретиться в новом году: «Графиня Разумовская дает раут в четверг, Ротшильд приглашает на концерт, и между двумя этими великими событиями мелкие сборища у герцогини де Розан, графини де Сиркур, княгини Ливен, графини де Кастелан, утренние визиты к графиням Даркур и де Марселлюс, маркизе де Беллисен,… не считая домов Дельмар, Жираден, герцога де Граммона… а еще мои дорогие соотечественницы Нарышкина, Киселева, Радзи- вилл, Васильчикова, Шуазель, Косалковская, Голицына, Витгенштейн, Давыдова, которые не только не уступают, но, честно говоря, превосходят все, что предлагает Париж по части самого прекрасного и элегантного» 16* . Княгиня Ливен, урожденная Бенкендорф, была сестрой Александра Бенкендорфа, начальника Третьего отделения. Графиня де Сиркур была урожденной Анастасией Хлюсгиной, а госпожа де Лагрене, о которой Балабин будет писать впоследствии, – урожденная Варвара Дубенская, которая учила русскому языку Проспера Мериме. Поток

имен Балабин сопровождает перечислением светских приемов, среди них – знаменитые балы старого князя Тюфякина, у которого «на бульварах напротив пассажа Панорамы был небольшой дом; его разрушили, когда строили проезд Жуфруа. Тюфякин уже умер, и огорчаться из-за потери было некому» 17* . Еще через полгода Балабин напишет: «…мы здесь очень в моде, французы говорят, что русские сегодня – это англичане 1830 года».

К списку Балабина нужно прибавить имя адмирала Чичагова – в царствование Екатерины он был молодым офицером с блестящим будущим, при Павле попал в опалу, при Александре снова вошел в фавор. После 1812 года Александр отпустил Чичагова в бессрочный отпуск, и он поселился в Париже. Позже Николай конфисковал имущество Чичагова за неповиновение указу 1834 года, предписывавшему всем русским, пребывавшим во Франции, немедленно вернуться в Россию 18* .

Мишель Кадо назвал «наглым выскочкой» 19* Анатоля Демидова, богатейшего наследника русских оружейников, женившегося в 1840 году на принцессе Матильде, дочери Жерома Бонапарта. «Царь держал его на коротком поводке, призывая каждый год ко двору. Принцем он был только в Париже, где никто к нему не приглядывался, и в Италии, где он купил себе титул» 20* . В 1845 году принцесса Матильда с разрешения императора получила развод.

8. Cham Карикатура «Женская депутация, отправленная в Санкт-Петербург, чтобы предпринять последнюю попытку сохранить мир и убедить царя не призывать русских, живущих в Париже» для издания «Le Charivari» № 7. 1854 Литография Музей Карнавале, Париж

9. Cham Карикатура «Московская стратегия» для издания «Le Charivari» № 8. 1854 Литография Музей Карнавале, Париж Политический надзор

И салоны, и приемы были связаны с политической жизнью, поэтому под надзором находились и русские, и французы. Доносы писал, например, Яков Толстой: поначалу близкий к декабристским кругам, он в 1823 году приехал на лечение в Париж, а в 1829 году перешел на сторону правительства, сочтя, что это единственный шанс поправить безнадежное финансовое положение. Руководствуясь теми же финансовыми соображениями, в 1835 году Толстой вел активную переписку с Анатолем Демидовым, надеясь завязать с ним более прочные дружеские отношения. В 1846 году эта деятельность была разоблачена Иваном Головиным, который сам пострадал от доноса Толстого. Николай Греч, журналист на правительственной службе, получил право неограниченного пребывания в Париже в обмен на собираемую информацию о земляках-русских. Даже Александр Тургенев, сохраняя видимость полной наивности, сообщил в Россию о публикациях Петра Долгорукого. Письма княгини Ливен своему брату Александру Бенкендорфу, шефу жандармов, имели особый интерес в связи с ее близкой дружбой с Гизо. Знаменитая книга «Россия в 1839 году» маркиза де Кюстина, появившаяся в 1843 году, открыла глаза французам, посещавшим дома русских. Статья в «Illustration» от 15 марта 1845 года разоблачала русский военный, индустриальный и коммерческий шпионаж. За год до этого Эжен Гино уже писал о шпионаже русских. Осуждение русских осведомителей прозвучало из уст его героини: «Лиманов все тот же. И тем же занят. Я знаю все, что он делает, каждый его шаг. Он – ничтожество». В итоге герой романа должен был покинуть Париж в двадцать четыре часа и уезжал с большим огорчением: «здесь так веселятся, а там так скучают» 21* . И тем не менее, эта история о русском в Париже, рассказанная французом, вполне соответствовала той атмосфере таинственности, которая окружала русских во Франции.

Крымская война и парижские салоны

Начало Крымской войны ознаменовалось для всех живущих в Париже русских предписанием срочно вернуться в Россию. Под предлогом защиты турок- христиан 3 июля 1853 года русские войска вторглись в придунайские княжества, а 3 ноября того же года потопили турецкую эскадру. Заботясь о политическом равновесии в Европе, Франция и Англия в качестве союзников Турции объявили России войну и вошли в Крым в мае 1854 года. Эта война была в первую очередь «демонстрацией силы, призванной уничтожить не столько противника, сколько результаты его пропаганды на востоке, в центральной Европе и даже в Германии» 22* союзники поднимались против «русского людоеда, лакомого до турчатины», задумав его проучить. Такова интерпретация событий в работах О.Домье и Шама, публиковавшихся в «Шаривари».

Даже графиня де Сегюр признавала мужество французской армии и доблесть французских солдат, «с которыми бедные русские дерутся, как львы, – упрекнуть их не в чем, – но не могут противостоять дисциплинированным французам» 23* . Крымская война всерьез не поколебала устоявшийся образ жизни парижского света, хотя Альма, Малахов курган, Севастополь были навсегда запечатлены в названиях парижских улиц. Смерть Николая I в самый разгар войны и вступление на престол Александра II сделали возможным прекращение военных действий.

Демифологизация

Подписание в Париже 30 марта 1856 года мирного договора, положившего конец Крымской войне, издание Манифеста об отмене крепостного права, подписанного Александром II 10 февраля 1861 года – все эти события способствовали новому сближению Франции и России.

Красота русских женщин – еще одна составляющая «русского мифа». Герцог де Морни женится на Софье Трубецкой, с которой познакомился в Москве во время коронации Александра II в 1856 году. В свою очередь, русская знать была допущена к участию в празднествах императрицы Евгении, где можно было встретить Варвару Римскую-Корсакову – красавицу, которую прозвали «Северной Венерой», а также госпожу Паскевич, супругу второго секретаря русского посольства. Дюма-сын, безумно влюбленный в «свою русскую», смог жениться на ней после того, как она овдовела.

10. Луи Анри-Жорж Селье де Жизор Франко-русские празднества. Украшение вокзала Ранела 6 октября 1896 года Тонированная, бумага, акварель, гуашь Музей Карнавале, Париж

Начиная с 1860 года в Париже появляется множество русских художников. Они поддерживали «таинственную» репутацию соотечественников: жили замкнуто, общаясь в основном друг с другом, хотя и учились в знаменитых парижских студиях и у прославленных мастеров: Верещагин – у Жерома, Борисов-Мусатов- у Кормона, Мария Башкирцева – у Бастьен-Лепажа.

Россия начинает открывать французам свои интеллектуальные богатства. Одной из центральных фигур был здесь Иван Тургенев: он часто ездил в Европу, подолгу жил в Париже и способствовал установлению тесных связей между творческими элитами двух стран. Издание в 1854 году «Записок охотника» на французском языке, казалось бы, продолжило ту традицию описания России, которая была начата книгой де Кюстина, но в то же время открыло французским читателям не только варварский, но и иной облик России с ее особым колоритом и волнующей добротой. То же самое будут писать о России и Александр Дюма, и Теофиль Готье. Их чрезмерно яркие, но весьма приблизительные картины России еще целый век будут формировать представления о ней. Эти писатели впервые облекли в литературную форму и те расхожие представления, из которых складывался французский миф о русских. Русская тема стала часто встречающимся мотивом французской литературы. Анекдоты о казаках, столь популярные в 1814 году, уступили место повествованию о симпатичном и немного нелепом мужике, которого графиня де Сегюр описала в своем «Генерале Дуракине». Далекая и таинственная Россия приблизилась: свидетельство тому – появление в романе Жюля Верна такого персонажа, как Михаил Строгов, чьи путешествия и приключения знаменитому французскому фантасту помогал описывать Иван Тургенев.

В 1893 году Россия и Франция подписывают военное соглашение, и парижане чествует русских моряков, не скрывая своего увлечения таинственной страной. Спустя три года Париж будет принимать самого императора со всей торжественностью, на какую способна была французская республика.

В то время, как волшебство «Дягилевских балетов», привезенных в Париж в 1909 году, давало возможность приоткрыть завесу мифологии «русского», последовавшие затем события и более чем семидесятилетняя постреволюционная закрытость России способствовали возрождению французского мифа об этой загадочной стране и ее обитателях.

Перевод с французского Марианны Кожевниковой

Примечания

1* Fontaine P. Journal. Paris, 1982, p. 404-405.

2* Ibid, p. 401.

3* ADP, DM, Art. 1.

4* Н.Тургенев – в письме брату Сергею // Pavlioutchenko Е. Les fils de Voltaire en Russie. Paris, 1988, p. 76.

5* С.Волконский – в письме П.Киселеву // Ibid, p. 84.

6* Fontaine P. Journal. Paris, 1982, p. 488.

7* Из письма К.Рылеева // Pavlioutchenko E. Les fils de Voltaire en Russie, p. 91.

8* Ibid, p. 109.

9* Ibid, p. 115 et suiv.

10* Notice sur les principales familles russes par le comte dAlmagro. Imprimerie Didot frиres. Paris, 1843.

11* BNF, Mss n.a.f. 16602, f. 118.

12* Balabine V. de. Journal. 1842-1852. Publies par Ernest Daudet. Paris, 1914, p. 53.

13* Sainte-Beuve. Nouveaux lundis. Paris, 1863-1870.

14* Les Etrangers а Paris // Il Illustration, 15 mars 1885 (статья не подписана).

15* GuinotE. Les Russes // Forgues E. G. Les Etrangers а Paris. Paris, 1844, p. 511.

16* Balabine V. de. Journal. 1842~1852. Publies par Ernest Daudet. Paris, 1914, p. 102.

17* Ibid, p. 200.

18* Amiral Tchitchagov. Memoires 1767-1849 avec notice biographique. Leipsig-Paris, 1862.

19* Cadot M. La Russie dans la ville intellectuelle franзaise. 1839-1856. Paris, 1967, p. 53.

20* Guinot E. Op. cit., p. 518.

21* Ibid, p. 525.

22* Cadot M. La Russie dans la ville intellectuelle fransaise. 1839-1856. Paris, 1967, p. 530.

23* Comptesse de Segur. E Auberge de Г Ange Gardien. Paris, 1864, p. 81.

1. Матвей Федорович Казаков (1738-1812) Интерьер церкви Филиппа Митрополита в Москве. 1777-1788

Франция в русском классицизме XVIII века

Репертуар тем и идей

Дмитрий Швидковский

Петр Великий прожил 17806 дней, из них 44 – в Париже. Он приехал в столицу Франции 26 апреля и отбыл 9 июня 1717 года 1* . С этого времени ведут свое начало франко-русские архитектурные связи. По существу их развитие представляет историю инфильтрации стилевых принципов классицизма (с учетом сменявших друг друга во Франции форм их интерпретации) в ментальность и художественную практику русских зодчих. Эволюция этих связей может быть представлена в виде перевернутой пирамиды, обращенной из прошлого в будущее. В ее вершине – эпоха Регентства, повлиявшая па стиль архитектуры петровского времени; в широком основании «пирамиды» – стиль ампир первой трети XIX столетия.

Среди иностранных мастеров, строивших в Петербурге и Москве в течение петровского времени французов было меньше, чем, например, швейцарцев из кантона Течино или шотландцев. Тем не менее ориентация на Францию в развитии идей архитектуры русского классицизма вполне закономерна.

Петр Великий, Елизавета Петровна, Екатерина Великая, Павел I и Александр I настойчиво пытались воплотить утопию идеального государства. В формировании этой утопии огромную роль играли мифы не только политические, но и архитектурные. И те, и другие возникали в результате знакомства с французской традицией.

Петра I поразили регулярность французских крепостей, созданных по системе маршала Вобапа, величие садов Версаля, совершенство отделки королевских дворцов. Царь захотел создать у себя «огород, не хуже версальского». Характерно, что он сравнивал свою столицу не с Парижем, а именно с Версалем. Это было естественно, поскольку в столичном пригороде, собственно, и располагалась резиденция французского правительства. Город с трехлучием главных улиц, дворец в окружении регулярного парка стали символом представлений Петра Великого об идеальном Петербурге и его окрестностях.

Впрочем, император еще до своего путешествия приложил усилия к поиску человека, способного воплотить па берегах Невы французские архитектурные идеи. Любопытно то, что, пожалуй, главную роль в выборе такого лица сыграли самые современные для того времени публикации о зодчестве и садах. Жан-Батист Александр Леблон скорее всего был приглашен в Россию именно благодаря своему трактату «Теория садового искусства», ставшему популярным во втором десятилетии XVIII века по всей Европе 2* . Вероятно, мастер преподнес свой труд царю, когда был представлен ему в Германии, на целебных водах в Пирмонте вблизи Ганновера. Петр I писал о нем: «…сей мастер из лучших и прямо диковинкою есть» 3* . Император рассчитывал привлечь Леблона прежде всего для улучшения садов Летнего дворца в столице и парков загородных ансамблей в пригородах. Хотя большинство замыслов французского мастера не было осуществлено, идеи, почерпнутые из его чертежей в императорских собраниях, повлияли на облик Стрельны и Петергофа.

Кроме того, при создании знаменитого генерального плана новой столицы России в духе идеальных городов, распланированных по принципам Вобана, Леблон создал художественную утопию будущего Петербурга. Так же, как и в замыслах Петра Великого, она была продумана в деталях с точки зрения устройства жизни города и его социальной стратиграфии. Однако взгляды архитектора и императора не совпали. Как ни странно, зодчий даже больше, чем Петр, придавал значение военной символике, предложив создать мощную и сложную систему укреплений, охватывающую столицу огромным овалом многочисленных «колючих» бастионов. Величие власти было в его проекте выражено тем, что основные проспекты устремлялись с четырех сторон к дворцу, который архитектор предполагал возвести на Васильевском острове. Не была забыта и коммерция – на плане Леблона был обозначен целый ряд гаваней для купеческих судов, складов товаров, гостиных дворов. Архитектор принял участие в создании образцовых проектов жилых домов, предназначенных для людей с различным достатком, для которых предполагалось выделить отдельные кварталы города.

2. Жан-Батист Леблон (1679-1719) Дворец в Стрельне. Фасад к морю Проект. 1717 Тушь, акварель, перо, кисть Государственный Эрмитаж

Несмотря на красоту идеи и великолепную графику, проект Леблона не мог понравиться Петру Великому, поскольку не соответствовал ни его представлениям о планировке новой столицы, ни уже сложившейся топографии раннего Петербурга. Царь имел в виду намного более простую схему регулярного поселения, как на его собственноручном плане «столичного города на острове Котлин» или в проекте застройки Васильевского острова, сделанного в соответствии с его мыслями Доменико Трезини.

По сравнению с изящными французскими проектами первых десятилетий XVIII века, времени возникновения рококо, работы Леблона для России кажутся чрезмерно строгими, монументальны ми и несколько «запаздывающими», на грани классицизма и барокко. Леблон недолго прожил в Петербурге. В 1718 году он умер от оспы. Однако благодаря французскому архитектору Россия познакомилась с европейским классицизмом в его самом рафинированном варианте. Пространственный размах и изысканность регулярных композиций Леблона содействовали формированию стиля русского императорского барокко. Цельность и строгие композиционные принципы елизаветинского барокко были близки идее планировочных композиций Леблона. Регулярность архитектуры русского барокко позволила впоследствии сравнительно легко перейти к собственно классицизму.

Исключительно важной представляется попытка Леблона вести все дворцовое строительство новой столицы согласно продуманному до мелочей цельному проекту. Без этого возникновение единого стиля оказывалось невозможным даже по чисто практическим причинам. Французский зодчий был озабочен не только созданием нового плана города, но и устройством девятнадцати мастерских, исполнявших все необходимые работы, включая отделку интерьеров и изготовление мебели 4* . Архитектор привез с собой выдающихся мастеров, среди которых – резчик Николя Пино 5* . Предложенная Леблоном система организации работ была принята впоследствии Никколо Микетти, а с 1730-х годов – Франческо Бартоломео Растрелли.

Возможно, нет ничего случайного в том, что величайший из зодчих России середины XVIII столетия Растрелли родился в Париже в семье итальянского скульптора и прожил во Франции первые полтора десятилетия своей жизни. После смерти Людовика XV его отец Карло Бартоломео одновременно с Леблоном поступил на службу к Петру Великому. Для Франческо Бартоломео Растрелли французские впечатления юности оставались важными всю жизнь. Сами планировочные принципы дворцов и парков Царского Села и Петергофа можно сопоставить с Версалем. Мощный талант Растрелли способствовал утверждению в русском зодчестве того единства стиля, который станет основой синтеза классицизма. Елизаветинское барокко с его версальскими реминисценциями обозначило общие пути русской и западноевропейской, прежде всего – французской школ. Не случайно, Жан-Батист Мишель Валлен-Деламот был приглашен в Россию еще при Елизавете Петровне, до наступления эпохи екатерининского Просвещения.

Граф Иван Иванович Шувалов хотел привлечь для строительства здания основанной по его инициативе императорской Академии художеств Жака-Франсуа Блонделя. Последний согласился исполнить необходимый проект, но для его осуществления рекомендовал Валлен-Деламота, своего двоюродного брата и помощника. Это, видимо, слегка разочаровало Шувалова. Потребовалась дополнительная рекомендация Жермена Суффло, чтобы Деламот смог приехать в Петербург и стать в 1759 году первым в России профессором архитектуры. Одновременно с Деламотом в педагогический штат Академии художеств вошли многие его соотечественники: скульптор Жилле, живописцы Лелоррен и Моро, мастер строительного дела парижанин Валуа 6* . В первые десятилетия своей истории Академия художеств ориентировалась преимущественно на изобразительное искусство и архитектуру Франции эпохи Просвещения. Установленная в Петербурге система преподавания, книги, по которым учились, образцы, к которым обращались, создавали для воспитанников Академии единую традицию восприятия и осмысления принципов французского искусства. Эта традиция стала фундаментом русского классицизма.

3. Жан-Батист Леблон (1679-1719) «Дворец воды», Стрельна Разрез, общий вид и план. Проект. 1717 Тушь, акварель, перо, кисть Государственный Эрмитаж

4. Николя Пино (1684-1754) Проект пяти деревянных панелей. 1718-1719 Графитный карандаш, сангина Государственный Эрмитаж

Символом новой архитектуры стало само здание Академии художеств в Петербурге. Именно оно в наибольшей степени свидетельствует об изменениях в государственной архитектурной политике начала царствования Екатерины Великой. Ж.-Б.-М.Валлен-Деламот и А.Ф.Кокоринов переделали пер- во-начальный проект Ж.-Ф.Блонделя. Внесенные изменения еще больше подчеркнули влияние идей французского неоклассицизма на образ резиденции петербургской Академии художеств. Младший современник Блонделя Валлен-Деламот вдохновился модными для Франции идеями мегаломании, воскрешавшей монументальные образы императорского Рима. Он значительно увеличил первоначальные размеры Академии, превратив прямоугольный корпус с ризалитами в сложный и грандиозный комплекс. Идеи мегаломании особенно ощутимы во внутреннем Круглом дворе Академии. Ассоциации с Древним Римом были бы, наверное, еще убедительнее, если бы Валлен-Деламот смог осуществить свой первоначальный проект, предполагающий вместо существующих пилястр колоннады гигантского ордера. Кроме этого сооружения – манифеста новой архитектуры – французский мастер создал множество построек самого различного назначения: знаменитые склады строевого леса российского флота – Новую Голландию, гостиный двор и церковь Св. Екатерины на Невском проспекте, дом графа И.Г.Чернышова. Каждое из этих зда- ний предполагало обращение к определенной традиции классицистического решения, будь то особняк, подобный парижскому отелю с парадным двором, или двухбашенная церковь с фасадом, напоминающим римские триумфальные арки. Проекты, сыгравшие столь значительную роль в становлении русского классицизма, были исполнены Валлен-Деламотом в середине 1760-х годов, но многие его здания достраивались уже после отъезда мастера во Францию в 1775 году.

Следующий этап русско-французских связей был связан с тем направлением в архитектуре классицизма, которое представлял Шарль де Вайи 7* . Как известно, в его мастерской в Париже учились сначала Василий Иванович Баженов, потом Иван Егорович Старов. Оба затем были в Риме и вернулись на родину – первый в 1765, другой в 1768 году. Возможно, что вскоре после них прибыл в Москву французский архитектор Николя Легран 8* . Все эти зодчие были привлечены воплотить замысел создания идеального архитектурного образа Российской империи, каким он представлялся Екатерине Великой в первой половине ее царствования 9* .

Императорская «социально-эстетическая утопия» новой России приобрела в годы царствования

Екатерины характер «наиболее глубокий, в наибольшей степени основанный на исследовании», как писала сама государыня о своей деятельности 10* . Законы Разума должны были преобразовать весь уклад жизни. Достаточно вспомнить одновременную разработку принципов использования земель в масштабах всего государства в ходе генерального межевания и перепланировку сети путей сообщения, включая новые типы мостов и покрытия дорог. Это делалось на основании принципов, разработанных инженерами парижской «Школа мостов и шоссе». Учрежденная в 1763 году Комиссия о каменном строении Санкт-Петербурга и Москвы за тридцать пять лет своей деятельности перепланировала около четырехсот городов – все административные центры Империи. В формировании принципов градостроительной деятельности ведущую роль сыграл Иван Старов, применивший идеи классицизма, воспринятые им во время учебы в Париже, к планировке поселений. Нужно сказать, что он исходил из абстрактных композиционных представлений, считаясь с особенностями местности, но не с традициями застройки. В этом Старов следовал рекомендациям Дени Дидро, высказанным Екатерине Великой во время их бесед в Петербурге. «Если бы по мановению волшебной палочки Вы, Ваше Императорское Величество, могли назавтра вместо дворцов… настроить множество домов, я все же повторил бы свой призыв: «Прокладывайте улицы» 11* .

5. Жак-Франсуа Блондель (1705~1774) Проект здания Академии художеств для Москвы. Фасад. 7 758

6. Жан-Батист-Мишель Валлен-Деламот (1729-1800) Проект Академии художеств. 1773 Фрагмент фасада

7. Шарль де Вайи (1730-1798) Павильон наук и искусств для Екатерины II Проект. 1773

В отличие от Старова, Баженов в своем грандиозном проекте перестройки Кремля и Никола Легран в первом проектном генеральном плане Москвы 1775 года исходили из утвердившегося во французской теории архитектуры представления об активном диалоге прошлого и современности, выраженного еще Фреаром де Шамбре 12* . Грандиозный дворец, модель которого была завершена Баженовым, должен окружать святыни и древности Кремля величественной, выдержанной в формах классицизма «рамой» 13* . Концентрические кольцевые пространства, заменившие по замыслам Леграна старинные укрепления системой площадей и бульваров, сохраняли историческую планировку Москвы и в то же время придавали новый характер структуре города. Следует отметить, что тот же Дени Дидро стремился направить внимание императрицы на преобразование древней столицы России. Он вообще не одобрял расположение центра власти в Петербурге. «Страна, в которой столица помещена на краю государства, похожа на животное, у которого сердце находилось бы па кончике пальца…» 14* .

Приехавшие из Франции или воспитанные в Париже архитекторы обращались в своем творчестве и к той типологии зданий, что была предложена еще Деламотом. Знаменитый дом Пашкова создан по образцу парижского отеля. По такому же образцу выстроен дворец в подмосковном Архангельском, возведенный по проекту де Герна. Старов попытался интерпретировать те же идеи в более камерном варианте, применяя их к сельскому дворянскому жилищу. Им были спроектированы дворцы в Богородицке и Бобриках. Однако в усадебном зодчестве России французская традиция причудливо сочеталась с традицией английского и итальянского палладианства.

Важное значение в развитии русского церковного зодчества второй половины XVIII столетия имело создание И.Е.Старовым Троицкого собора Алексан- дро-Невской лавры в Петербурге и участие Леграна в возведении московских церквей. Благодаря этому, а также в результате распространения в России идей, выраженных в трактатах аббатов Кордемуа и Ложье, увражах Неффоржа, идеальный образ храма, сложившийся в теории французской архитектуры, был дополнен традиционными пространственными схемами православных храмов. Такое соединение двух столь различных начал придало исключительно яркий характер церковным постройкам времени классицизма в России, особенно усадебным храмам 15* .

В 1773 году по инициативе самой императрицы во французскую Академию архитектуры было отправлено предложение разработать проект «римского дома», который представлял бы собой «резюме века Цезарей, Августов, Цицеронов и Меценатов…», «такого дома, в котором можно было поместить всех этих людей в одном лице» 16* . Очевидно, что Екатерина II желала увидеть сооружения, в которых были бы выражены вполне конкретные, основанные на цитировании известных памятников, черты классического идеала. Был отвергнут проект «Павильона Минервы», присланный де Вайи. Вероятно, императрица узрела в нем «старые, несносные аллегории». «Я выхватила листок из (увража – Д.Ш.) Клериссо, который показал мне квадратный дом в Ниме, и это вызвало у меня аппетит к Клериссо» 17* . Проект дворца в духе терм Диоклетиана, присланный в Петербург Ш.-Л.Клериссо, удовлетворил стилистические требования Екатерины II, но показался ей чрезмерно грандиозным. Тем не менее идеи Клериссо, использованные Ч.Камероном и Д.Кваренги, существенно повлияли на русскую архитектуру рубежа 1770-1780-х годов.

В последних крупных дворцах екатерининской эпохи, возведенных Старовым – Таврическом дворце князя Потемкина в Петербурге и ансамбле императорской резиденции на Неве Пелле ( не дошедшей до нас), русская архитектура максимально артикулирует монументальную тему Древнего Рима, столь существенную для всего европейского зодчества конца эпохи Просвещения. Двадцать четыре корпуса, входившие в ансамбль возведенного в 1784-1796 годах ансамбля Пеллы, были соединены длинными галереями и колоннадами. Именно в произведении Старова отражены идеи мегаломании, которая господствовала в проектах, представлявшихся в Париже перед самой революцией на конкурсы Римских премий и в произведениях «бумажной архитектуры» первых послереволюционных лет. Возможно, что при российском дворе стал известен замысел увеличения Версальского дворца, созданный Э.Булле, и Екатерине II захотелось использовать длинные колоннады, завершенные павильонами, предложенные в этом проекте 18* . Кажется, что в это время развитие франко-русских архитектурных связей достигло апогея. В России стали стремиться осуществить на практике те французские идеи, которые казались слишком радикальными в самой Франции.

Краткое правление Павла I ознаменовано романтическими строительными замыслами, такими, как создание Михайловского замка, наподобие Шантийи. При Александре I возродился интерес к проектам времен Екатерины Великой. В этом отношении утверждение нового императора, что «при мне все будет, как при бабушке», высказанное им наутро после убийства его отца заговорщиками, оказалось правдивым. А.Д.Захаров и Ж.-Ф.Тома де Томон продолжили то, что в своих последних работах начал И.Е.Старов. Символично, что К.-Н.Леду посвятил свой знаменитый трактат «Архитектура, рассмотренная с точки зрения нравов …», изданный через много лет после того, как он был написан, в 1804 году, «Александру Севера» – императору Александру I.

Не думаю, тем не менее, что творчество Леду заметно повлияло на русскую архитектуру первого десятилетия XIX века. Для людей этого времени оно относилось к эпохе до французской революции и ассоциировалось со вкусами «старого режима». Реальное влияние на русскую архитектуру оказывали увражи конкурсных проектов «Римских премий» Французской академии архитектуры, публиковавшиеся в начале XIX столетия. Так, Биржа, построенная Ж.-Ф.Тома де Томоном, свидетельствует об использовании последним опубликованного проекта биржи П.Бернара 19* . Многие другие работы Томона также свидетельствуют о том, что он использовал «язык» архитектуры «Римских премий» 20* . Ученик Шальгрена, Захаров руководствовался близкими идеями, однако следует согласиться с И.Э.Грабарем, считавшим, что «Томон перенес эти принципы из Франции целиком, совершенно в том виде, в котором они были там культивированы», а Захаров «сумел вдохнуть в них новую жизнь, и его искусство есть продолжение и завершение французского» 21* . Пожалуй, дело было в том, что создатель здания Адмиралтейства в Петербурге сумел соединить архитектурный размах проектов «Римских премий» с огромным опытом нового классицистического градостроительства, который из европейских стран того времени имела только Россия, перестроившая за полстолетия многие сотни поселений. Захаров создал не только здание, ставшее главным ориентиром Петербурга, по и серию проектов, формировавших образ столицы России как морского города. Именно в работах для Адмиралтейства мастер начал обращаться к тем приемам, которые создадут предпосылки развития нового стиля. В истории русского искусства он будет назван стилем ампир 22* .

8. Федор Яковлевич Алексеев (1755-1824) Стрелка Васильевского острова и Биржа Раскрашенная гравюра И.В. Чесского по рисунку М.И. Шотошникова. 1817

9. Жан Тома де Томон (1760-1813) Проект памятника- мавзолея Павлу I в Павловске. 1805-1808 Фасад HИM РАХ

Русский ампир чаще всего связывают с влиянием искусства империи Наполеона I. Такое впечатление скорее обманчиво, по крайней мере, в архитектуре. Мастера, активно работавшие в этом стиле, были в большей степени связаны с итальянской и британской традициями. К ним относятся Карло Росси и Осип Бове, а также строительный клан Жилярди и Адамини, поддерживавший тесные контакты с родной итальянской Швейцарией, и шотландцы Уильям Гесте и Адам Менелас. Для позднего классицизма определяющими были контакты с германским зодчеством. В Петербурге строили Карл Шин- кель и Лео фон Кленце. Впрочем, конечно, и в это время нельзя отрицать влияние французской школы: Персье и Фонтэна, Шальгрена и Дюрана. Их творчество по-разному воспринималось Петербургом и Москвой. В северной столице параллели угадываются в величественных ансамблях Росси и монументальных, грандиозных сооружениях Монферрана. В Москве сказывалось влияние французской строительной промышленности. Еще в конце XVTII века в декорации дворцов использовалось огромное число предметов и архитектурных деталей, привезенных из Парижа. Как пример можно привести Останкинский дворец графов Шереметевых. Именно благодаря модным во Франции конца XVIII – первой четверти XIX столетий декоративным мотивам, используемым при массовом возведении небольших особняков после пожара 1812 года, московский ампир приобрел свой образ, камерный и одновременно репрезентативный.

Во второй трети XIX века связи русского зодчества с архитектурой французского классицизма прерываются, чтобы уступить место многосоставному стилю эпохи историзма. В заключение отметим нарастание интенсивности франко-русских архитектурных контактов на протяжении всего восемнадцатого века: от эпохи Петра Великого до времени наполеоновских войн. Во многом благодаря долгой инфильтрации идей французского классицизма русское зодчество стало развиваться в европейском контексте.

Примечания

1* Дидро Д. Сочинения. T. X. М., 1947, с. 530.

2* Leblond J.-B.-A. Theorie de l'Art, des Jardens. Paris, 1709.

3* Цит. по: Калязина H.. Калязин E. Жан Леблон // Зодчие Санкт-Петербурга. XVIII век. Спб., 1997, с. 75.

4* Виппер Б. Архитектура русского барокко. М., 1978, с. 49.

5* Рош Д. Рисунки Николая Пино, предназначенные для. России // Старые годы, 1913, май, с. 3-21.

6* Петров П. Сборник материалов для истории Императорской академии художеств. Ч. I, СПб., 1878, с. 4-7.

7* Mosser M., Rabreau D. Charles de Wailly. Paris, 1979.

8* Клименко Ю. Творчество архитектора Н.Леграна. Диссертация на соискание ученой степени кандидата архитектуры. М., МАРШ, 2000.

9* Швидковский Д. К вопросу о концепции жизненной среды в русских дворцово-парковых ансамблях эпохи Просвещения. // Випперовские чтения. Сборник ГМИИ им. А.С.Пушкина. Вып. XXIII. М., 1990.

10* Сборник Императорского русского исторического общества, T. XXIII. СПб., 1878, с. 99.

11* Дидро Д. Указ ст., с. 205.

12* Freart de Chambray R. Parallиle de l'architecture antique et de la moderne. Paris, 1650. Впоследствии его идеи повторялись многими теоретиками и превратились в важные принципы архитектуры классицизма. См.: Perrault Ch. Parallиle des Anciens et des Modernes. Paris, 1688; Viel de Saint-Maux J.-L. Lettres sur l'Architecture des Anciens et celle des Modernes. Paris, 1787.

13* Shvidkovsky D. Die Baustelle einer Utopie // Katharina die Grosse. Kassel, 1997.

14* Дидро Д. Указ соч., с. 192.

15* Путятин И. Архитектура русских усадебных церквей в эпоху классицизма. Диссертация, на соискание ученой степени кандидата архитектуры. М., МАРХИ, 1998.

16* Шевченко В. Архитектурные проекты для России // Архитектор Екатерины Великой Шарль-Луи Клериссо. Спб., 1997, с. 74-84; Shvidkovsky D. The Empress and the Architect. New Haven and London, 1997, p. 45~67.

17* ИРИО, T. XXIII…, c. 156.

18* Perouse de Montclos J.-M. Etienne-Louis Boullйe. Paris, 1994, p. 102-103.

19* Grand prix d 'architecture. Paris, 1806, pl. 4.

20* Грабарь И. Ранний александровский классицизм и его французские источники // Грабарь И. О русской архитектуре. М., 1969, с. 298-308.

21* Там. же, с. 309.

22* Гримм Г. Архитектор Андреян Захаров. М., 1940, с. 41-46.

1. Жан-Батист-Мишель Валлен-Деламот (1729-1800) Здание Академии художеств в Петербурге. 1764~1788 Фотография

До приезда в Россию: Валлен-Деламот и конкурс на проект площади Людовика ХV

Ольга Медведкова

Во второй половине XVIII века в Санкт-Петербурге работал всего один выдающийся французский архитектор – Жан-Батист-Мишель Валлен-Деламот (1729-1800). Если писать историю французской архитектуры в России, беря в расчет лишь архитекторов, которые там физически присутствовали – что, впрочем, было бы не вполне верно, ибо не позволило бы понять внутренний сюжет этой истории, – то Валлен-Деламот займет место между Леблоном, с одной стороны, и архитекторами начала XIX века Тома де Томоном и Огюстом де Монферраном, с другой. Однако, в отличие от этих архитекторов- практиков, Валлен-Деламот был еще и педагогом, первым в России профессором архитектуры; и большинство русских архитекторов конца XVIII века в Петербурге были его учениками в Академии художеств. Поэтому его роль в становлении русской архитектуры не подлежит сомнению, о чем не раз писали историки русской архитектуры, как русские, так и французские 1* . В то же время ни те, ни другие никогда всерьез не занимались изучением того периода жизни Валлена-Деламота, который предшествовал его отъезду в Россию. Между тем архитектор покинул Францию в 1759 году, в тридцатилетнем возрасте, уже накопив некоторый профессиональный опыт. От этого периода осталось мало следов, но следы эти особенно драгоценны, потому что в жизни художников-«путешественников», благодаря которым совершаются культурные «трансферы»2* , период, предшествующий перемещению в пространстве, важен чрезвычайно; не зная его, невозможно понять те трансформации, которые претерпевает творчество «путешественника» в чужой стране, под давлением новых климатических, культурных и социальных условий.

Цель нашей статьи – исправить небольшую ошибку, которую совершали все, кто писал о Валлене-Деламоте; все эти исследователи были убеждены, что до отъезда в Россию Валлен-Деламот принял участие в конкурсе на лучший проект площади Людовика XV. Для того, чтобы выяснить, правда ли это, нам пришлось прочесть некоторое количество документов, как опубликованных, так и неизданных, хранящихся в Национальном архиве Франции. Выводы, к которым позволяют прийти эти документы, представляют, как нам кажется, определенный интерес.

Впрочем, прежде чем перейти непосредственно к сути дела, напомним несколько фактов, важных для нашего сюжета. Жан-Батист-Мишель Валлен- Деламот принадлежал к прославленному роду Блонд елей, давшему Франции немалое число архитекторов. Он приходился племянником архитектору Жану-Франсуа Блонделю, так называемому Франсуа II (1683-1756) 3* , и кузеном Жаку-Франсуа Блонделю (1705-1774), ученику предыдущего. У кого из них учился Валлен-Деламот, точно не известно. Луи Рео считал Валлена-Деламота учеником Блонделя-дяди, однако основывал он свой вывод на одиом-единственном письме архитектора, весьма туманном и, в сущности, ничего определенного на этот счет не сообщающем 4* . Точно известно лишь одно: в конце 1740-х годов Валлен-Деламот изучал искусство архитектуры в Париже. В это время Жан- Франсуа Блондель, закончив возведение консульского дворца в Руане, занял должность королевского уполномоченного по строительству в Королевской военной школе. Одновременно он был членом Академии архитектуры. А Жак-Франсуа Блондель, который был на двадцать четыре года старше Валлена-Деламота, начал в то же самое время преподавать в собственной архитектурной школе 5* . Даже если Валлен-Деламот и не входил в число прямых учеников Жака-Франсуа Блонделя, есть основания предположить, что идеи этого архитектора оказали известное влияние на его кузена 6* .

Окончив учебу в Париже в 1750 году, Валлен-Деламот отправился в Рим в качестве экстерна Французской академии. Экстерном он стал потому, что ему не удалось получить первую премию, которая давала право сделаться королевским пансионером. По всей вероятности, возможностью поехать в Рим и поселиться во дворце Манчини Валлен-Деламот был обязан личному покровительству маркиза де Вандьера (1727-1781) – брата маркизы де Помпадур, будущего маркиза де Мариньи и будущего генерального директора Королевских построек (1751-1773) 7* . В 1750 году де Вандьер сам находился в Италии: в 1749-1751 годах он изучал там изящные искусства под руководством трех человек: Суфло, аббата Ле Блана и Кошена. Одной из целей путешествия было обследование итальянских площадей 8* .

Валлен-Деламот провел в Риме два года; одновременно с ним там находились скульптор Жилле и художник Лагрене-старший: с обоими ему предстояло позже встретиться в санкт-петербургской Академии. От римского периода жизни архитектора осталось несколько писем, проливающих свет на положение, занимаемое им в римской Французской академии, и на его тогдашние занятия. Мы узнаем, в частности, что он не получал достаточной денежной помощи от своих родителей 9* . Узнаем мы также, что во время своего пребывания в Риме он по личной просьбе Мариньи 10* делал зарисовки и замеры дворца Манчини на Корсо 11* . На наш взгляд, рисунок фасада дворца, сохранившийся в парижском Национальном архиве, может быть атрибутирован Валлену-Деламоту 12* .

29 марта 1752 года Валлен-Деламот послал Мариньи письмо с просьбой разрешить ему отправиться в путешествие по Италии и предоставить для этой цели рекомендательные письма: «Поскольку желаю я, как то мне и надлежит, быть достойным Ваших милостей с каждым днем все более, то предполагаю, прежде чем покинуть Италию, продолжить труды свои изучением прославленных памятников, кои наши учителя, и в первую голову Палладио, Скамоции и прочие воздвигнули во Флоренции, Турине и прочих городах, куда на сей предмет должен я отправиться, но, не зная лично умелых художников и особ могущественных, кои могли бы мне доступ к вольному осмотру сих шедевров облегчить, ибо сам я никому не известен и живу одиноко, умоляю Вас, сударь, почтить меня вашим покровительством и несколькими рекомендательными письмами в те города, кои проезжать мне придется, дабы мог я сии преимущества обрести; знаю я, сколько пользы принесет мне сие покровительство и какими выгодами оно для меня обернется, и счастлив буду его заслужить» 13* .

Итак, процитированное письмо позволяет сделать вывод, что юный французский архитектор питал истинную страсть к Палладио и его последователю Скамоции, что было совсем нехарактерно для пансионеров Французской академии в Риме и вообще для французских архитекторов того времени 14* . В самом деле, ученики школы Блонделя располагали всего двумя скверными изданиями Палладио. Чтобы исправить положение, Блондель приобрел для них издание Палладио, «исправленное» Джакомо Леони 15* . Среди пансионеров Французской академии интерес к трудам Палладио возник несколькими годами позже, после того, как в Рим приехали Пейр, Моро, де Вайи и принялись, по примеру Палладио, изучать римские термы. В этом контексте «преждевременный» интерес Валлена-Деламота к Палладио особенно важен.

В ответ на просьбы не только самого Валлена- Деламота, но и его отца, Мариньи все-таки прислал молодому архитектору необходимые рекомендательные письма, и тот смог отправиться в путешествие по Италии.

По возвращении во Францию (в конце 1752 или в начале 1753 года) Валлен-Деламот обосновался в Париже и до 1756 года, когда дядя его скончался, работал под началом последнего. Поскольку первой премии он не получил, то и не претендовал на членство в Академии архитектуры, хотя его включили в число своих членов академии Флоренции и Болоньи. Среди редких следов деятельности Валлена-Деламота во Франции – описание проекта площади Людовика XV, опубликованное в июне 1754 года в «Меркюр де Франс» 16* .

Планы и модель ансамбля площади, которые архитектор описывает в своей статье, не сохранились 17* . Но по описанию мы можем восстановить общую концепцию проекта. По словам самого архитектора, он стремился проектировать весь ансамбль, исходя из двух точек, откуда открывался бы наиболее удачный вид на статую Людовика XV в центре площади.

«Решившись воздвигнуть конную статую Его Величеству посреди эспланады Разводного моста, на линии, перпендикулярной дворцу Тюильри, г-н де ла Мот, дабы одолеть трудности, препятствующие возведению в сем месте, с соблюдением симметрии и изящества, зданий, могущих восславить величие и могущество Государя нашего, особливое тщание употребил на то, чтобы не испортить восхитительный вид, открывающийся с сей эспланады на Елисейские поля и Аллею королевы; для сей цели автор, оставив вход в Тюильри через разводной мост в прежнем своем виде, воздвигает большую триумфальную арку коринфского ордера, четырех футов в диаметре, при входе в Аллею королевы, и тот же ордер пускает он в ход в постройках, площадь опоясывающих и к ней прилегающих, о коих речь впереди, а по другую сторону площади, также напротив разводного моста, вторую, подобную же арку воздвигает и оттуда аллею разбивает, аллее королевы подобную. Первую из сих триумфальных арок увенчивает он Богом Марсом, с атрибутами и трофеями войны и победы; вторую же – Аполлоном в обществе двух Гениев, изобразить призванным Мир и Искусства, благодаря ему процветающие. С каждохг стороны, не нарушая сего архитектурного порядка, выстраивает автор двумя полукружьями два ряда зданий с галереями меньшей высоты, каковые галереи можно оставить открытыми с одной или другой стороны, либо же здания на месте половины их выстроить. Два эти полукружия, протянувшись до Елисейских полей, ограничивают площадь с этой стороны» 18* .

Итак, взяв за первую точку отсчета вход в Тюильри, архитектор предусматривает симметрическую застройку противоположного края площади, со стороны Елисейских полей, которая, со своими тремя аллеями, образующими род трезубца, и круглыми галереями, напоминает о версальском «трезубце» или о Пьяцца дель Пополо в Риме.

Другая точка отсчета располагается на противоположном берегу Сены: «Не менее важна напротив, на другом берегу реки, точка зрения, откуда вид на конную статую открывался бы нисколько не худший, а из-за близости входа в Тюильри не могла она установлена быть на бульваре [,..]» 19* . Иначе говоря, архитектор структурирует проектируемый им ансамбль, принимая в расчет самые отдаленные перспективы и осмысляя пространство в зависимости от «точек обзора». Именно эта новая точка зрения заставляет Валлена-Деламота создавать композицию второго «фасада» площади, напротив Сены, выстраивая на одной линии будущий мост через реку, статую короля, церковь Мадлен в перспективе, новую улицу, которая будет к ней проложена, и два ряда зданий по обеим ее сторонам. В оформлении двух зданий, выходящих на площадь, а равно и церкви, Валлен-Деламот использует тот же коринфский ордер, что и во всем ансамбле. Ордер этот соответствует величию королевской площади. Однако церкви надлежит большее придать величие, нежели прочим зданиям. Чтобы сообщить ей это необходимое величие и украсить ее как можно богаче, архитектор освобождает пространство вокруг нее и удлиняет дистанцию, необходимую для обзора. «Дабы больший блеск придать новой церкви Мадлен, коей архитектура отвечает архитектуре площади, а равно и выразить превосходство сего священного здания надо всеми прочими, увеличил автор диаметр колонны на один фут, а дабы еще сильнее приукрасить главный вход в сию церковь и новую улицу, к ней ведущую, сделать просторной и для движения открытой, устроил он против ее портала перекресток овальной формы, каковой при необходимости расчищен быть может» 20* . Таким образом, «архитектурный образ» создается посредством расчищения пространства.

Наконец, для третьего «фасада» площади, располагающегося со стороны Тюильри, предлагалось не менее интересное решение: «Надлежало придать площади регулярную форму, между тем по краю ее, со стороны реки, зданий возвести невозможно; для сего и предложил автор, как то и следует из его описания, тюильрийские рвы продолжить параллельно двум триумфальным аркам, которые напротив них возведены со стороны Елисейских полей, и в них водоемы с фонтанами оборудовать, которые вместе с двумя фигурами славы на разводном мосту вход в Тюильри бы обозначали, а сохранив остатки рвов, укрепить их балюстрадами, коих оконечности украсить группами скульптур» 21* .

Главная особенность проекта Валлена-Деламота – величественный и торжественный стиль его архитектуры, которым он, по всей вероятности, обязан своему пребыванию в Италии. Отзвуки итальянской традиции ощущаются в двух триумфальных арках, в полукружиях галерей, в овальной площади, фонтанах, изобилии скульптур и активнейшем использовании коринфского ордера. При этом видение города у Валлена-Деламота крайне свободное: охотно прибегая к оптическим эффектам, он не боится открытых пространств и учитывает самые отдаленные точки обзора, откуда его творение было бы видно в самом выгодном свете. На наш взгляд, эта чрезвычайная открытость пространства и подчеркнутое внимание к удаленным точкам обзора – плод если не сотрудничества, то, по крайней мере, общения с Мариньи. Для того, чтобы обосновать это предположение, нам придется кратко остановиться на истории конкурса на проект площади Людовика XV 22* .

2. Александр Ноэль Площадь Людовика XV Вид с левого берега Сены Фрагмент

3. К.-Ф.Сабат Академия художеств со стороны Невы. 1820-е Цветная автолитография

Как известно, первый конкурс на проект площади, в центре которой предполагалось установить статую Людовика XV работы Бушардона, был объявлен в 1748 году; местоположение этой площади в городе в тот момент еще не было определено; из предложенных 150 проектов ни один не получил одобрения. Тем не менее конкурс стал важным этапом в истории архитектуры, поскольку у публики он вызвал беспрецедентный интерес. Среди авторов проектов были не только архитекторы, но также врач, инженер, священник и просто любитель изящных искусств 23* . Планы площадей и их описания представляют собой богатейший источник для изучения того, как общество середины XVIII века воспринимало градостроительство. Например, все авторы многочисленных проектов сходятся на том, что в Париже нет по-настоящему величественной площади. Все площади, которые к тому моменту уже существовали – Королевская площадь, площадь Побед, Вандомская площадь, – кажутся им чересчур замкнутыми, похожими на внутренний двор монастыря; такие площади видны лишь тому, кто по ним проезжает24* . Мечтают же все об открытой площади, которую было бы видно издали, которая бы притягивала к себе взоры. В этом случае почти неизбежны ссылки на Италию и прежде всего на площадь Святого Петра в Риме. Она служила почти каноническим образом величественной площади, которая, с одной стороны, окружена не зданиями, но колоннадами «в античном стиле», а с другой – спроектирована в расчете на многочисленные точки обзора 25* . Через итальянские мотивы в проекты входит античная тема, особенно очевидная в одном из трех проектов Боффрана, который окружил новую королевскую площадь торговыми площадями, задуманными по образцу римских рынков и форумов.

Если, однако, Бернини мыслил свою площадь как большую театральную залу, из любого конца которой зрители могли бы видеть папу, дающего свое благословение urbi et orbi, то королевская площадь в Париже сама должна была быть видна отовсюду, иначе говоря, должна была превратиться в театральную сцену.

Между тем, как очень быстро поняли авторы некоторых проектов, для создания площади, «которая поражала бы взор издали» 26* , необходимо расчищать пространство, а значит, не столько строить, сколько ломать 27* . У многих такой подход вызывал реакцию сугубо негативную: «Не должно ради дурно понятого величия резать по-живому и сносить восьмую часть города ради того, чтобы пустое место украшать; а ведь зачастую так-то именно и поступают; набрасывают план, пленяются ложным блеском, начинают ломать и в конце концов причиняют великий ущерб обывателям, ничего не сотворив. Одним словом, ежели правительство, утомленное подобными предложениями, не возьмет свои меры предосторожности, архитекторы весь город разрушат…» 28* . Иначе говоря, в 1748 году разрушение воспринимается как новый градостроительный прием, который у одних вызывает восторг, а у других – ужас.

Король, устрашившись то ли расходов, то ли разрушений, которые требовалось произвести в городе, то ли возможных интриг и спекуляций 29* , отверг все проекты, предложенные на конкурс, и отвел для статуи находившийся в его собственности пустырь, который располагался, по тогдашним меркам, на окраине Парижа, между разводным мостом Тюильри и Елисейскими полями. Выбор этот при всей практичности сулил архитекторам немалые сложности, именно в силу величины пустого пространства, для Парижа совершенно нехарактерной. Один из первых проектов, предложенных для застройки пустыря, принадлежал Сервандони и представлял собой огромный закрытый амфитеатр с четырьми входами, роль которых исполняли четыре триумфальные арки; по всей вероятности, Сервандони ориентировался на замысел площади между Лувром и дворцом Тюильри, принадлежавший Бернини 30* .

В январе-мае 1753 года был объявлен второй конкурс на проект площади, на которой предстояло воздвигнуть королевскую статую; на сей раз организацию конкурса взял на себя Мариньи. К участию в нем допускались исключительно члены Академии архитектуры; проектов было подано девятнадцать; нам известны имена всех их авторов 31* , однако из проектов сохранился только один, принадлежавший Габриелю, которому в конце концов Людовик XV и доверил дело. Участникам конкурса надлежало соблюсти единственное обязательное условие – не нарушать прямую перспективу, продолжающую главную аллею Тюильри, на оси которой предполагалось воздвигнуть статую 32* .

Король остановил свой выбор на проекте своего главного архитектора, однако Мариньи, который, по его собственным словам, судил проекты исходя из тех познаний, которые он приобрел во время путешествия по Италии, а также и по возвращении оттуда 33* , был не вполне удовлетворен проектом Габриеля. В докладе королю, излагая свое мнение о каждом проекте, Мариньи утверждал, что Габриель напрасно нарушает связь между Тюильри и Елисейскими полями и закрывает площадь со стороны реки 34* . Среди других упреков, которые Мариньи адресует архитекторам-академикам, следует назвать несоблюдение пропорций («площадь чересчур велика»), излишнюю теоретичность проектов («такую площадь, коя на бумаге начертана, на земле не начертишь»), наконец, отсутствие важных точек обзора, а главное, такой точки, откуда открывался бы вид на сад Тюильри («что за варварство со стороны автора – разрушить полностью кусок сада, красивейшего в Европе»).

Хотя Мариньи находит более привлекательными, чем другие, проекты Боффрана, Мансара и Суфло, все же ни один из предложенных планов не кажется ему вполне удовлетворительным: «Из рассмотрения всех этих проектов следует, что ни один из них одобрен быть не может и что архитекторы сии, люди по преимуществу весьма умелые, преуспеть хотя и старались, но тщетно. Разумеется, употребили они к тому весь свой гений. Все, однако же, потерпели неудачу, ибо устроить площадь на участке, для того отведенном, оказалось для них задачей непосильной…» 35* . Вместо того, чтобы проектировать «то, что именовать уговорились Площадью», архитекторы, по мнению Мариньи, предлагают выстроить то плацдарм, то эспланаду, то целый закрытый городской квартал, то сад. Впрочем, совершенно невозможно понять, что хочет «именовать Площадью» сам Мариньи, поскольку никаких объяснений на этот счет он не дает. В конечном счете читатель его доклада ощущает некоторую пустоту и теряется в ней. По-видимому, то, что собираются устроить в Париже вокруг статуи Людовика XV, еще не имеет имени. Требуется устроить открытую площадь, видную издалека, доступную взору всех и в первую очередь чужестранцев. Итак, главная задача – чтобы площадь была всем видна. Однако для архитекторов такая задача бедна смыслом. Не располагайся в этом месте вход в Тюильри, который в ту эпоху воспринимается не столько прагматически – как вход в королевскую резиденцию, сколько эстетически и мемориально, – задача вообще лишилась бы всякого смысла, ибо иметь дело предстояло с пустотой. Между тем вход в Тюильри напоминает об эпохе Людовика XIV – эпохе великого национального стиля, которую хотели бы возродить Вольтер 36* и Л а Фон де Сент-Йенн 37* . Примечательно, что авторы некоторых из проектов, отправленных на конкурс 1748 года, предполагали разбить площадь Людовика XV напротив колоннады Лувра, построенной Перро, которую Ла Фон де Сент-Йенн называет «прекраснейшим из всех архитектурных созданий, какие измыслил когда-либо ум человеческий» 38* .

4. Жак-Анж Габриель (1698~1782) Проект площади Людовика XV и королевской улицы. 1753 Гравюра

5. Расположение будущей площади Людовика XV. 1 739 Деталь так называемого «Плана Тюрго» Гравюра

В предуведомлении к своей книге он объясняет плачевное состояние, в котором пребывает архитектура Лувра, презрением к отечеству и безразличием нации 39* . Несколько лет спустя расчистка колоннады будет вестись под покровительством Мариньи и под руководством Суфло. Что же касается площади Людовика XV, то здесь главное, по мнению Мариньи, заключается «не только в том, чтобы сберечь прекрасную гармонию между Тюильри и Полями Елисейскими, но и в том, чтобы сей драгоценный кусок города еще и приукрасить» 40* .

В конце доклада Мариньи сам берется за роль архитектора и предлагает свое собственное решение. «В сей связи да позволено мне будет предложить решение, кажущееся мне весьма простым. Улицу Доброй Трески продолжить вдоль Бульвара. Между этими параллелями поручить городу возвести два особняка сходного вида. Елисейские Поля засадить деревьями заново до Малой Аллеи, коей в подражание устроить как будто бы начало аллеи. Довершить правую часть рвов Тюильри. На эспланаде оборудовать мостовые, необходимые для всякого движения. Между сими мостовыми насадить газоны, а вдоль них пустить зеленые ограды. В начале Елисейских Полей устроить круглый ров с каменной балюстрадой у основания. При двух входах в Малые Аллеи устроить решетки с постовыми будками, кои украсить» 41* . Решение, предложенное Мариньи, самое аскетическое из всех; Мариньи работает с пустотой, отражающей пустоту значений, с которой столкнулась архитектура. Однако, утратив до какой-то степени смысл своего существования, архитектура получала в обмен дар манипулировать пространством посредством намеков, перекрестья точек зрения, отсылок к отдаленнейшим ориентирам.

Статья Валлена-Деламота с описанием его проекта вышла в июне 1754 года, иначе говоря, через год после представления проектов на конкурс. Поскольку Валлен-Деламот не был членом Академии архитектуры, он не мог участвовать в официальном конкурсе. Поэтому он предложил свой, альтернативный, вариант независимо от конкурса, представившись членом Флорентийской и Болонской академий. В июне 1754 года конкурс уже год как был завершен, но Габриель продолжал работать над своим проектом: его окончательный вариант, более близкий к идее Мариньи и открывавший площади выход к Сене, был одобрен королем лишь в декабре 1755 года.

Разумеется, нельзя утверждать, что Валлен-Дела- мот надеялся занять место Габриеля. Зная о всех перипетиях конкурса от Блонделя или даже напрямую от Мариньи, он, по всей вероятности, стремился лишь к одному – предложив проект открытой площади, любезный сердцу его покровителя Мариньи, связать свое имя с большими королевскими стройками. В самом деле, начало статьи Валлена-Деламота выглядит прямым ответом на требования, изложенные в докладе Мариньи. Кстати, фамилия архитектора фигурирует в тогдашних французских публикациях именно в связи с площадью Людовика XV, хотя его проект этой площади в них не упоминается. В сочинении Пьера Патта «Памятники, возведенные во Франции во славу Людовика XV», вышедшем в 1765 году, через шесть лет после приезда Валлена-Деламота в Санкт-Петербург, сказано: «Побывайте в России, Пруссии, Дании, Вюртем- берге, Пфальце, Баварии, Испании, Португалии и Италии, повсюду на самых высоких постах обнаружите вы архитекторов французских». А в примечании Патт уточняет: «В Петербурге главный архитектор – г-н де ла Мот, в Берлине – г-н де Гре, в Копенгагене – г-н Жарден, в Мюнхене – г-н Кювильес, и так далее» 42* .

В 1756 году, в год смерти Жана-Франсуа Блонделя, новосозданная Российская Академия художеств заказала проект ее здания Жаку-Франсуа Блонделю. В то же самое время основатель Академии Иван Шувалов искал во Франции преподавателя архитектуры для нового заведения; возможно, кандидатуру Валлена-Деламота подсказали ему Блондель или Суфло, а Мариньи подтвердил правильность выбора, о чем сам Валлен-Деламот упомянул в письме к Мариньи от 12 апреля 1773 года: «Сударь, после смерти моего дяди, г-на Франсуа Блонделя, королевского архитектора, скончавшегося в Королевской военной школе, оказался я без места и без занятия выгодного, а посему воспользовался случаем отправиться в 1759 году в Россию, где в мастерах разных художеств имелась большая нужда. Представился я туда под Вашим покровительством и по рекомендации г-на Суфло и прочих достойных особ; посему заключил я договор с г-ном графом Бестужевым, послом российским, в ту пору во Франции находившимся. Имел я честь, как о том Вам должно быть памятно, оповестить вас о сем договоре перед отъездом» 43* .

6. Жан-Батист-Мишель Валлен-Деламот (1729-1800) Фасад дворца Манчини на Корсо Рисунок Национальный архив, Париж Публикуется впервые

Итак, 19 июня 1759 года архитектор подписал контракт с русским послом Бестужевым. 8 сентября он представился Шувалову в Петербурге и приступил к исполнению обязанностей профессора Академии. Исключая два отпуска, проведенных во Франции – с августа 1766 по март 1767 года и с января по сентябрь 1775 года, – он прожил в российской столице шестнадцать лет – с сентября 1759 по декабрь 1775 года; так долго в России не оставался ни один французский архитектор.

Знание подробностей итальянского и французского периодов жизни Валлена-Деламота, прежде всего его интереса к Палладио во время пребывания в Риме, позволяет нам более точно интерпретировать его русское творчество. На наш взгляд, только с учетом палладианских симпатий Валлена- Деламота можно по-настоящему понять такие его создания, как Новая Голландия или Гостиный Двор.

Эпизод с конкурсом на проект площади Людовика XV в Париже, который, как мы видели, в определенном смысле окончился «впустую», выглядит предвестием тех проектов, которые Валлен-Деламот и позднее его русские ученики воплощали на практике в Петербурге, где не было недостатка в огромных пустых пространствах и отдаленных точках обзора (например, с другого берега широкой Невы). О том, каким образом архитектор решал связанные с этим проблемы, можно судить по зданию Малого Эрмитажа и, в особенности, по Академии художеств, фасад которой выходит на Неву. Нельзя ли считать конкурс на лучший проект площади Людовика XV, в котором Валлен-Деламот не участвовал, но с которым он связал свое имя и свой талант, чем-то вроде «генеральной репетиции», подготовки к осуществлению позднейших петербургских построек? Именно на эту мысль наводит знакомство с его маленькой статьей из «Меркюр де Франс».

Перевод с французского Веры Милъчиной Перевод авторизирован

Примечания

1* Первым, кто занялся исследованием творчества Валлена-Деламота, был француз Луи Рео: Reau L. Un grand architecte fransais en Russie: Vallin de la Mothe // Architecte, 25 juin 1922, Vol. 35, № 12, p. 173~180; Reau L. Histoire de l'expansion de l'art fransais moderne. Le monde slave et l'Orient. Paris, 1924, p. 119-125. В статье 1922 года Рео предположил, что бумаги Валлена-Деламота хранятся скорее всего в Ангулеме, где он провел последние годы жизни. Архив архитектора в самом деле обнаружился в Ангулеме; его нашел Борис Лосский; см.: Lossky В. Loeuvre de Larchitecte Jean-Baptiste-Michel Vallin de la Mothe а travers les collections de la S.A.H.C. // Bulletins et memoires de la Societe arche ologique et historique de la Charente, 1988, p. 257-271; Ici. En attendant la premiиre monographie de Jean-Baptiste Vallin de la Mothe // Gazette des Beaux-Arts, 1988, mai-juin, p. 293~304; Id. Dessins et manuscrits de J.-В.Michel Vallin de la Mothe dans les collections fransaises // Bulletin de la Societe de l'Histoire de l'Art fransais, 1989, p. 119-129. Покойный Борис Лосский оказал, мне неоценимую помощь, предоставив документы из ангулемского архива Валлена-Деламота. Планы и рисунки, найденные Лосским в Ангулеме, относятся, как раз к петербургскому периоду эюизъси Валлена-Деламота. На основе этих документов Лосский и его петербургский коллега. Валерий Шуйский смогли атрибутировать Валлену-Деламоту несколько новых построек; см.: Шуйский В. Жан-Батист Мигиель Валлен-Деламот // Зодчие Санкт-Петербурга. XVIII век. СПб., 1997, с. 325-378. См. так же о Валлене-Деламоте: Яремич С. Русская академическая художественная школа в XVIII веке. М., 1934, с. 143-173. Две статьи Валлену-Деламоту посвятил Игорь Грабарь в обоих изданиях «Истории русского искусства», выходивших под его редакцией (1913, 1961). Наконец, А.Ф.Крашенинников защитил в 1964 году диссертацию на тему «Кокоринов и Деламот – первые зодчие эпохи классицизма в России»; Крашенинникому принадлежат также статьи, посвященные зданию Академии изящных искусств в Петербурге. См. также мою статью: Medvedkova О. Catherine II et Larchitecture а la fransaise: le cas de Vallin de la Mothe // Catherine II et. l'Europe. Sous la dir. d'Anita Davidenkova. Paris, 1995, p. 35~44 (в этой работе сделана попытка. интерпретировать постройки, возведенные Валленом- Деламотом в России, с помощью архитектурных теорий его кузена Блонделя). Этому архитектору посвящена также одна глава в моей докторской диссертации о французской архитектуре в России в XVIII веке, защищенной в 2000 году в Высшей школе социальных наук (научный руководитель Жак Ревель). Пользуюсь случаем выразить сердечную признательность Веронике Шильц за внимательное чтение этой работы и за все ее советы.

2* Мы используем термин «трансферы» в том значении, какое вкладывают в него Мишель Эспань и Михаэль Вернер; см., напр.: Espagne M., Werner M. La construction d'une reference culturelle allemande en France. Genuse et histoire (1750-1814) // Annales ESC, 1987, juillet-aoыt, № 4, p. 969-992.

3* Жана-Франсуа Блонделя часто путали с гораздо более знаменитым Жаком-Франсуа. См. : Lejeaux J. Jean-Francois Blondel, architecte (1663-1756) // LArchitecture, Vol. XL, № 11, p. 395-400.

4* Речь идет о письме из Петербурга, которое Валлен-Деламот 12 апреля 1773 года отправил маркизу де Мариньи; оно хранится в Национальном архиве (Arhives Nationales. 0/1/1912) и было впервые опубликовано Луи Рео (Op. cit, р. 178). Валлен- Деламот упоминает в нем своего дядю, однако вовсе не утверждает, что был когда-либо его учеником: «Сударь, после смерти моего дяди, г-на Франсуа Блонделя, королевского архитектора, скончавшегося в Королевской военной школе, оказался я без места и без занятия выгодного, а посему воспользовался случаем отправиться в 1759 году в Россию, где в мастерах разных художеств имелась большая нужда».

5* Художественная школа Блонделя была открыта с разрешения Академии архитектуры 6 мая 1743 года.

6* Лекции, которые Блондель читал в своей, школе, а затем в Академии архитектуры, были опубликованы в 1770-е годы: Blondel J.-F. Cours d'architecture, ou traite de la Decoration, Distribution et Construction des Betiments… Paris, 1771-1777. T. 1~6.

7* В письме от 10 ноября 1751 года директор Французской академии в Риме Де Труа извещает Вандьера о бедственном, финансовом положении молодого экстерна, который живет впроголодь. Письмо кончается, следующей фразой: «…я полагал, что надлежит вам о том знать, поскольку вы соблаговолили взять его под свое покровительство» (Correspondance des directeurs de l'Academie de France а Rome avec les surintendants des bвtiments. Publ. par Anatole de Montaiglon et Jules Guiffrey. Paris, 1900. T. 10 [1742-1753], p. 332). О покровительстве Мариньи идет также речь в письме Натуара, сменившего Де Труа на посту директора Академии, от 6 февраля 1754; упомянув о другом ученике, чья судьба также складывалась нелегко, H ату ар говорит: «…удивлен я, что сей. юноша так капризничает, ведь он. ту же занимает комнату, в коей, жил прежде ла Мот, архитектор, вашими милостями отмеченный» (Ibid. Т. 11, р. 10).

8* Garms J. La place de Louis XV: histoire d'un projet // Traversees de Paris: deux siecles de. revolutions dans la ville. Paris, 1989, p. 138-139.

9* Correspondance des directeurs de l'Academie de France а Rome… Op. cit. T. 10, p. 332. Письма с у поминанием Валлена-Деламота, опубликованные в этом, издании, были затем перепечатаны в статье Луи Рео 1922 года.

10* Correspondance. Op. cit, p. 370, 380, 385.

11* Дворец Манчини-Сальяти аль Корсо был заложен по приказанию герцога де Невера, племянника кардинала Мазарини; чертежи дворца были выполнены Карло Райнальди, а. построен он был уже после смерти этого последнего (1690) Себастьяно Чи- приани.

12* AN 0/1/1935: документы Французской академии в Риме (1737-1780), содержащие перечни произведений искусства, находившихся в ее здании, а также планы дворца Манчини.

13* Correspondance. Op. cit, p. 376-377; курсив наш..

14* О восприятии. Палладио во Франции в XVII и XVIII веках см. : BluntA. Palladio е l'architectura francese // Bollettino CISA, i960., II, p. 14-18; Ici Palladio in Francia // Bollettino CISA, 1968, X; Perouse de Montdos f.-M. Palladio et la theorie classique dans l'architecture fransaise du. XVIIe siиcle // Bollettino CISA, 1970, XII, p. 97-105; Rabreau D. Earchitecture neoclassique en France et la caution de Palladio // Ibid, p. 206-215; Gallet M., Mosser M. Il neoclassicisme о il vero Palladio riscoperto // Palladio. La sua credita nel mondo. Milano: 1980, p. 195-206.

15* См. об этом издании: Wittkower R. Palladio and english palladionism. London: 1974, p. 73~94 (глава «Английский неоклассицизм и судьба «Четырех книг« Палладио»).

16* «Проект площади Людовика XV, сочинение Валлена-Деламота, архитектора, члена Флорентийской академии и Болонского института» (Mercure de France, 1754, Juin, Vol. 1, p. 166-170).

17* Валлен-Деламот упоминает в статье не только о плане, но и о модели: «Автор изготовил миниатюрную модель площади, каковую желающие могут увидеть на улице Сен-Мартен, в новом доме подле мясных рядов, рядом с лавкой виноторговца, что против улицы Кладбища Святого Николая» (Ibid, р. 170).

18* Ibid, р. 166.

19* Ibid, р. 166-167.

20* Ibid, р. 169.

21* Ibid, р. 170.

22* Об истории, этого конкурса см.: Granet S. Les origines de la place de la Concorde а Paris, les projets conserves aux Archives Nationales // Gazette des beaux-arts, 1959, mars, p. 153-166; Id. Le livre de verite de la place Louis XV // Bulletin de la. Societe de l'Histoire de l'art fransais, 1961, p. 107-113; De la place Louis XV а la place de la Concorde. Musee Carnavalet. Catalogue. Paris, 1982, p. 19~41. См. также упомянутую в примеч. 8 статью Гармса, а также: Garms J. Projects for the pont Neuf and place Dauphine in the first half of the. eughteenth century // Journal of the Society of Archutectural Historians, 1967, 26, p. 102-113.

23* Часть планов, поданных на конкурс 1748 года, хранится в библиотеке Арсенала (см. : Granet S. Le livre de verite de la place Louis XV. Op. cit. ); большая часть описаний находится в Национальном архиве (AN 0/1/1585). Некоторые из этих проектов бьщи впоследствии опубликованы в книге Пьера Патта: Patte Р. Monuments eriges en France а la gloire de Louis XV. Paris, 1765.

24* AN О/1/1585. № 242: [Anonyme], Memoire concernant la. Place publique que l'on propose de construire pour y placer une Statue Equestre du Roy [Записка касательно публичной площади, кою предполагается разбить, дабы конную статую короля на ней воздвигнуть].

25* См.: Wittkower R. Art. et architecture en Italie (1600-1750). [1958]. Trad.fr.: Paris, 1991, p. 204-213.

26* AN 0/1/1585. № 252. [Anony me]. Memoire pour la construction de lu nouvelle place oщ l'on veut elever la. Statue du Roy [Записка об устроении новой площади, на которой статую короля воздвигнуть желают].

27* Ibid. № 242.

28* Ibid. №251. Memoire sur la place dans la ville de Paris [Записка об устроении площади в городе Париже].

29* Pi.non P. A travers revolutions architecturales et politiques (1715-1848) // Paris, genuse d'un paysage. Sous la. dir. de Louis Bergeron. Paris, 1989, p. 150, 211, note 12.

30* AN 0/1/1585. № 253. Description d'une place projettee au milieu, de l'Esplanade entre le pont-tournant et les Champs-Elysees sur les plans et dessins que Jean Seruandoni en a fait par ordre de Monsieur le Prevost des Marchands en 1750 et 1751 [Описание площади, каковую разбить хотят посреди эспланады, между разводным мостом и Елисейскими полями располагающейся, по планам и чертежам, кои Жан Сервандони по приказу господина, купеческого старшины города Парижа исполнил в 1750 и 1751 годах]. Описание замысла. Бернини см. в изд.: Chant.el.ou. Journal du voyage du cavalier Bernin en France. Ed. de Miloval Stanic. Paris, 2001, p. 117-118.

31* Габриэль, Лассюранс, Боффран, Танево, Де Ниньи, Блондель, Контан, Лорио, Бийодель, Азон, Шевотель, Де Люзи, Молле, Л'Экюйе, Мансар, Обри, Годо, Ле Бон, Суфло.

32* AN 0/1/1585 [документы, касающиеся площади Согласия; доклад Мариньи. – № 255. Fol. 1 ].

33* Ibid. № 255. Fol. 3. Мариньи вспоминает об Италии и в другой связи, например, когда характеризует проект Азона: «План г-на Азона выполнен с великим вкусом, в нем много искусности, гения и ума. Тюильри завершает он величественными перистилями с легкими флигелями по краям. Вид их прекрасен, благороден и обличает человека, который Италию осмотрел с величайшим вниманием» (Ibid. № 258).

34* Ibid. №255. Fol. 3 verso-4.

35* Ibid, № 268.

36* Voltaire. Des embellissements de Paris// Oeuvres de M. de Voltaire. Paris, 1751. Vol. 2.

37* La Font de Saint-Yenne. LOmbre d.u Grand Colbert, Le Louvre et la ville de Paris, Dialogue, Reflexions sur quelques Causes de l'etat present de la peinture en France, avec quelques lettres de l'auteur а ce sujet. Nouvelle ed. corrigee. [S.l.]; 2e ed. 1952.

38* Ibid, p. V [объяснение рисунка на фронтисписе].

39* Ibid, p. XII-XIII.

40* AN О/1/1585. № 268.

41* Ibid. № 268.

42* Patte P. Monuments eriges en France а la gloire de Louis XV. Paris, 1765, p. 7.

43 * AN 0/1/1912; опубл. в: Reau L. Un. grand, architecte fransais en Russie Vallin de la Mothe. Op. cit, p. 178.

Загадки церкви в Быкове

Ж.-Л. де Кордежуа, М.-А.Ложъе и церковная архитектура в России эпохи Просвещения

Илья Путятин

Владимирская церковь в усадьбе Быково Начало 1780-х. Фрагмент декора Фотография Г.И.Гунъкина

Необычная архитектура церкви Владимирской иконы Божией Матери в подмосковной усадьбе Быково давно привлекает внимание исследователей 1* . При этом наибольший интерес обращен к «готическому» характеру белокаменных фасадов, украшенных на редкость богатым набором архитектурных элементов, к сложному и едва ли не уникальному в типологическом отношении плану церкви, а также – к проблеме авторства 2* . В работах недавнего времени Г.И.Гунькина 3* и А.Г.Борис 4* выявлены по меньшей мере два периода строительства храма, связанные с деятельностью архитекторов разных творческих ори- ентаций: наиболее вероятно, что проект В.И.Баженова был осуществлен со значительными изменениями под надзором М.Ф.Казакова.

Между тем до сих пор мы мало приблизились к разрешению главного вопроса, возникающего у удивленного посетителя храма: почему за «готическими» фасадами, вызывающими в памяти образы западноевропейского средневековья, скрывается в высшей степени строгая классицистическая декорация интерьеров, казалось бы слишком развитая для столь небольшой церкви. В большинстве работ, посвященных этой церкви «готика» фасадов и «классические» формы интерьера рассматривались как независимо существующие и вне связи с первоначальным авторским замыслом. При этом совсем не учитывалась теория церковного строительства эпохи Просвещения, достигшая наиболее развитой и совершенной формы во Франции, и именно в то время, когда в Париже обучались первые пенсионеры Петербургской Академии Художеств.

В.И.Баженов, прибывший в Париж осенью 1760 года, имел возможность познакомиться в академических кругах с основополагающим классицистическим архитектурным трактатом аббата М.-А.Ложье «Эссе об архитектуре», опубликованным незадолго до этого 5* и широко обсуждавшимся профессионалами и любителями искусств 6* . Значительная часть трактата была посвящена теории церковной архитектуры. Время пребывания В.И.Баженова во Франции совпадает с активной лекционной и литературной деятельностью М.-А.Ложье 7* , с выступлениями его критиков и воплощением его идей в постройках ведущих архитекторов 8* .

Еще с конца XVII века одним из основных методов французской архитектурной теории был «parallиles des anciennes et des modernes», буквально «параллели древних и современных». Выявление всеобщих законов совершенства архитектуры осуществлялось путем сопоставления наиболее прославленных зданий древности, теоретических мнений признанных авторитетных авторов и современных построек и проектов. При этом в поле зрения теоретиков попадали не только античные постройки, но и сооружения средневековья и недавнего прошлого. Аббат Ж.-Л. де Кордемуа 9* в наиболее цельном и конкретном виде сформулировал теоретические положения по методу «параллелей» в отношении церковной архитектуры 10* . Для нас же «параллельное» исследование французских текстов и русских построек тем более интересно, что в представлениях русских пенсионеров упоминания французских теоретиков о готике неизбежно должны были вызвать обращение к своей «готике», то есть к древнерусской архитектуре, античный же идеал воспри нимался в России через преемственность русской культуры византийской («греческой» на русском языке того времени) 11* .

В свете текстов ведущих теоретиков церковной архитектуры эпохи Просвещения по-новому представляются многие необычные детали архитектурной композиции быковской церкви и ее «готический» декор. Так, пучки колонн, поддерживающие центральный купол, могут показаться точной иллюстрацией слов М.-А.Ложье, описывающего усовершенствованный после инженерной критики вариант средокрестья своего идеального храма: «В четырех углах средокрестья я устраиваю четыре выступа (avant-corps), предназначенных нести четыре больших подпружных арки, на которые я опираю свод [т.е. купол – И.П.] на парусах. Каждый из моих выступов (avant-corps) есть группа из расположенных по квадрату четырех колонн, иными словами, к единственной колонне, что уже стоит в углу [средокрестья], я присоединяю три других; и я нахожу в этом увеличении [числа колонн] достаточную силу, чтобы нести свод…» 12* .

Но что же над подпружными арками средокрестья идеальной церкви? «Архитектор поймет без труда соображения, по которым я решился произнести это», – уверен М.-А.Ложье в успехе своего неожиданного предложения, – […] Можно было бы, например, возвести купол (une calotte) в форме тиары 13* или параболических очертаний» 14* . Эта туманная фраза проясняется при взгляде на купол церкви в Быково. Венец острых кокошников у его основания и высокий шпиль, венчающий его, в сочетании с действительно почти параболической поверхностью небольшого купола, – создают поистине необычное, но цельное в художественном отношении впечатление: <-Я требую, чтоб наши архитекторы иногда сходили с обычного пути. Их истинная слава зависит от их изобретений. […] Если бы они следовали путями, которыми никогда еще не желали идти их предшественники, где бы была сегодня наша архитектура?» 15* Прочитанные или услышанные В.И.Баженовым еще в Париже во время жарких дискуссий классицистов слова аббата и придворного проповедника глубоко запали в его эмоционально и художественно одаренную душу, и, кто знает, не они ли каждый раз были причиной его поистине изобретательской деятельности в процессе проектирования, строительства, преподавания. «Эстампы, гипсы и картины суть учители немые, горячат идею; но без деятельного учения… выйдет из него холодной подражатель, но не будет никогда мастером своего художества, ибо никакого великого духа в себе чувствовать не станет…» 16* .

2. Владимирская церковь в усадьбе Быково Начало 1780-х. Западный фасад Ученическая копия с проектного чертежа. ГИМ Фотография из коллекции Г.И.Гунъкина

3. Владимирская церковь в усадьбе Быково Начало 1780-х. Вид с запада Фотография Г. И. Гунъкина

4. Интерьер церкви в усадьбе Быково Начало 1780-х. Фрагмент алтарной преграды Акварель И.Путятина. 2001

При единовременном восприятии фасада и интерьера центральной части быковской церкви становится ясно, что здесь самым тщательным образом воспроизведена с позиций классицистической теории крестово-купольная система древнерусского четырехстолпного храма. Именно это побудило автора вознести параболический купол на высокий световой барабан и придать последнему наименьший возможный диаметр, в чем состоит значительное отличие церкви в Быкове от барочных и классицистических, как западноевропейских, так и русских храмов. Окна же в барабане намеренно узкие, «готические», но напоминают они не витражи соборов Франции, а тонкие световые проемы раннемосковских храмов (белокаменных, как и быковская церковь).

Для начала 1780-х годов необычной выглядит компактная овальная форма плана церкви в Быково 17* . Две сильно закругленные апсиды, соединяясь воедино с четырехстол- пием, образуют высокий, то стройный и изящный (с востока), то монументальный и величественный (с севера и юга) силуэт храма. В этом решении также сказалось творческое новаторство автора, а может быть и близость к «высшим умам», ведь только два русских храма этого времени проектировались на основе овального плана: Софийский собор в Царском Селе (по первому варианту Ч.Камерона 18* ) и Преобралсенская церковь в Вифанской пустыни (основана митрополитом Московским Платоном в 1782 году 19* )- Неожиданные совпадения дат 20* и архитектурных форм проявляют в образе быковской церкви «темы» Софии Константинопольской и иерусалимских святынь, о чем еще будет сказано ниже. М.-А.Ложье, напротив, кажется, совсем не видя этих ассоциаций, советовал своим читателям не делать полукруглых апсид: «Круглые окончания [нефа] приятны глазу своей множественностью. Но чему они служат? Что значат они? В прямоугольном плане наших церквей довольно трудно уберечься от всех недостатков, которые следуют из смешения кривых и прямых линий. […] Тогда как, если все завершать прямо, не стоит бояться ни одного из этих недостатков» 21* . И все же он признавал, « что, в общем говоря, округлые планы имеют нечто менее сухое и более элегантное, чем прямоугольные. Я знаю, что круглые фигуры сами по себе предпочтительнее фигур угловатых…» 22* и для небольших храмов, таких, как в Быкове, даже советовал делать планы в форме правильных геометрических фигур 23* . Иллюстрации последнего положения можно во множестве обнаружить среди храмов русского классицизма последней трети XVIII века.

В быковской же церкви полуциркульная в плане апсида не просто дань «элегантности» и тому, «что до сего дня всегда чрезвычайно настойчиво ее вводили в проект и конструкцию наших церквей» 24* , хотя и в России она была освящена временем. В апсиде быковской церкви расположена характерная для московского классицизма середины 1770-х годов полукруглая сень на коринфских колоннах 25* в сочетании с низкой алтарной преградой. К сожалению, мы не можем здесь говорить обо всех оттенках символического значения этого необычного для русской традиции оформления алтаря. Отметим лишь, что источником подобной композиции было представление об устройстве алтаря базилики Воскресения, возведенной св. императором Константином Великим в Иерусалиме 26* . При этом колонны вокруг алтаря оказывались символами апостолов 27* . Необходимо напомнить и о важности личности императора Константина для русской культуры в связи с известным «Греческим проектом» Екатерины II.

Как раз при зарождении «Греческого проекта» «готика» впервые появляется в русской архитектуре не только в небольших парковых, по сути игровых, сооружениях, но как цельный художественный образ победы православной просвещенной, издревле культурной и самобытной России в первой Турецкой войне. Хорошо известно, что «готическая» тема доминировала в Ходынских торжествах, затем усадьбы видных военачальников получили «готическое» оформление. «Готика» же стала официальным стилем императорского строительства на древних московских землях. Именно в этом стилистическом и содержательном контексте на подъеме патриотических гражданских чувств возник художественный замысел быковской церкви. Необычное сочетание белокаменного декора с белокаменным полем фасадов вряд ли могло быть введено на последнем этапе строительства, т.е. М.Ф.Казаковым (если он заканчивал церковь). Основной объем храма, в наибольшей степени следующий первоначальному замыслу, неизбежно с самого начала строительства должен был получить белокаменную поверхность, т.е. была замыслена белокаменная «готика». Отчего усилились не только ассоциации церкви в Быкове с французской готикой (может быть, ставшие столь явно видимыми только после опыта эклектики), но и возникли художественные и исторические связи с белокаменными древними святынями Москвы и Владимира 28* , которые, конечно, должны были ощущаться греко(византийско)-готическими. Тогда и загадочная пирамидальная композиция завершения быковской церкви девятью шпилями обретает неожиданную «параллель» в «девяти верхах» «велелепной церкви на рву у Спасских ворот» 29* . Посвящение же церкви в Быкове Владимирской иконе Божией Матери должно было вызывать мысли о преемственности русской духовности, культуры и государственности Древнего Киева, Владимира и Москвы.

Примечания

1* Среди первых работ: Бондаренко И. Архитектор Матвей Федорович Казаков. М., 1912; Лукомский Г. Памятники старинной архитектуры России. М., 1916, с. 119. Шамурин Ю. Подмосковные. М., 1912, с. 92.

2* Историография, этого вопроса подробно изложена в статье: Борис А. К вопросу об авторстве церкви в Быкове // Архитектурное наследство. Вып. 38. М., 1995, с. 389.

3* Гунъкин Г. Церковь в подмосковном селе Быкове // Памятники русской архитектуры и монументального искусства. Столица и провинция. М., 1994, с. 121-139.

4* Борис А. Указ. соч.

5* Laugier M.-A. Essai sur VArchitecture. Paris, 1753 (первое издание), Laugier M.-A. Essai sur VArchitecture, Nouvelle tdition revue, corrigйe et augmentйe. Paris, 1755.

6* Cm. : Herrmann W. Laugier and eighteenth century French Theory. London, 1985. Обширная библиография печатных откликов на трактат М.-А.Ложье помещена на с. 256~257.

7* Марк-Антуан Ложъе родился в купеческой семье в небольшом городке Маноск в Провансе. С четырнадцати лет он поступил в послушники в орден иезуитов и затем получил великолепное образование в коллегиях Авиньона, Лиона, Безансона, Марселя, а также Нима. Архитектура была в числе изучавшихся им предметов, и во всех этих городах он хорошо познакомился с памятниками романского и готического церковного зодчества, а также с барочной архитектурой иезуитских церквей и с античными постройками (в Ниме). В 1744 году, заметив талант молодого проповедника, М.-А.Ложье перевели в Париж, где он стал особенно известен после проповеди на Пасху 1749 года, произнесенной в Фонтенбло в присутствии короля.

8* В.И.Баженов был «из первых рук» знаком с представлениями об архитектуре и творчеством Ж.-Ж.Суффло, Д.Леруа, Н.Сер- вандони и др., «кои, – как он писал, – мне все знакомы» (Баженов В. «Краткое рассуждение о кремлевском строении», публ. Н.Моренца, Новые материалы о В.И.Баженове //Архитектурное наследство. М., 1951. Вып. 1, с. 96).

9* О биографии Жана-Луи де Кордемуа и творческих связях сохранилось крайне мало сведений. Он был сыном адвоката Парижского парламента Жеро де Кордемуа, известного ученика Репе Декарта и автора ряда философских трактатов. Его брат Луи-Жеро де Кордемуа работал вместе с одним из известнейших теоретиков классицизма аббатом Франсуа Фенелоном. В 1706 году Ж.-Л. де Кордемуа опубликовал трактат «Новая книга о всеобщей архитектуре» (Cordemoy J.-L. de. Nouveau Traitй de toute VArchitecture… Paris, 1706). Он был несколько раз переиздан в течение XVIIl века. Модель идеальной церкви Ж.-Л. де Кордемуа, основанная, на представлении о раннехристианских храмах и святоотеческих текстах, во многом определила развитие теории и практики французской архитектуры в течение почти всего XVIII века.

10* «Празднует. Восточная Церковь обновление Царя-Града; ибо благочестивый царь Константин перенес трон, от берегов Тибра во Византию и украсил оную Великолепием, и богодухновенно освятил то место» (Баженов В. Указ. соч., с. 183).

11* Одна из работ Кордемуа. так и называется: Dissertation sur la maniиre dont les Eglises doivent кtre bвties, pour кtre conformes а l'Antiquitй et а la belle Architecture… [Рассуждение о способе, по которому должны строиться церкви, чтобы сообразоваться с античностью и прекрасной. Архитектурой].

12* Laugier M.-A. Essai sur l'architecture. Paris, 1755. Avertissement, p. XXIII-XXIV.

13* Это место как раз и не совсем ясно (ср.: Herrmann W. Op. cit., p. 104). В. Герман считает, что это сферический купол на парусах. Поскольку купол а calotte должен напоминать ермолку, мож но подумать, что здесь мыслился низкий купол, опирающийся непосредственно на паруса, какие мог видеть М.-А.Ложье в романских соборах (в частности в Каоре и Фонтевро). Но тиара. ?

14* Laugier M.-A. Essai sur l'architecture. Paris, 1755. Ch. IV. De la maniure de betir des Eglises. (Цит. по кн.: Fichet F. La thйorie architecturale а l'вge classique. Bruxelles: ed. Pierre Mardaga, s.a., p. 382).

15* Ibid. Этой фразой М.-А.Ложье завергиает рассуждение о куполах.

16* Баженов В. Примечания о Императорской Академии Художеств // Петров П. Сборник материалов для. истории императорской С.-Петербургской Академии Художеств. СПб., 1864. Ч. I (1758-1811), с. '404.

17* Речь идет, разумеется, о форме церкви в первоначальном варианте (до постройки, трапезной).

18* Насколько можно судить о форме внутреннего пространства, по разрезу начала 1780-х годов – опубликован Д.О.Швидков- ским: Поэтика архитектуры в дворцово-парковом ансамбле эпохи Просвещения // Художественные модели мироздания. Кн. 1. М., 1997. Илл. 199; Швидковский Д. Чарлз Камерон, при. дворе Екатерины II. М., 2001. Илл. 39.

19* О ней. см.: Путятин И. Представления об образе храма московского митрополита. Платона (Левгиина) и пустынь в Вифа- нии в конце XVIII века // Архитектура в истории русской культуры. Вып. 4. М., 2001.

20* По последним данным прошение о постройке быковской церкви было подано в 1783 году (автор приносит Е.Н.Подъяполь- ской глубокую благодарность за предоставление этих сведений).

21* Laugier M.-A. Op. cit. (Цит. по кн.: Fichet F. Op. cit. La theorie architecturale а l'ege classique. Bruxelles: ed. Pierre Mardaga, s.a., p. 381 ).

22* Laugier M.-A. Op. cit.

23* Herrmann W. Op. cit., p. 119.

24* Cordemoy J.-L. Dissertation sur la maniиre dont les Eglises doivent кtre beties, pour кtre conformes а l'Antiquitй et. а la belle Architecture… 1711. (Цит. по кн.: Fichet F. Op. cit., p. 283).

25* Нечто подобное видится Ж.-Л. де Кордемуа в апсиде – образе Страшного Суда (Cordemoy J.-L. Op. cit., p. 285).

26* [Дмитревский И.] Историческое, догматическое и таинственное изъяснение на литургию… Изд. 4-е. М., 1856, с. 74~75. Автор приводит и соответствующие цитаты из «Жизни Константина Великого» Евсевия Кесарийского.

27* Там же. Алтарная колоннада Троицкого собора Александро- Невской Лавры по первоначальному замыслу должна была состоять из двенадцати колонн.

28* Дмитриевский собор во Владимире в это время еще имел западный притвор с двумя «башнями».

29* Баженов В. Слово на заложение Кремлевского дворца // Снегирев В. Архитектор В.И.Баженов. М., 1937, с. 184. В этом смысле интересна параллель между центральным собором Парижа в рассуждениях М.-А.Ложъе и главными, храмами Московского Кремля в представлении В.И.Баженова. «[¦¦¦] Имеется даже несколько церквей, где большой свод поддерживается только колоннами. В соборе Парижской Богоматери, в частности, все опирается на простые колонны, плохо спропорционированные; но этот недостаток пропорции, который режет глаз, не увеличивает их прочности» (Laugier M.-A. Op. cit., p. 379). A в центральном Московском соборе, посвященном Богоматери, не то же ли самое мог видеть В.И.Баженов? Успенский собор не назван В.И.Баженовым в «Слове…», «хорошо состроенный» Архангельский упомянут среди готических зданий, но готический ли он? Успенский, по-видимому, совсем не готический, а какой? Греческий ?

В поисках безымянного автора

Сергей Хачатуров

Долгие годы ведутся споры об авторстве церкви Сошествия Святого Духа на Лазаревском кладбище в Москве. Сохранилось не так уж много храмов, сходных по иконографии с этой церковью 1* . Их прототипом могут считаться конкурсные работы Парижской академии архитектуры – визуальное воплощение полемики об идеальном «греко- готическом» храме, развернувшейся на страницах трактатов 50-60-х годов XVIII века, в частности М.-А.Ложье. Русские заказчики вдохновились этими проектами благодаря деятельности архитекторов-пенсионеров, вернувшихся из Франции: В.И.Баженова, И.Е.Старова.

Церковь Сошествия Святого Духа была заложена в 1782-1783 годах на средства купца Луки Ивановича Долгова. В 1782 году Долгов обратился в Московскую духовную консисторию, а затем в Каменный приказ с просьбой заменить деревянную церковь 1748 года, сооруженную по проекту Д.В.Ухтомского, «каменной о трех престолах и при них в особливом отделении несколько каменных же жилых покоев для пребывания бедных» 2* . В конце XIX – начале XX века церковь на Лазаревском кладбище была сильно переделана. В это время к церкви пристроили вытянутую и плохо согласующуюся с пропорциями центральной ротонды трапезную. Для увеличения трапезной разобрали портик и колокольни. Нынешние портик и колокольни – копия прежних. Старый план церкви восстановил архитектор Г.И.Гунькин 3* .

Удачей увенчалась работа в семейном архиве известного архитектора начала XX века, автора Приюта вдов и сирот художников близ Третьяковской галереи, Николая Сильвестровича Курдюкова. В одной из папок архитектора автор данной публикации обнаружил лист формата 48,5 х 53. На нем изображен проект западного фасада Лазаревской церкви. В правом верхнем углу – характерная для восемнадцатого века чернильная вязь: «фасад церкви Лазарева воскресенья на кладбище в москве» (посвящение указано ошибочно: Воскресению Праведного Лазаря был посвящен один из приделов церкви Сошествия Святого Духа). Подпись автора, увы, отсутствует. Сам карандашный эскиз выполнен в легкой, немного «рокайльной» манере. С мягкими контурами и тонкой сеткой теней. Эскиз не является ученической копией – на нем запечатлен сам поиск зодчим приемлемого архитектурного решения. Стало быть, рисунок может датироваться временем, предшествующим началу строительных работ: 1782-1783 годами. О ранней датировке свидетельствуют разные варианты боковых колоколен-башен. Как мы теперь знаем, в результате отказались от более сложного варианта в пользу простого.

Эскиз из курдюковского архива уникален. Это первый найденный документ, относящийся ко времени создания самого памятника. Пока что его дополняют лишь материалы из фондов ГИМ: созданные на век позже (1866) акварели с видом церкви С.Н.Амосова.

Как эскиз попал в архив Курдюкова? Кто из архитекторов является его автором?

На первый вопрос ответить легко. Обратимся к фактам биографии Н.С.Курдюкова. С 1898 года Николай Сильвестрович является членом Комиссии по сохранению памятников при Московском археологическом обществе. Именно ему доверены работы по возобновлению стенописи церкви Сошествия Святого Духа (напомним, что в это время у церкви решили увеличить трапезную) 4* . Обычно чертежи и эскизы, относящиеся к постройке церквей, хранились в ризницах. Так что эскиз мог быть передан Курдюкову настоятелем храма на Лазаревском кладбище.

На второй вопрос – кто же автор эскиза фасада церкви? – однозначного ответа, боюсь, не будет. Историк Марина Домшлак посвятила церкви Лазаревского кладбища страницы своей монографии «Назаров». Елизвой Назаров был одним из зятей Долгова. Домшлак рассказывает о существовавшей когда-то в интерьере храма доске с эпитафией Л.И.Долгова. Текст эпитафии завершался следующей фразой: «…в последний год своей жизни оный (храм Сошествия Святого Духа с двумя приделами – Луки Евангелиста и Воскресения Праведного Лазаря – С.Х.) сам расположил по плану и фасаду, согласно своему намерению, прожектированному зятем его статским советником и Правительствующего Сената архитектором Елезвоем Семеновичем Назаровым» 5* . Надпись поздняя, так как чин статского советника Назаров получил лишь в 1801 году. Азы архитектуры Назаров постигал в ведомстве Экспедиции кремлевского строения под начальством другого зятя Долгова Василия Баженова. Баженова автором церкви Сошествия Святого Духа считал Игорь Грабарь 6* . Третий возможный претендент на авторство – Николя Легран. Тот же Грабарь в 1906 году обследовал церковь Успения на Могильцах. Настоятелем ему были показаны чертежи, относящиеся как к данному храму, так и к церкви Сошествия Святого Духа на Лазаревском кладбище. По словам ученого, «на обоих чертежах слева вверху, наряду с несколькими другими подписями, стояла подпись «Архитектор Николай Легранд» 7* . О том же, независимо от Грабаря, упомянул сам настоятель храма Успения на Могильцах Ф.М.Ловцов 8* . Правда, Игорь Грабарь считал подписи Леграна визирующими. Если все-таки автор – Баженов или Легран, то почему на доске с эпитафией Луки Долгова упомянут только Елизвой Назаров? Ответ подсказывают слова из самой эпитафии: «Оный (храм) [Долгов] сам расположил по плану и фасаду, согласно своему намерению, прожектированному зятем его…». Куда актуальней проблемы индивидуального авторства в восемнадцатом веке была проблема «заказчика как автора». Повторяющаяся иконография церквей, приписываемых Леграну (церковь Сошествия Святого Духа на Лазаревском кладбище, церковь Успения Пресвятой Богородицы на Могильцах, церковь в имении Бобрики Бобринских, церковь Сошествия Святого Духа в имении Шкинь Бибиковых), позволяет говорить о существовании целой серии проектов, которые предлагались заказчику на выбор.

Скорее всего Долгов отдал купленный проект Леграна своему зятю Назарову с просьбой перерисовать чертеж согласно собственным, долговским, «намерениям». Лист, обнаруженный в архиве Н.С.Курдюкова, фиксирует процесс поиска купцом и его зятем-архитектором приемлемого варианта. Наибольшие трудности вызывала форма нетипичных для России башен. Правая, богато украшенная башня с ребристой короной напоминает венчание колокольни в одной из главных святынь русского православия – Троице-Сергиевой лавре 9* . (Колокольня была завершена в 1753-1770 годы по проекту князя Д.Ухтомского). В итоге предпочли простой вариант башен и отказались от некоторых декоративных элементов; например, скульптурной группы на куполе ротонды, орнамента внутри филенок между окнами барабана. В ходе строительства проект упростили еще сильнее. Грабарь справедливо объясняет это тем, что, согласно завещанию Долгова, со строительством спешили.

Вероятность того, что найденный чертеж принадлежит второму зятю Долгова, Баженову, мала. Графика не похожа ни на уверенный и ясный стиль Леграна, ни на дерзкую маэстрию Баженова. Слишком деликатный, немного робкий рисунок сближает найденный карандашный эскиз с известными проектами Е.Назарова, хранящимися в ГИМ (в частности, «фасадом по длине плана теплого собора»; ОАГ 42949/Р-6693). Впрочем, в XVIII веке было не принято подписывать проектные эскизы. Рассмотренный случай иллюстрирует необычный для современного сознания, средневековый по сути феномен: донатор храма становится и главным архитектором.

Елизвой Назаров (?) Церковь Сошествия Святого Духа на Лазаревском кладбище. Западный фасад Эскиз. 1782-1783 Частное собрание

P.S. Автор благодарит Юлию Клименко за консультации по проблемам творчества Николя Леграна.

Примечания

1* О генезисе типологии двубашенного храма в России см.: Ревзин Г., Девятова И. Казанский собор А.Н.Воронихина как феномен романтической культуры // Архитектура в истории русской культуры. М., 1996; Хачатуров С. «Готический вкус» в русской художественной культуре XVIII века. М., 1999.

2* ЦГАДА, Каменный приказ, кн. 28, журналы и протоколы 1782 г., л. 271. Сведения заимствованы из монографии. М.Домгилак «Назаров» (М., 1956).

3* Неизвестные и предполагаемые постройки В.И.Баженова. Под ред. И.Грабаря. М., 1951, с. 33.

4* См.: Сайгина Л. Николай Курдюков – зодчий-энциклопедист. // Русская, галерея, № 1, 1999, с. 82~83.

5* Остроухое В. Московское Лазарево кладбище. Историческое исследование, составленное на основании имеющихся в кладбищенской церкви, разных документов местным священником Владимиром Остроуховым. М., 1893, с. 14. Цит. по: Домшлак M. Назаров, с. 8.

6* Грабарь И. В поисках неизвестных построек В.И.Баженова // Неизвестные и предполагаемые постройки В.И.Баженова, с. 46-48.

7* Неизвестные и предполагаемые постройки… с. 43.

8* Ловцов Ф. Исторические сведения о церкви Успения. Пресвятой Богородицы., что на Могильцах. Цит. по: Грабарь И. Указ. соч., с. 43.

9* Аналогии намечены М.М.Алленовым.

Николя Легран – французский зодчий в Москве

Юлия Клименко

Николя Легран (1738/41 -1798) 1~2. Саввино-Сторожевский монастырь Продольный и поперечный разрезы. 1778

Ж.-Б.-М.Валлен-Деламот, Ш.-Л.Клериссо, Ш. де Вайи, Н.-Ф.Жилле, А.-Ф.-Г.Виолье… Эти имена представляют далеко не всех французских архитекторов, работавших для России. Недостаточная изученность вопроса о франко-русских архитектурных связях отчасти вызвана тем, что историки искусства обращались в основном к Санкт- Петербургу. То, что Москва оставалась вне поля исследования, искажает представления той эпохи о роли первопрестольной столицы и не соответствует ни планам российской императрицы в отношении Москвы, ни даже сведениям французских мемуаристов. Именно Москва оказалась связана с крупнейшими архитектурными утопиями 1* , вдохновленными французскими идеями.

Необходимость изучения подлинной роли франко-русских связей в архитектурном развитии древней столицы России в эпоху Просвещения очевидна. Несмотря на «несметное количество французов» 2* в Москве 3* , конкретные имена мастеров долгое время «ускользали» от исследователей. Одно из известных начинаний в России второй половины XVTII века, связанных с Францией, – заказ Ж.-Ф.Блонделю проекта здания Академии Художеств для Москвы, задуманного по аналогии с Парижской Академией. Проект был выполнен в 1758 году и доставлен Ж.-Б.-М.Валлен-Деламотом. Согласно заключенному с ним в 1762 году контракту, архитектор «должен был преподавать архитектуру и составлять все планы и рисунки, касающиеся Академии Художеств и Московского Университета». Но, как известно, этим планам не суждено было осуществиться. «Сия Академия, – писал И.И.Шувалов, – будет учреждена в Санкт-Петербурге, по причине, что лучшие мастера не хотят в Москву ехать» 4* . Не приступив к работе в Московском Императорском университете в 1773 году, Валлен-Деламот уехал во Францию. В том же году куратор университета И.И.Мелиссино подписал контракт с другим «архитектором французской нации, уроженцем Парижа – Николя Леграном» 5* .

Легран оказал значительное влияние на архитектурное развитие Москвы, внедряя принципы французского классицизма. Его участие как в частной практике, так и в государственном строительстве, педагогическая и градостроительная деятельность заставляют нас внимательнее отнестись к личности этого архитектора.

Точная дата приезда Николя Леграна в Россию не установлена, но в 1768 году он был избран «назначенным по представленной архитектурной работе» Императорской Академии Художеств. В 1772 году М.И.Веревкин 6* писал И.И.Бецкому: «Есть здесь в Москве Архитект, по прозванию Ле-Гран, человек преискусный и прилежный. Приобщаемые при сем планы его работы то докажут» 7* . По рекомендации И.И.Бецкого П.А.Демидов – главный попечитель Воспитательного дома – неудачно пытался нанять архитектора на строительство. Легран, подписав контракт с И.И.Мелиссино, куратором Московского Императорского университета, обучал гражданской архитектуре студентов, гимназистов и вольных слушателей. Он выполнял чертежи «на новое и старое строение», восстанавливал старое университетское здание у Воскресенских ворот, сделал первые эскизы к проекту нового строительства, о которых И.И.Мелиссино сообщал императрице и Сенату в 1775 году.

В 1776 году Легран выполнил проект нового здания Главного Кригскомиссариата в Москве, который был одобрен императрицей. Подписав в 1778 году контракт с Н.Н.Дурново – Главным Кригскомиссаром – архитектор почти за пять лет возвел одно из лучших классицистических зданий Москвы. План этого ансамбля представлял собой четырехугольник, образованный главным корпусом, выходящим фасадом на Москву-реку, и складскими помещениями (первоначально двухэтажными), охватывающими внутренний двор – плац. Композиция главного трехэтажного корпуса была построена по классической трехчастной системе со строгим дорическим портиком в центре. Фасады были богато украшены рельефами с изображением военной арматуры в вертикальных и междуэтажных филенках и в метопах фриза. Особую выразительность придавали ансамблю круглые в плане угловые башни, равновысокие главному корпусу. Под их купольным покрытием – круглые пластичные люкарны.

В 1778 году архитектор исполнил проект перепланировки Саввино-Сторожевского монастыря с устройством новых корпусов Духовной семинарии и новым храмом, расположенным в центре. В этой работе наиболее ярко воплощены идеи архитектурных трактатов французских теоретиков о соотнесении новой и готической (древней) архитектуры. Этот проект необходимо рассматривать в ряду с работами Баженова для Московского Кремля и последовавшим за ними проектом под названием «Опыт Кремлевского строения» П.Н.Кожина, разработанным, вероятно, Николя Леграном 8* в 1776 году, и частично реализованным М.Ф.Казаковым в 1790-е годы.

Малоизученной страницей творчества Леграна является серия проектов двуколоколенных храмов 1770-х годов. Ее ценность подтверждает сохранившаяся переписка И.И.Бецкого и П.А.Демидова. По словам И.Э.Грабаря, видевшего два чертежа в ризнице церкви Успения Пресвятой Богородицы на Могильцах, это были проекты московских храмов – уже указанной Успенской церкви и церкви Сошествия Святого Духа на Лазаревском кладбище. Оба проекта были подписаны только Леграном. Исследователь отмечал некоторые изменения, внесенные в архитектуру храмов при постройке. Церковь Сошествия Святого Духа была выстроена Е.С.Назаровым в 1784-1787 годах. Церковь Успения на Могильцах Легран строил с 1791 года. Она была закончена уже после смерти мастера, чем, вероятно, было вызвано изменение проекта. Впоследствии подобные храмы были построены во многих частных загородных усадьбах.

Поскольку проблема авторства в XVIII веке была не так актуальна, как в последующее время, сложно рассчитывать на окончательное разрешение вопросов атрибуции памятников указанного периода. Остается неизвестной деятельность Леграна в 1780-х годах, когда Москва активно застраивалась. Именно в это десятилетие были возведены лучшие классицистические постройки «второй» столицы и ее пригорода. Степень участия в них Леграна – задача будущих исследований.

Доказательство известности архитектора в эти годы – избрание его в действительные члены Императорской Академии Художеств в Санкт-Петербурге 9* . Он представил на академический совет целый ряд лучших построек, возведенных в Москве, о которых К.И.Бланк писал: «Господин Легранд, упражнявшийся в Москве в строениях некоторых партикулярных домов, имеет об архитектуре надлежащее теоретическое сведение и, в расположении чинов архитектуры следуя от лучших и славнейших академии принятым правилам, хорошую заслуживает похвалу, и притом и в рисовке довольно знающ, и поступки имеет хорошие; чего ради и в звании архитектора находиться может» 10* . В.И.Баженов в собственном «аттестате» сообщал, что Легран, «оказав многими строениями в Москве в лучших и почитаемых пропорциях разными академиями, подражая вкусу древнего Витрувия и Палладия, чем заслужил полное звание архит*ектора; в поведениях же и поступках снискал себе любовь и почтение» 11* .

По иронии судьбы, эти «многие строения» и «барские дома в помещичьи усадьбы», которые Легран, по словам П.Н.Петрова, «принялся строить и сочинять на один лад» 12* , погибли во время пожара 1812 года.

* * *

Легран занимался не только архитектурной практикой – на протяжении четверти века он возглавлял государственные учреждения, ответственные за управление градостроительством Москвы. Он должен был заниматься, как указано в документах, «урегулированием» города и «приведением его в приличное состояние», соответствующее нормам классицизма. Что представляла собой Москва в то время, когда архитектор только приехал в Россию? Увиденное им можно реконструировать по описаниям его соотечественников. Даниель Лескалье в 1775 году охарактеризовал Москву как «огромное пространство, по площади равное Парижу или Лондону, только здесь вы найдете исключительно деревянные лачуги, дворец, построенный плохо из дерева и кирпича, развалины, сады, возделанные земли, пруды, пастбища и заброшенные участки земли, великое множество церквей, каждая из которых имеет по пять или шесть колоколен [глав – Ю.К.], выстроенных в плохом архитектурном вкусе и являющихся слабой имитацией турецких храмов. Утверждают, что церквей здесь около тысячи двухсот…» 13* . Все отмечали, что «варварство видно повсюду, и отсутствие вкуса в стремлении к роскоши и желании похвалиться, и соседство нищеты и кичливости». Плохой вкус «изобличал себя» и в излишней «внешней пышности» при отсутствии единого упорядоченного плана, в стихийной застройке Москвы, представлявшей «случайную смесь», где «здания были перегружены наличниками, колоннадами, пышным орнаментом, что делает жилища еще более ничтожными». К этим словам молено только прибавить возмущение самой императрицы: «Москва – столица безделья, а ее чрезмерная величина всегда будет главной причиной этому, … деревни, слившиеся с городом, где не правит никакая полиция». Вероятно, по этой причине одно из основных ее устремлений было направлено па регулирование Москвы и, прежде всего, на создание первого проектного плана.

Николя Легран (1738/41-1798)

3. Проект здания Кригскомиссариата в Москве 1776-1782/84 Фасад со стороны Москвы-реки Копия начала XIX века

4. Генеральный «Прожектированный» план Москвы. 1775

5. Церковь Успения на Могильцах в Москве. 1791-1806 Фотография 1880-х годов

С этой целью в 1774 году при Комиссии о каменном строении Санкт-Петербурга и Москвы был создан Особый Департамент во главе с П.Н.Кожиным. Главным архитектором был назначен Легран. Его эскизы, сделанные «к украшению города», оказались лучшими среди представленных 14* Департаментом. Леграну было поручено «прожектирование и сочинение генеральных и частных городу Москве планов, также всякого рода зданиям и площадям профилей, фасадов и смет, каковы бы по генеральному о Москве расположению ни случились» 15* . В апреле 1775 года Департамент представил на рассмотрение два плана Москвы – общий и в пределах Земляного вала; а также свод правил строительства в Москве. Для осуществления намеченной программы он предлагал создать Каменный приказ. Екатерина II утвердила проект реконструкции столичного города, вероятно, находясь в Москве 16* . Подлинный «кон- формированный» проект не сохранился. 7 июля 1775 года был издан указ об организации Приказа.

Проектный план был важным этапом в истории градостроительства Москвы. Ее новая структура включала «город», соответствующий территории в пределах Белого города, «предместье» и «выгон». На месте уничтоженных стен Белого города для украшения Москвы предполагалось организовать высадку деревьев. Регулирование улиц проводили путем расширения и спрямления крупных трасс, уничтожения тупиков, создания новой сети проездов. Предусматривалась организация тринадцати новых просторных площадей, прокладка канала по старице Москвы-реки. Проработка ландшафтного проекта подчеркивала регулярность новых элементов городской среды.

В Каменном приказе (1775-1782), директором которого был тот же П.Н.Кожин, Легран состоял Главным архитектором с конца 1776 по 1778 год. Продолжая работу над отдельными частями плана, он также участвовал в организации первой государственной архитектурной школы, где обучал старшие классы «рисовать орнаменты и барельефы и прочего, что относится до внешних и внутренних украшений» 17* . После прекращения строительства кремлевского дворца по проекту В.И.Баженова, в декабре 1776 года, П.Н.Кожин отправил в Петербург собственный «опыт к прожекту приведения Кремля в лучшее состояние». Чертежи к его проекту выполнил, вероятно, Легран. Это следует из отчетов этого периода, в которых директор Приказа сообщал, что при этой «работе особливо в сочинении и черчении прошпектов и фасадов, каковы от меня были задаваемы, употреблен Господин архитектор Легранд, кои и сделаны им с отменным искусством и знанием» 19* . К деятельности Каменного приказа следует отнести и начало работы над «фасадическим» планом Москвы. Многие проекты Приказа носили откровенно «утопичный» характер, многие не были реализованы из-за частых конфликтов П.Н.Кожина с подчиненной губернатору Московской Полицмейстерской канцелярией, имевшей свой штат архитекторов. В 1782 году обе организации были упразднены и создана новая – Управа благочиния.

Легран начал работать в Архитектурной экспедиции Управы с 1791 года. Здесь он продолжил деятельность, начатую в Каменном приказе: реализация «прожектированного» плана 1775 года; регулирование территорий за Земляным городом, не имевших генерального плана; выдача разрешений на строительство. Сохранившиеся чертежи этого периода подробно раскрывают механизм работы архитектора. Большая часть его проектных предложений была реализована, а заложенная им структура этой части города во многом сохранилась до нашего времени. Особую ценность представляет «реставрация» им древних московских построек. Он восстанавливал монастыри, церкви, фабрики, триумфальные арки, мосты, городские ворота. Возможно, Легран – один из первых иностранных мастеров, на практике обратившихся к проблеме активного диалога элементов «старого» и «нового» и в масштабе одного памятника, ансамбля, квартала, и в масштабе архитектурного облика Москвы в целом.

Работа Николя Леграна в Отдельном Департаменте, Каменном Приказе и Архитектурной Экспедиции Управы Благочиния – своего рода преемственная реализация определенной градостроительной концепции. Именно эта работа занимает ведущее место в творческой биографии архитектора. Роль главного архитектора этих организаций была в последней трети XVIII века основополагающей в осуществлении в Москве градостроительной политики государства. Более того, участие архитектора в этом процессе можно рассматривать не только как управление перепланированием, но и более широко, – как попытку содействовать преобразованию города, опираясь на теоретические воззрения мыслителей французского классицизма, которыми во многом руководствовалась императрица и которые, отнюдь не в полной мере, нашли себе применение во Франции. Архитектурное руководство Леграна градостроительной политикой на протяжении четверти века, безусловно, способствовало вовлечению Москвы в круг европейских городов, преобразуемых согласно новым эстетическим идеалам эпохи Просвещения.

Николя Легран, будучи воспитанником парижской школы, содействовал распространению идей французского классицизма XVII-XVIII веков. Но, безусловно, он был не единственным французским мастером в Москве – в древней столице в конце XVIII века работали Ш. де Герна, Л.-К.Гэруа, А.-Ф.-Г.Виолье 20* . Еще предстоит изучение наследия этих архитекторов. Возможно, будут открыты и новые имена.

Исследование выполнено при поддержке РГНФ (проект №01-04-00141а)

Примечания

1* Швидковский Д. «Московская, утопия» Екатерины Великой. Побежденная. Минерва //Архитектура в истории русской культуры. Вып.4. М., 1999, с. 99-107.

2* Из записок Корберона. 1775-1780 гг. См.: Un diplomat fransais а la cour de Catherine II. Journal intime du chevalier de Corberon, chargй d'affaires de France en Russie. Public par Labande. Paris. 1901 //Русский архив, 1911, № 11, с. 42.

3* Французские педагоги составляли более трети профессорского состава Императорского Московского университета, в конце XVIII века.. При проверке московских гимназий и пансионов в 1780 году оказалось, что среди 11-ти обследованных учредителями, учителями и содержателями 7-ми из них были французы.. Сивков К. Частные пансионы и школы Москвы, в 80-х годах XVIII века // Исторический архив, № 6, с. 315-316.

4* Петров П. Сборник материалов для истории. Императорской Санкт-Петербургской Академии Художеств. СПб., 1864. Т. 1, с. 1.

5* РГИА. Ф. 758. On. 1. Т. 1. Д. 704, л. 13.

6* Веревкин Михаил Иванович (1732-1795) – член Российской Академии, драматург и переводчик, один из известных деятелей университета, первый ректор Казанской, гимназии, автор т.н. «Академической биографии» М.В.Ломоносова.

7* РГИА. Ф. 758. On. 5. Д. 48, л. 21. Переписка П.А.Демидова, с И.И.Бецким.. Ряд писем был опубликован в «Русском архиве», 1783, № 2. Цитируемый документ был написан 6 марта 1772 года Михаилом. Веревкиным.

8* Клименко Ю. Проект перепланировки Московского Кремля 1776 года и другие неосуществленные градостроительные замыслы Каменного приказа // Архитектура в истории русской культуры.. Вып. № 3. Желаемое и действительное. М., 2001, с. 128-138.

9* Петров П. Указ. соч., с. 139-140.

10* Там. же, с. 17.

11* Там же.

12* Петров П. Строительное дело в России при Екатерине II // Зодчий. М., 1880. № 10-11, с. 89.

13* Lescallier D. Voyage en Angleterre, en Russie et en Suиde, fait en 1775. Paris, 1799-1800. Цит. по: Артемова E. Культура России глазами посетивших ее французов ( последняя треть XVIII века). М., 2000, с. 221.

14* Из письма Н.Леграна к ректору Академии Художеств Жиллэ от 2 ноября 1776. РГИА. Ф. 789. On. 1. Д. 27, л. 2-3.

15* РГАДА. Ф. 292. On. 1. Кн. 14, л. 321.

16* Екатерина II прожила почти весь 1775 год в Москве на ул. Волхонке, в доме князя М.М.Голицына, а лето проводила в старом Коломенском дворце, где писала «Уложение о губерниях».

17* РГАДА. Ф. 292. Оп.1. Кн. 8, л. 520.

19* Там же. Кн. 19, л. 39.

20* Анри-Франсуа-Габриэль Виолье (1750-1829) – уроженец Женевы, поступил на службу к Павлу I в 1780 году, сопровождал Великого князя в путешествии по Европе, участвовал, в создании проекта Михайловского замка. В 1791 году переехал из Петербурга в Москву, где прожил более пяти лет.

Два «Ампира»

Валерий Турчин

Империи всегда обзаводились своими стилями: воплощенная в них государственная мощь легко находила выражение в художественных формах. Но только однажды, а именно в начале XIX века, стиль, порожденный империей, получил название по имени самого государственного устройства. И случилось это не по воле историков или интерпретаторов – сама эпоха так себя поименовала 1* .

В 1804 году в Париже появилось издание «Style Empire. Fragments l'architecture, sculpture et peinture dans la style de l'empire. Composes ou recueillis par P.N.Beuvallet. Ouvrage. An XII». Скульптор П.Н.Бовалет, выступивший инициатором издания, собрал в папке более шестидесяти гравюр (в подготовке принимали участие гравер Ф.Е.Жубе и архитектор Ш.Норман), воспроизводящих греческие, римские, этрусские и французские объекты декоративных искусств, которые могли бы послужить образцом для художников, декораторов и зодчих. Любопытно, что сам увраж был посвящен художнику Ж.-Л.Давиду, уже прослывшему законодателем неоклассического вкуса. Появление увража совпало с восхождением на трон Франции Императора Наполеона I, и факт этот, сам по себе, примечателен.

Вкус к теоретизированию, характерный для неоклассицизма, помог сформировать эстетические требования. В том же увраже помещен текст «De l'origine des arts et de la decoration, coincidere sous au point de vue generale par F.E.Jouber, graveur», довольно традиционный, в котором все же привлекают внимание слова об «элегантной красоте», значении контуров, комбинаторике форм, эмблемах и аллегориях, о методе аналогий и о воображении.

1. Площадь Согласия с видом на церковь Мадлен Фотография Патриса Молинара. 1956

2. Осип Иванович Бове (1784-1834) Проект торговых рядов на Красной площади в Москве Перспектива. 1815 Бумага, тушь, акварель Научно-исследовательский музей Российской Академии художеств

Нельзя не отметить и другое – появление (помимо практических советов и общих суждений об Идеале) специальных страниц о «стилях». В XVIII столетии это понятие было впервые перенесено из литературы в область изобразительных искусств и зодчества. Для времени, когда формировался ампир, требования стиля и «стильности» стали повсеместны.

Вторая мощная Империя в Европе, а именно Россия, не могла остаться безучастной к восприятию новых веяний, тем более, что к ампиру она была подготовлена. Сама эволюция русского неоклассицизма подразумевала сближение с французской традицией. Два «ампира» наиболее качественно и последовательно воплотили возможности позднего неоклассицизма, уже овеянного духом романтики и предчувствием эклектики.

Чтобы понять всю сложность формирующегося искусства «около 1800 года», следует учитывать, видимо, следующее. Наметилась грандиозная перестройка всего художественного мира, неминуемая после грозных событий 1789 года. Стало ясно, что «старый порядок» – «ancien regime» рухнул бесповоротно и на смену ему грядет «новый», и каков он будет, оставалось только гадать…

Развитие искусства находилось под прямым покровительством двух великих императоров: во Франции – Наполеона I и в России – Александра I. Ревностно относясь друг к другу, они воевали и строили. Этим романтическим правителям Европы хотелось разыгрывать великие исторические трагедии в неоклассицистических декорациях, на фоне которых их деяния казались бы еще великолепнее. Они стремились к величию Древнего Востока, особенно Египта, и, конечно же, Рима времен Августа. Французы вдохновлялись также империей Карла Великого, а русские – правлением Петра I.

Художники разделяли подобные вкусы – вплоть до активного использования приемов «прямого цитирования». Так, в Париже Триумфальная арка на площади Карузель (1806) Персье и Фонтена повторила арку Септимия Севера в Риме, колонна Великой армии (Вандомская) Еондуэна и Лепера – Троянскую, облик Храма Великой Армии (Мадлен) Виньона отсылал к античному типу храма. В Петербурге портик Парфенона был использован в учебных целях в Садовом корпусе Академии художеств, созданном по проекту А.А.Михайлова по рекомендации А.Н.Оленина. Подобный «археологический принцип» имел демонстрационный характер прямого указания на предпочитаемые образцы. Их присутствие в современной городской структуре свидетельствовало о том, что традиции великих цивилизаций живы. Таково же было значение и стилизаций «под египтян», «под этрусков» и прочих, широко применяемых в декоративно-прикладпом искусстве. У каждого из императоров имелись свои «генералы от искусства», такие, как живописцы Ж.-Л.Давид и А.Гро, зодчие Ш.Персье и П.-Ф.-Л.Фонтен, организатор художественных дел В.Денон, скульптор А.Канова, актер Ф.-Ж.Гальма у Наполеона (примечательно, что в его свите в Тильзите был Гёте). Александр I любил посоветоваться с А.Н.Олениным, которого называл «tausendkunstler», а также поговорить с самими живописцами и скульпторами, обсуждая эскизы, и особо с архитекторами, представляющими свои проекты (например, с Ж.-Ф.Тома де Томопом или А.Л.Витбергом).

Совершая грандиозные преобразования, каждый из повелителей Европы верил, что строит новый, прочный мир «в своем вкусе». Каждому из них, как свидетельствуют современники, было свойственно эстетическое чутье. Более всего им, знавшим толк в фортификациях, импонировало зодчество. А желание перспективы – «далекого взгляда» (известно, что они выискивали друг друга в подзорные грубы на поле боя) – отразилось в склонности к большим открытым пространствам площадей и проспектов в возводимых городах. Кроме Парижа и Санкт-Петербурга, императоры мечтали перестроить древние столицы мира: один – Рим, другой – Москву (чего, правда, не осуществили). Понимали они толк и в современном садово- парковом искусстве, уделяя ему внимание в облюбованных ими загородных резиденциях (один в Мальмезоне, другой в Царском Селе). С особым тщанием Наполеон и Александр пополняли свои коллекции древностей.

Юность, посвященная военному искусству, давала им мало времени для чтения, а потом и некогда было читать, однако сочинения французских просветителей оба знали предостаточно. Их художественные вкусы формировались в эпоху уже больную предчувствием нового большого стиля. И когда пришла пора выбрать, какой тип искусства для их империй предпочтительнее, очевидно, что таким стилем стал только классицизм в соответствующей новой эпохе редакции.

Новому классицизму предстояло существовать в оправе многих направлений, как старых, так и молодых, будь то модные оссианизм и «стиль трубадур» или же сентиментализм и неоготика, но главное тут – непростое взаимодействие с романтизмом.

Если в глазах последующих поколений романтизм, благодаря своей склонности к преувеличениям, побеждал в известной «битве классиков и романтиков», то для современников все было наоборот. По крайней мере, в начале века классицизм был единственной убедительной реальностью. Во времена Наполеона романтиками осмелились быть только Шатобриан, госпожа де Сталь, молодой Теодор Жерико. В России лишь В.А.Жуковский да О.А.Кипренский могли нести ответственность за нарождение нового «изма». То есть – единицы. Все остальное искусство во Франции имело клеймо «N», а в России льнуло к классике. Стоит только вспомнить, что картины мастеров новой школы должны были висеть на стенах, выдержанных в бело-золотой ампирной гамме, чтобы понять истинное отношение «романтического» и «неоклассицистического».

3. Неизвестный скульптор с оригинала А.-Д.Шоде Портрет Наполеона. 1810-1812. Мрамор

4. Йоханн-Якоб-Фридрих Вейнбреннер (1766~1826) Реконструкция римских терм. 1794

Бумага, акварель, карандаш, тушь

5. Шарль Персье (1764-1838), Пьер-Франсуа-Леонар Фонтен (1762~ 1853) Свод арки на площади Карузель. 1806

6. Карл Петрович Беггров (1799-1875) Вид на Дворцовую площадь из-под арки Главного штаба. 1825. Гравюра

7. Жан Тома де Гомон (1760-1813) Купол над парадной лестницей дома Лавалей в Санкт-Петербурге. 1808-1810

Фотография, автора

8. Борис Иванович Орловский (1796-1837) Портрет Александра I. 1822. Мрамор

И тем не менее: неоклассицизм и романтизм образовали впечатляющую пару, сменившую в диалоге стилистических структур взаимодействие классицизма и барокко, сосуществовавших на протяжении XVII-XVIII веков. Окрашиваясь в романтические тона, поздний классицизм становится «романтическим неоклассицизмом», призванным «долг» дополнять «чувствами». Да и в самом романтизме, явлении достаточно плюралистичном, помимо «неистовой» линии развития, имелась и та, которая мечтала строить всеобъемлющие системы, и та, что дорожила «эллинизмом». Эти версии «романтизма» с поздним неоклассицизмом объединяла, прежде всего, вера в то, что необходимо творить новую художественную среду.

Как происходил этот альянс романтизма и неоклассицизма весьма наглядно может прояснить один пример. Тома де Томон возводит в чаще Павловского парка мавзолей «Супругу-Благодетелю» (1805). Гранитные колонны храмоподобного сооружения мрачно смотрятся среди траурных елей и плакучих берез, а само предназначение памятника, как и чугунные ворота и ограда у оврага, па склоне которого стоит здание, создают сугубо романтическую атмосферу. Ее прекрасно отобразил Жуковский:

И вдруг пустынный храм в дичи передо мной; Заглохшая тропа, кругом кусты седые; Между багряных лип чернеет дуб густой И дремлют ели гробовые.

Примечательно, что один из набросков зодчего представляет храм во время грозы. Неоклассические формы, торжественные, мрачные, и потому несколько «мистичные», могли и сами по себе навевать романтические настроения. Но главное было в том, что они воспринимались в романтическом вкусе.

Глубокий символизм «романтического неоклассицизма» и стал основой для генезиса стиля ампир. Неясность терминологии вела историков искусства к тому, чтобы весь неоклассицизм порой называть ампиром. На наш взгляд, ампир – составная часть неоклассицизма, проявившаяся наиболее ярко. По-видимому, именно благодаря этому ампиром стало принято именовать все неоклассическое движение в искусстве первой половины XIX века 2* .

Ампир – это лишь одна сторона неоклассицизма, ясная и декларативная. Ампир стал искусством «для всех», объединяя людей и втолковывая им внятные истины о добродетелях и патриотизме. Это – своеобразная форма гражданской морали. Ампир легко политизировался, призывая к исполнению долга, мобилизуя, поучая и призывая к самосовершенствованию. Ампирность как феномен художественный – это материализация самого духа грозовой атмосферы воюющей Европы, переживание битв и организация праздников в честь побед, создание памятников, увековечивающих славные события. В этой атмосфере словно сами собой рождались величественные образы, воплощавшиеся в аллегориях, орнаментах из военной атрибутики, мощных массах зданий на торжественных площадях. Кажется, сама структура стиля, энергичного и волевого, предполагает и некую эластичность форм и их графическую прорисовку, а главное – суммирование подобных элементов, что создает эффект величественной простоты, видной и в крошечной детали, и в грандиозном сооружении. В такой ситуации любой арабесковый изыск, которому ампир был не чужд, все же несет на себе след неут- рачиваемой силы, присущей стилю в целом.

Ампир – самая «говорящая часть» неоклассицизма начала XIX века, декларирующая, жестикулирующая, поясняющая, напрямую слул-сащая общественной, точнее, государственной пользе и открыто это выражающая. Такой откровенной декларативностью и объясняется его дидактич- ность и императивность, стремление широко использовать аллегории и всевозможные «говорящие формы». Иконологическая наука, зародившаяся в XVI веке с тем, чтобы читать «книгу природы», справляла свой трехсотлетний юбилей, и ее последние усилия пришлись именно на рубеж XVIII-XIX столетий. Тогда же сложилась наука семиотика (сам термин появился в конце XVII века), которая была посвящена изучению знаков. Возникла идея применить «теорию иероглифов» к области искусства, разделяя символы на «естественные» и «искусственные». В своей приверженности к эмблематике поздний неоклассицизм обрел поддержку в классическом немецком идеализме, в первую очередь – в трудах Канта и Шеллинга. Дух немецкого любомудрия витает в эстетических концепциях Катрмера де Кенси во Франции, а в России в сочинениях А.Ф.Мерзлякова, П.Е.Георгиевского и И.П.Войцеховича. Но, в отличие от романтизма, риторика ампира демонстративна. Мысль Леду, высказанная им в трактате «Архитектура, рассмотренная в отношении искусств, нравов и государства» о «говорящих камнях» была близка многим, более того ее стоит понимать и шире, упоминая «говорящее искусство» тех лет («l'art parlant»). Мы отметим лишь тот любопытный факт, что первый том издания Леду «Architecture consideree sous le rapport de l'art, des moeuers et de la legislation», вышедший в 1804 году, был посвящен императору Александру I, и тот его изучал. Об этом свидетельствует обращенное к зодчему Витбергу замечание императора при осмотре проекта Храма Христа Спасителя на Воробьевых горах: «Твои камни умеют говорить!».

Однако «разговаривать» на языке художественных форм внутри классицистической системы куда труднее, чем в романтизме или в барокко. Интерпретация форм здесь может тяготеть к двум крайностям: к гигантомании, с одной стороны, и к эффектам дематериализации, с другой. Примером первого является Триумфальная арка на площади Звезды, созданная по проекту Ж.-Ф.-Т.Шальгрена (завершена в измененном виде в 1836 году) в Париже, Адмиралтейство А.Д.Захарова и ансамбли К.И.Росси в Петербурге (они наследуют, что важно традицию утопической архитектуры Э.Булле и К.-Н.Леду). Примером второго – рафинированный «стиль ваз и камей» молодого Ж.-Д.Энгра, спири- туализированные гибкие линии гравюр Ф.П.Толстого к «Душеньке» И.Ф.Богдановича. Как и романтизм, неоклассицизм не любит «нормального состояния» форм (а для него «нормальными» являлись формы старого классицизма XVII-XVIII веков), потому и играет с ними, преувеличивает или преуменьшает, нагнетает массы или стремится их низвести к пустоте, чувствуя эффекты плоскостей, контрастно противопоставленных объемам; он ценит деталь и умеет не потерять ее в грандиозных масштабах.

9. Фонтан «Египтянин» Париж, 1810-е Фотография автора

10. Жан Тома де Томон Фонтан «У колонии» на Пулковской дороге. 1809 Фотография автора

11. Анри-Луи-Огюст-Леже-Рикар де Монферран (1786-1858) Проект Александровской колонны

Перспектива. 1817-1820 Бумага, тушь, акварель

Все это чрезвычайно обострило чувствительность к визуальному воздействию художеств. Знаменитый трактат «Р1скусство смотреть на художества» Ф.Милиция тогда интенсивно переводился с итальянского на французский и русский языки. Быть может, лучше всего «ампирный взгляд» на красоты города был изложен К.Н.Батюшковым в известной «Прогулке в Академию художеств» (1814), когда автор «поутру, сидя у окна с Винкель- маном в руке, предался сладостному мечтанию» и тут «взглянул на Неву». Такую «живую эстетику» можно обнаружить в письмах и мемуарах тех лет. А.А.Аракчеев, всесильный временщик александровской эпохи, в своем путеводителе, написанном собственноручно, помечал, с каких именно точек зрения лучше осматривать, прогуливаясь, его имение Грузино – ампирный мираж на берегах Волхова (от него остались лишь только воспоминания). Кабинет министра финансов в угловой комнате здания Министерства, построенного Росси, давал возможность из окон видеть, с одной стороны – Дворцовую набережную, с другой – Мойку. Тома де Томон, вспоминая Леонардо да Винчи, в своем трактате «Traitй de peinture», изданном в Петербурге в 1808 году, немало страниц уделил все тому же вопросу о «смотрении», о необходимых коррекциях формы, видимой в ракурсах и тому подобном.

Ампир любил фронтальные композиции, рассчитанные на обозрение с одной определенной дистанции и одновременно «многовидные», что наглядно проявилось в создании больших архитектурных ансамблей в столицах. В это время продолжает складываться площадь Согласия в Париже. От Храма Славы (Мадлен, 1807, архитектор Б.Виньон) улица выводит на площадь; вдали же, на противоположном берегу Сены, зодчий Б.Пуайе завершает перестроенную часть Бурбонского дворца двенадцатиколонным портиком, корреспондирующим с колоннадой церкви Мадлен. К тому времени рвы, окружающие площадь, были засыпаны, статуи коней работы Ф.Куазевокса привезены из Марли и установлены на пилонах, Елисейские поля продолжали перестраиваться, а на холме, окруженном амфитеатром домов, высилась Триумфальная арка Шальгрена. Так что в центре площади пересекалось много композиционных осей, и сам ансамбль будто ожидал, чтобы чуть позже тут был поставлен египетский обелиск. Александр, не менее, чем Наполеон, любивший большие пространства, был увлечен строительством Биржи по проекту Тома де Томона. От чаши Дворцовой площади, получившей в начале столетия окончательное оформление, поле для парадов тянулось на милю вдоль фасадов Адмиралтейства в сторону строящегося Исаакиевского собора. Подлинным режиссером городских пространств стал в Петербурге Росси. Не менее эффектно задумал перестройку центра Москвы О.И.Бове. Зодчие учитывали опыт организации обширных садово-парковых ансамблей, полученный в XVIII столетии, когда разрабатывались концепции «движущихся картин» и избранных точек зрения, с которых должно было созерцать окрестности. В этом выражалась и известная «пейзажизация» городов, с разбитыми в них садами.

Создателям ампира был свойственен некий «инстинкт стиля», ибо они стремились к структурной упорядоченности, ее вариантности в пределах оговоренных возможностей, к созданию иконографии. Едва ли существует эталонный для ампира жанр или вид искусства: есть ампирное стихотворение, пантомима и манера игры на сцене, есть ампирная музыка, ампирный сад, наконец, и мода, и стиль жизни, и украшения.

В живописи ампир легче всего обнаруживается не в историческом жанре, а в портрете – ив парадном, и в камерном, и особенно в миниатюре. Женская фигура в белом платье и с кашемировой шалью стала одной из верных примет стиля. Этот образ возникает в знаменитом «Портрете мадам Ривьер» Ж.-Д.Энгра (1805, Париж, Лувр), у В.Л.Боровиковского, у О.А.Кипренского – в «Портрете Е.С.Авдулиной» (1822, ГРМ). Особенно благодатно сказался ампир на развитии пластики. Свойственный неоклассицизму пластицизм художественного мышления определил высочайший уровень работы с мрамором и бронзой. Далее второстепенные мастера работали вдумчиво и успешно, что свидетельствует о качественности стиля в целом. Пластические миниатюры украшали посуду, рельефы – здания, статуи – площади и сады. Обостренное внимание к пластическим эффектам заметно и в выразительных сопряжениях масс в зданиях, в «революции дорики», в упругости возрожденного александрийского стиха, в балетной пантомиме (у Ш.-Л.Дидло, например).

Сверхбыстрому распространению стиля способствовали не только различные увражи, но и «ставка» на удешевление материалов и на тиражируемость объектов. Персье и Фонтен в своем знаменитом издании «Recueil de decorations interieures…» (том I, 1801) рекомендуют вместо мраморов применять гипс, вместо живописи на холсте – бумагу, вместо резьбы по дереву – тисненый картон, вместо полудрагоценных камней – стекло, литья – листовое железо, порфира – лак. Гризайль вместо рельефа, накладной орнамент, живописная имитация мрамора – вот существенные приметы материального воплощения стиля, склонного к удешевлению средств и к спешке. Тиражируемые объекты создали эффект унифицированности стиля, хотя чаще его история пишется по уникальным произведениям. В ампире было и то, и другое. Однако заметим: стиль в частной, бытовой жизни отличала свойственная всем странам однородность, в задачах лее государственного и общенационального характера ампир «выражал себя» оригинальнее и, быть может, полнее…

Многое еще не изучено в русско-французских художественных отношениях начала XIX века – состав коллекций, влияние трактатов, поездки мастеров 3* . Однако, на наш взгляд, влияний «одного» ампира на «другой», то есть французского на русский, было не так уж много, как традиционно представляется, ибо война разделила государства на противоположные лагеря. Общее намечалось скорее в истоках всей европейской ситуации «около 1800 года».

12. Московское дворцовое архитектурное училище Детали орнаментов. 1840-е Москва, Музей архитектуры

13. Шарль Персье (1764-1838), Пьер-Франсуа-Леонар Фонтен (1762-1853) Проект декоративной росписи из сборника «Recueil de decoration interieures…». Paris, 1827

14. Банковский мостик в Санкт-Петербурге. 1825-1826 Фотография Б.Рабиновича. 1970-е

Более же всего различие двух национальных вариантов стиля проявилось в том, что французский ампир тяготел к графизму, линейности, силуэтности, его мастера предпочитали канеллированные колонны коринфского ордера, сухость и четкость форм в бронзе настольных украшений, уплощенность медных накладок в мебели. Русский же ампир любил объемность, пластичность: ему свойственны увлечение дорикой, расцвет скульптуры как вида искусства, стремление к пышному декору. Русский мастер хотел творить свободнее, сочнее – во французском стиле скорее чувствуется ученый педантизм увражей, стремление к элегантности.

Падение французского ампира, вместе с его вдохновителем Наполеоном I в 1814 году – вовсе не означало конец эпохи русского ампира. Напротив, ампиру в России было суждено распространиться самым впечатляющим образом – вплоть до появления дорических колонн и военных эмблем в снегах Сибири. Стиль сделался внятным, «завоевал» огромные территории, овладел всеми видами искусств и активно развивался вплоть до 1830-1840-х годов. Случилось так, что художественный опыт Франции оказался для России лишь поучающим экспериментом, важным как импульс, как вдохновляющий пример.

«Стиль империи» стал частью позднего романтического неоклассицизма, по-своему выразившего тревогу за судьбу личности в меняющемся мире. Пафос этого стиля – желание создать среду, охраняющую людей от покушения на поставленную под сомнение полноту их бытия. «Имперский стиль» и романтический неоклассицизм объединяли высокая структурность и семиотичность форм, желание воспрепятствовать концу искусства, апелляция к тщательно отобранным традициям. Поэтому, несмотря на желание определиться в терминах, по большому счету не стоит делить классицистическое наследие XIX столетия на ампир и романтический неоклассицизм: одно было частью другого. И этим стилям, создавшим облик первой трети века, хотелось добиться ощущения «вечности», незыблемой и гармоничной, дать образы самоуспокоенной красоты. И тут было сделано много, удивительно много. Ампир стал универсальным стилем, чья поэтика определяла и повседневный дворянский быт первой трети XIX века, и масштабные государственные проекты.

Примечания

1* По традиции появление понятия, «ампир» относилось ко времени издания, книги Э.Делеклюза (Delecluze Е.-J.-Louis David, son ecole et son temps. Paris, 1855). Этого же мнения придерживаются и некоторые современные авторы. См.: O Uomeyer H. Empire Style // Dictionnary of Art, и 10, 1996, p. 187.

2* Подробнее см. : Турчин В. Проблемы, русского искусства второй, половины XVIП-XX века, в контексте изучения западноевропейского неоклассицизма // Русский классицизм, второй половины XVIII-XX века. М., 1994.

3* См. : Турчин В. Русско-французские художественные отношения в первой половине XIX века // Советское искусствознание'24. М., 1989.

Париж: райские кущи или адские котлы?

Екатерина Дмитриева

Адольф Виляет (1857-1926) Parce DomineМузей Монмартра, Париж

«Это храм, в котором не хватает Бога и который называется Париж».

Луи Ульбак. «Взгляд на Париж с моста Искусств»

«Париж! Как долго это имя горело путеводной звездой народов: кто не любил, кто не поклонялся ему? – но его время миновало, пускай он идет со сцены».

Александр Герцен. «С того берега»

Существуют города, образ которых изначально связан с идеей смерти и тлена, с идеей проклятия и гиблого места, на котором они имели несчастье быть построенными. Среди них – Венеция, Петербург («Антихристов град», взявший на душу грех ложного первородства), в определенном смысле – Рим, в XIX веке – Лондон, ассоциировавшийся со всем страшным и темным, что знали тогда о западной цивилизации. Казалось бы, Париж, имеющий на протяжении трех веков репутацию столицы мод и удовольствий, отнюдь не продолжает этот ряд. Тем удивительнее, что представление о месте нечистом и проклятом неминуемо присутствует и в собственно французском дискурсе о Париже, и в дискурсе иностранцев. Показательно, что среди посетивших Париж всегда найдутся те, кто этим городом восхищается и те, кто приходит от него в неописуемый ужас. В России оба типа восприятия существовали по крайней мере с середины XVIII века, правда, с преобладанием восхищения над отчуждением.

В конце XVIII века два русских литератора – Н.М.Карамзин и Д.И.Фонвизин – посещают Францию. Один из них трепетно описывает Париж, под стать своим предшественникам и современникам, Тредиаковскому и Дмитриеву («Красное место! Драгой берег Сенеки! тебя не лучше поля Елисейски», – писал первый в «Стихах похвальных Парижу»; «Друзья! сестрицы! я в Париже! Я начал жить, а не дышать!» – восторгался И.И.Дмитриев за три дня до того, как отправиться в путешествие в Париж и Лондон – ситуация, спародированная впоследствии П.А.Вяземским: «Живет он в Чухломе, а пишет о Париже»). «Я в Париже! – восклицает в свою очередь Карамзин. – Эта мысль производит в душе моей какое-то особливое, быстрое, неизъяснимое, приятное движение […] веселюсь и радуюсь живою картиною величайшего, славнейшего города в свете, чудного, единственного по разнообразию своих явлений» 1* .

«Зато нечистота в городе такая, какую людям, не вовсе оскотинившимся, переносить весьма трудно», – возмущается Фонвизин, видя в Париже средоточие зла как нравственного, так и физического 2* . В середине XIX века А.И.Герцен хоронит Париж («Париж состарился – и юношеские мечты ему больше не идут; для того, чтобы оживиться, ему нужны сильные потрясения, варфоломеевские ночи, сентябрьские дни. Но июньские ужасы не оживили его; откуда же возьмет дряхлый вампир еще крови, крови праведников[…], а потому – да здравствует хаос и разрушение! Vive la mort!») 3* , Аполлон Григорьев в 1862 году, уравнивая Париж с Петербургом, говорит о «ядовитой пошлости» обеих столиц 4* . А в начале XX века русские поэты поют Парижу проникновенный гимн: «Тот не любит Человека, Сердце-город, кто тебя Озирает не любя, – О, горящее от века! Неопально-пылкий терн! Страстных руд плавильный горн!» – пишет Вяч. Иванов («Париж с высоты»). «Но никогда сквозь жизни перемены Такой пронзенной не любил тоской Я каждый камень вещей мостовой И каждый дом на набережных Сены», – поэтически декларирует Максимилиан Волошин (стихотворение «Парижу»).

В 20-е годы XX века два великих американца также напишут каждый свою поэму о Париже: Э.Хемингуэй в романе «Праздник, который всегда с тобой», название которого надолго станет символом американского (да и не только) видения Парижа, и Г.Миллер в «Тропике рака» – романе, поражающем не только картинами парижских миазмов, но и описанием беспредельного человеческого одиночества в этом городе-празднике.

Два немецких эмигранта, жившие почти в те же годы в Париже, К.Тухольский и З.Кракауэр, также разойдутся во взглядах. Тухольскому близка мысль об общей прародине, уникальном городе, который позволяет сохранить свою уникальность и его жителям 5* (в шутливой форме это представление выражается в призыве Тухольского повесить на кафе «Ротонда» вывеску: «Психопаты всех стран, соединяйтесь» 6* ). Кракауэр скорее рисует образ города – энергетического вампира, впрочем, самого обреченного на умирание 7* .

Подобная же двойственность свойственна и «парижскому тексту» французской литературы. Уже в «Персидских письмах» Ш.-Л.Монтескье (1721) – первом, условно говоря, семиотическом прочтении Парижа, город предстает в двойном свете: как город разума и город предрассудков. Герои романа Узбек и Рикки размышляют о том, что движение, царящее в умах, соответствует движению на улицах, а непостоянство моды – подвижности парижских нравов (ибо – французы меняют нравы в зависимости от возраста своего короля). Оказавшийся в Париже иностранец понимает, что нигде в Европе не может быть больше Европы, чем в Париже; и вместе с тем Париж – это столица для иностранцев, поскольку здесь каждый чувствует себя равно чужим.

Следующий «парижский текст» – «Картины Парижа» Луи-Себастьяна Мерсье (1781-1788) также построен на противоречиях. Так, Мерсье говорит «о его чудовищных богатствах и его скандальной роскоши», о том, что Париж «пожирает деньги и людей, и города», что «жители – чужестранцы в собственном городе», «Париж – пучина, в которой исчезает человеческий род» 8* . И вместе с тем, утверждает Мерсье, «когда говорят про Париж, что это вселенная в миниатюре, то этим не говорят ничего», «в Париже человеку нет надобности выходить за городские стены…, он может узнать весь человеческий род, изучая людей в столице», «для усовершенствования таланта нужно подышать воздухом Парижа. Кто не живет в столице, тому редко удавалось отличиться в искусстве». «Париж – новые Афины: прежде желали заслужить похвалы афинян, в наши дни добиваются одобрения столицы Франции»9* .

У Мерсье же появляется и определение Парижа как большого «тигеля, в котором все переплавляется», – двузначная метафора, которая в полной мере получит развитие в романтическую эпоху, со всеми возможными положительными и отрицательными смыслами. А отсюда недалеко и до лапидарной формулы еще одного живописца Парижа, Ретифа де ла Бретонна, который в книге «Современницы» выражает дихотомию добра и зла, заключенную в городе: «Подобно солнцу, о Париж, ты распространяешь твой свет и твое животворящее тепло на внешний мир, тогда как внутри ты темен, и тебя населяют дикие животные» 10* . Фраза явно перекликается с парадоксом известного ненавистника городской культуры Жан-Жака Руссо: «В Европе не существует более ни нравов, ни добродетелей. Но если где- нибудь еще сохранилась к ним любовь, то искать ее надо в Париже» 11* .

Неудивительно, что Париж, «король городов», «модель вселенной», «город, жители которого вкушают божественную амброзию», с ранних пор начинает сопровождать апокалипсический миф. Не только с Афинами в культурной парадигме рифмуется Париж, но и с библейскими разрушенными городами – Вавилоном, Содомом, Гоморрой, Ниневией. Казалось бы, особенно актуальным сопоставление Парижа с Вавилоном и другими «проклятыми» городами должна была сделать та кровь, которой запятнала себя революция на исходе эпохи Просвещения. Жозеф де Местр пишет, например, в это время из Лозанны (28 мая 1793): «Горе городу, исполненному крови, лжи и насилия. Я покажу твою наготу народам и твой стыд царствам. Я оболью тебя нечистотами. Все, кто увидят тебя, будут бежать без оглядки. Ниневия разрушена. Кто об этом пожалеет?» 12* Однако еще до кровавых событий революции Мерсье предпосылает своим «Парижским картинам» в качестве эпиграфа фразу, взятую из 1-го Послания св. апостола Петра, – о дьяволе, бродящем в поисках, кого бы поглотить («Queorens quem devoret»), «Все рассказы об античном сладострастном Вавилоне претворяются здесь каждый вечер в храме, посвященном Гармонии». Описание парижских базаров также вызывает у Мерсье сравнение с Вавилоном: «Шум и говор так сильны, что нужно обладать сверхчеловеческим голосом, чтобы быть услышанным. Вавилонское столпотворение не являло большей сумятицы!» 13*

Леонар Фужита (1886~ 1968) Лупанарий на Монпарнасе. 1928

Музей Пти Пале, Женева.

Но и в наполеоновскую эпоху, когда формула «Париж – город мира» становится почти клише, рифмуясь с представлением о Париже – «втором Риме», метафора Вавилона не исчезает из языка поэтов и бытописателей Парижа 14* . Камерсон в 1822 году говорит о Париже: «Это Вавилон, где грех на троне, а в трущобах добродетель» 15* . Позже иронически отзывается о «современном Вавилоне» Стендаль, не любивший Париж и предпочитавший ему Рим 16* , в образе блудницы предстает Париж в «Песнях сумерек» Виктора Гюго. Историк Фридрих фон Раумер в «Письмах из Парижа и Франции в 1830 г.» описывает свое апокалипсическое видение города: «С башни Нотр-Дам осмотрел вчера ужасный город; кто построил здесь первый дом и когда обрушится последний, так что мостовые Парижа станут выглядеть как мостовые Фив или Вавилона?» 17*

У Бальзака библейская аналогия получает дополнительные обертоны: Париж сравнивается с монстром, впрочем, «самым очаровательным из всех монстров» (роман «Феррагус»), а само городское пространство – с изобилующей опасностями природой диких прерий (в «Отце Горио» Вотрен говорит Растиньяку: «Видите ли, Париж, это как леса диких прерий в Новом свете», – сравнение, которое присутствует также в романе А.Дюма «Парижские могикане») 18* . К библейским аналогиям вновь обращается Бодлер в цикле «Парижские картины», где тема Парижа-Вавилона опять-таки воплощается в образах блудниц.

Наряду с метафорой «блудницы Вавилона», еще одна сквозная метафора в описаниях Парижа – это метафора ада, преисподней. Так, например, Н.-С.Шамфор пишет, что к Парижу можно применить те же слова, что произносит св. Тереза, описывая ад: «Место, где смердит и где невозможно любить» 19* . Шатобриан, возвратившись в Париж, говорит, что вернулся в преисподнюю. Поль де Кок в романе «Парижский цирюльник» восклицает: «Ах, мой мэтр! Сатана проник в наш бедный город и хочет из него сделать свое владение» 20* . Собственно, в этот же ряд вписывается и роман Бальзака «Шагреневая кожа», история рокового подарка, который юному писателю Рафаэлю делает парижский антиквар (дьявол), и где сама мифологема договора с дьяволом и спуск в преисподнюю используется автором для создания мифа большого города (считается, что здесь нашел отражение страх самого Бальзака потеряться в Париже и тем самым поставить на карту собственную личность как писателя 21* ).

С подобными библейскими аналогиями и инфернальной образностью связана еще одна особенность парижского текста: город существует не только в плоскости горизонтальной (прохождение по городу), но и в плоскости вертикальной, как спиралевидный подъем или схождение в ад. Собственно, моделью такого прочтения нередко служит «Божественная комедия» Данте, а именно ее первая часть. Под знаком «Божественной комедии» прочитывается Париж в программном парижском романе Бальзака «Девушка с золотыми глазами». В «Шагреневой коже» Растиньяк предстает как своего рода Вергилий Рафаэля по нижнему (!) городу, также отчетливо ассоциирующемуся с кругами ада. Еще один текст, использующий мифологему Дантова ада – новелла-эссе Нерваля «Октябрьские ночи» (1852), где герой странствует по городу в сопровождении чичероне-Вергилия (на самом деле, своего двойника), бесконечно погружаясь в круги парижского ада, и где блуждание по городу становится символом дальнего мира, заключенного в близких городских пределах 22* .

Строительство авеню Опера.

Фотография 1860-х годов

Адская сущность города нередко открывается созерцателю лишь с высоты – и это еще один повторяющийся сюжет парижского текста. Наиболее яркий пример – поэма Альфреда де Виньи «Париж». Герой (мифическая фигура вечного странника), ведомый неким «Я» (своего рода Вергилием Данте), поднимается на фантастическую башню, с которой открывается освещенный ночными огнями величественный Париж. Город воспринимается как замкнутый черный круг, границы которого одновременно и очерчены и размыты, напоминая тем самым круги дантова ада. Эмблемами города становятся колесо и доменная печь, причем последняя одновременно ассоциируется с адским пламенем, сжигающим энергию сознания и материи, и вместе с тем мыслится как символ технической современности, которая как раз и должна привести город к погибели. Так, герой видит повисший над городом огненный столп – кажется, тот самый, который в Библии погубил Вавилон 23* .

И уже в 1930-е годы Леон Доде, оглядывая Париж с высоты Сакре-Кер, вновь предчувствует катастрофу: «В этом скоплении дворцов, памятников, домов, бараков появляется чувство, что они предуготованы одной или множеству катастроф – метеорологических и общественных…» 24* .

В повести К.С.Льюиса «Расторжение брака» есть одно любопытное размышление об аде, который оказывается всего-навсего серым городом с длинной, уродливой улицей: «Расписали: огонь, черти, знаменитые люди жарятся, какой-нибудь Генрих VIII. А прибудешь туда – город как город». Фраза, явно перекликающаяся с той, что обитатель большого города у Брехта говорит карающему Богу: «За волосы Ты не сможешь нас затащить в ад. Потому что мы всегда жили в аду» 26* .

Казалось бы, чего бояться городу Парижу, который и так в сознании его обитателей и заезжих гостей ассоциируется с адом, преисподней, Вавилоном и проч.?

На самом же деле все описанные выше представления об инфернальности Парижа, страхи и опасения неминуемых катастроф не были одним лишь продуктом литературных фантазий, но имели под собой вполне определенную почву. Ибо у Парижа были свои веские причины и для более серьезных апокалипсических настроений, поскольку Париж – это город, как раз под собой почвы и не имеющий.

Старый Монмартр. Разносчик воды на улице Соль. Эффект тумана

Фотография 1900 года Музей Монмартра, Париж

Все тот же Мерсье чуть ли не первым обозначил эту проблему, объясняя вампирические наклонности Парижа вполне конкретными историческими причинами: катакомбами, возникшими в XVI веке под Парижем: «…предместья города стали строиться на местах бывших каменоломен (дома над пустотами). …башни, колокольни, своды соборов представляют собой символ: «Того, что вы видите над собой, нет у вас под ногами» 27* .

Мишле в «Истории Французской революции» также увидел в подземном городе своего рода «негатив» Парижа, размышляя об «этих огромных углублениях, из которых вышли наши памятники… пропастях, из коих извлекли Лувр, Нотр-Дам и другие церкви» 28* . Удивительно, как похожи опасения, возникающие у жителей столь разных городов: страх перед Петербургом, построенным на болотах и способным в любую минуту провалиться под землю, – и страх перед Парижем, возведенным на пустоте.

Конечно, во второй половине XVIII века тема гибели Парижа еще во многом определялась художественной модой (в частности, модой на руины: так, саркастический Пирон, соперник Вольтера, накануне собственной смерти описал в «Послании к г-же С.»

Париж через 6000 лет – как город, в котором нет более ни мостовых, ни домов, даже память о котором умерла, и только трава растет там, где некогда бурлила жизнь. Впрочем, эти драматические коллизии завершались вполне галантным образом – лирический герой, раскапывая руины, находил бюст той, кому посвящено это стихотворение) 29* .

В эпоху революции тема смерти города обрела уже вполне реальные основания: распространились слухи, что советники Людовика XVI заминировали катакомбы; герцог Брауншвейгский в манифесте от 25 июля 1792 заявил, что если по отношению к королю будет совершено насилие, то Париж будет предан полному уничтожению. Подобное предсказывал и революционный журналист Ка- миль Демулен, описывая, как пушка будет стрелять с башен Бастилии и с высот Монмартра и как будет разрушен Пале-Рояль 30* . Образ Парижа, который станет гигантским кладбищем или костром, появляется и в революционных стихах того времени; самая популярная в революционные годы песня «Карманьола» начинается со строк: «Госпожа Вето обещала удавить весь Париж».

Впрочем, в эпоху революции гибель Парижа воспринималась и как своего рода обновление. Летелье в памфлете «Триумф парижан» предсказывал, как на улицах Парижа вскоре прорастет трава, булочник квартала Сент-Оноре (самого аристократического в Париже) станет фермером и будет выращивать картофель, в квартале Сен-Жермен начнут выращивать люцерн, в Марэ – фасоль и бобы, и уже через год парижане заплачут от радости при созерцании чудных свершений 31* . Поразительно, но в этот же ряд вписывается и идея построить на месте разрушенной Бастилии дворец законодательной власти, способный затмить дворцы древнего Рима, Афин и Иерусалима.

Интенция эпохи революции разрушить Париж – и метафорически, и физически, воскресив его для новой жизни, находит выражение в последующей истории Парижа: так, архитектор Осман, создав Большие бульвары и тем самым и впрямь умертвив старый Париж, создает Париж новый 32* .

Другая тенденция «парижского текста» – желание в постоянно умирающем и возрождающемся Париже удержать ощущение исчезновения, по крайней мере, литературно и дискурсивно. Одной из первых попыток такого рода был роман Гюго «Собор Парижской Богоматери». Во времена Гюго собор воспринимался как свидетельство отвергаемого прошлого и готического вкуса. В.Гюго пытается восстановить воображаемый контекст собора в средневековье и сделать его читаемым. Бальзак пишет эссе «То, что исчезает в Париже», а Бодлер в «Цветах зла» ( стихотворение «Лебедь») скорбит о его изменениях. Как писал В.Беньямин, Париж

предстает у Бодлера как город умирания. «Город, который еще недавно осмыслялся как вечное движение, застывает. Он становится хрупким, как стекло, и таким же, как стекло, прозрачным». Впрочем, как считает Беньямин, именно представление Бодлера о хрупкости, неустойчивости города делает его стихи о Париже актуальными 33* .

Поль Бурже, избранный в 1895 году в Академию, описывает в инаугурационной речи эпизод из жизни своего предшественника Максима дю Кама. Однажды, в 1862 году, в разгар османовских работ, дю Кам оказался на Новом мосту в ожидании, пока оптик изготовит ему стекла для очков. И тогда он подумал, что когда-нибудь и Париж умрет, и, представив, как было бы интересно прочитать точное описание Афин времен Перикла или Рима эпохи цезарей, он задумал написать книгу о Париже, которую не написали античные историки о своих городах 34* .

Потребность приостановить исчезновение города, запечатлев тем самым его разрушение, становится пафосом романа Луи Арагона «Парижский крестьянин» и «Passagenwerk» В.Беньямина. Так же и З.Фрейд считал деконструкцию основополагающим мифом Парижа. Впрочем, его точка зрения более радикальна: не остановить разрушение города, но всемерно способствовать ему. Если, говорит он, взятие Бастилии, образ баррикады навсегда закрепили за Парижем топос революции, коллективного насилия, то единственный способ не дать насилию повториться вновь 35* – это кардинальная перепланировка кварталов. Попав в Париж, Фрейд испытывает явное беспокойство: «Этот город и его жители производят на меня странное впечатление…, как будто бы они одержимы тысячью бесов, и когда они говорят «Месье» или же: «Вот «Эко де Пари», мне слышится: «Долой того- то», «К фонарю» 36* . Рильке в «Записках Мальте Лауридз Бригге» пишет о Париже, где «страшное разлито в каждой частице воздуха».

Гюбер Робер (1733~1808) Пожар в Опере Пале Рояля в 1781 году

Фрагмент Музей Карнавале, Париж

Невозможно не вспомнить знаменитого хулителя Парижа Миллера, чьи размышления в данном контексте приобретают уже совсем иной смысл: «Это Средневековье прыгает вам на плечи с карнизов, свисает с горгулий, точно повешенный с переломанной шеей… Все эти толстенькие маленькие чудовища, эти омерзительные уродцы, прилепившиеся к фасаду церкви Сен-Мишель, – они преследовали меня, когда я шел по кривым улочкам, выскакивали мне навстречу из-за углов» 37* .

Поразительным образом впечатления Фрейда, Рильке и Миллера подтверждаются и размышлениями современного историка: революция, считает Ален Корбен, определяет облик Парижа, который по сей день еще представляется городом, залитым кровью. «Для того, чтобы Париж вновь обрел статус столицы удовольствия, доступной и утонченной плоти, необходимо совершить акт экзорцизма, изгнав из него навсегда нечистое присутствие монстра и запаха массовых убийств» 38* .

Примечания

1* Карамзин Н. Письма русского путешественника. Л., 1984, с. 217.

2* См. в особенности письма 15 и 16 «Писем из Франции» (Denis Fonvisine. Lettres de France. CNRS editions, Paris. Coll. Archives de l'est, p. 125-126, 134-135).

3* Герцен A. Собрание сочинений. В 30-ти томах. Т. 6. М., 1955, с. 47-48.

4* Статья «О поэзии больших городов». Tucholsky К. Dank an Frankreich

5* Tucholsky К. Gesammelte Werke. Hamburg, 1987. Bd. 5, S. 134. См. также: Philippoff E. Kurt Tucholsky 's Frankreichbild. Munchen, 1978.

6* Tucholsky K. Interview mit Frau Doumergue // Gesammelte Werke… Bd. 3, S.236.

7* См. в особенности: Кракауэр 3. Оффенбах и Париж его времени. М., 2000; Krakauer S. Pariser Beobachtungen // Krakauer S. Schriften. Frankfurt arn Main, 1990. Bd. 2. См. также: Fabian R., Coulmas C. Die deutsche Emigration in Frankreich nach 1933. Muenchen, 1978.

8* Мерсье Л,С. Картины Парижа. M., 1955, с. 9, 19~20.

9* Там же, с. 10, 15, 22.

10* Restif de la Bretonne. Les Contemporaines. Paris, 1780. T. 1, p. 355.

11* Rousseau J.-J. Confessions. Bibl. de la Pleiade. T. 1. Livre XI, p. 546.

12* Цит. no: Citron P. La poesie de Paris dans la litterature fransaise de Rousseau а Baudelaire. 1961, p. 122-125.

13* Mercier L.-S. Tableaux de Paris. Ed. dirigee par J.-C. Bonnet. Paris, 1994.

14* См. подробнее: Citron P. La poesie de Paris.., p. 159.

15* Commerson. Les plaisirs de la ville. Paris, 1822, p. 50.

16* См.: Crouzet M. Stendhal ou Monsieur Moiтете. Paris, 1990. Любопытно, что аналогичная оппозиция дьявольского Парижа и божественного Рима возникает и у Гоголя, что находит отражение в особенности в повести «Рим» (см.: Dmitrieva E. Stendhal dans les revues russes des annees 1830 (le thиme de Rome paпen et de Rome chretien) // Campagnes en Russie. Sur les traces de Henri Beyle dit Stendhal. Solibel France, Paris, 1995, p. 142-143).

17* aumer F. Briefe aus Paris und Frankreich im Jahre 1830. Leipzig, 1831. Th. 2, S. 127.

18* Caillois R. Puissances du roman // Approches de l'imaginaire. Paris, 1974, p. 234.

19* Chamfort N.-S. de. Maximes, Pensees et Anecdotes. Paris, 1795.

20* Kock P. de. Le barbier de Paris. Paris, 1835.

21* Stierle K. Der Mythos von Paris. Zeichen und Bewusstsein der Stadt. Wien, 1993, S. 423-442.

22* Nerval G. de. Les nuits d'octobre // Gerard, de Nerval. En texte integral Coll. J'ai lu. 1965, p. 238-280.

23* Vigny A. de. Paris // Poumes antiques et modernes, nouvelles edition augmentee . Paris, 1831. Впрочем, мотив подъема на башню в романтической литературе имел и свой пародийный контекст. Так, А. де Мюссе в поэме «Мардош» позволил себе посмеяться над обыкновением, Гюго вместе с другими членами Сен.акля подниматься по вечерам на башню Собора Парижской Богоматери, чтобы полюбоваться закатом (герой поэмы Мардош ложится спать в тот час «когда вечерней дымке рады, Коты, на чердаках заводят серенады, А господин Гюго глядит, как меркнет Феб» ).

24* Daudet L. Paris vecu (Rive droite). Gallimard, 1969, p. 127.

25* Льюис К. Собрание сочинений. T. 8. СПб.. 2000. См. также: Bolz N. Theologie der Grossstadt // Die Grossstadt als Text. Hrsg. von Manfred Smuda. Muenchen. 1992, S. 81.

26* Mercier L.-S. Tableaux de Paris…

27* Michelet J. Histoire de la Revolution fransaise. Paris, 1847, p. 194.

28* Piron. Epitre а Madame S. // Almanach des Muses de 1774. Cf.: Pierre Citron. La poesie de Paris dans la litterature fransaise.., p. 111.

29* Discours de la, lanterne aux Parisiens, par Camille Desmoulins, suivi de notes par Jules Claretie et precede des Deux Lanternes par J.RouqueUe-Desmoulins, Camille. Paris, 1869.

30* Le Tellier. Le triomphe des parisiens. Paris, 1789.

31* См. подробнее: Valance G. Hausmann le grand. Paris, 2000.

32* См. статью «Париж эпохи Второй Империи у Бодлера».

33* Bourget P. Discours de reception а l'Academie fransaise, prononce le 13 juin 1895. Paris, MDCCC XCV, p. 17-18. См. также: Benjamin W. Gesammelte Schriften. Bd. L 2, S. 587. Отметим также любопытную особенность книги дю Кама, («Paris, ses organes, ses fonctions et sa, vie dans la seconde moitie du XIX siиcle» ), где парижанин сравнивается с обитателем предместья Неаполя, живущего близ Везувия.

34* См. : Robert M. La Revolution psychanalytique. T. I. Paris, 1964, p. 84-85.

35* Письмо от 3 декабря 1885 (см.. также: Jones E. Das Leben und Werk von Siegmund Freud. Bd. 1. Bern, 1982, S. 221).

36* Миллер Г. Тропик рака. Тропик козерога. Черная весна. М., 1995, с. 229.

37* Corbin A. Le sang de Paris // Corbin A. Le temps, le desiret l'horreur: essais sur le dix-neuviume siucle. Paris, 1998, p. 220.

«Парижское кафе»

Франция и французы впроизведениях русских художников начала XX века из частных собраний Москвы *

*По материалам выставки «Парижское кафе» в Московском центре искусств на Неглинной в 2000 году

1. Сигизмунд (Зига) Валишевский (1897-1936) Танец. 1917 Бумага, перо, чернила 16,7 х 25,6 (в свету) Собрание П.Навашина, Москва

2. Роберт Рафаилович Фальк (1886-1958) Набережная Сены. 1930-е Холст, млело. 75 х 91,5 Собрание С.Кривошеее а, Москва

3. Натан Исаевич Альтман (1889~1970) Парк в Андели. 1927 Холст, масло. 60 х 48,5 Московский центр искусств

4. Александр Александрович Дейнека (1899-1969) Интим (Кабаре). 1921 Бумага, тушь, перо, акварель. 25,1 х 19,6 Собрание Пензенской областной картинной галереи

Михаил Федорович Ларионов (1881-1964)

5. Курильщик. 1930-е Бумага, черная акварель. 16,3 х 13 (в свету) Частное собрание

6. Сцена в баре. 1933 Бумага, перо, чернила. 16,4 х 12,9 (в светуу На фирменной бумаге «Hфtel Ritz, 15, place Vandфme» Подписано: «Paris, 8-XI-33» Частное собрание

7. Роберт Рафаилович Фальк (1886~1958) Кафе. Велосипедист. 1930-е Бумага, гуашь. 43 х 55,8 Частное собрание, Москва

Борис Дмитриевич Григорьев (1886~1939)

8. Улица блондинок. 1917 Холст, масло. 255 х 144 НИМ РАХ, Санкт-Петербург-Москва

9. Прогулка. 1913 Картон, гуашь. 36 х 95,2 (в свету) Частное собрание, Москва

10. Свадьба Пьеро. 1913 Картон, гуашь. 39,5 х 94,4 (в свету) Частное собрание, Москва

Леопольд Львович Штюрцваге (Сюрваж) (1897~1968)

11. Эскиз декорации к постановке «Рождение ритма» в зале «Плейель». 1931 Картон, гуашь, тушь. 25,9 х 38,7 Собрание С.Григорьянца, Москва

12. Эскиз декорации к постановке «Рождение ритма » в зале «Плейель». 1936 Картон, гуашь, тушь. 25,9 х 35 Внизу справа подписано: «La naissance d'un rhytme» Собрание С.Григорьянца, Москва

13. Давид Петрович Штеренберг (1881-1948) На юге Франции. 1910-е Картон, масло. 50 х 37,5 Собрание А.Еремина, Москва

14. Иллья Михайлович Зданевич (Илъязд, Эли Эганбюри) (1894-1975) Женский портрет. Начало 1920-х Бумага, цв. карандаш. 21,6 х 17,6 Собрание П.Навашина, Москва

15. Давид Петрович Штеренберг (1881-1948) Набережная с баржами. 1907~1912 Бумага, тушь. 21,8 х 29 Собрание А.Еремина, Москва

16. Кирилл Михайлович Зданевич (1892~1969) Кафе в Париже. 1916

Бумага, карандаш. 19,8 х 30 (в свету) Собрание П.Навашина, Москва

17. Александр Васильевич Шевченко (1882-1948) Парижский этюд. 1906

Бумага, акварель. 10,8 х 13,2 (в свету) Подписано – внизу слева: «Paris», справа: 'Ponte Neuf (cote droite)» Собрание галереи «Ковчег», Москва

18. Александр Георгиевич Ромм (1887-1952) Парижское кафе с автопортретом. 1927

Бумага, акварель. 21,7 х 21 (в свету) Собрание галереи «Элизиум», Москва

19. Мария Васильевна (Михаиловна) Васильева (1884-1957) Карусель. 1915

Холст, млело. 71 х 105 Московский центр искусств

20. Константин Алексеевич Коровин (1861-1939) Улица в Париже. Начало 1920-х Картон, масло. 33,2 х 41 Собрание В.Царенкова, Париж

21. Юрий Павлович Анненков (1889-1974) Аркбутаны собора. Вторая, половина 1920-х Холст., масло. 130,7 х 97 Собрание Г.Путнихова, Москва

22. Георгий Богданович Якулов (1884-1928) Парижское кафе. 1923

Бумага, смешанная техника 20,7 х 26,8 (в свету) Собрание С.Григорьянца, Москва

Давид Петрович Штеренберг ( 1881 ~ 1948)

23. Танец. 1913-1914 Холст, масло. 46,1 х 38,1 Собрание А.Еремина, Москва

24. Ночное кабаре (Бюлье). 1913-1919 Холст, масло. 88,5 х 105,8 Собрание А.Еремина, Москва

25. А.Кольцова-Бычкова У витрины. 1932

Картон, гуашь. 42 х 46 (в свету) Собрание М.Медведевой, Москва

26. Виктор Сергеевич Барт (1887-1954) Набережная Сены. 1934 Холст, масло. 46 х 61 Частное собрание

27. Евгения Павловна (1906~1993) и Надежда Павловна (1909-1974) Погоняловы Городская сцена. 1920-е Бумага, акварель, карандаш. 18 х 21,8 (в свету) Собрание галереи «Ковчег», Москва

Степь

Россия глазами дягилевских сезонов

Глеб Поспелов

Лев Самойлович Бакст (1866-1924) Эскизы к балету на музыку И.Ф.Стравинского «Жар-птица »

Сезон 1910 года

1. Эскиз костюма Жар-птицы

Музей современного искусства, Нью-Йорк

2. Эскиз декорации

Частное собрание

3. Николай Константинович Рерих (1874-1947) Эскиз костюма девушки к «Весне Священной» на музыку И.Ф.Стравинского Сезон 1913 года. ГЦТМ им. А.А.Бахрушина, Москва

4. Наталия Сергеевна Гончарова (1881-1962) Эскиз занавеса к опере Н.А.Римского-Корсакова «Золотой петушок» Фрагмент Сезон 1914 года Частное собрание

Михаил Федорович Ларионов (1881-1964) Эскизы для балета Н.А.Римского-Корсакова «Полнощное солнце» Сезон 1915 года

5. Эскиз костюма Солнца для Л.Ф.Мясина

Уодсворт Атенеум, Хартфорд

6. Сцена танцаЧастное собрание

Антреприза С.П.Дягилева просуществовала на Западе с 1909 по 1929 год. Известно, что ее история распадалась на два этапа. До мировой войны – вернее, до 1915- 1916 годов – это был еще русский музыкальный театр па сценах Западной Европы, позднее же дягилевские спектакли все ощутимее интегрировались в художественную культуру западных стран.

Меня будет интересовать только ранний период. Его обычно и называют «дягилевскими сезонами» 1* . Спектакли создавались в основном усилиями российских артистов – танцоров, хореографов, композиторов, театральных декораторов, – отразивших определенную фазу в развитии русской художественной культуры.

Что это была за художественная фаза? Принято считать, что это был последний и очень яркий расцвет мирискуснической эстетики. Ведь именно на «сезоны» приходилось лучшее из того, что было когда-либо сделано Еоловиным или Рерихом, а в особенности – Бенуа и Бакстом. Из мирискуснической атмосферы вышел сам Дягилев, впервые развернувшийся па антрепризе не только как организатор, но и как театральный режиссер высочайшего класса, умевший объединять усилия композиторов, хореографов, декораторов сцены во имя идеи Gesamtkunstwerk'a.

Но одновременно «сезоны» начала 1910-х годов смогли вобрать и опыт других художественных направлений и, что особенно интересно, привлечь иных представителей новейших течений – Стравинского, Ларионова, Еончарову. Стравинский, открывавший для русской музыки горизонты XX века, вписался в эстетику дягилевских спектаклей, работая с мастерами предыдущей формации – такими, как Головин, Бенуа или Рерих, а футуристы Ларионов и Гончарова, поклонявшиеся ритмам современного города, с готовностью брали на себя оформление балетов на старорусские темы. Гончарова получила заказ на «Золотого петушка» в конце 1913 года, но к этому времени уже существовали ее футуристические полотна – «Аэроплан над поездом» или «Электрическая машина». Ларионов подключился к «сезонам» в 1915 году, принявшись за «Полнощное солнце» на музыку из Римского-Корсакова 2* , но до того он уже выставлял не только «лучистые» картины, но и объемные композиции – сооружения из палок, лучинок, веревок – или прибивал к доске настоящую женскую косу, помещая ее на выставке рядом с вращающимся вентилятором. Приступая к дягилевским заказам, обоим пришлось во многом вернуться к предшествующим фазам собственного творчества, отступить года на три или четыре к манере еще 1908-1910 годов, когда Гончарова исполняла станковые полотна в духе Гогена, а Ларионов – композиции в стиле провинциальных вывесок.

Какая же тема – вместе с заложенной в ней идеей – могла столь властно объединить настолько несоединимые творческие фигуры? Этим вопросом наши исследователи обычно не задаются. На мой взгляд, это была очень широкая тема России, занимавшая в этот период едва ли не всю художественную русскую кулыуру от изобразительного искусства и поэзии до музыкального театра. Вспомним, что и у Белого, и у Блока появились в те годы циклы под названием «Россия».

7. Здание театра на Елисейских полях, в котором проходили представления «русских сезонов» в 1912 году

В музыкальном театре выделялась фигура Римского-Корсакова с его «Сказанием о невидимом граде Китеже». По словам музыковеда Л.А.Серебряковой, путь от темы народа, характерной для второй половины XIX века, к теме России ярко представлен преемственностью Мусоргского и Римского-Корсакова. Именно в операх Римского-Корсакова «тема народа … перерастает … во всеобъемлющую и целостную тему России, которая сложилась и стала главенствовать в русском искусстве … к концу XIX века»3* .

Формирование темы легко проследить по крестьянским жанрам Серова. Нетрудно показать, как крестьянки Малявина на определенном этапе превращались в маля- винских «баб», олицетворявших уже не народ, а Россию. Если мотивы «большой дороги» в поэзии Некрасова вызывали мысль о народе, то у Блока за «острожной тоской» ямщицкой песни или за «расхлябанными колеями» долгой дороги проступает образ «нищей России». В начале века тему России представляли пейзажи Грабаря и Юона, картины Нестерова и Петрова-Водкина. Нелишне упомянуть и Шагала 1910-х годов с его необычайно острым переживанием обличий российской провинции или, наконец, экспрессивные серии Бориса Григорьева «Расея» или «Лики России», исполненные в конце 1910-х – начале 1920-х годов.

В течение двух десятилетий тема России прошла два очень разных этапа. На первом она выступала скорее как внутреннее переживание или подтекст очень многих произведений, как накапливающееся, но все же подспудное впечатление. В некоторых случаях ее можно было связать даже и с «чувством России», причем этим чувством могли быть овеяны и изображения уголков природы, и портреты конкретных людей, вроде «Портрета Шаляпина» Серова.

Однако с конца 1900-х годов наступает второй этап, который и будет для нас особенно интересен. Облик России начинает восприниматься более обобщенным и как бы издалека (это ощущение я хотел бы особенно акцентировать). В то время как в произведениях рубежа веков – у Сергея Иванова, Рябушкина, в исторических картинах «Мира искусства», у Серова – представала Россия той или иной определенной эпохи (Россия XVI, XVII веков, «елизаветинской» или шире – всей послепетровской поры, как у Серова), то теперь – как бы Россия-Русь без всяких ограничений исторических сроков: в «Красном коне» Пет- рова-Водкина перед нами не та или иная пора в историческом ходе России, но как бы сама ее судьбоносная поступь. И характерно, что на первый план выходили уже не работы с натуры и даже не исторические сюжеты, но чаще всего образы легенд или сказок, как это было в иллюстрациях Стеллецкого к «Слову о полку Игореве» или в особенности, Гончаровой – к пушкинской «Сказке о царе Салтане».

Заметим, что потребность во внутреннем дистанцировании от России нередко толкала теперь художников даже и к физическому от нее отдалению. Напомню, что тема России возникала в русском искусстве еще в 30-е годы XIX столетия, прежде всего в «Мертвых душах» у Гоголя. И вот, уже и Гоголь писал свою поэму в Италии, в Риме, где облик России являлся ему с необходимого расстояния. В 1910-е годы потребность в подобной дистанции, а тем самым и в физическом отдалении от России, становилась даже типичной, хотя до конца и не осознавалась художниками. Сгеллецкий рисовал свои иллюстрации к «Слову» тоже в Италии, в Римини! После поездок вместе с Кустодиевым по древнерусским городам он как бы испытывал тяготение к вящему удалению от этой страны, чтобы «из прекрасного далека» вообразить себе ее обличие в целом. Можно сослаться и на Шагала, у которого «миф о России» целиком сложился во Франции: небольшие гуаши на русские темы так же, как и важнейшие полотна «Я и деревня», «Скрипач на крыше» или «России, ослам и другим», писались в мастерской «La Ruche» в Парил<е. Борис Григорьев начал свою «Расею» еще в Петрограде, однако к настоящим «перлам творения» пришел лишь после отъезда за границу, в цикле «Лики России», рисуя портреты артистов Московского Художественного театра во время их гастролей в Париже в 1922-1923 годах 4* .

Я рискую высказать предположение, что той же потребностью целой группы русских художников взглянуть на Россию со стороны или издалека был вызван к жизни и самый феномен «дягилевских сезонов». Сам Дягилев еще десятилетием раньше мечтал о том, чтобы «выхолить русскую живопись и поднести ее Западу, возвеличить ее на Западе», как он написал однажды в письме к Александру Бенуа 5* . Теперь он дозрел до того, чтобы «возвеличить на Западе» не только живопись, но и всю художественную русскую культуру, а вместе с тем и целостный облик России. И дело было отнюдь не в заботе о Западе, не в том, чтобы познакомить западноевропейскую публику с неведомыми ей доселе произведениями русского творчества, но в том, повторю, чтобы самим взглянуть на Россию взглядом издалека, обнажить художественную суть, художественную душу России и «оглянуться» и на Россию, и на ее искусство с отдаленного расстояния – вместе с аудиторией Запада.

Само собой ясно, что «сезоны» создавали наиболее естественные условия и для территориального отхождения ряда мастеров от России. Центральные партитуры или эскизы декораций «для Дягилева» нередко создавались за границей. И то же касалось и балетмейстеров или самих артистов балета. Сначала гастроли известных русских артистов па Западе (при том, что зимой они возвращались па императорские сцены), затем затянувшаяся работа иных из них за границей (как было с Нижинским, Фокиным, Павловой и рядом других), позднее война, надолго прервавшая связи с Россией, и, наконец, эмиграция, почти положившая предел этим связям. Многих художников эмиграция не настигала внезапно, но как бы постепенно формировалась в самом их творческом самоощущении и судьбе. Не только Ларионов и Гончарова, но и Бенуа, Стеллецкий, Бакст и другие работали то на Западе, то в России, и постепенно акцент переносился на Запад – намного прежде, чем это осознавалось как окончательный разрыв со страной. Само собой ясно, что, когда это сознание приходило, для многих оно оборачивалось трагедией. Одно дело работать на вольных европейских подмостках, не порывая с национальной художественной атмосферой, другое – оказаться оторванным от этой атмосферы, в положении человека-творца с непоправимо перерезанной творческой пуповиной (как было, например, с Гончаровой).

Какой же виделась Россия издалека – глазами «дягилевских сезонов»? Вернее было бы говорить не о каком-то однажды найденном и неменяющемся ее восприятии. Это был скорее многозначительный путь российских художников к осознанию особенностей русской культуры и самой России, прошедший на протяжении недолгих лет по крайней мере два непохожих этапа.

Первый этап – 1909-1910 годы – это «Половецкие пляски» из «Кпязя Игоря» Бородина, балеты «Клеопатра», «Шехеразада» (возьмем лишь наиболее показательные). Воспринятая не только издалека, но и по направлению с Запада на Восток Россия с необходимостью смотрелась на фоне Востока. Восток ли Россия? Что различает или сближает между собой эти начала? Взгляд на Россию как на часть Востока или, по крайней мере, как полпути к нему сложился опять-таки в пределах русской культуры. Блоковское «Да, скифы мы» возникнет позднее, однако чувство это вынашивалось деятелями русской культуры многие годы и на «дягилевских сезонах» впервые экспортировалось на Запад. Дягилевской труппе хотелось предстать перед «усталым Западом» единой русско-восточной стихией, непосредственной, яркой в движениях, эмоциях. Восток выступал на «сезонах» в исполнении русских артистов, и для западной аудитории это впечатление было центральным. Кордебалеты императорских российских театров с упоением изображали перед французской публикой становища диких половцев. Если в самой опере Бородина, как она шла в России, картины половецкого стана, с одной стороны, и Древней Руси с плачем Ярославны на путивльской стене, с другой, открыто противостояли друг другу, то в «Половецких плясках» на «дягилевских сезонах», показанных отдельно от оперы, половецкий Восток целиком сливался с Россией-Русью, выступал как один из ее экзотических ликов.

В «Клеопатре» и «Шехеразаде» Восток – жесток и сладострастен. В «Шехеразаде» в сцене избиения неверных жен и их любовников-негров, по словам А.Н.Бенуа, изливались «потоки крови». Такой Восток был очевидно контрастен не только Западу, но и России, и должен был восприниматься как поражающая воображение чувственная экзотика. Однако и здесь за чужим таилось свое! От таинственного и чужого Востока русским, как выяснялось, нельзя было оторваться! А кто была Ида Рубинштейн, исполнительница ролей Клеопатры и султанши Зобеиды в «Шехеразаде»? Русская танцовщица, в которой, однако, художники находили так много «жгучего и подлинного Востока».

Характерно, что графическим образом, своеобразным ликом «сезона» 1910 года и должна была стать исполненная Серовым афиша с изображением Иды Рубинштейн в роли Клеопатры. Художник изобразил ее в знаменитой сцене раздевания, произведшей большое впечатление на парижан еще в предыдущем году 6* . «Царица Египетская, – писал А.Н.Бенуа, – в лице смелой и юной Иды Рубинштейн постепенно лишалась своих покровов… под дивную, но и страшную, соблазнительную, но и грозную музыку из «Млады» происходило пресловутое раздевание царицы» 7* . Вспомним, что по традиции Клеопатра изображалась в европейском искусстве в предсмертные минуты вместе с ужалившей ее змеей. У Серова в этой же роли «змеящаяся» у ног царицы зеленая шаль с косыми полосками вдоль длинного тела и отчетливо обрисованной «змеиной головкой». По каким-то причинам афиша осталась неотпечатанной 8* , однако идея ее была вполне актуальна. Расклеенный по парижским стенам театральный плакат с обнаженной актрисой, изображенной в экстравагантной позе, вобравшей всю тайну пленительного Востока, должен был олицетворять для Парижа именно русский балет, нести загадку не только Востока, но и России.

Однако в начале 1910-х годов «сезоны» уже отходили от такого сближения России с Востоком. Этапами на этом пути становились партитуры Стравинского – от «Жар-птицы» до «Весны Священной» – и театральные работы Гончаровой и Ларионова – от «Золотого петушка до «Полнощного солнца». Художников начинают увлекать не сказки Шехеразады, по русские фольклорные сказки, и черпают они вдохновение уже не в сборнике «Тысячи и одной ночи», но в широко известном сборнике Афанасьева. Взгляд на Россию издалека становился более пристальным. Не растворять Россию в стихии Востока, но различить ее собственные обличья. Это был по-прежнему взгляд в перевернутый бинокль, однако сквозь него старались теперь разглядеть фольклорные глубины русской культуры.

В первых балетах Стравинского образы Востока еще сохранялись. Жар-птица в балете Стравинского-Головина прилетала из восточных садов. Петрушка в балете Стравин- ского-Бенуа становился жертвой Арапа. Однако в «Весне Священной» на Восток уже нет и намека: это вереница языческих обрядовых плясок, сосредотачивающих внимание зрителей на природных истоках России-Руси.

И такой же путь от границ Руси и не-Руси к ощущению ее природных истоков был и в балетах Гончаровой и Ларионова. «Золотой петушок» Гончаровой – это все еще проблема «России-Востока». Додоново царство с его вечно спящим царем и неповоротливыми воеводами – как раз на полпути от России к Востоку: так было и у Пушкина, и в опере Римского-Корсакова.

Однако интересны отличия образов Гончаровой от пушкинской сказки и от оперы, па музыку которой был поставлен балет. Ведь и в пушкинской сказке, и в опере Восток – источник соблазна и гибели; обольстившая До- дона Шемаханская царица действует заодно со скопцом- звездочетом и его петушком, который в столице Додона играет роль своего рода Троянского коня. Перед нами загадочная восточная интрига в виде заранее затеянного прельщения и обмана царя и погубления и его самого, и всего его царства.

У Гончаровой все явленное в трех актах «Петушка» – всего только сон Додона. Утомленного ратными заботами царя не переставая клонит ко сну, и на середину сцепы первого акта Гончарова установила его кровать, из которой произрастает высокое древо-цветок – наглядный образ его сновидений. Царь спит, и в его мечтах – видение города-рая – недаром па вратах додонова града художница поместила изображение Архангела Михаила, охраняющего райские двери, а над ложем царя – большие цветы, распространившиеся и на стены теремов, и на верхушки их крыш. Такая же греза Додона и пленившая его Шемаханская царица – своего рода Сирин со старообрядческих русских лубков, поющий среди огромных цветов. Об этих цветах поет сама волшебная дева, вспоминая о восточных садах, откуда она прилетела, подобно Жар-птице у Головина и Стравинского: «Все так же ль там сияют розы и лилий огненных кусты», – вопрошает она встающее с Востока солнце. Переплетенный с Русью Восток Гончаровой – образ райского сада, сцепление стеблей, цветов и бутонов. На старообрядческих лубках бутоны не только цвели, но и никли, передавая не только сладостность, но и слабость мечтаний. И на декорациях Гончаровой они тоже кое-где склоняют головы книзу. Балет Гончаровой не столько о Востоке, сколько о Руси. Такой Восток – пожалуй, лишь грань национального русского самоощущения, мечты о нездешнем и легком счастье, столь не идущие к собственной косности. И сон старика Додона – предсмертный сон: когда Додон умирает, исчезает и его видение, а одновременно проваливается и все его государство.

У Ларионова в 1915 году уже нет никаких воспоминаний о Востоке. Именно Ларионову, а не Рериху, – по существу сухому художнику, – оформлять бы и постановку «Весны Священной» Стравинского. Ларионовское «Полнощное солнце» – тоже ведь череда ритуальных языческих танцев, посвященных, правда, не богу Весны, как у Стравинского, а Яриле-солнцу, которое и само принимает участие в плясках.

8. Наталия Сергеевна Гончарова (1881-1962) Эскиз декорации к финальной сцене балета «Жар-птица». 1926 Частное собрание

От 1913 к 1915 году атмосфера на сезонах ощутимо менялась. Нарастала потребность «через голову» реальной истории России, ведущей трагическую войну, обратиться к мажорному, светлому лику России – за ним и прибегли к «Снегурочке» Римского-Корсакова. Если олицетворением настроений 1909-1910 годов была Клеопатра на афише Серова, равно как и на некоторых «восточных» эскизах Бакста, то выражением новых стремлений – как раз ларионовское «Полнощное солнце». Это была уже не неуклюжая и комичная додонова Русь, не столько живущая, сколько грезящая, но Русь активная и живая, устремленная не к раю, но к солнцу. Вспомним о культе солнца, характерном в середине 1910-х годов для неоклассического движения в русской культуре, о «солнцепоклонничестве» Грабаря, или о «Мартовском солнце» Юона. Известно, что и Прокофьев, начавший в это время сотрудничество с дягилевской антрепризой, носил в кармане блокнот, куда заносил высказывания людей культуры о солнце 9* . Солнцепоклонником на свой лад выступал в эскизах к «Снегурочке» и Ларионов, и таковы же и его берендеи, исполнявшие обрядовые танцы в честь солнца. Мясин пользовался при постановке балета советами Ларионова и вспоминал позднее, что именно благодаря ему «впервые начал понимать подлинную сущность этих старых обрядовых крестьянских плясок» 10* . На эскизах Ларионова фигурки берендеек заряжены почти магической энергией, напоминая наиболее старые из вятских кукол-игрушек самой лучшей художественной поры. В них есть подспудный натиск и жар, заставляющие вспомнить о праславян- ской основе или о «первобытных Венерах», с их неподвижной, но внутренне набухающей силой.

От гончаровского «Золотого петушка» до ларионов- ского «Полнощного солнца» колорит оформлений заметно смещался от Юга к Северу. Шемаханская царица еще обращалась к солнцу Востока и Юга, только что посетившему ее родные края. В балете у Ларионова действует солнце Севера, что отразилось и в заглавии постановки.

История этого названия интересна, хотя еще нигде не описана. Дягилевское название «Полнощное солнце», т.е. «Солнце Севера» или «Солнце полнощных стран» – в духе пушкинских выражений «когда полнощная царица дарует сына в царский дом» или «прошло сто лет и юный град полнощных стран краса и диво» – было в свое время неверно переведено на французский как le soleil de minuit, a позднее даже и как le soleil de nuit. Не зная традиционного русского, на котором слово «полночь» означает не только середину ночи, но и Север, переводчик воспринял выражение «Полнощное солнце» как оксюморон и так и поставил его на афиши 11* . Произошло это, вероятно, без ведома Дягилева, а когда ошибка дошла до него, перепечатывать афиши было и поздно и дорого. Так этот балет и вошел в западноевропейские истории дягилевских сезонов не как «Солнце Севера» («Le soleil borйal»), что было бы верно, а как «Солнце полуночи», и именно это название стало распространяться и в русских изданиях, что уже звучит как вопиющая странность.

На самом деле (повторю) Ярило-солнце, танцующее в толпе берендеев, – не Солнце ночи, а Солнце Севера, и так оно и истолковано Ларионовым. Его берендеева Русь окрашивалась в ярко светящиеся северные тона, тогда как в «Золотом петушке» Гончаровой тона отдавали не только красным и золотом, но нередко и бурой землей. Не довольствуясь яркими малиновыми и зелеными красками, Ларионов употреблял золотую и серебряную фольгу, наклеивая золотые узоры на зеленые юбки или серебряные – на шапки-кокошники. Особенно хороша большая гуашь из одного частного зарубежного собрания. Вся ее верхняя часть – десяток красных солнечных масок, горящих на фоне синего неба. Так бывает, когда участники представления всей массой выходят на авансцену, отвечая на приветствия публики. В какой-то момент они неподвижны, их руки подняты к солнцам, и по-настоящему пляшут – во всяком случае в наших глазах – сверкающие северные узоры на юбках или, в особенности, на широких кокошниках.

Добавлю, что во второй половине 1910-1920-х годов взгляд дягилевских «сезонов» на Россию становился еще более отдаляющим. Характерную метаморфозу претерпевала, например, мифологема «Жар-птицы» от постановки балета 1910 года до спектакля 1926, где оформление принадлежало уже не Головину, а Гончаровой. Для Головина и Бакста 1910 года Жар-птица, как уже говорилось, была экзотическим восточным существом, словно залетевшим из сказок «Тысячи и одной ночи» (недаром Карсавина и танцевала ее в восточных шароварах, как позднее и Шемаханскую царицу в «Золотом петушке»), В постановке же 1926 года – как, кстати, и в заглавии русского журнала, издававшегося эмигрантскими кругами Германии, – Жар-птица – не что иное, как сама утраченная Россия, непоправимо потерянная для многих и потому бесконечно манящая. Фоном для постановки 1926 года были крушение и утрата родной страны. Чем более омрачался для Гончаровой реальный образ России, тем более торжествен- но-праздничным представал он в ее воображении. Задник второго акта на гуаши из лондонского музея Виктории и Альберта выглядит оперением волшебной птицы, простертым на фоне синего неба. Он составлен из белых и красных красок русских церквей, украшенных золочеными куполами, узоры из площадок церковных стен протягиваются вверх, как свечи в паникадилах, звучат как стройный благовест красок, целомудренно сдержанных, строгих и чистых. Теперь уже и у Гончаровой впечатление сдвигается к Северу. Россия-Русь на этом эскизе – не столько Жар, сколько может быть Лебедь-птица 12* : преобладают белые грани колоколен и храмов. По воспоминаниям современников, декорации финального акта всего более и запоминались в спектакле, как бы объединяя все светлое в партитуре Стравинского и воспринимаясь как вздох облегчения после прошедшего по сцене «поганого пляса».

9. Валентин Александрович Серов (1865-1911) Афиша «русских сезонов» 1910 года Реконструкция Г. Г. Поспелова

Задумаемся о смысле остраненного взгляда «сезонов» на судьбы и образ России. Замечу прежде всего, что пе менее отдаляющая позиция была присуща и многим философам-публицистам, писавшим о России в 1910-1930-х годах. И, как и у художников, эта позиция сложилась еще тоже в пределах России, вспомним, например, статьи Н.А.Бердяева о русском характере. Ясно, что у писателей-эмигрантов подобная остраненность только усилилась. Разве не напоминает концепция евразийства, сложившаяся в 1920-1930-е годы, тех переплетений России с Востоком, какие процветали на дягилевских «сезонах» 1909-1910 годов? Такой же взгляд на Россию даже не с птичьего, а прямо с космического удаления, при котором она воспринималась даже не в зрительной, но скорей в умозрительной перспективе.

Какова была природа этих тенденций? Я думаю, что русское самосознание было уже и до революции до предела расколотым. Гражданская война конца 1910-х лишь обнажила эти процессы, доведя их до кровавой развязки. Сидя внутри России, было вообще немыслимо или во всяком случае трудно выразить не только консолидирующую, но далее и обобщенную интерпретацию ее судьбы. Расколотое общество нуждалось во взгляде извне, нуждалось в художниках и мыслителях, способных занять экстерриториальное положение по отношению к России-Руси, которая даже и издалека казалась загадкой. Добровольным было это положение или вынужденным – в исторической перспективе неважно: валены художественные и интеллектуальные результаты. Факты же заключаются в том, что в поисках взгляда на себя издалека и извне Россия сначала послала на Запад «корабль дягилевских сезонов», а десятилетием позже выслала на чужбину «пароход философов-публицистов».

Примечания

1* Фактически дягилевские «сезоны» стали самостоятельной антрепризой уже в 1912 году.

2* Недавно выяснилось, что Ларионов принимал участие в качестве анонимного автора уже и в оформлении «Золотого петушка", негласно помогая Гончаровой в разработке фигур и костюмов балета. – См.: Илюхина Е. Спектакль «Золотой петушок» в оформлении Н.Гончаровой // Русский авангард 1910-1920-х годов и театр. СПб., 2000, с. 280-288.

3* Серебрякова Л. Образы бытия в художественной картине мира Н.А.Римского-Корсакова // Русская художественная культура второй половины XIX века: Картина мира. М., 1991, с. 256.

4* См. : Boris Grigoriev. Faces of Russia. London, 1924.

5* Сергей Дягилев и русское искусство. M., 1982. T. 2, с. 26.

6* Балет «Клеопатра» был. впервые поставлен в 1909 году и возобновлен. в слегка измененном виде в 1910.

7* Бенуа А. Мои воспоминания. Кн. IV-V. М., 1980, с. 509.

8* Оставшийся в руках Серова эскиз афиши был переписан им. в том. же 1910 году, превратившись в живописный «Портрет Иды Рубинштейн» (ГРМ). См.: Поспелов Г. О портрете Иды Рубинштейн Серова // Творчество, 1983, № 8; Поспелов Г. Несостоявшаяся афиша. В.А.Серова // Театр, 1993, № 5.

9* Альбом С.С.Прокофьева «Что Вы думаете о солнце» // РГАЛИ. Ф. 1929. On. 1. Ed. хр. 1050, л. 9.

10* Мясин Л. Моя жизнь в балете. М., 1997, с. 64~65.

11* Если бы переводчик обратился к «Снегурочке» Островского, по которой, составлялось либретто балета, он бы прочел это выражение на первых же страницах, в прологе. Берендеево царство названо там. «полнощной страной». Весна-красна вспоминает, о теплых краях, где ее встречают Счастливые долины Юга, – там Ковры, лугов, акаций ароматы, И теплый пар возделанных садов… Но я люблю полуночные страны. Мне любо их могучу ю природу Будить от сна и звать из недр земных Родящую таинственную силу.

12* Ассоциации с лебедью могли идти у Гончаровой от ее иллюстраций к пушкинской «Сказке о царе Салтане», исполненных в 1921 году.

1. Портрет Фаяестры Из книги Кл.М.Гюйона «История древних и новых амазонок». 1740

Страх перед женщиной во французской и русской культуре XVIII века

Александр Строев

Исчадие зла

"Распутство ведет к прелюбодеянию, прелюбодеяние к инцесту, инцест к противоестественному греху, а затем Господь дозволяет совокупление с дьяволом", утверждает в "Трагических новеллах" (1614) Франсуа де Россе 1* . Во Франции XVI -начала XVII века во множестве печатаются рассказы о женщинах, одержимых бесом и совершающих самые ужасные преступления. В истории из 5 исторических новелл, Как трагических так и комических» (1585) В.Абанка знатная венецианка Флоранс так отомстила за смерть ее возлюбленного скрипача: она вышла замуж за убийцу и в первую брачную ночь всадила супругу кинжал в грудь, вырвала сердце и разорвала зубами. Потом в мужской одежде она бежала из города, «добралась до Московии, где встретила отшельника язычника, которому открыла свой пол. Он был молод и сделал ее своей шлюхой, и, говорят, она до сих пор у него в услужении»2* .

Во Франции эпохи Просвещения плотский грех перестал восприниматься как первый шаг к совокуплению с дьяволом, традиционный страх перед женщиной как исчадием зла 3* ушел в подсознание культуры. Процессы над ведьмами с публичным изгнанием дьявола, допросами с пристрастием и финальным сожжением на костре прекратились в середине XVII века 4* . Сократились обвинения женщин в наведении порчи, меньше стало рассказов о колдуньях, которые завязывают узел на кожаном шнурке, чтобы лишить мужчину потенции и отнять у новобрачных возможность заниматься любовью 5* . Но страх остался.

Во-первых, в художественных произведениях все более отчетливо стал проявляться страх перед физической любовью: страх потери невинности (в мужском и женском варианте) и страх полового бессилия. Во французских литературных сказках, начиная с конца XVII века, и в галантном волшебном романе 1730-1740 годов (в первую очередь в творчестве Кребийона-сына, Фужере де Монброна, Казота, Вуазенона, Шеврие, Бре и др.) постоянно разрабатываются мотивы брака с чудесным супругом (животным или чудовищем), наказания импотенцией за нарушение запрета или, напротив, за недостаток мужской доблести: герой превращается в софу, канапе, чайник, биде, собаку или лиса, шумовки прирастают к половым органам и пр. Снимают заклятие волшебник или злая и уродливая фея-ведьма, присваивающие себе право первой ночи 6* . Если же авторы эротических и порнографических романов остаются в границах правдоподобного и не прибегают к услугам фей, то нередко множатся животные метафоры, уподобляющие распаленного похотью человека скотине, зверю 7* .

В слове «страсть» заключены ужас, страдание и любовное чувство; все страшное притягивает, соблазняет и манит. Тема мистического панического страха и эротического наслаждения изначально соединена в античном культе бога Пана, сатира, орудующего кнутом. Французская литература XVIII века стремится преодолеть подсознательный страх, пришедший на смену прежним табу. Она создает ситуацию сексуального комфорта, но идеальный мир почти тотчас перерождается и превращается в агрессивный.

2. Неизвестный скульптор конца XVIII века. Круглый барельеф с профилем Екатерины II в образе богини Минервы Мрамор ГТГ

Галантный мир

Во французских любовных романах от Кребийона до Лакло перед соблазнителем нет никаких преград: все женщины согласны участвовать в галантной игре, все мужчины – напарники, а не соперники. Для истинных либерте- нов очередная победа всего лишь практическое подтверждение правильности их теории соблазнения, частный случай общей теории власти, основанной на риторике убеждения и подавления 8* . Поэтому воспитать ученика не менее важно, чем сломить сопротивление девицы: в обоих случаях неопытный юноша или девушка обращаются в истинную веру. Физическое обладание оказывается одной из форм морального подавления, составным элементом «философии в будуаре».

Поскольку во французском романе вплоть до конца XVIII века активность в любви пристала одним лишь девицам легкого поведения, то особый страх вызывают женщины вольные и непокорные, отстаивающие право на свободную любовь, на самостоятельный выбор партнера, на собственную линию поведения. Они воспринимаются как носительницы разрушительного, демонического начала, будь то Манон Леско или Биондетта, маркиза де Мертей или Жюльетта. У Лакло любовь превращается в войну полов, у Сада – во всеобщую резню. В романах Прево и Казота мужское начало тщетно пытается укротить женщину, обратить ее в вещь, в слугу, в рабыню, в комнатную собачку – она выходит из-под контроля, сама обучает мужчину, играет им и вполне логично оборачивается дьяволом 9* . Мужской страх демонизирует женщину. В романтической литературе XIX века у мужчин останется только один аргумент против свободной любви – нож, будь то «Цыгане» Пушкина или созданная под их влиянием «Кармен» Мериме.

Бьет – значит любит

Три различных варианта создания комфортных для мужчины эротических ситуаций описаны в «Персидских письмах» Монтескье (1721). Первый – все тот же галантный мир Парижа, где жены – всеобщее достояние, а ревнивый муж, настаивающий на своих правах, нарушает законы божеские и человеческие (письмо 55). Второй – гарем, где женщины превращены в рабынь. Но, с точки зрения Монтескье-философа, отношение к женщине выражает суть государственного устройства, и гарем в романе, с точки зрения европейца, символ восточной деспотии. Вполне логично роман заканчивается восстанием в гареме 10* . Третий вариант прямо подводит к нашей центральной теме. В письме 51 описывается русская женщина, требующая от мужа главного доказательства любви – побоев (подчеркнем именно эротический аспект ее домогательств). Монтескье тут отнюдь не оригинален, а следует устойчивой традиции. Подобное представление о русских распространилось во Франции еще в XVI веке после перевода записок Герберштейна; в частности, оно попало в «Новые трагические истории» Пуассено (1586): «Мы не изьясняемся в любви с помощью палки, мы не Московиты» 11* . Писатель последовательно противопоставляет французское отношение к дамам «варварскому»: «Турки пользуются женами, как лошадьми в конюшне, и берут их столько, сколько могут прокормить… Еще хуже поступают Московиты, кои не могут иначе выказать великую приязнь своим женам, как изрядно исколошматив их и намяв им живот и спину; отдельные мерзавцы, дабы уверить, что любят от всего сердца, частенько лупят так, что ломают им руки и ноги» 12* . Тираническое отношение к женщине, считает Монтескье, соответствует деспотическим отношениям, господствующим в России в семье и обществе. Но, как пишет автор в подстрочном примечании, нынче нравы изменились.

Эти изменения показаны в «Духе законов» (1748), вышедшем спустя четверть века после «Персидских писем». Именно женщины, утверждает философ, стали проводниками петровских преобразований, превратили намеченные законодателем перемены в естественный путь развития общества. Те качества, которые мужчины считают традиционными женскими недостатками – кокетство, желание нравиться, менять наряды, следовать моде, – помогли перестроить страну па европейский лад, цивилизовать мужчин, облагородить нравы и обычаи. Галантное поведение – истинный залог и верный признак свободы общества, стимул его развития; желание нравиться пробуждает в людях активность и дух соперничества 13* . Оставаясь соблазнительницей, женщина превращается в просветительницу.

Прельщать и просвещать

Идеи Монтескье существенно повлияли на формирование образа русской женщины, причем использовались они как сторонниками, так и противниками европеизации и модернизации России. Соответственно, Россия эпохи Просвещения предстает либо как царство прекрасных и мудрых дам, либо как страна, страдающая под игом развращенных и жестоких женщин, которые под влиянием модных (парижских) нарядов и идей разрушили патриархальную русскую культуру. Разумеется, то обстоятельство, что на протяжении почти всего XVIII столетия на троне сменялись императрицы, а императоры и наследники престола умирали страшной смертью, привело к тому, что образ государства стал отождествляться с образом государыни.

Французские писатели прославляют величие и красоту русских императриц с первых дней царствования Екатерины I, как делает это Фонтенель в «Похвальном слове царю Петру I» (1725). Во второй половине 1750-х годов, в момент сближения России и Франции, французские дипломаты наперебой описывают двор Елизаветы Петровны как прибежище муз и граций, а придворные празднества предстают как волшебная феерия (рассказ о них почти текстуально воспроизводит сказку г-жи д'Онуа «Остров блаженства») 14* . Все эти похвалы затем адресуют уже Екатерине II. Французские поэты рисуют ее, окруженную сонмом амуров 15* , и сравнивают с античными богинями, корреспонденты прославляют ее красоту, величие, милосердие и справедливость. При этом постоянно (и подспудно) возникает тема вероятного успеха европейца, который может вознестись на самый верх, приблизившись к государыне далекой державы.

Величие императрицы и страны заключено в ее мощи. Именно сочетание силы, мудрости и красоты делает образ государыни столь притягательным, а потому авторы писем, посланий и од старательно это сочетание подчеркивают. Для прославления русских императриц устойчиво используются три мифологических образа: Минервы, Семирамиды и Фалестры, царицы амазонок.

Минерва

Образ торжествующей Минервы замечательно подходит для возвеличивания мудрой внутренней политики (религиозной терпимости, принятия справедливых законов, искоренения общественных пороков) и побед над внешним врагом 16* . Он используется при организации государственных торжеств, будь то въезд Елизаветы Петровны в Петербург в 1742 году или празднество «Торжествующая Минерва», устроенное в честь Екатерины II в Москве в 1763 году, программу которого сочинил Ф.Волков, а тексты хоров написал А.Сумароков. «Чего желать России боле? / Минерва на ее престоле», – провозглашает поэт, как только Екатерина II приходит к власти («Ода государыне императрице Екатерине Второй на день ея тезоименитства 1762 г. ноября 24 дня») 17* . Этот образ постоянно возникает в письмах и стихах Вольтера; аббат Жозеф-Антуан-Жоашен Серутти в басне «Орел и филин» (1783), прославляя европейских монархов, не забывает и о царице: «Минерва века своего, она несет любовь и свет»; «Единожды ее рука судьбу всей Греции изменит» 18* .

Русская Минерва в поэзии Сумарокова внушает страх. «Чрез тебя мой меч остер в поле как сверкает, / И по воле им твоей Марс как управляет»; «Марс с Минервой меня красят и без всякой лени», – обращается Россия к Анне Иоанновне («Е.И.В. всемилостивейшей государыне императрице Анне Иоанновне, самодержице всероссийской, поздравительные оды в первый день нового года 1740») 19* .

[,..]В полках срацинеких страх и горе […] Минерва росска громы мещет Стамбул во ужасе трепещет […] Ты тщетно кроешься, народ! Екатерина гнев подвигнет, Ея рука тебя достигнет И в бездне Ахеронских вод.

(«Ода государыне императрице Екатерине Второй на взятие Хотина и покорение Молдавии»)- 20* .

3. Женщина-воительница Иллюстрация из книги Л.Рустена де Сен-Жорри «Женщины-воительницы, историческое описание недавно открытого острова». 1735

4. Остров амазонок Иллюстрация из одноименной книги А.Р. Ле Сажа и д'Орневаля. 17210

Образ Минервы (Афины) пришелся как нельзя более кстати во время русско-турецких войн. В «Пиндарической оде на нынешнюю войну в Греции» (1768) Вольтера богиня мудрости объявляет крестовый поход: она ведет Екатерину против турок, а автора на бой со «змеями» – противниками философов 21* . Под пером фернейского патриарха императрица превращается в Палладу, Северную Минерву (ода «На войну русских с турками, в 1768 г.», стансы «Императрице Российской Екатерине II на взятие Хотина русскими в 1769 г.» 22* ).

Одной из целей восточной политики России провозглашалось возрождение Греции, античной культуры и даже, как писал Вольтер Екатерине II, древней религии: «Верните бедным грекам их Юпитера, Марса, Венеру; они прославились лишь при этих богах. Не знаю, по воле какого рока сделались они глупцами, как только стали христианами» (Ферней, 13 июля 1770 года) 23* . При этом Вольтер, исповедующий культ великих людей, видит свою задачу именно в том, чтобы обожествить императрицу, возвести ей храм в письмах, стихах и книгах: «Мы все трое, Дидро, д'Аламбер и я, возводим Вам алтари. Вы превращаете меня в язычника. Я пребываю, боготворя Вас, […] жрецом Вашего храма» (Ферней, 22 декабря 1766 года). Но Екатерина II, не желая принимать «философское помазание», многократно отказывается от роли богини: «Я не поменяю свое имя на имя завистливой и ревнивой Юноны. Я не настолько самодовольна, чтобы присвоить себе имя Минервы, и не желаю имени Венеры – слишком много на счету у этой дамы. Да я и не Церера, совсем плохой урожай выдался в этом году на Руси» (СПб, 28 ноября / 9 декабря 1765 года).

Тем не менее художники и скульпторы беспрестанно использовали эти образы. Д.Ровинский в «Словаре русских гравированных портретов» (1872) упоминает мраморную статую Екатерины в виде Минервы работы М.Козловского (гравюра 1793 года); в поместье Завадовских на Украине хранилась статуя императрицы в античной тоге, со шлемом Паллады и со свитком в руках 24* . Императрица изображена в виде Минервы на заглавном листе к придворному календарю на 1775 год; в аллегорической картине, представляющей восшествие на престол Александра I, Минерва с лицом Екатерины II ведет юного императора за руку. Памятная медаль, отчеканенная для увековечивания путешествия в Тавриду в 1787 году, представляет Екатерину II в доспехах, увенчанную лавром 25* . На гравюрах ее медальон поддерживают Слава и Минерва; императрица восседает па облаках, а Юпитер поражает громами супостатов. Так же, как в хвалебной поэзии и письмах, соединяются образы богинь любви и мудрости: два купидона поддерживают медальон с портретом Екатерины II, история записывает ее дела, императрица нарисована в шлеме и латах, а медальон опять-таки подпирают два амура. Античную символику дополняют образы богинь плодородия (императрица стоит в шлеме, с рогом изобилия в руках) и здоровья.

Екатерину II действительно боготворят. Во Франции Фридрих- Мельхор Гримм реализует в своем бытовом поведении эпистолярные метафоры Вольтера: когда в Париже он давал обед графине Брюс и двум ее племянникам, графам Михаилу и Сергею Румянцевым, сыновьям фельдмаршала, «бюст императрицы блистал посреди десерта» 26* . Во время праздника, устроенного Потемкиным в 1791 году по случаю взятия Измаила, в зимнем саду Таврического дворца был возведен храм в «античном стиле» и устроен жертвенник перед мраморной статуей императрицы в римском одеянии в виде божества, держащей в руках рог изобилия 27* . Храм, посвященный Екатерине II, стоял в увеселительном саду великого князя Александра Павловича28* .

Грозному лику богини Екатерина II предпочитала титул матери отечества. Сумароков, поначалу претендовавший на роль придворного поэта, в одах старательно проводит мысль, что государыня должна дополнять страх заботохг о подданных:

«Царско имя устрашает: / Коль оно не утешает, / Тщетен и народный плеск»

(«Ода государыне императрице Екатерине Второй на день ея рождения 1768 года апреля 21 дня») 29* .

Та же тема возникает и в гравированных портретах императрицы, исполненных французскими художниками 30* , и в стихах французских поэтов, написанных в начале царствования Екатерины II. В 1766 году Девен, прославляя доброту императрицы, уверяет, что она, как истинная богиня на троне, наслаждается столь редким для монархов удовольствием: возможностью употребить власть, зачастую жестокую, на благо человечества. Покупка библиотеки Дидро и назначение философу пожизненного пенсиона предстают в его стихах как новая модель государственной политики: не ненавистным мечом, льющим кровь и сносяхцим стены, не резней, а благодеяниями Екатерина II расширяет границы своей империи, все обездоленные мира становятся ее подданными; она одновременно владычествует, вызывает восхищение и просвещает 31* .

Все стихотворение Девена построено на сочетании лексики, связанной с темами наслаждения и темами страха. Многие путешественники, подобно Джакомо Казанове, побывавшему в России в 1765 году, подчеркивают контраст между внешней мягкостью женского правления и жесткостью самодержавия. Французские дипломаты утверждают, подобно К. де Рюльеру: «На земле нет более абсолютной власти, чем власть российских государей: на территории всей империи их воля – единственный закон, покорность – единственная добродетель» (Париж, 10 февраля 1768 года) 32* . При этом все сходятся на том, что русское государство держится на страхе. Это представление соотносится с идеями Монтескье, показавшего в «Духе законов», что монархический образ правления основан на понятии дворянской чести, республиканский – на законе, деспотических"! – на страхе. Поэтому Россия XVIII века сопоставляется либо с императорским Римом времени тиранов и государственных переворотов, как это делает Рюльер, либо со своим политическим противником, Османской Портой.

Семирамида

Страх лежит в основании двух других мифологических образов, к которым часто прибегают, описывая русских императриц. Разумеется, сравнение с Семирамидой хвалебное: еще в 1725 году Б. де Фонтенель пробует (но не решается) использовать его для возвеличения Екатерины I: «В Дании была королева, прозванная Северной Семирамидой; Московии надобно найти столь же славное имя для своей императрицы» 33* . Вольтер многократно именует Семирамидой сперва Елизавету Петровну, а затем и Екатерину II.

Это имя не только просвещенной, но и грозной правительницы:

Подвигнет волны Инда страх. Мы именем Семирамиды Рассыплем пышны пирамиды. Каир развеем, яко прах,

– писал Сумароков 34* .

Это имя царицы, совершившей государственный переворот, приказавшей убить мужа. В трагедии «Семирамида» (1748) Вольтер доказывает, что она сделала это ради блага своего и своих подданных, что малое зло оправданно и необходимо ради общей пользы. Поэтому русская история всего лишь подражает его трагедии, и он последовательно оправдывает Екатерину, расправившуюся с Петром III. Еще более радикальным трансформациям подвергается образ царицы амазонок.

Французские амазонки

В античности амазонка представала как олицетворение варварства и животного начала, как существо, одновременно противостоящее мужчинам и подражающее им: она убивает их и занимает их место в обществе. Век Просвещения с его активным интересом к иной точке зрения рассматривает амазонку в ряду других чужаков: дикарей, иностранцев, крестьян. Поэтому тема страха одновременно и усиливается (в первую очередь за счет мотивов каннибализма), и получает комическую и философскую трактовку.

В одноактной комической опере для ярмарочного театра Ален-Рена Лесажа и д'Орневаля «Остров амазонок» (написана в 1718, опубликована в 1721 ) 35* возникает современное утопическое царство женщин. Прелестшле дамы перебили тиранов-мужчин, которые разыгрывали из себя щеголей и обращались с ними, как с рабынями 36* . Теперь они сами захватывают мужчин в плен во время пиратских набегов.

Идея «острова амазонок» весьма понравилась и вызвала многочисленные подражания, вплоть до ярмарочных пред- ставлений и музыкальных спектаклей начала XIX века 37* . В комедии Луи Фюзелье и Марка-Антуана Леграна «Современные амазонки» (1727) 38* утопическое начало еще более усиливается: уничтожив злых корсаров, которые угнетали и тиранили их, женщины создали республику, где они воевали и отправляли правосудие, а пленных мужчин (щеголя, судейского, поэта, аптекаря) принуждали ткать и прясть 39* . Сдаются амазонки на милость победителей только при условии, что исчезнет неравенство между мужем и женой, что женщинам будет позволено учиться, иметь свои коллежи и университеты, говорить на латыни и греческом, что они смогут командовать армиями и занимать самые высокие должности в сфере правосудия и финансов и, наконец, что мужьям будет столь же зазорно нарушать супружескую верность, как женам, и что мужчины не будут кичиться проступками, которые они ставят в вину женщинам.

5. Титульный лист сочинения Пьера Пети «Исторический трактат об амазонках». 1685

Репродуцируется с парижского издания 1718 года

Именно эти темы находятся в центре комедии Мариво «Новая колония или Лига женщин» (1729, 2 вар. «Колония», 1750), где полемическое переосмысление мотивов пьес Лесажа-д'Орневаля и Фюзелье-Леграна соединяется с традицей Аристофана («Лисистрата, или Женщины в народном собрании»), историей государственного переворота, устроенного женщинами. Драматург последовательно развивает столь важную для него тему социальной утопии: идеального острова, царства разума, где перевернуты все привычные отношения («Остров рабов», 1725; «Остров разума, или Маленькие человечки», 1729). Идею женского равноправия, в первую очередь семейного, Мариво активно отстаивает в своем периодическом издании «Кабинет философа» (1734, № 5). Но неограниченная власть женщин, особенно простолюдинок, вызывает у писателя опасения, если не страх. В «Письмах о жителях Парижа» (1717-1718) Мариво изображает рынок как место, где «народ деспотически свободен в речах и поступках», где торговки судят и карают покупателей: «В этих местах, кои можно назвать империей Амазонок, надо выбирать, быть вам обманутым, либо изруганным: у вас столько же судей и партий, сколько женщин, и если одна из них в гневе объявляет вас виновным, плохи ваши дела: все остальные без всяких совещаний приговаривают вас и тотчас казнят, так что вам оставляют только право спасаться бегством; в этом случае вы напоминаете солдата, бегущего сквозь строй»40* .

Традиционно считается, что царство амазонок находилось в Причерноморье. В комедии Луи Ле Менгра дю Бусико, озаглавленной «Восставшие амазонки, современный роман» (1730)41* действие происходит «на острове Эа, в Колхиде, стране древних амазонок, ныне называемой Мингрелией, малоазиатской провинции, входящей в Грузию и Черкесию». Автор населяет остров новыми амазонками, которые хотят освободиться от власти турок и для победы используют извечные мужские слабости: любовь, страсть к вину и наживе. Пока еще эта война рисуется в комических красках.

В романе Луи Рюстена де Сен-Жорри «Женщины-воительницы. Историческое описание новооткрытого острова» (1735) 42* война с мусульманами становится едва ли не главным занятием туземцев. Еще в XII веке на остров Мангалур, расположенный где-то неподалеку от Бермудов, высадились французы, уничтожили и изгнали местных мужчин и освободили томившихся в серале женщин. Те искренне полюбили галантных завоевателей, оценили достоинства европейского брака и стали вместе с мужьями защищать остров от нападений варваров-магометан (автор элегантно переиначивает традиционную легенду). В знак признательности женщины, как это полагается на островах амазонок, получили право носить оружие, посещать школы и править республикой попеременно с мужчинами. Но француз-рассказчик, случайно попавший на Мангалур в 1721 году, не может долго оставаться в идеальном государстве. Подобно героям многих утопических романов, он обучает островитян ружейному бою, изготовляет пушки и помогает им в очередной раз разгромить неверных, однако ревность Герцогини, повелительницы острова, вынуждает его вернуться в Европу.

Скифы и русские амазонки

В исторических и художественных сочинениях со ссылкой на античных авторов утверждалось, что амазонки произошли от скифов, от которых они унаследовали свою жестокость и суровость. «Рассказывают, что одна скифская царица ничего так не любила, как новорожденных детей и ела их каждый день», – пишет Клод-Мари Гийон в «Истории амазонок» (1740) 43* . Эти черты еще более усилились, когда амазонки учредили «гинекократию» и завоевали независимость. И в нынешнее время, утверждает Гийон» путешественники свидетельствуют, что в Причерноморье существуют женские военные сообщества, напоминающие древние.

Скифы же, в свою очередь, воспринимались как одни из предков славян, как о том писала Екатерина II в «Записках касательно российской истории» (1787-1794). Императрица прославляет добродетели и мужество скифов и особо отмечает воинственность женщин, их умение ездить верхом и стрелять из лука: «Жены езжали с мужами на войну; девы не вступали в супружества, пока не были в поле» 44* .

Сравнение древних амазонок с нынешними русскими женщинами последовательно проводится в «Секретных записках о России» Шарля-Филибера Массона (1800): «Существование амазонок не кажется мне более басней с тех пор, как я повидал русских женщин. Еще несколько самодержавных императриц, и мы увидели бы, как племя воинственных женщин возродилось в тех же краях, в том же климате, где они существовали в древности» 45* .

К концу XVIII века происходит, как нам кажется, частичное объединение двух мифов: об угрозе нашествия варваров и о царице амазонок. С самого начала царствования Екатерины II возникает образ воительницы, причем он используется как ее сторонниками, так и противниками. Французский дипломат Рюльер, враждебно относившийся к России, рассказывает в «Истории русской революции 1762 года», что императрица в военной форме гарцевала перед войсками, ободряя своих сторонников, и выглядела при этом особенно прекрасной и соблазнительной. Екатерина II надевала мундир, в частности, присутствуя на военных учениях летом 1765 года.

С 1763 года Вольтер в письмах постоянно сравнивает Екатерину II с Фалестрой, а себя с Александром Македонским: «Не будь я так стар, я попросил бы у Вашего Величества дозволения присутствовать вместе с Вами на первой рыцарской карусели, которую увидели в ваших краях. Фалестра никогда не давала каруселей, она отправилась ублажать Александра, но Александр сам бы явился к вам с любовью» (24 июля 1765). Поскольку царица амазонок прибыла к Александру для того, чтобы забеременеть от пего, то сравнение получается не только галантным, но и логичным: философские творения Вольтера должны оплодотворить далекую страну и цивилизовать ее 46* . Ту же тему Вольтер развивает в пародийной пиндарической оде, посвященной петербургской рыцарской карусели (празднество было намечено на лето 1765, но состоялось летом 1766): «Слава нынче обитает / В империи Амазонки…» 47* . В «Опыте о нравах» фернейский патриарх уверяет, что петербургский турнир был самым великолепным и необычным, и особо подчеркивает то обстоятельство, что женщины состязались наравне с мужчинами и получили призы 48* .

6. Неизвестный скульптор Екатерина II в доспехах Минервы. Памятная медаль (аверс и реверс). 1787

Напомним, что в состязании участвовали 4 кадрили: славянская, римская, индийская и османская, которыми руководили соответственно граф Иван Салтыков, граф Григорий Орлов, князь Петр Репнин и граф Алексей Орлов. Главным судьей был назначен фельдмаршал Миних. Из дам призы получили графиня Н.П.Чернышева, графиня А.В.Панина и графиня Е.А.Бутурлина. Символичны названия кадрилей: это те народы, с которыми Россия отождествляет себя (славяне, римляне), и те страны, куда она хотела бы расширить свою зону влияния: торгового (Индия) или военного (Турция). По сути, празднество превращается в план будущих внешнеполитических действий.

Накануне второй русско-турецкой войны, когда Екатерина II реально приступает к осуществлению своего «греческого проекта», амазонки материализуются. Они появляются там, где и должно, в Крыму, когда императрица приезжает туда в 1787 году, и князь Потемкин среди прочих увеселений тешит двор зрелищем амазонской роты, созданной по его приказу 49* . Принцу де Линю они весьма понравились: «Что касается женских лиц, то я видел только лишь лица батальона албанок, из небольшой македонской колонии в Балаклаве. Две сотни хорошеньких женщин и девушек с ружьями, штыками и копьями, с грудью, как у амазонок, исключительно из кокетства, с длинными изящно заплетенными волосами, явились приветствовать нас…» 50* . В том же 1787 году английский карикатурист изображает Екатерину II в виде «христианской амазонки», сражающейся с султаном 51* .

В письмах Вольтера тема амазонок приобретает еще один аспект: воюя против турок, Екатерина II ведет одновременно борьбу за освобождение женщин, томящихся в гаремах.

Бабье царство

Разумеется, женское правление вызывает не только восхищение, но и активную неприязнь. Князь М.М.Щербатов в трактате «О повреждении нравов в России», критикуя реформы Петра I и их последствия, как бы излагает концепцию Монтескье с обратным знаком. Основную причину бед он усматривает в сластолюбии: «Приятно было женскому полу, бывшему почти до сего невольницами в домах своих, пользоваться всеми удовольствиями общества, украшать себя… Страсть любовная, до того почти в грубых нравах не знаемая, начала чувствительными сердцами овладевать… жены, не чувствующие своей красоты, начали силу ее познавать» 52* . Просветительницы обратно превращаются в совратительниц, как то и подобает дочерям Евы. И вполне логично, главным воплощением разврата и властолюбия предстает Екатерина II, ибо «жены более имеют склонности к самовластию, нежели мужчины» 53* .

Щеголихи становятся едва ли не главной сатирической мишенью русских просветителей. На них нападают столь же ожесточенно, как на французских философов, ибо они прививают в России западную модель поведения, более того, выступают как идеологи новой морали и системы ценностей, нового языка. Комедии и сатирические журналы создают «мир наоборот», где доказывается, что дети не должны подчиняться родителям («Бригадир» Фонвизина), что жены должны презирать мужей и тиранить их. Мужчинам остается только горько сетовать, как в комедии Сумарокова «Ссора у мужа с женою» (1751):

«Долго ли это будет? Что ни молвишь, за все бьют… Жена меня убила, да еще велела принести розог, да как малого ребенка сечь меня хотела; да ежели б я в чем виноват был, а то я с ней сегодня был чиннехонек» (I, 8) 54* .

«Бьет женщина»

Превращение битых в бьющих происходит вполне логично. Как писал Казанова в мемуарах, палка в России творит чудеса, это единственно возможный язык общения с нижестоящим, и если не будешь бить ты, то будут бить тебя. Что и происходит: и слуга, и любовница-крестьянка поднимают на него руку. У Фонвизина Простакова берет уверенный реванш за бедную капитаншу, которую гвоздил муж, как о том рассказывалось в «Бригадире». Она бьет всех: мужа, брата, крепостных – и получает от этого удовольствие: «Пусти! Пусти, батюшка! Дай мне до рожи, до рожи…» (III, 3); «Ну… а ты бестия, остолбенела, а ты не впилась братцу в харю, а ты не раздернула ему рыла по уши…» (II, 6). И это – основа жизни: «С утра до вечера, как за язык подвешена, рук не покладываю: то бранюсь, то дерусь; тем и дом держится, мой батюшка!» (II, 5).

Станислав Рассадин изящно и убедительно сопоставил правление Простаковой, «мастерицы толковать указы», с царствованием Екатерины II 55* . Жестокость и властолюбие русских женщин становится едва ли не общим местом во французской публицистике конца века. Шерер, автор шеститомных «Интересных и тайных анекдотов о русском дворе» (1792), так живописует их злодеяния: «Одна из московских княгинь Голицыных обходилась со своими крестьянами с суровостью и варварством, которые оставались безнаказными ко стыду рода человеческого. Однажды, узнав, что одна из ее служанок беременна, она погналась за ней с кочергой в руках из комнаты в комнату через весь дом, настигла наконец, раскроила ей череп и вырвала ребенка из чрева 56* ; она наслаждалась, превращая наказания крестьян в долгие пытки» 57* .

Уже упоминавшийся Шарль Массон, убежденный борец с гинекократией, утверждает, что «уважение и страх, внушаемые Екатериной вельможам, казалось, распространились на весь ее пол» 58* Он пишет о русских женщинах, которые командуют воинскими частями вместо своих безвольных мужей и даже надевают военную форму, о том, как они всем заправляют в своих поместьях и не считают крепостных за людей.

Разумеется, во Франции Екатерине II достается меньше, чем Марии-Антуанетте, которую авторы многочисленных скабрезных памфлетов превращают в распутное чудовище, исчадие ада 59* . Но и ее любовные похождения привлекают внимание. До кончины Екатерины II правительство препятствовало появлению в свет подобных сочинений, боясь спровоцировать прямое участие России в войне против революционной Франции 60* . В 1797 году вышли в свет «История русской революции 1762 года» Рюльера и «Жизнь Екатерины II» Ж.Кастера, оказавшие большое влияние и на последующие исторические сочинения, и на мемуары Казановы, и на прозу маркиза де Сада. Жан-Шарль Лаво в «Тайной истории любовных похождений и главных любовников Екатерины II» (1799) постарался, по его собственным словам, развенчать образ просвещенной правительницы, созданный философами, и уподобил ее развратной Мессалине и преступной Агриппине 61* . Подобно ему, Сильвен Марешаль в «Преступлениях русских императоров» (1802) представил царствование Екатерины II как цепь злодеяний и кровавых войн, вызванных жаждой власти, тщеславием и распутством 62* .

7. Христианская амазонка Английская карикатура на Екатерину II. 1787

8. Екатерина II и Боршан Иллюстрация к роману маркиза де Сада «История Жюльетты, или Преуспеяния порока». 1797

Наиболее ярко пороки императрицы вообразил маркиз де Сад в романе «История Жюльеты, или Преуспеяния порока» (1797). Екатерина II занимается любовью с заезжим либертеном Боршаном и вместе с ним наслаждается пытками прекрасных юношей. Она излагает ему философию правления, основанного на насилии. Чтобы сделать подданных счастливыми, их надо держать в невежестве, деспотизм подходит им гораздо больше свободы. Просветительская деятельность Петра ослабила престол и ухудшила положение подданных, которые осознали свое рабское положение. Такая политика губительна для страны; надо брать пример с Ивана Грозного. «Он был русским Нероном, что ж, я стану Теодорой или Мессалиной; чтобы утвердиться на троне, я не остановлюсь ни перед каким злодейством», – восклицает героиня маркиза де Сада 63* . И первым делом она хочет убить своего сына Павла и поручает это Боршану.

Уже в конце XIX века в концентрированном виде все эти фантазмы представил австрийский писатель Леопольд Захер-Мазох, постоянно обращавшийся к событиям русской истории (в частности, в сборнике новелл «Черная царица»). Он считал, что славянам для выполнения их исторической миссии объединения в единое государство необходима прекрасная деспотическая владычица, внушающая страх царица. Он восторгался Екатериной II и в повести «Дидро в Петербурге» показал, как императрица сечет кнутом французского философа, изображающего говорящую обезьяну.

Таким образом, на протяжении XVIII века русские женщины из битых превратились в бьющих. Их черты символически воплотились в образе императрицы Екатерины II, внушающей любовь и страх. Эти чувства предстают как основа общества, как главные инструменты управления людьми, как орудия просвещения или, напротив, тирании. Для прославления императрицы и для обоснования ее восточной политики лучше всего подошел мифологический облик воинственной и мудрой Афины. В отличие от него, образ страны амазонок оказался двойственным: если во Франции он использовался для шутливого обоснования серьезных социальных реформ и необходимости политического равноправия женщин, то русские амазонки рисуются как завоевательницы, как воплощение женского деспотизма. В последние годы столетия, когда Франция увидела в России серьезную военную угрозу, радикально изменилось изображение царствования Екатерины II, представшего как цепь распутств и злодеяний, достойных пера маркиза де Сада.

Примечания

1* Rosset F. de. Les Histoires memorables et tragiques de ce temps. Paris, 1994, p. 260.

2* Habanc V. Nouvelles histoires tant tragiques que comiques. Genиve, 1989, p. 230, 231. Характерно, что автор и читатели уверены, что Московия – пустыня, населенная язычниками.

3* LedererW. Gynophobia ou la peur des femmes. Paris, 1970; Cornut J. Pou rquoi les hommes ont peur des femmes. Paris, 2001.

4* Mandrou R. Magistrats et sorciers en France au XVНе sincle. Un essai de psychologie historique. Paris, 1968; Carmona M. Diables de Loudun. Sorcellerie et politique sous Richelieu. Paris, 1988.

5* Leroy-Ladurie E. Laiguillette //Europe, 1974, mars, p. 134-146; Delumeau J. La peur en Occident (XLVe – XVIIIe sincles). U?ie cite assiegee. Paris, 1978.

6* Citton Y. Impuissances. Defaillances masculines et pouvoir politique de Montaigne а Stendhal. Paris, 1994; Citton Y. Angoisses d'impuissances et dispositifs narratifs au XVIIIe siecle // La peur au XVIIIe sincle. Genиve, 1994, p. 121-133; Robert R. Le conte de fees litteraire en France de la fin du XVIIe a la fin du XVIIIe sincle. Nancy, 1982; Строев A. Судьбы французской сказки // Французская литературная сказка XVII-XVIII веков. М., 1990, с. 5~32; Строев А. Софа и три канапе: трансформации одного сюжета (к поэтике французской прозы XVIII века) // Научная конференция молодых специалистов ВГБНЛ. М., 1986, с. 56~59.

7* Reichler Cl. l'вge libertin. Paris, 1982; Jaquier Cl. Farouches vertus: peur et desir chez quelques heronnes de roman au XVIIIe sincle //La peur au XVIIIe sincle…, p. 135-151.

8* Laroch Ph. Petits-maоtres et roues. Evolution de la notion de libertinage dans le roman franзais du XVIIIe sincle. Quebec, 1979; Hartmann P. Le contrat et la seduction. Essai sur la subjectivite amoureuse dans le roman des Lumiиres. Paris, 1998; Cusset C. Les romanciers du plaisir. Paris, 1998.

9* Milner M. Le Diable dans la litterature franзaise de Cazotte а Baudlaire. 1772-1861, 2e ed. Paris, 1971; Milner M. Introduction // Cazotte J. Le diable amoureux. Paris, 1979; Hu nting Cl. La femme devant le «tribunal masculin» dans trois romans des Lumiиres – Challe, Prevost, Cazotte. New York; Bern; Paris, 1987.

10* Об образе гарема и восточной деспотии во Франции эпохи Просвещения, см.: Grosrichard A. Structure du serail. La fiction du despotisme asiatique dans l'Occident classique. Paris, 1979. Заметим, что в описании обычаев народов Московии, составленном по-французски анонимным автором, начала XVIII века, многоженство казанских татар предстает как посещение многочисленных любовниц: Строев А. Россия глазами французов XVIII – начала XIX века // Логос, 1999, № 8, с. 20.

11* Poissenot В. Nouvelles histoires tragiques. Genuve, 1996, p. 49.

12* Ibid., p. 148.

13* Hoffmann P. La Femme dans la pensee des Lumiиres. Genuve, 1995, p. 324-351.

14* Строев A. Россия глазами французов…, с. 20-24.

15* Dorвt Cl. J. Epоtre а Catherine II, imperatrice de toutes les Russies. Paris, 1165, p. 24. Подробнее об образе Екатерины II во французской поэзии см.: Zaborov P. Catherine II dans la poesie f ranзaise du XVIIIe sincle // Catherine II et l'Europe. Paris, 1997, p. 201-210.

16* Аналогичным образом, превозносят княгиню Е.Р.Дашкову, которая в культурной мифологии XVIII века предстает как двойник и как соперница Екатерины II: « Ученые мужи сгорели бы со стыда, что ими правит женщина, когда бы не признали в ней Минерву. Единственное, чего России не хватает, – это чтобы какая-нибудь великая женщина командовала войском.» – Казакова Д. История моей жизни. М., 1991, с. 559.

17* Сумароков А. Избранные произведения. Л.. 1957, с. 67.

18* Cemtti J.A.-J. Laigle et le hibou, fable ecrite pour un jeune Prince que l'on osait, blemer de son amour pour les Sciences et les Lettres. Glascow; Paris, 1783, p. 15.

19* Сумароков A. Указ. соч., с. 51, 52.

20* Там. же, с. 72, 73.

21* Voltaire. Ode pindarique а propos de la guerre presente en Grиce // Voltaire. Oeuvres complиtes. T. 8. Paris, 1877, p. 491-493.

22* Ibid, p. 489, 490; 533-538.

23* Best.. D16510. Все цитаты из переписки Вольтера, отсылают к изданию: Voltaire. Correspondance and related documents, ed. Th. Besterman. Genиve; Oxford, 1968-1977.

24* Ровинский Д. Словарь русских гравированных портретов. СПб., 1872, с. 51-55, 194-196; Alexander J.T. Catherine the Great. Life and legend, Oxford, 1989 (тетрадка иллюстраций).

25* Образ российской Минервы, возрождающей Грецию и преображающей людей, активно используется в оде Державина «На приобретение Крыма» и в стихотворном, переводе «Илиады.» Ермила Кострова – см.: Зорин А. Кормя двуглавого орла… Литература и государственная, идеология, в России в последней трети. XIX века, М., 2001, с. 102, 103.

26* Ф.-М.Гримм к Н.П.Румянцеву, Париж, 25 января 1782 г. – РГБ, Ф.255, картон. 7, ед. хр. 2 7, л. 6. Справедливости ради, отметим, что и сам Вольтер стал таким, же объектом поклонения: еще. при жизни патриарха его бюст торжественно увенчивали. лавровым, венком.

27* Анализ этого праздника см.: Зорин А.Л. Указ. соч., с. 131- 141.

28* Живов В., Успенский Б. Метаморфозы античного язычества в истории русской культуры XVII-XVIII веков // Из истории русской культуры. T. I (XVIII – начало XIX века). М., 2000, с. 495.

29* Сумароков А. Ук. соч., с. 69, 70.

30* На портрете, гравированном. Жаном Луи Поке, Екатерина II предстает в шлеме и доспехах; надпись (по-французски) гласит: «токмо от соединения власти и просвещения должно народам ожидать благоденствия ».

31* Не называя, имени автора, Дидро включил стихи Девена в свое благодарственное письмо, адресованное Н.И.Бецкому 29 ноября 1766 г. – Diderot D. Correspondance. Т. 6. Paris, 1961, р. 357, 358.

32* Rulhiure Cl. de. Histoire de la revolution en Russie en Vannee 1762. Paris, 1994, p. 15.

33* Fontenelle В. de. Eloge du Czar Pierre 1er // Fontenelle В. de. Oeuvres complиtes. T. 7. Paris, 1996, p. 59.

34* Сумароков A. Ук. соч., с. 71, 72.

35* Le Sage A. R., D'Orneval. L isle des amazones // Theвtre de la foire, ou l'Opera Comique. T. 1. Genиve, 1968, p. 344-355. См.: Ross M.E. Amazones et sauvagesses: rфles feminins et societes exotiques dans le theвtre de la foire // SVEC, 1994, 319, p. 105-116.

36* Лесаж и д'Орневалъ дают пародийную социальную трактовку традиционному сюжету о происхождении амазонок. По преданиям, одно из скифских племен поселилось на землях сарматов. Те предательски перебили всех мужчин и обратили женщин в рабство. Но скифские женщины не смирились, убили поработителей, основали свое государство, а затем покорили, всю Малую Азию. Эта легенда со сноской, на античных авторов пересказывается в «Историческом, трактате об амазонках» Пьера Пети (1685, оригинал на латыни; франц. перевод 1718)

37* Lafargu.es P. Elle des Amazones. Paris, 1811; Simon H., Rozet, Cadet Russel dans l'оle des Amazones. Paris, 1816.

38* Fuzelier L., Le Grand AI.-A. Les Amazones modernes // Theвtre de Monsieur Le Grand, comedien du Roy. T. 4. Paris, 1731, p. 315-434.

39* Картина общества, где социальные роли перевернуты, где мужчины занимаются хозяйством и детьми, а женщины руководят государством, заседают в суде и воюют, так же восходит к античным преданиям, об амазонках, к Диодору Сицилийскому – см.: HartogF. Les amazones d'Herodote: inversions et tiers exclu //Le Racisme: mythes et sciences. Bruxelles, 1981, p. 177-185.

40* Marivaux. Lettres sur les habitants de Paris // Marivaux. Journaux et oeuvres diverses. Paris, 1988, p. 13.

41* Le Maingre du Bouciqu.ault L. Les Amazones revoltees, roman moderne. Comedie en cinq actes. Sur l'histoire universelle, et la fable, avec des notes politiques. Sur les travaux d'Hercule, la chevalerie militaire, et la decouverte du nouveau Monde, etc., etc., et.c, [2e ed.]. Rotterdam, 1738.

42* Rustaing de Saint-Jorry L. Les Femmes militaires, relation historique d 'une оle nouvellement decouverte. Paris, Cl. Simon et P. de Bats, 1735.

43* Guyon Cl,-M. Histoire des amazones anciennes et modernes. Paris, 1740, p. 27. Пьер Пети также пишет о каннибализме жителей Причерноморья, которые лакомились детьми и угощали ими своих друзей, о женщине-чудовище, которая вырывала младенцев из чрева беременных и пожирала их, цитируя «Этику» Аристотеля (кн. 7); см.: Petit P. Traite historique sur les Amazones. T. 1. Leyde, 1718, p. 110, 111; Aristote. Etique а Nicomaque. Paris, 1992, p. 175.

44* Екатерина II. Записки касательно российской истории // Екатерина II. Собрание сочинений. Т. 8. СПб., 1901, с. 22; см.: Зорин А. Крым в истории русского самосознания // НЛО 1998, № 31, с. 123-143; Зорин А. Кормя двуглавого орла,.., с. 110.

45* Masson Ch. Ph. Memoires secrets sur la. Russie, et particuliиrement sur la fin du rugne de Catherine II, et sur celui de Paul 1. T. 2. Paris, 1804, p. 108, 109.

46* Рейно Ж. Екатерина. Il в переписке Вольтера // Вольтер и Россия, М., 1999, с, 98-105.

47* Voltaire. Galimatias pindarique sur un carrousel donne par l'imperatrice de Russie, 1766 // Voltaire. Oeuvres complиtes…, t. 8, p. 486-488.

48* Voltaire. E Essai sur les moeurs et l'esprit des nations et sur les principaux faits de l'histoire depuis Charlemagne jusqu'а Louis XIII. T. 2. Paris, 1990, p. 39.

49* Панченко A. ¦<Потемкинские деревни» как культурный, миф //XVIII век. Санкт-Петербург. Л., 1983, с. 93-104.

50* Ligne Ch.J. de. Voyage en Crimee, Lettres а la marquise de Coigny. Toulouse, 1997, p. 57.

51* AlexanderJ.T. Op. cit., p. 265, 266.

52* «О повреждении нравов в России» князя M. Щербатова и «Путешествие» А.Радищева. М., 1984 (факсимиле Лондонского изд. 1858), с. 17.

53* Там же, с. 87.

54* Русская комедия и комическая опера XVIII в. М.; Л., 1950.

55* Рассадин С. Фонвизин, М., 1980.

56* Не исключено, что этот рассказ опосредованно восходит к упоминавшемуся выше эпизоду из «Этики» Аристотеля.

57* Scherer. Anecdotes interessantes et. secretes de Ici cour de Russie, tirees de ses archives; Avec quelques Anecdotes particuliures aux differents peuples de cet Empire. Publiees par un Voyageur qui a sejourne treize ans en Russie. T. 6. Londres; Paris, 1792, p. 223, 224.

58* Массой LU. Секретные записки, о России времен царствования Екатерины. II и Павла I //НЛО. 1996, с. 143; Masson Ch. Op. cit., p. 111.

59* Thomas Ch. La Reine scelerate. Marie-Antoinette dans les pamphlets. Paris, 1989.

60* Somov V. Le livre de Castera d'Artigues sur Catherine II et sa fortune // Catherine II et l'Europe…, p. 211-223.

61* Lavea.uxf.Ch, de. Histoire de Pierre III, empereur de Russie… suivie de l'Histoire secrиte des amours et des principaux amants de Catherine II, imperatrice de Russie, Paris, an VIL 3 vol.

62* Marechal S. Crimes des empereurs russes, ou l'histoire de la Russie re duite aux seuls faits importants. Londres. Paris, F. Buisson, Mongier l'aоne. Rouen, Frиre l'aоne, an X.

63* Sade. Histoire de Juliette ou les Prosperites du vice. T. 2. Paris, 1977, p. 276.

1. Cibotium Barometz Рисунок Уортингтона Смита. XVIII в.

К истории одного мифа: баранец *

Мишель Мерво

* Сокращенный и переработанный вариант статьи «Diderot et l'Agnus Scythicus: le mythe et son histoire» [Дидро и скифский ягненок: миф и его история], готовящейся к публикации в изд.: Studies on Voltaire and The Eighteenth Centmy. Oxford.

В своем отчете о путешествии в Московию, вышедшем в 1549 году, барон Сигизмунд фон Герберштейн описывает удивительного растительного барашка:

«Между реками Волгой и Яиком, около Каспийского моря, жили некогда заволжские цари […] Димитрий Данилович, муж важный и достойный всяческого доверия, насколько это возможно у варваров, рассказывал нам про удивительную и едва ли возможную вещь, встречающуюся у этих татар. Его отец некогда был послан московским государем к заволжскому царю; во время этого посольства он видел на том острове некое семя, в общем очень похожее на семя дыни […] Если его зарыть в землю, то из него вырастает нечто, весьма похожее на ягненка, в пять пядей высотой; на их языке это называется «баранец» (Boranetz), что значит «ягненочек», ибо у него голова, глаза, уши и все прочее, как у новорожденного ягненка, а кроме того еще нежнейшая шкурка, которую очень часто в тех краях употребляют на подкладки для шапок; многие утверждали в нашем присутствии, что видывали такие шкурки. Он рассказывал также, что у этого растения, если только можно назвать его растением, есть и кровь, но мяса нет, а вместо мяса какое-то вещество, весьма напоминающее мясо раков […] Корень находится у него около пупка, т.е. посредине живота, живет оно до тех пор, пока не съест вокруг себя траву, после чего корень засыхает от недостатка корма. Это растение на удивление сладко, почему за ним охотятся волки и прочие хищные звери» 1* .

Сам Герберштейн этого баранца, которого считает «вымыслом», не видел, но, однако же, рассказывает о нем, ссылаясь на людей «отнюдь не пустых». Вдобавок похожие вещи он слышал от Вильгельма Постелла, «многоученого мужа», который, в свой черед, слышал их от «некоего Михаила, государственного толмача с турецкого и арабского языков в Венецианской республике». Этот Михаил «видел, как из пределов татарского города Самарканда […] привозятся некие нежнейшие шкурки одного растения, растущего в тех краях […] Михаил не видел самого растения и не знает его имени, знает только, что оно зовется там самаркандским и происходит от животного, растущего из земли наподобие растения. «Так как это не противоречит рассказам других, говорит Постелл, то к вящей славе Творца, для которого все возможно, я почти убежден в том, что это не просто выдумка» 2*.

Устное свидетельство Постелла, приведенное Герберштейном, подтверждает четыре года спустя и сам Постелл: ссылаясь на сочинение барона Сигизмунда, он повторяет другими словами его рассказ. Местом обитания «баранца» – «разом растения, животного и рыбы», свидетельствующего о «бесконечном могуществе» Творца, «коему по силам любое чудо», – Постелл называет берега «Гирканикского» (Каспийского) моря 3* . В отличие от Герберштейна, который с трудом соглашается поверить в существование растительного барашка, Постелл не высказывает ни малейшего сомнения в том, что он существует: для него это странное создание, как и все прочие чудеса природы, – очередное доказательство всемогущества Божия. Люди эпохи Возрождения, которые, вслед за Аристотелем, размышляли о границах природных царств, проявляли интерес к зоофитам – растениям-животным. Неудивительно, что после Герберштейна множество авторов уделяло особенное внимание тому «растению-животному», которое они называли «скифским» или «татарским» ягненком.

Нашлись и те, кто оценивал миф о баранце критически. В 1698 году шотландский естествоиспытатель Ханс Слоун публикует в «Философских трудах» статью, где объясняет, что сведения о «баранце» – просто мистификация; на Ямайке растут особые папоротники, покрытые черно-желтым пухом, «которым искусный мастер может придать вид ягненка, ибо корни у них походят на тело, а стволы на ноги сего животного» 4* . В 1725 году в тех же «Философских трудах» появляется латинский текст немецкого врача и ботаника Иоганна Филиппа Брейна, который, развивая мысль Слоуна, вторично разоблачает обман: некий русский, пишет Брейн, пришел в его кабинет редкостей, чтобы взглянуть на татарского барашка; тут-то и обнаружилось, что это всего-навсего корень или ствол волокнистого растения, которому придали вид четвероногого 5*. В 1712 году немецкий естествоиспытатель Энгельберт Кемпфер предложил другое толкование мифа о растительном барашке: в Татарии ягнят убивают еще до рождения, и их шкурками, особенно тонкими и нежными, оторачивают кафтаны, платья и тюрбаны 6*. На самом деле речь идет о ягнятах каракульской породы, которых убивают не до, а сразу после рождения; их шкурки называются каракульчей.

В 1743 году Роберт Джеймс посвятил «Скифскому барашку» (Agnus Scylliicus) статью в «Медицинском словаре». Здесь он сначала ссылается на многочисленных авторов, распространявших мифическую историю о растительном барашке, а затем приводит толкования Слоуна и Кемпфера. Абсурдность этой легенды была настолько очевидна, что Дидро, принимавший участие в переводе «Медицинского словаря» Джеймса, не преминул использовать ее как пример «суеверия», с которым необходимо бороться. В статье «Agnus Scythicus», написанной для Энциклопедии, он сопровождает это разоблачение комментарием, так сказать, методологического характера. Дидро размышляет о сущности «суеверий и предрассудков» и противопоставляет «средневековью» современную науку. При этом он упускает из виду два обстоятельства: во-первых, мысль людей эпохи Возрождения работала и развивалась внутри теологической системы координат, а во-вторых, «растение-животное» служило им точкой отсчета для размышлений о проблемах теоретического характера, а именно о границах разных царств природы, – проблемах, о которых (разумеется, в менее простодушной манере) охотно рассуждал сам Дидро! Постелл, описывая «баранца», говорит о перетекании одной стихии в другую: «баранец», «растение, животное и рыба разом», соединяет в себе три «духа»: «растительный, витальный и животный». Блез де Вижинер в связи с «баранцом» (а также пальмами) сочиняет вдохновленное Плинием рассуждение о сходстве между существами, принадлежащими к разным царствам природы 7* . Амбруаз Паре также упоминает о зоофитах в связи с существами «промежуточными».

Для Постелла скифский барашек был «чудом», доказывающим «бесконечную мощь Господа». Клод Дюре, посвятивший последнюю главу своей книги о чудесах природы «скифским или татарским Борамецам, истинным зоофитам, или живорослям», с первых же строк объявляет растительного ягненка самым изумительным чудом, какое когда-либо было сотворено Господом 8* . Лоран Сурий в свидетельствах «многих особ именитых и влиятельных» касательно «преудивительного семени» – живоросли казанских татар – видит доказательство могущества Господа, коего мы обязаны превозносить и прославлять в молитвах и делах наших и для коего нет ничего невозможного 9* . Сходным образом и для Дю Бартаса баранец – одно из многочисленных проявлений Божьего всемогущества: в своей «Второй неделе» он прославляет «чудесное мановение божьей десницы», вследствие которого является на свет растительный барашек 10* . Возникновение мифа не объяснить и ссылками на слепое доверие авторитетным именам. Наши эрудиты не просто копируют друг друга. Они вступают между собой в спор; так, Скалигер просит Кардано объяснить ему, как могут родиться из одного ствола четыре ноги со ступнями; Кардано склоняется к мысли, что баранца в природе не существует и что он – плод чистого вымысла, однако в то же самое время допускает, что «жирная и плотная» почва Татарии способна породить растение, у которого есть «мясо» 11* .

Как же все-таки возник этот миф? Что стояло у его истоков – растение или животное? И в какой момент появилось выражение «скифский ягненок», или «скифский барашек»? Судя по всему, первым употребил латинское выражение «agnus Scythae» Дейзинг в 1660 году 12* . Прежде авторы, писавшие на эту тему, употребляли слова «баромец» или «боромец» – искаженное русское «баранец», причем обозначали эти слова не барашка, а папоротник Lycopodium Selago 13*. Еще одна странность: Слоун говорит о папоротниках, растущих на Ямайке, миф же неизменно называет «баранца» феноменом скифским или русско-татарским.

2. Растительный барашек Гравюра с рисунка Сэра Джона Мандевилля Издание 1481 года, Аугсбург

3. Planta Tartarica Boromez Гравюра с рисунка И. Цана, 1696

Прежде чем попытаться ответить на все эти вопросы, отметим, что после Герберщтейна и до Дидро миф о «баранце» фигурировал в сочинениях огромного множества авторов; среди них Конрад Геснер 14*, Постелл, Скалигер, Кардано, Барберино 15* , Сурий, Виженер, Брейдбах 16* , Джамбатиста делла Порта 17* , Либавий 18* , Дю Бартас, Дюре, Альдрованди 19* , Маржерет 20* , Лшдетий 21* , А.Колен 22* , Френсис Бэкон 23* , Дж.Паркинсон 24* , Ниремберг 25* , Т.Реподо 26* , гравер Матье Мериан 27* , Кирхер 28* , Олай Вормий 29* , Олеарий 30* , Дейзинг 31* , Карлейль 32* , Коллинс 33* , Рейтенфельс 34* , Стрюйс 35* , сочинитель заметки в «Газете ученых» от 21 июля 1681 года, Фюретьер в своем «Словаре» (1690), И.Цан 36* , сочинители «Европейских исторических путешествий» 37* , Слоун, Никола Лемери 38* , Кемпфер, Бюше 39* , автор «Краткой истории Московии» 40* , авторы «Словаря Треву» (1721), отец Лаба 41* , Брейн, Ла Мотре 42* , Пьер Лебрен 43* , Линней 44* , Шобер 45* , Р.Джеймс, аббат Ламбер 46* , а возможно, и некоторые другие. Из четырех десятков авторов два или три сомневаются в существовании баранца, десять человек (Бэкон, Дейзинг, Коллинс, Кемпфер, Слоун, Брейн, Лебрен, Линней, Шобер и Джеймс) убеждены в том, что история о скифском барашке – не что иное, как вымысел. Впрочем, сомнительно, что остальные в самом деле свято верили в реальность баранца 47* . Как бы там ни было, следует констатировать интернациональную известность мифа: гравюры с изображением баранца имеют хождение во Франции (Дюре, Колен), в Англии (Паркинсон), в Германии (Мериан, Кирхер, Цан).

Но кто все-таки заговорил о баранце первым? Николай Устрялов пишет, что об истоках мифа ничего не известно 48* . Логично предположить, что первым был Герберштейн, к которому, по всей видимости, восходят все последующие упоминания баранца. Австрийский барон утверждает, что баранец произрастает на острове где-то вблизи Каспийского моря, между Волгой и Яиком (Уралом). Другие авторы (Маржерет, Карлейль) указывают на Астрахань или ее окрестности. Третьи (Олеарий, Рейтенфельс, Лемери, Ла Мотре) толкуют о Самаре; находятся и такие, кто называет местом произрастания баранца места еще более северные – Казанское ханство (Бюше) или остров, находящийся во владении «казанских» татар (Сурий). Некоторые (например, Кардано) просто упоминают татар, не называя никакого конкретного места. По мнению Постелла, шкурка растительного барашка происходит из «стран, расположенных к северу от Каспия», а также «из Самарканда, города татарского». Последнее уточнение крайне важно: значит, речь уже не идет о татарах вообще, часто отождествляемых с «московитами», но о народах Центральной Азии, в данном случае об узбеках. А ведь Герберштейн ссылается на Постелла. Значит, сфера распространения мифа шире той, что он очерчивает в своем собственном повествовании, не выходящем за пределы европейской России.

Можно было бы предположить, что Сурий, как и многие другие, просто повторил слова Герберштейна. Однако Сурий пишет, что растительный барашек водится не на побережье Каспийского моря, но в окрестностях Казани, главное же заключается в том, что он ведет речь о «диковине достопамятной», которую можно было наблюдать в 1504 году, то есть раньше приезда в Россию австрийского барона. Впрочем, это далеко не единственный рассказ, свидетельствующий о более древнем происхождении мифа и о его более широком распространении. В XV веке история agnus scythicus была уже широко известна не одним лишь путешественникам и ученым: в переписке Людовика XI с Лоренцо Медичи идет речь об agnus dei [агнце божьем – лат.] – фантастическом наросте на азиатском папоротнике, который именовали «татарским ягненком» и которому приписывали поразительные лечебные свойства 49* . Согласно сведениям, сообщаемым одним русским исследователем и одной польской энциклопедией, рождение мифа следует датировать XV, а то и XIV столетием 50* . В самом деле, он упомянут уже в «Путешествиях» Джона Мандевила, пользовавшихся таким большим

успехом па закате Средневековья. Англичанин Мандевил начинает рассказ о своих наполовину вымышленных странствиях по Азии, в которые, по собственному признанию, вставляет отрывки из читанных им хроник, путевых заметок и рыцарских романов, с 1356 года. Растительный ягненок, если верить Мандевилу, произрастает в азиатском краю, именуемом Кадиль51* .

Известно, однако, что Мандевил заимствовал свой рассказ о растительном ягненке из Одорика из Порденоне (1286-1331), который, по мнению ориенталиста Анри Кордье, и стоит у истоков мифа 52* . Францисканец Одорик в 1318 году отправился в Китай и три года прожил в Пекине. В 1330 году в Падуе он продиктовал рассказ о своих путешествиях, опубликованный в 1529 году во французском переводе Жана Ле Лона д'Ипра. Этот перевод, носящий название «Чудесная, забавная и развлекательная история великого императора Татарии, повелителя татар, именуемого великим ханом», и напечатан в издании Кордье. В начале главы «О царстве Кадили, оно же Калуа» Одорик рассказывает о великом чуде, которого сам он не видал, но о котором слыхал от людей верных: в горах близ Каспийского моря растут дыни «чудесной величины»; дождавшись, пока они созреют, их взрезают и находят там «крохотную животинку», похожую на барашка; и сами дыни, и их содержимое обитатели тамошнего края съедают Иные, замечает Одорик, не хотят тому верить, а ведь это ничуть не более удивительно, чем гуси, которые в Ирландии растут на деревьях 53* . Кордье цитирует комментарий Анжело де Гюбернатиса, который проводит интересные параллели между рассказом Одорика и индийской мифологией:

«Итак, если верить барону Сигизмунду, речь идет о татарской сказке, усвоенной русскими. Мы знаем, однако, что многие татарские сказки возникли в Индии, и там же Блаженный Одорик, судя по всему, впервые услышал о том растении, которое в Европе позже стали называть русским словом баранец. Поскольку и Сигизмунд, и Одорик ведут речь об островах, то, руководствуясь их указаниями, следовало бы назвать местом рождения мифа один из островов в Каспийском море. Известно, однако, что в Индии бытуют легенды о сказочном острове Джамбудвипа, или Гамбу, на котором произрастает очень крупный мясистый плод розового цвета, напоминающий мясо животного. В Индии говорят, что плоды гамбу по размерам не уступают слону; гамбу называют деревом, растущим в небесном Раю; демоны, принимающие форму волков, жаждут завладеть этим плодом; добавим также, что на санскрите шакал (canus aurens) называется гамбука. […] Нельзя ли предположить, что легенда, родившись в Индии, где в самом деле растут гигантские плоды и где флора вообще крайне богата и разнообразна, и опираясь на мифические представления о нежном и сверкающем гамбу, на который заглядывается гамбуку, или шакал, пошла гулять по свету и попала в Россию, к татарам, которые ее развили и дополнили. Заметим, кстати, что Одорик, упомянувший о ней первым, говорит всего лишь о растении, приносящем плоды, о дынях, содержимое которых похоже на ягнят, в Татарии же оно превращается в растение, которое имеет форму ягненка, которое так и зовется ягненком, или барашком, питается травой, им же любят питаться волки…» 54* . Де Гюбернатис совершенно справедливо связывает рассказ Одорика с индийскими мифами. Ибо, как замечает Юргис Балтрушайтис, «на Востоке флора зачастую смешивается с фауной». Это касается в особенности растительного ягненка: «Заройте в земле пупок овцы и полейте его водой: в этом месте появится маленький барашек. Растет он, когда гремит гром». Так гласит татарское предание, возникшее в Китае, где оно было известно уже во времена династии Тан 55* .

4. Agtius Scythicus vegetabilis, названный Барамец

Изображение, посланное доктором Брейном из Данцига в Королевское общество в 1725 году

5. Татарский барашек по описанию Сэра Ханса Слоуна. 1689

В «Хрониках династии Тан» (618-906) история растительного ягненка звучит так: в стране Фу-Линь (Сирии) «водятся ягнята, вырастающие прямо из земли. Жители тамошние дожидаются, пока они вырастут, потом окружают их изгородью, дабы дикие звери не набросились на них и не съели. Пуповина связывает этих ягнят с землей, а как обрежешь ее, тут и приходит им смерть. Надев латы и оседлав коней, люди бьют в барабан, чтобы испугать ягнят. Те кричат от страха и в конце концов пуповина рвется. Тогда они уходят искать воду и траву» 56* . Приведенный рассказ содержит любопытное противоречие: разрыв пуповины то убивает ягнят, то приносит им освобождение. Тем не менее тот же самый рассказ почти буквально повторяет в 737 году Чан Шу Цзи, утверждающий, что растительные ягнята водятся «на севере империи Цинь»57* .

В таком случае возникает вопрос, где же именно родилась легенда о скифском ягненке – в Китае или в Индии? Кордье замечает, что местом ее возникновения, возможно, была Индия, однако это «не имеет значения»: ведь Одорик, как позже Герберштейн, Олеарий или Стрюйс, услышали ее от «татар, проживающих на берегах Волги и Каспийского моря, либо прибывших оттуда» 58* . Быть может, прикаспийские татары в самом деле послужили посредниками между Азией и «Скифией»; благодаря им легенда попала в «русско-татарскую» среду и превратилась в миф о «скифском барашке». Кстати, Герберштейн излагает историю баранца в главе «О татарах». Что же касается Постелла, то он, как мы видели, упоминает «татарский город» Самарканд. Между прочим, и китайские источники не называют местом произрастания «ягненка» исключительно Китай: «Хроники династии Тан» ведут речь о Сирии; в версии Чан Шу Цзи речь идет о «севере империи Цинь». По мнению Бертольда Лауфера, под этой страной следует понимать «Та Цинь», иначе говоря, Западную Азию или эллинистический Восток 59* .

Может быть, корни мифа на самом деле уходят еще дальше в глубину веков? Именно такой вывод можно сделать из двух текстов, авторы которых ссылаются на каббалистическую литературу. Комментаторы «Первой недели» Дю Бартаса сообщают, что «первый том книги Зогар, посвященный разрушению Иерусалима, повествует вослед Иосифу о ваарском корне, который днем почти не виден, вечером же начинает сверкать, в руки дается лишь ценою превеликих трудов и опасностей, полон крови и оказывает действие почти невероятное» 60* . Таким образом, Зогар, книга XIII века, еще ничего не говорит о растительном ягненке; однако она упоминает о «растении-животном», по жилам которого течет кровь. С другой стороны, если верить Дюре, «Иерусалимский Талмуд» уже в 436 году содержал предание, похожее на легенду о «скифском барашке». В начале главы, посвященной диковине под названием «борамец», Дюре настаивает на древности мифа, разнообразии культурных ареалов, в которых он имел хождение и на его широкой известности в ту давнюю эпоху.

Далее, следуя хронологии, Дюре подробнейшим образом пересказывает историю, почерпнутую им из Иоханана, иначе говоря, кабалиста Иоханана Бен Наппаги, одного из составителей «Иерусалимского Талмуда». В этом «Талмуде» некий житель Эфиопии, «ссылаясь на рабби Симеона», уверяет, что в «одном краю» существует живоросль, именуемая на древнееврейском Едуа. Из пупка этого зоофита выходит стебель или корень, прикрепляющий его к земле. Существо это пожирает все вокруг себя, а охотники могут одолеть его, только если перерубят стебель стрелами и тем умертвят Едуа. Всякий, кто вкусит «костей» этого животного-растения, тотчас «исполняется духа божественного и пророческого». Раввин Симеон из Санса, упоминаемый Дюре, в самом деле сочинил в 1235 году комментарий к «Иерусалимскому Талмуду», где рассказывает о получеловеке-получудовище – твари, именуемой Ядуа (или Едуа); водится она в горах; корнем, выходящим из пупка, прикреплена она к земле, питается травой, растущей кругом, и нападает на всех, кто к ней приближается. Чтобы ее убить, следует ей перерубить корень 61* . По словам Дюре, другой каббалист также повествует о «жестоком звере», который пожирает все, до чего позволяет ему дотянуться веревка, прикрепляющая его к земле, и который умирает, если эту веревку перерезать, «кости» же его следует съесть, «выговоривши при сем все вещи, коих исполнения ты желаешь». Таким образом, на первоначальной стадии интересующий нас миф включал в себя мотив пророчеств и знамений. Впоследствии этот мотив был мифом утрачен, хотя, как показано в диссертации Жана Сеара, связь между чудовищами, чудесами и гаданиями сохранялась в течение всего Средневековья и эпохи Возрождения 62* .

Между тем комментарий Симеона из Санса внес в текст «Иерусалимского Талмуда» существенные изменения. «Талмуд», куда более сдержанный, не содержит упоминаний ни об агрессивном чудовище, именуемом Едуа, ни о магических действиях с его «костями». «Мишна Килаим» (VIII, 5) утверждает на сей счет следующее: «Именуют живорослью дикую тварь. Говорит Йоссе из Арака, что в «Талмуде идет речь о горном человеке, прикрепленном пуповиной к земле, на которой живет; если же эту пуповину оборвать, он умрет. […] Говорит наша Мишна, что рабби Йоссе тварь эту после смерти столь же нечистой называет, сколь и труп человека, ибо сказано (Числа, XIX, 16): всякий, кто прикоснется на поле к убитому мечом, нечист будет; то же касается и до твари, чья жизнь с полем нераздельна» 63* .

Очевидно, что Талмуд изначально причисляет живоросль, или зоофита, к нечистым животным. Лишь позже неясно, по какой причине, – зоофит принимает тот облик, какой описан Симеоном из Санса. Как бы там ни было, и в первоначальной версии, и в комментарии XIII века живоросль Едуа из Талмуда лишь отдаленно схожа со скифским ягненком. Если не считать пуповины, связывающей его с землей, этот мифический получеловек, в поздней версии даже наделенный именем, представляет собою полную противоположность барашку! Возникает даже соблазн предположить, что легенда о скифском ягненке имеет совершенно иное происхождение – скорее всего, индийское, как и считал Анжело де Гюбернатис. Но если миф родился в Индии, какие узы связывают его с чудовищем, описанным в Мишне? Быть может, напротив, древнееврейское предание сделалось известно в Азии и способствовало возникновению нашего мифа? 64*

Зато греческая античность этого предания скорее всего не знала, хотя А.Ли и высказал гипотезу о греческих корнях мифа о скифском ягненке 65* .

«Легендарные зоофиты» (к числу которых принадлежит agnus scythicus) отсутствуют и в преданиях Средневековья. Рассказ Симеона из Санса, датируемый XIII столетием, как мы видели, сильно расходится и с «классической», и с более поздними версиями мифа. В XIV веке Одорик и Мандевил, знающие о существовании «скифского барашка», составляют не правило, а исключение. Миф полностью складывается лишь к XV веку. Как бы там ни было, бесспорно одно: зоофитов, из которых наиболее широко известен agnus scythicus, начинают обсуждать повсеместно в эпоху Возрождения. Именно в это время связанное с неоплатонизмом представление о лестнице живых существ с ее иерархией и промежуточными формами, приобретает вид гораздо более четкий, чем у Аристотеля. Возможно, именно эта «неоплатоническая составляющая ренессансной мысли» объясняет «появление рядом с обычными зоофитами зоофитов баснословных» 66* . Однако в восточных преданиях миф о растительном ягненке, как мы видели, был известен еще в VIII столетии. Таким образом, между восточными преданиями и первыми упоминаниями о баранце на Западе пролегает пропасть в несколько столетий.

У предания имелось несколько неизменных черт (инвариантов), которые нетрудно перечислить. Однако, пожалуй, гораздо интереснее остановиться на его вариантах. Уже Джеймс заметил, что часть авторов «изменяет некоторые обстоятельства». Мы уже видели, что прежде всего варьируется место произрастания баранца. По-видимому, вначале предание о растительном барашке было тесно связано с другими мифами, позднее эта связь забылась. Дюре утверждает, что в иных краях, например, на Гебридских островах, на деревьях растут утки «живые и летающие». По мнению космографа Себастьяна Мюнстера, «утки, из плодов древесных являющиеся», водятся в Шотландии 67* . Одорик, как мы уже видели, сопоставляет растительного ягненка с древесными гусями.

В эллинистическую эпоху было известно еще одно животное, которое можно сблизить с баранцом: мы имеем в виду пинну – двустворчатого моллюска, которого Аристотель приводит в пример, рассуждая о промежуточных стадиях между животным и растением. Предание гласило, что если пинну силой вырвать из раковины, она гибнет. Из биссуса (раковинного шелка) пинны можно изготовить шелковистую ткань, напоминающую «морскую шерсть». Считалось, что, испугавшись рака, пинна ради спасения жизни расстается с «шерстью». Отсюда остроумная гипотеза Б.Лауфера: самые древние китайские версии легенды о растительном ягненке навеяны арабскими энциклопедиями; места биссуса в них занимает пуповина, а место раков, подстерегающих животное, производящее «морскую шерсть», – всадники в латах, пугающие ягненка. Иначе говоря, один и тот же рассказ существует в двух вариантах – морском и наземном 68* . Впрочем, как справедливо замечает Ж.-Л. Ле Келлек, возможно, не все так просто: особенно если вспомнить о Едуа – «горном человеке» 69* .

В восточных мифах фигурирует антропогенное дерево ваквак, на котором произрастают женщины-плоды; предания о нем широко распространены в Африке и Азии вот уже девять столетий 70* . Дерево это имеет некоторое сходство с баранцом: растет оно по преимуществу па острове, женщины-плоды, по утверждению Одорика, прикреплены к стволу пуповиной или – что бывает чаще – волосами, а стоит отделить их от ствола, как они умирают. Впрочем, есть миф, еще более похожий на миф о растительном барашке; на сей раз речь идет о «блуждающих листьях». Дюре (с. 319) говорит, что листья «живые и блуждающие» растут на острове Борнео, хотя и не связывает их со скифским ягненком; напротив, Постелл замечает, что рассказы о баранце «сообщают большее правдоподобие истории о блуждающих листьях». Ибо, по мнению мыслителей его времени, таких, например, как Кардано, природа, хотя она и обладает чудесным разнообразием, «неизменно стремится к единству», и «обилие чудес призвано укреплять связность Целого: в одном случае листья деревьев наделяются способностью ходить, в другом, напротив, губки (морские беспозвоночные) получают название «древесных животных» 71* .

Мифы отличаются удивительной живучестью: статьей Дидро история мифа о баранце не закончилась. «Словарь Треву» в издании 1721 года содержит статью «Борамец»; в 1752 году он описывает тот же феномен в статье «Скифский ягненок» и только в 1771 году исправляет собственную ошибку и указывает па то, что, по-видимому, «растительный барашек» – не что иное, как мистификация. В 1757 году «Всемирная география» Иоганна Хюбнера утверждает, что среди редких растений, какие можно отыскать в Московии, имеется «овцетрава (Brebisiиre), коей дали местные жители прозвание Борамец» (T. III, с. 347). Словарь Морери в 1759 году в статье «Московия» невозмутимо повторяет все то, что говорилось в предыдущих его изданиях об «удивительном растении», которое «отыскать можно близ Самары, в окрестностях Астрахани и царства Казанского» (Т. 7, с. 811). «Всемирный словарь простейших лекарственных средств» Лемери в том же 1759 году воспроизводит издание 1733 года (посмертное), в которое по сравнению с более ранними изданиями внесено лишь одно изменение : вместо дыни, похожей на ягненка, здесь фигурирует «чужеземный папоротник» (при этом ссылается Лемери на «Английские философские труды», то есть на описание Слоуна); далее, как ни удивительно, следует точь-в-точь тот же текст, что и в первых двух изданиях. Далее «Газета ученых» в августе 1769 года (с. 71) упрекает Шаппа д'Отроша, не обнаружившего в окрестностях Казани этого «прославленного растения», в том, что он дерзнул назвать рассказ о нем «смешным вымыслом». Наконец, легенда о баранце излагается вполне всерьез в 1785 году в переиздании книги Николаса Витсена (Witsen Nicolaas. Noord en Oost Tartarye. T. 1, c. 288-289).

Впрочем, некоторые авторы все-таки начинают описывать и анализировать миф критически. В 1764 году Жак- Кристоф Вальмон де Бомар включает в свой «Всемирный толковый словарь естественной истории» статью «Татарский, или скифский ягненок, agnus Scythicus». Явно опираясь на статью Дидро, он пишет, что в кабинете натуральных диковин в Шантийи хранятся «куски растения борамец», привезенные из-под Самары, и представляют они собой не что иное, как «шейки корней некоей разновидности папоротника, покрытые желто-красным пухом»; корни формой напоминают лапки, а неровности шейки – голову и уши. «Словарь торговли» в 1765 году сообщает, что некоторые «малообразованные авторы» выдают астраханского ягненка за растение, тогда как «борамец не имеет ничего общего с растением и означает на российском языке овечку или барашка» (T. V. Col. 609). «Британский музей» в 1778 году напоминает, что об этом диковинном растении- животном рассказывали много небылиц, и объясняет, как легко обмануть людей доверчивых, изготовив из корней папоротника вполне «сносное» подобие ягненка 72* . К тексту приложена гравюра, изображающая ягненка, похожего па того, что хранился в кабинете редкостей Брейна.

По меньшей мере три автора посвятили баранцу стихи. Самое удивительное, что в 1781 году мифический баранец вдохновил на сочинение целой поэмы, причем не кого- нибудь, а врача, доктора Эразма Дарвина! Может быть, этот ученый-естествоиспытатель, дед Чарлза Дарвина, на свой лад веривший в трансформацию видов, в растительном барашке увидел подтверждение собственной теории эволюции? Как бы там ни было, в поэме «Ботанический сад» (The Botanic Garden) Дарвин помещает баранца в Арктику 73* Полувеком раньше, в 1728 году, легенда о баранце легла в основу латинской поэмы «Свадьба цветов», сочиненной некиим «Ибернусом, доктором медицины» 74* . Автор утверждает, что те, кто плавают по Каспийскому морю или Дону, видят чудесный плод под названием Борамец, обладающий четырьмя ногами, шерстью и проч. «Московитские крестьяне верят, что это настоящее животное, которое днем дремлет на стволе, а ночью спускается с него и питается высохшей травой, сей ствол окружающей. […] Умей сей плод ходить и просить помощи от волков, которые так и норовят его сожрать, был бы он и впрямь ягненком, и тогда сказать было бы возможно, что вся округа там поросла живыми барашками» 75* .

В XIX веке легенду о баранце (однако, без каких-либо комментариев) повторяет «Адский словарь» Коллена де Планси в статье «Чудовища»; здесь воспроизведен по книге Лебрена рассказ Стрюйса (1826. T. IV. 3. 147). Мы уже видели, что его комментировали Гюбернатис и Кордье, а Ли посвятил ему отдельное исследование. В XX веке о нем вспоминали Лауфер, Авалон, Экселл, А.Трайон 76* , Балтрушайтис, Кл. Каплер , а совсем недавно Р.Викери 77* , Ж.-Л. Ле Келлек и С.Мазорик.

Начиная с XVI века никто не приписывает баранцу пророческой силы. Кроме того, с течением времени локализация мифа становится все более узкой: его прочно связывают с «русско-татарской» сферой, то есть с европейской частью России; не случайно и название его восходит к русскому слову. В баранца верили французы, немцы, итальянцы. Но верили ли сами русские в эту легенду? Утвердительно на этот вопрос отвечает, кажется, один Ибернус. Ни один русский автор о баранце не упоминает. Во всяком случае, в русских словарях и энциклопедиях о нем не говорится ни слова. Не упомянут он и в «Словаре русских суеверий» М.Д.Чулкова (Санкт-Петербург, 1782). Г.Керенский считал, что русские не рассказывали западным путешественникам о баранце, зато путешественники эти, прибыв в Россию, сами просили русских рассказать им подробнее о сказочном барашке, про которого они так много слышали у себя дома 78* .

Чтобы понять миф о баранце, следует, вне всякого сомнения, рассмотреть его сквозь призму истории идей и систем мышления; прежде всего необходимо иметь в виду, что мысль эпохи Возрождения носила по преимуществу теологический характер. Для того, чтобы объяснить появление в эту эпоху огромного количества сочинений о чудовищах и чудесах, следует исходить из особенностей воображения тогдашних людей, из их постоянной потребности в чудесном. Более того: следует помнить об «обострении» этой потребности на заре XVI века, когда Плиний «остается великим поставщиком чудес и диковин» 79* . Трезвомыслие и бдительность – бесценные добродетели, но стоит ли слишком сурово осуждать «эпоху темных суеверий»? Стоит ли отказываться во имя рационализма от всякой попытки понять мышление людей, думающих не так, как мы? Есть люди, которых обилие чудовищ и чудес слишком раздражает. Другие, напротив, склонны поддаваться обаянию иррационального. Жан Сеар, констатирующий существование (и сосуществование) в современном сознании этих двух тенденций, от которых не свободны даже некоторые историки, предупреждает об опасности обеих крайностей и напоминает о необходимости более научного подхода 80* . Именно так мы и попытались описать легенду о баранце.

Перевод с французского Веры Мильчиной

Примечания

1* В латинском, тексте Герберштейна. русское Заволжье названо «Zavvolhense».

2* Moscovie du XVIe siecle vue par un ambassadeur occidental Herbestein. Traduction par Robert Delort. Paris, 1965, p. 180-182; рус. пер. А.Малеина и А.Назаренко: Герберштейн С. Записки о Московии. М., 1988, с. 180. Герберштейн, автор сочинения «Rerum Moscoviticarum commentarii» (1-е изд. – Вена, 1549), был послом императоров Максимилиана и Карла V в России.

3* Postel G. Des merveilles du monde… Paris, 1553. Fol. 67 vo.

4* Sloane H. A further Account .of the contents ofthe China Cabinet mentioned last Transaction, p. 390 // Philosophical Transaction. 1698, decembre, p. 461-462. Речь идет о растении Cibotiu.m barometz, которое произрастает в Китае и имеет корневище, сходное по виду с четвероногим животным. Лурейро в своей «Кохинхинской флоре» (Flora cochinchinensis, 1790) подтверждает, что Polypodium borametz растет на холмах в Китае и Кохинхине (Южном Вьетнаме); корню его можно придать вид маленькой собачки (ExellA.W. Barometz: the vegetable Lamb ofScythia // Natural History Magazine, 1932, № 13, p. 198). В наши дни жители Формозы (Тайваня) изготовляют из этих корней ягнят и продают их туристам (Le QuellecJ.-L. Un conte esmerveillable: le Borametz, l'agneau dans la citrouille et la laine marine // La Mandragore, 1997, № 1, p. 17; благодарю Александра Строева, указавшего мне эту статью).

5* Breynius. Dissertatiuncula de Agno Vegetabili Scythico, Borametz vulgo dicto… // Philosophical Transaction. 1725. № 390. Vol. XXXIII. Sept.-oct, p. 358. К статье приложена гравюра с изображением поддельного барашка из кабинета Брейна.

6* KаmpferE. Amoenitat.es exoticae. Fasc. III. Observatio I. Lemgoviae, 1712, p. 505-508.

7* Vigenere, Biaise de. Les Images, ou Tableaux de plate peinture […] avec des arguments et annotaions sur chacun d'eux. Paris, 1630. Fol. 75 (Ire ed. 1578. 2 vol.).

8* Duret C. Histoire admirable des plantes et herbes esmerveillables et. miraculeuses en nature. Paris, 1605, p. 333.

9* Surius L. Histoire ou Commentaires des toutes choses memorables, advenues depuis LXX ans en зa par toutes les parties du monde […] Tierce ed. [15 73], p. 30 b. Издание на. латыни вышло в 1567 году.

10* Du Bartas. La Seconde Semaine. Anvers, 1591, p. 89~90.

11* Scaligeri J.C. Exercitationum… Lutetiae, 1557 (Ed. 1634. Hanoviae, p. 567-568); Cardan j. De rerum varietate. Bвle, 1557. Livre 6. Chap. 22, p. 216-217.

12* Дейзинг (см.. прим. 31) дважды употребляет по латыни выражение «скифский растительный барашек». Словосочетание «agnus Scythicus» фигурирует также в 1712 году в латинском тексте Кемпфера. Что же касается французского языка, то на нем аналогичное выражение было, по-видимому, впервые употреблено Лемери (см. прим.. 38).

13* См.. прим. 4. По мнению Антуана Жюссье, «баромец» – это татарский папоротник, polypodium barometz: «Поверхность его покрыта пухом […], похожим на шкурку скифского барашка, отчего поми нается он в сказках и легендах», каса ющихся растительного царства (Dictionnaire des sciences naturelles. 1816. T. IV, p. 85). По-русски растение это называется плаун.

14* Gesner С. Historiae animalium. Francfort, 1620, p. 822 (Ire ed. 1551).

15* Barberino R. Relatione in Moscovia // Via.ggi di Moscovia. degli anni 1633, 1634, 1635 e 1636. Viterbo, 1658, p. 222. Путешествие относится к 1564, a латинская рукопись – к 1565 году.

16* Breidbach J.K. Zodiacimedicinae. Coloniae, 1587. В этой латинской поэме автор, эрцгерцог Каринт.ии, посвящает 15 строк (р. 121-122) растительному барашку.

17* Делл,а. Порта, неаполи танский врач, слышал, что в краю, населенном. татарами, имеется некое растение, приносящее плод в виде ягненка, который обладает целебными свойствами (Phytognomonica Io. Baptistae Port.ae. Rouen, 1650, p. 276; Ire ed.: Naples, 1588).

18* Singularim Andrea Libavii. Francofurti, 1599, p. 289-314 («De Agno vegetabili Scythiae» ).

19* Улисс Аяьдрованди. (1522-1607), профессор естественной истории из Болоньи, ссылается на Скалигера, Герберштейна и Брейдбаха. (De Quadripedibus Bisulcis. Bononfiae], 1642, p. 392-393).

20* Margeret. Jacques, capitaine. Estвt de l'empire de Russie et grandduche de Moscovie. Paris, 1607; voir: Un mousquetaire а Moscou. Ed. d'A.Bennigsen. Paris, 1983, p. 43.

21* Liceti (Licetus) F. De Spontanee viventium ortu… Vicetiae, 1618, p. 234. Личети, врач и философ, последователь Аристотеля, без комментария цитирует Одорика (см. примеч. 51).

22* Аптекарь Антуан Колен перевел «Историю лекарственных средств» севильского врача Н.Монардеса для второго тома, своей «Истории лекарственных средств» (2-е изд. – Лион, 1619). Следом за своим переводом он воспроизвел главу « Борамец» из книги Дюре (с. 248-260) с той же гравюрой. Окончил же он свое сочинение двумя, сонетами, один из которых озаглавлен «Борамец».

23* Bacon F. Sylva. Sylvarum or a Natural History, in ten centuries. 10e ed. Lon.don, 1676, p. 119 (Ire ed. 1627).

24* Parkinson J. Pa radisi in sole. Paradisus terrestris. A garden, of ail sorts of pleasant flowers… Lon.don, 1629. Джон Паркинсон был аптекарем короля Якова I. На фронтисписе книги изображены Адам, и Ева в райском саду, а на заднем плане, под деревьями, виден растительный барашек.

25* NierembergJ.E. Historia naturae. Anvers, 1635, p. 34-35. Ниремберг был испанским, иезуитом.

26* Renaudot T. Troisiиme centurie des Questions traictees aux Conferences du Bureau d'adresse (164e Conference, le 8 mars 1638). Paris, 1641, p. 430-431 (со ссылкой на. Скалигера).

27* Гравюра М.Мериана опубликована, в книге М.Цайлера «Растения и их символы» (Франкфурт, 1646). Воспроизведено в изд.: AvalonJ. Une plante esmerveillable: le Borametz ou agneau de Scythie // Passijlora. S.d. [1930-е годы]. № 14. P. 24.

28* Kircher A. Magnes, sive de A rte magnetica. 3e ed. Romae, 1654. Кирхер пишет о «борамеце» в третьей главе пятой, части (De frutice Tartarico Borametz dicto), ссылаясь на Скалигера.

29* Museum Wormianium, seu Historia; rerum rariorum. 1655, p. 190. Оле Ворм (Олай Вормий) – датский врач и историк.

30* Олеарий (Адам Ойлыилегер) – автор « Описания путешествия в Московию, Татарию и Персию» (фр. пер. А. де Викфора, 1656). О «боранце», чью шкурку Олеарий. видел собственными глазами см. изд. 1659 года (Т. 1, с. 120). «Мы с трудом могли в это поверить», – говорит Олеарий.

31* Deusing A. Fasciculus Dissertationum Selectarum… Groningue, 1660, p. 598-602.

32* Relation de trois ambassades de monseigneur le comte de Carlisle… Amsterdam, 1670 (рассказ Ги Мьежа, входившего в свиту посла). См. изд. А.Голицына (Paris, 1857, р. 303).

33* Collins S. Relation curieuse de l'etat present de la Russie. Paris, 1679, p. 118. Коллинс – английский врач, придворный медик царя Алексея Михайловича.

34* De rebus Moschoviticus ad serenissimum Magnum Hetruriae Ducem Cosmum tertium, auctore jacobe Reutenfels. Patavii, 1680, p. 238-239.

35* Tes Voyages de Jean Struys en Moscovie, en Tartane, en Perse, aux Indes et en plusieurs autres pays etrangers. Lyon, 1684. T. 1, p. 29, 31. Голландский путешественник Стрюйс уверяет, что неоднократно видел «боранцов», которых местные жители заботливо выращивают у себя в домах.

36* Zahn J. Specula physico-mathematico-historica notabilium ас mirabilium sciendorum… Norimbergae, 1696. T. Il, p. 235. Цан повторяет то, что сказано у Скалигера.

37* Voyages historiques de l'Europe. Paris, 1698. Vol. 7, p. 21.

38* «Самый прославленный зоофит […] – род дыни, именуемый Agnus Scythicus amp; Boramatz. Говорят, что подобен он ягненку и проч. Произрастает он в окрестностях Самары и, возможно, есть не что иное, как гриб» (Lemery. Dictionnaire ou Traite universel des drogues simples. 2e ed. Paris, 1714, p. 922). В первом издании (1698) статьи «Зоофит» не было.

39* Buchet P.-F. Abrege de l'histoire de czar Peter Alexiewitz… Paris, 1717, p. 144-145.

40* Компиляция, открывающая переиздание книги Перри «Нынешнее состояние Великой России, или Московии»; см.: Histoire abregee de Moscovie // Репу J. Etat present de la Grande Russie ou Moscovie. Paris, 1718, p. 7. О зоофите здесь рассказывается со ссылкой на. Олеария.

41* Labat J.-B. Nouveau voyage aux isles de l'Amerique… Paris, 1722. T. 6, p. 289-290.

42* La Mottray, A. de. Voyages… La Haye, 1732, p. 246-247; сведения о «боранце» сообщены со ссылкой на Лемери.

43* Le Brun P. Histoire critique des pratiques superstitueuses. 2e ed. Paris, 1732. T. 1, p. 112~115. Лебрен опровергает сказку о боранце, кратко излагая статью Брейна.

44* Линней, подобно Слоуну, считал, что «боромец», или «agnus scythicus» – подделка, составленная из корней американского папоротника (Systela Naturae per Regna tria naturae, secundum classes, genera, species… Halae Magdeburgicae Typis et sumtibus… 1735. t l,p. 28).

45* Schober G. Memorabilia Russico-Asiatica // Muller G.F. Sammlung russischer Geschichte. Saint-Petersbourg, 1726. T. 7, p. 37. Доктор Шобер умер в 1739 году.

46* Lambert С.-F. Histoire generale, civile, naturelle, politique et religieuse de tous les peuples du monde… Paris, 1750. 15 vol. О «прославленном растении, боранцом именуемом.», см.: Т. /., р. 85.

47* См. : Mazauric S. Les zoophytes et la question de la vegetalite aux debuts de l'arge moderne // Le Vegetal. Presses Universitaires de Rouen, 1999, p. 25.

48* Сказания современников о Дмитрии Самозванце. СПб, 1832, с. 186, прим. 10 (комментарии Устрялова к русскому переводу Маржерета ).

49* Huizinga J. L Au tomne du Moyen Age. Paris: Saverne, 1958, p. 173; цит. no: Kappler C. Monstres, demons et merveilles а la. fin du Moyen Age. Paris, 1980, p. 135.

50* Керенский Г. Древнерусские отреченные верования // Журнал министерства народного просвещения, 1874, март, с. 68; цит. по : Замысловский Е. Барон Сигизмунд Герберштейн // Древняя и новая Россия, 1875, № 12, с. 332); Orgelbranda S. Encyklopedia Powszechna. Varsovie, 1898. T. 2, p. 120 (статья «Baranek»).

51* Mandeville's Travels. Text and translations by Malcolm Letts. London, 1953. T. 2, p. 374. Мандевил умер в Льеже в 1371 году. Сочинение его было опубликовано в Лионе в 1480. На гравюре, сопровождающей аугсбургское издание ( 1481 ), изображены четыре ягненка, растущие на дереве.

52* Les Voyages en Asie au XlVe siecle du bienheureux frere Odoric de Porclenone, religieux de Saint-Franзois. Introduction et notes par Henri Cordier. Paris, 1891, p. 428. Дейзинг считал, что именно к « Одорику из Удино» восходят рассказы Личети и Скалигера.

53* Ibid, р. 425-426.

54* Gubernatis A. de. Mythologie des plantes. Florence, 1878-1882. T. 1, p. 30-31; цит. no: Cordier H. Op. cit., p. 430-431.

55* BaltrusaitisJ. Le Moyen Age fantastique. Paris, 1981, p. 115-116.

56* Laufer В. The story of the Pinna and the Sy rian Lamb // Journal of Americain Folklore. 1915. T. XXVIII (108), p. 115; цит. по фр. переводу: Le Quellec /.-/. Op. cit., p. 11-12.

57* Цит. no: Chavannes E. T'oung-Pao. Paris, 1907, p. 183.

58* Les Voyages en Asie au XIVe siecle du bienheureux frere Odoric de Pordenone… p. 431~432.

59* Laufer В. Op. cit., p. 115-117.

60* Du Bartas. Premiиre semaine. Op. cit., p. 326, note 88.

61* Lee H. The Vegetable Lamb ofTartary, a Curious Fable of the Cotton Plant. London, 1888, p. 7; Exell A.W. Op. cit., p. 195.

62* Ceard J. La nature et les prodiges. Г insolite au XVIe siecle. 2e ed. Geneve, 1996.

63* Talmud de Jerusalem. Traduction de Monse Schwab. Paris, 1969. T. 2, p. 306.

64* Exell A.W. Op. cit., p. 199.

65* По мнению Ли, источником предания о растительном барашке послужили рассказы путешественников о хлопке. Это утверждение было совершенно справедливо оспорено Ж.-Л. Ле Келлеком (Le QuellecJ.-L. Op. cit., p. 10-11).

66* Mazauric S. Op. cit., p. 18, 22-25. Выражение «баснословные зоофиты» принадлежит С.Мазорику.

67* Munster S. De la Cosmographie universelle. S.I., 1568, p. 1016.

68* Laufer В. Op. cit., p. 119-120 ; см. также: Le Quellec J.-L. Op. cit., p. 12-13.

69* Le Quellec J.-L. Op. cit, p. 13.

70* Bacque -Grammont J.-L. Earbre anthropogene du waqwaq, les femmes-fruits et autres zoophytes. Recherches sur un mythe а large diffusion dans le temps et dans l'espace (a paraоtre). Приношу сердечную благодарность г-ну Баке-Граммону, позволившему мне ознакомиться с его чрезвычайно богатой, фактами и мыслями работой.

71* Ceard J. Op. cit., p. 238-239.

72* Museum Britannicum, being an exhibition of a great variety of antiquities and natural curiosities…, by fohn and Andrew van Rysmdyk. London, 1778, p. 38.

73* Цит. no : Exell A.W. Op. cit., p. 200.

74* В первом издании, тексту поэмы предшествовала гравюра, изображающая трех ягнят, один из которых, средний, помещается наверху высокого стебля.

75* Французский перевод цит. по: Avalon /. Op. cit., p. 28; Le Quellec J.-L. Op. cit., p. 8.

76* Tryon A. The vegetable Lamb ofTartary // Missouri Botanical Garden Bulletin. 1955. T. 43, p. 25-28.

77* Vickery R. A Dictionary of Plant-Lore. Oxford University Press, 1995.

78* Керенский Г. Указ. соч., с. 68; цит. по: Замысловский Е. Указ. соч., с. 332; сам Замысловский (с. 331) называет историю баранца выдумкой.

79* Ceard J. Op. cit., p. 60.

80* Ibid, p. 485.

ВОЙНА И МИР

Жан-Шарль Ланглуа и русская кампания

Франсуа Робишон

Жан-Шарль Ланглуа, родившийся в 1789 году в одном из селений Нормандии, в 1806 году выбирает военную карьеру и поступает в Высшую Политехническую школу. В следующем году он заканчивает ее в чине младшего лейтенанта и в 1807-1815 годах участвует в восьми военных походах: Далматинском (1807-1808), Австрийском (1809), Иллирийском (1810), Испанском (Каталонском, 1811, 1812, 1813), Французском (Лионском, Маконском, 1814) и Бельгийском (Брабантском, 1815). После возвращения во Францию Людовика XVIII Ланглуа поселяется в Бурже, где он начинает учиться живописи. Вернувшись в Париж в 1817 году, он посещает мастерские Жерико и Ораса Берне. Ланглуа позирует Жерико как натурщик, а Берне изображает его на небольшой картине, написанной в 1821 году в числе завсегдатаев своей мастерской.

Несмотря на то, что Ланглуа с 1819 года благодаря своим многочисленным покровителям, в частности маршалу Гувьону Сен-Сиру, вновь продолжает свою весьма успешную военную карьеру, он не отказывается от живописи, тем более, что его обязанности адъютанта оставляют немало свободного времени. «Седиманская битва», первая картина художника, выставленная на Салоне в 1822 году, очевидно, была навеяна творчеством барона Гро – мастера, которым Ланглуа восхищался всю жизнь.

На следующем Салоне Ланглуа показал картину «Взятие большого редута под Москвой», воссоздающую одно из событий русского похода. Этот сюжет, как и все, что напоминало о Революции и Империи, вызвал недовольство ультрароялистских кругов, и полотно художника вместе с работой барона Лежена на ту же тему едва не сняли с выставки. На Салоне 1827 года Ланглуа выставил картину «Переход через Березину», вероятно, написанную по заказу. Таким образом, художник запечатлел два значительных военных эпизода этой кампании: сражение под Москвой, фигурирующее в летописях Империи как великая победа, и разгром при переправе через Березину. Эти картины, созданные в традициях батальной живописи, писались на основе свидетельств, рассказов и рисунков офицеров, хранившихся в Военном архиве. Тем не менее, подобные сюжеты крайне редко встречаются на художественных выставках эпохи Реставрации.

После этих знаменательных дебютов Ланглуа увлекается панорамами, разрабатывая иллюзионистические эффекты этого вида искусства. В 1831 году художник демонстрирует «Панораму Наваринского сражения», а в 1833 году – «Панораму взятия Алжира», битвы, в которой он принимал участие в 1830 году

1. Переход через Березину

Гравюра Пьера Адама. 1829 С картины Жана-Шарля Ланглуа, выставленной в Салоне 1827 года

2. Смоленское сражение в ночь на 17 августа 1812 года. 1838

По заказу Исторического музея Версаля Экспонировалась в Салоне 1839 года

Панорама сражения под Москвой

Между тем, начиная с 1832 года Ланглуа обращается к другим темам, напоминающим о днях его славной юности, тем более что Июльская монархия относится к воспоминаниям эпохи Империи без неприязни. После создания панорамы взятия Алжира художнику снова улыбается удача. В ноябре 1833 года Ланглуа направляют в Санкт-Петербург как военного атташе при посольстве, возглавляемом маршалом Мезоном. Этот военачальник, ранее занимавший такой нее пост в Вене, принимал участие в походе 1812 года. В России Ланглуа встречает чрезвычайно благосклонный прием со стороны императора Николая, который осыпает художника милостями и даже собирается принять его к себе на службу в качестве адъютанта. Ланглуа написал несколько портретов придворных сановников. В своем завещании он упоминает о бриллиантах и драгоценных камнях, пожалованных ему императором Николаем и великой княгиней Кленой, а также о персидском кинжале, приобретенном для него великим князем Михаилом, и коллекции миниатюрных моделей русских орудий.

Полезные связи, а также большое количество свободного времени, несомненно, благоприятствовали успешной работе художника, который даже не значился в штатном расписании посольства. «Он провел целый год в России, изучая место сражения под Москвой, позиции наших и вражеских войск, здешний ландшафт, землю и небо», – сообщает французская газета «LArtiste» 19 июля 1835 года, в день открытия панорамы московского сражения. Кроме того, перед возвращением в Париж в конце 1834 года Ланглуа задумал панораму пожара в Москве и, вероятно, панораму битвы при Эйлау. Маршал Мезон был отозван королем в апреле 1835 года, чтобы возглавить военное ведомство. Ланглуа числится среди персонала штаба нового министра. Благодаря его непосредственной близости к власть имущим панорама сражения под Москвой удостаивается официального визита Луи-Филиппа. Газета «Journal des Artistes» сообщила 1 ноября 1835 года, что «король, королева, король и королева Бельгии, а также все члены королевской семьи недавно посетили панораму сражения под Москвой и засвидетельствовали г-ну Ланглуа свое удовлетворение по поводу этого масштабного великолепного зрелища». Впоследствии король закажет художнику несколько картин для Исторического музея Версальского дворца. Панорама экспонировалась в течение трех с половиной лет и принесла значительную прибыль.

Зритель панорамы находился в единственной уцелевшей после пожара в селе Семеновском избе, откуда он обозревал все поле битвы за Москву (7 сентября 1812 года): «Пехота, кавалерия, артиллерия противников, смешавшись, являют собой ужасное зрелище: эта бесформенная масса состоит из людей, сражающихся в рукопашной с яростью обреченных. Панорама воссоздает решающий миг, миг, когда победа, которая пока представляется проблематичной, вскоре будет одержана французами благодаря императору». Обозреватель газеты «Corsaire» заметил (25 июля 1835): «С этой соломенной крыши, на которой располагается зритель, открывается вид на поле брани, и человек практически чувствует запах гари! Ах, что за сражение!» После закрытия выставки Ланглуа пытался спасти свое детище от уничтожения и искал поддержку среди военных, но его усилия были тщетны.

Благодаря этому успеху Ланглуа получает несколько заказов на картины, три из которых должны были запечатлеть для нового, еще только создававшегося Исторического музея в Версале сцены русского похода.

«Сражение под Москвой, 7 сентября 1812 года» (заказ 1836 года, Салон 1838 года) из-за своих размеров и композиции представляется фрагментом панорамы. На переднем плане слева изображены два французских пехотинца, справа – русская пушка, что символизировало эту битву, в ходе которой французская армия брала штурмом русские редуты. Будучи офицером, не раз принимавшим участие в военных действиях, Ланглуа воочию показывает ожесточенность рукопашной схватки, и лишь обозначает вдали силуэт маршала Нея.

В картине «Смоленское сражение, ночь 17 августа 1912 года» (заказ 1838 года, Салон 1839 года), где пейзажу отводится важная роль, на сцене появляется сам император. На фоне великолепной панорамы Смоленска изображены фигуры Наполеона и Мюрата, группа людей, собравшихся вокруг них, а также жанровая сцена справа, привносящая в картину патетическую ноту. Собственно бой обозначен лишь изображением артиллерийской батареи в центре полотна.

«Полоцкое сражение, 18 августа 1812 года» (заказ 1836 года, Салон 1843 года) – в некотором роде дань уважения художника двум своим самым влиятельным покровителям. Прибегая к излюбленной перспективной композиции, Ланглуа изображает генерала Гувьона Сен-Сира на копе и генерала Мезона, скачущего впереди него со шпагой наперевес; они появляются на поле брани там, где терпит поражение русская кавалерия.

Работая над этими заказами, как и над другими картинами, Ланглуа одновременно создает новую панораму которая заменит панораму сражения под Москвой.

Панорама пожара в Москве

В октябре 1838 года Ланглуа получил от городских властей Парижа концессию на участок земли на Ели- сейских полях и построил на нем ротонду по проекту архитектора Жака-Игнаса Хитторфа (1792-1867). Елисейские поля находились тогда в процессе реконструкции: «Планы благоустройства Елисейских полей, которые парижская администрация вынашивала на протяжении долгих лет и получившие после 1830 года новый импульс благодаря г-ну графу де Рамбюто, навели Ланглуа на мысль возвести на этом прекрасном проспекте ротонду для показа панорам» (Хитторф). Строительство началось в октябре 1838 года под руководством Хитторфа. Новое сооружение открылось 26 мая 1839 года панорамой «Пожар в Москве». Выставку удостоил визитом сам король в сопровождении членов королевской семьи, министра Обороны, префекта департамента Сены, префекта полиции, что придало открытию официальный характер. Панорама закрылась в ноябре 1842 года.

«Эта панорама являла собой величественное зрелище древней столицы России в момент ее гибели. Зритель, стоявший на одной из башен Кремля, видел, как языки пламени подступают к нему со всех сторон, как горят дома, рушатся здания, а жители города и солдаты спасаются бегством – повсюду разыгрывались страшные сцены, в то время как император, покинувший дворец, указывал своим гвардейцам путь, по которому они должны были следовать» (Ж.Пине).

3. Эскиз (макет) панорамы сражения под Москвой. 1835 Шесть панно, составляющих единое целое, 73 х 697, с подписью Ш.Ланглуа, одно из которых датировано 1838 годом. Вышеупомянутые панно – эскизы к будущей панораме, впоследствии переработанные, в частности, для выставки 1839 года Музей Армии, Париж (хранится в музее Версаля ) Фото: музей Армии

«Зритель, находящийся в центре села Семеновского, сожженного русскими, является свидетелем генерального сражения и следит за. всеми его перипетиями, обозревая перспективу. Я вижу перед собой, в то время как колокольни отдаленного села Бородино располагаются справа, одиноку ю фигуру императора, стоящего впереди членов своего штаба на невысоком холме на краю Агницкого оврага. Оупсюда он окидывает своим орлиным взором поле брани и руководит всеми боевыми действиями. Позади него до самой кромки горизонта тянутся ряды старой и молодой гвардии – великолепный резерв, в тот день не участвовавший в сражении, уступивший пехоте лавры, грядущей победы. Справа и слева от императора все другие воинские части решительно наступают на неприятеля. Со стороны Утицы я вижу корпус герцога д Абрантеса, части генерала Понятовского, короля Неаполитанского и маршала Нея. Я угадываю путь, проделанный ими за утро, когда они гнали и теснили отступающего противника, и замечаю вдали маршала Нея, уже обходящего русских с левого фланга. Со стороны Бородино движется армейский корпус генерала Груши с великолепными дивизиями под командованием Брусье, Моран.а, Клапареда, Жерара, Латур-Мобура и Коленкура; он отбрасывает русских солдат за пределы села Семеновское. И, самое главное, я вижу там прославленный редут, столь доблестно взятый генералом Коленкуром – командиром пятого полка кирасиров (этот подвиг стоил ему жизни), а также сотни артиллерийских орудий, обстреливавших русские войска два часа кряду и решивших исход сражения. На заднем плане русская армия обороняется с бесподобным мужеством. Ее отважная кавалерия, предпринимает тщетные попытки вклиниться в каре пехоты. Поблизости, там., где русские кирасиры прорвали огневые позиции французов, завязалась страшная рукопашная, схватка, но пехота, приходит на помощь, и атака отбита.; всего лишь через час русские, продолжающие сражаться лишь для. того, чтобы расчистить себе путь отступления, покинут поле брани, на котором они оставят, пятьдесят тысяч своих соратников». (Journal, des Artistes, 1835, 30 августа)

Примерно через год после открытия выставки она продолжала пользоваться неизменным успехом: «Благодаря устойчивой чудесной погоде приток зевак и любителей искусства в Панораму не ослабевает. Картина пожара в Москве вызывает все большее одобрение знатоков; нескольких месяцев оказалось достаточно, чтобы привести в соответствие части этого гигантского полотна; иллюзия присутствия была настолько убедительна, что, поистине, добиться большего было бы невозможно» (Le Moniteur Universel, 1840, 12 марта).

Поправки, о которых идет речь, были сделаны в течение зимы, и, возможно, объясняются тем, что создание панорамы было делом рук большого количества художников и последующая гармонизация произведения была необходима. По-видимому, картина создавалась довольно поспешно, что и отмечает один из обозревателей: «Прежде всего эта работа похожа на панораму лишь благодаря своей круговой конструкции, однако иллюзии перспективы практически нет; зритель ни на миг не забывает, что он видит полотно – это лишь эскиз к Панораме» (Journal de Paris, 1839, 4 июня).

Так или иначе популярность этой панорамы во многом была связана с оживлением интереса к наполеоновской эпохе: «Позавчера большая толпа зевак заполнила подступы к национальной Панораме; дело было в том, что там проводилась встреча нескольких иностранных генералов и ряда сановников Империи. Было любопытно, но вместе с тем грустно смотреть на то, какие чувства испытывают старые солдаты перед лицом этой великой и ужасной страницы нашей военной истории, воссозданной господином Ланглуа с убедительной достоверностью. Следует также добавить, что с некоторых пор все, что было связано с империей, стало предметом подлинного культа и всеобщего восхищения, быть может, несколько запоздалого, но тем не менее еще более искреннего и прочувствованного, чем прежде» (Le Moniteur Universel, 1840, 29 июля).

Все комментаторы отмечали, что в центре композиции находился Наполеон: «Господин Шарль Ланглуа поместил зрителя на одной из кремлевских башен. Все взоры, в первую очередь, устремляются к многочисленным внушительным постройкам, сосредоточенным в стенах этой крепости. Старый и новый дворцы, ярко освещенные солнцем, восхитительно выделяются на фоне моря огня, объявшего небо и землю. Перед этими мощными стенами возвышается император Наполеон в седле со свитой своих гвардейцев и членов штаба» (Le Moniteur LTniversel, 1839, 28 мая).

Из всей истории наполеоновских войн пожар в Москве особенно сильно поразил воображение французов масштабом катастрофы и ее символическим значением. Несколькими годами позже Виктор Гюго напишет в сборнике «Возмездие» (1853):

Впервые голову орел понурил медный. Рок! Император брел и грезил наяву Покинув позади горящую Москву.

Перевод Г.Шенгели

4. Сражение под Москвой 7 сентября 1812 года. 1836

По заказу Исторического музея Версаля Экспонировалась на Салоне 1838 года

Полоцкое сражение 18 августа 1812 года. 1836

По заказу Исторического музея Версаля Экспонировалась на Салоне 1843 года

Это не только мнение Гюго, оно встречается и в комментариях журналистов по случаю открытия панорамы:

«Русские преподали нам в Москве страшный урок национального самосознания, в котором мы, ослепленные громкой и бессмысленной славой, блистательными, но губительными победами, так нуждались. Поэтому мы призываем всех посетить панораму московского сражения и воздать должное замыслу художника» (Journal de Paris, 1839, 4 июня).

Можно только удивляться тому, насколько французы были заворожены картиной русской кампании, обернувшейся для Наполеона военным и политическим крахом, и какую ностальгию она вызывала у ветеранов Великой армии. Ланглуа рассказывает о посещении московской панорамы бароном Ларреем, «проливающим слезы при воспоминании о выдающихся личностях этой грандиозной и удивительной эпохи».

Ланглуа был далек от того, чтобы выносить прошлому суровый приговор, как это сделал Адольф Тьер в своей «Истории Консульства и Империи». Художник вносит свою лепту в поддержание культа Наполеона, который достигнет апогея в 1840 году, когда прах императора будет возвращен во Францию.

Перевод с французского Нонны Паниной Перевод авторизирован

Произведения Шарля Ланглуа на тему Русской кампании на выставках Салонов

Салон 1824 года

1020 – Взятие большого редута под Москвой в 1812 году.

Генерал Коленкур, только что принявший командование вторым кавалерийским полком, получил приказ овладеть этим редутом. Генерал во главе кирасиров дивизии Ватъе атакует русскую пехоту, занявшую боевую позицию на левом фланге редута, подавляет ее сопротивление, вступает на редут с тыльной стороны и предает мечу всех его защитников. Смертельно раненный генерал Коленкур не успел вкусить плоды этой блистательной победы.

Салон 1827 года

629 – Переход через Березину

Эта картина принадлежит, г-ну полковнику артиллерии, маркизу де Шамбрею.

630 – Взятие большого редута под Москвой

Салон 1838 года

1051 – Полоцкое сражение (18 августа 1812 года)

17 августа 1812 года войска, под командованием маршала Удино продолжали отступать; часть армии уже перешла в Полоцке через реку Двину, когда генерал Витгенштейн, видя боевой пыл. своих солдат, повел их в наступление на наши части. Эта атака, встретила решительный отпор, и русские были, отброшены назад по всей линии фронта, после того как они пять-шестъ раз брали село Спасское, и уходили из него. Маршал Удино, тяжело раненный в самом начале этой операции, передал командование генералу Гувьону Сен-Сиру. Этот генерал понимал, важное значение Полоцка, и. необходимость как можно скорее возобновить наступление; он. распорядился атаковать противника. 18-го числа, от четырех до пяти часов вечера – из-за чрезмерной усталости наши солдаты не смогли бы выдержать бой длительностью два-три часа.

Кавалерия, форсировавшая. Двину, получила, приказ отойти назад, тщательно скрывая свое передвижение; к пяти часам все части и артиллерия были готовы перейти в наступление на неприятеля, не подозревавшего о наших приготовлениях. Ровно в пять вся артиллерия открывает огонь, и подразделения пехоты под ее прикрытием, начинают атаку на левый фланг и центр противника; дивизия под командованием Вреда обходит село Спасское справа; дивизия генерала Деруа проходит через это село и, наконец, дивизия Леграна, и часть дивизии Вердье поворачивают в левую сторону, направляясь на Присме- ницкую ферму, где находился, штаб вражеской армии- Русские, не ожидавшие наступления, хватаются за оружие и бросаются навстречу французской армии, но вскоре их передовые ряды не выдерживают численного превосходства противника. и отступают; им на смену приходят войска второго эшелона. и резерв; в течение нескольких минут продолжается всеобщая рукопашная схватка; в селе Спасском практически на глазах главнокомандующего тяжело ранен генерал Деруа и убит один полковник. Генерал Мезон, чья лошадь была убита и сабля, сломана, ненадолго оказывается во власти неприятеля; сам главнокомандующий, направлявшийся на левый фланг своей армии, ранен и контужен выстрелом, вражеского кавалериста; несмотря на эти неприятности, наша победа была окончательной и бесповоротной.

(Из сводок Великой армии и официальных донесений)

1052 – Сражение под Москвой (7 сентября 1812 года)

7 сентября 1812 года русская армия занимала очень выгодные позиции, защищенные мощными редутами. Три из них прикрывали ее левое крыло; перед главными, силами находилась батарея с бастионом; наконец, две другие батареи, размещавшиеся на. высотах в Горках, обеспечивали, подобно Бородино, охранение позициям правого фланга. Все эти редуты были оснащены позиционными орудиями.

В шесть часов утра, началась атака на редут, прикрывавший крайний левый фланг русской, армии. 57-й полк дивизии Ком.па- на и 108-й полк дивизии Дессе поочередно овладевали укреплением и отступали под натиском превосходящих сил противника и чудовищным шквалом, огня. И тут маршал Ней, видя, что первый редут по-прежнему находится во власти неприятеля, устремился к нему с дивизией Ледрю Дезессара; примкнувшая к ней дивизия Компана также приняла участие в ш турме; таким образом, 57-й полк дивизии Компана и 24-й полк дивизии Ледрю ворвались на редут одновремен но и окончательно овладели им после долгого, невероятно тяжелого боя, то и дело возобновлявшегося, из-за того, что князь Багратион неоднократно посылал на. помощь своим солдатам запасные части. Во время этой ожесточенной схватки был убит генерал Марион из дивизии. Ледрю Дезессара; сражение разворачивалось на всех рубежах, и дивизия Разу под командованием маршала. Нея после многочисленных попыток овладела вторым редутом.

По сигналу, исходившему с нашего правого фланга, 106-й полк дивизии Делъзонса атакует и берет Бородино; возглавлявший его генерал. Плозонн, падает замертво, сраженный выстрелом.; после этого полк, лишившийся своего командира, начинает преследовать неприятеля, форсирует реку Колочь и приближается к грозным батареям, расположенным в Горках. 106-й полк, не выдержавший шквала огня с редутов, натиска трех полков и кавалерии, атакующих его справа, и слева, беспорядочно отступает на. мосты, через Колочь и вновь переходит реку под прикрытием 92-го полка; тем не менее он продолжает удерживать село Горки, которое генерал Плозонн приказал не сдавать. Между тем еще более дерзкая, если, такое вообще возможно, атака была предпринята 30-м полком, дивизии Морана на большой редут с бастионом. Этот полк во главе с генералом Бонами штурмует укрепление под градом картечи 80 артиллерийских орудий, овладевает им и разбивает оборонявшую его дивизию Паскевича. И тут. русские военачальники собирают находящиеся в их распоряжении части, рассредоточивают их во всех направлениях и окружают 30-й полк, лишившийся из-за. гибели, генерала Монбрена необходимого подкрепления. Этот отважный полк под натиском, превосходящих сил отступает к своей дивизии, оставив генерала Бонами, пронзенного 21 штыковыми ударами, во власти русских, в свою очередь потерявших генерала Кутайсова; наступление противника было немедленно подавлено силами генерала Жерара, на- чавшего атаку и. сосредоточившего свои войска на правом фланге впереди дивизии Морана.

Между тем император, убедившись, что в результате своего передвижения маршал Ней был отрезан от войск вице-короля, посылает короля. Неаполитанского и части Нансути и Латур-Мобу- ра отвоевать этот промежуток, уже занятый русской пехотой и артиллерией. Латур-Мобур форсирует Семеновский, овраг, сокрушает русскую артиллерию и овладевает позицией под горящей деревней.. Разрыв между его частями и дивизией Разу молниеносно ликвидирован, кирасирами Сен-Жермена и дивизией. Брюйера, С этого момента исход сражения был предрешен.. (Фрагменты книги полковника Бутурлина, о русском, походе, выдержки из сводок Великой армии и официальных донесений)

Салон 1839 года

1207 – Смоленское сражение (17 августа 1812 года)

1208 – Панорама сражения под Москвой

Салон 1841 года

1175 – Сражение под Красным (18 ноября 1812 года)

Задержавшийся в Смоленске из-за казачьих налетов арьергад под командованием, маршала Нея подходит к селу Красному лишь 18 ноября. Высоты, расположенные по берегам реки Лосмины, заняты значительными силами; их принимают за. французскую армию, но артиллерийские залпы, вскоре встречающие наши передовые части,, свидетельству ют о неотвратимой угрозе. Маршал Ней тотчас же приходит на помощь и приказывает генералу Ри- ка.ру немедленно перейти в наступление; 48-й, 33-й пехотный и 15-й полк легкой, кавалерии строятся в колонны, форсируют Лос- мину и с невероятной дерзостью обрушиваются на неприятеля; артиллерия грохочет, низвергая на. наши колонны град картечи. Полковник Пеле, командующий 48-м. полком., убит тремя картечными выстрелами, а генералы Рикар, Барбанегр и Дюфур, возглаю- щие 33-й пехотный и 15-й полк легкой кавалерии, тяжело ранены. Этот страшный ожесточенный бой, неоднократно возобновлявшийся, несмотря на неизмеримое численное превосходство противника, продолжается, до самой, ночи. Затем, маршал Ней направляется к берегу Борисфена, переходит через реку по льду, подавляет всякое сопротивление на своем, пути и встречается с императором в Орше.

(Фрагменты мемуаров и выдержки из военных донесений данного периода)

Салон 1843 года

705 – Полоцкое сражение (18 августа 1812 года)

Русский генерал Витгенштейн, получив в качестве подкрепления 17 000 солдат и части 21-й Финляндской дивизии, начинает, наступление на Полоцк на обоих берегах Двины; первая атака на левом берегу была, решительной, и кровопролитной; бойня, продолжавшаяся с у тра на, всех рубежах французской армии, прекратилась у городских стен только ночью.

Когда, в 18-м полку стало известно, что другой русский, полк под командованием генерала Штенгейля грозит отрезать французам, путь отступления, маршал, Гувьон Сен-Сир прежде всего выслал, навстречу неприятелю несколько полков, а затем отдал приказ перейти через Двину с наступлением тем ноты. В тот, момент, когда отводили артиллерию с передовых оборонительных сооружений, несколько солдат нечаянно устроили пожар в лагере дивизии Леграна, и огонь моментально распространился по всей линии расположения войск. Неприятель тотчас же ответил на это градом снарядов изо всех своих батарей, поджег город и после обстрела перешел в наступление. Было светло как днем..

Тем не менее, несмотря на постоянные атаки и переполох, неизменно сопутствующий пожару, наши войска проявили, небывалое мужество; в то время как последние части еще переходили и разбирали мосты через Двину, передовые отряды уже встретились с армией генерала, Штенгейля и, нанеся, ей огромный урон убитыми и ранеными, вдобавок взяли в плен, 12 000-15 000 русских солдат. Маршал Гувьон Сен-Сир, раненный в ходе этой блестящей операции, поименно отмечает, в своем рапорте командующих артиллерией генералов Леграна, Мерля, Обри и барона Лорансэ, командующего инженерными, войсками Дода, заместителя командующего д 'Альбиньяка, а также генералов Амэ и Вреда.

(Отрывок из «Мемуаров маршала Гувьона Сен Сира»).,

Всемирная Выставка 1855 года

Картины, выставленные во Дворце Изящных искусств на проспекте Монтеня 15 мая, 1855 года:

3483 – Взятие Смоленска и пожар в городе ( 18 августа 1812 года)

3484 – Сражение под Москвой (7 ноября 1812 года); Взятие большого редута (Салон 1824 года)

Избранная библиография, посвященная Ланглуа

Bourseul. Ch. Biographie du colonel Langlois, fondateur et auteur des panoramas militaires. Paris, 1874.

Pinet G. Le colonel Langlois, peintre des panoramas militaires // Carnet de la Sabretache, 1910, octobre, № 214. Druene В. Le colonel Langlois // Revue historique des armees, 1954, №2.

Robichon Fr. Les panoramas en France au XIX siecle. These du III cycle. Paris, 1982.

Robichon Fr. Langlois, soldat, peintre et panoramiste // Uniformes, 1983, janvier, №71.

Robichon Fr. et Rouille A. Jean-Charles Langlois, la photographie, la peinture, la guerre. Correspondance inedite de Crimee (1855-1856). Nоmes, 1992.

Robichon Fr. Die Illusion eines Jahrhund?rts – Panoramen in Frank- reich // Sehsucht. Das Panorama aпs Massenunterhaltung des 19.Jahrhunderts. Ausstel.ling katalog. Bonn, 28.5-10.10.1993. Vidal Ph. J. Langlois // Dictionnaire du Second Empire. Sous la direction de Jean Tulard. Paris, 1995.

Robichon Fr. Article «Panorama» // Dictionnaire du XIX siecle. Publications Universitaires de France (PUF), 1997.

Vidal Ph. J. Le colonel Langlois, peintre de bataille // Revue de l'Institut Napoleon, 1997, № 175/2.

Le colonel Langlois, photographe normand et le panorama de la bataille de Solferino. Catalogue d'exposition, 19.10-9.12.2000. EArdi et les Archives departementales du Calvados.

Библиография, посвященная панораме сражения под Москвой (1812)

Panorama de la bataille de la Moscowa par M. Ch. Langlois. Paris, [s. cl] – plan.

Lettre de Langlois au baron Latrey // Carnet de la Sabretache. Vol. 11. 1912] p. 507-512.

Humbert J.-M. Le colonel Langlois et le panorama, de la, bataille de Moskowa // Revue de la Societe des amis du musee de Г Armee. 1990, juin, № 99.

Un peintre de l'epopee napoleonienne: Le colonel Langlois. Catalogue d'exposition. Bibliotheque, Marmottan Boulogne-Billancourt. 2000.

Библиография, посвященная панораме пожара в Москве (1812)

Panorama national, des Champs-Elysee entre le Cours-la Reine et le grand Carre des Fкtes. Exposition de l'Incendie de, Moscou par M. Charles Langlois. [Paris, s.d.j.

Hitt.orffJ.J. Description de la rotonde des panoramas elevees dans les Champs-Elysees, precedee d'un aperзu historique. Paris, 1842. Рош Д. Этюды Ланглуа к панораме 1812 года,. СПб., 1912. Moscou reconstruite vue par un officier peintre. 1819-1830. Dessins et aquarelles de la collection du ministre de la, Defence. Service historique de l'armee de Terre. 1998.

Un, peintre de l'epopee napoleonienne: Le colonel Langlois. Catalogue d'exposition. Bibliotheque Marmottan Boulogne-Billancourt. 2000.

Эскизы к панораме пожара в Москве. 1839 Художественный музей, Казн.

6. Пожар в юго-западных кварталах с видом на Каменный мост. 76 х 132

7. Пожар в западных кварталах с видом на дом Пашкова. 76 х 140

8. Наполеон, покидающий Кремль. 76 х 133

9. Пожар в южных кварталах Москвы. 75 х 140 Панно относится к другой серии и не вполне сочетается с другими панно

Зритель находится на Борисовской башне, на юго-западной оконечности Кремлевской стены. «Во-первых, мы стоим на вершине самой высокой башни Кремля – крепости окружностью в одну милю. Крепостной вал, расположенный справа от меня, не написан, но изображение столь достоверно и гармонично, что не оставляет никаких сомнений в том, что я нахожусь по меньшей мере в тридцати метрах от другой башни со столь же изысканными и стройными очертаниями! Перед моими глазами – главный фрагмент панорамы: внутренний двор Кремля, не тронутый пожаром; армия во главе с императором собирается двинуться в путь; на переднем плане – двое разведчиков, далее следует группа Наполеона, в седле; император спокоен, но его лицо омрачено печалью; один из адъютантов предупреждает его об угрозе, котору ю представляют городские улицы, превратившиеся в море огня;

Наполеон отдает приказ к выступлению, и вскоре эта огромная армия, следующая, по дорогам Кремля, должна, вступить на центральную улицу, по одну сторону которой возвышается изящный восхитительный дворец Пашкова., построенный в итальянском стиле, дивные формы которого не пострадали от огня, в то время как на другой, стороне улицы рухнули несколько храмов; обломки, куполов и колоколен валяются, на. земле вперемешку с обломками частных особняков. (…)

Давайте посмотрим в другую сторону; (…) вокруг Кремля, струится река. Москва; единственный каменный мост – первый из построенных в России, каменных мостов – связывает оба. берега; на нем. собралась толпа; люди теснятся. толкаются и образуют давку; лошади, мужчины, женщины, дети пробиваются вперед и налетают друг н.а друга, как бешеные волны; ближе к зрителю – крестьяне, бегущие со своими стадами; бесчисленные группы, устремляются к лодкам, которые не выдерживают, тяжести людской массы и тонут, увлекая в пучину тысячи обреченных. На другом берегу реки Москвы моему взору предстает еще более ужасное зрелище: все здесь у ничтожено пожаром, за исключением великолепного здания, приюта, для подкидышей на восемь тысяч коек, построенного по приказу императрицы. Екатерины II. На этой жуткой картине война пытается отвоевать у разрушительной стихии новые жертвы.; вот французы и казаки, с шашками наголо бьются из-за скота, собираясь вывести его из города; в то время как они скрещивают клинки, горящие доски грозят рухнуть на их головы; вот какие-то злоумышленники поджигают исторические памятника; французы задерживают этих негодяев и расстреливают на месте».

(Journal des Artistes, 1839, 2 июня)

Франко-российский альянс во французской и русской живописи

Опыт каталога

Франсуа Робишон, Татьяна Моженок

«Франко-российский альянс изменил ход мировой Истории. Следствием энюго является нынешнее положение Франции, Германии и России. В данном контексте этот союз – ключевое событие XIX века».

Шарль Корбе, 1967

1. Теофиль Пуалъпо

Коронация императора Александра III. 1891 Панорама

Главные события

27 августа 1891 года обмен письмами, оговаривающими, что оба правительства будут действовать сообща в случае угрозы их безопасности.

13 августа 1892 года генерал де Буадефр подписывает с начальником русского Генерального штаба секретное военное соглашение.

27 декабря 1893 года царь окончательно одобряет этот договор. июнь 1895 года министр иностранных дел Габриэль Аното официально подтверждает существование соглашения, не раскрывая его содержания.

Хроника

1891 год

май-октябрь французская выставка в Москве. Царь посещает ее 30 мая. Демонстрация панорамы Т.Пуальпо «Коронация царя Александра III», призванной, по словам президента Карно, «вновь показать России, до какой степени у нас ее понимают».

Царь дарит торговому дому Бурдье письменный прибор из яшмы. Бурдье преподносит императрице пасхальное яйцо из серебра с эмалями с букетом анютиных глазок внутри. Букет выполнен из бриллиантов и розовой финифти.

23 июля прибытие в Кронштадт французской эскадры во главе с вице-адмиралом Жерве. 25 июля приезд царя.

28 октября – 5 ноября франко-русские торжества в Бресте, устроенные городскими властями по случаю прибытия в порт российских военных кораблей.

1893 год

13 октября прибытие в Тулон российской эскадры под командованием адмирала Авелана в составе броненосца «Император Николай», крейсеров «Память Азова», «Адмирал Нахимов», «Рында» и канонерской лодки «Терец». Торжественный прием и праздничные гулянья на протяжении нескольких дней. Госпожа Жюльетта Адам приезжает в Тулон, чтобы вручить адмиралу Авелану 2133 браслета-талисмана для жен матросов, брошки для супруг офицеров и бриллиантовые украшения для семьи адмирала. Генеральный Совет Вара преподносит адмиралу статую, а городские власти Безансона дарят ему золотые часы. Адмирал дарит городу Тулону серебряную статуэтку русского моряка па яшмовой подставке: моряк держит в руках гербовые щиты Кронштадта и Тулона. 17 октября прибытие российских моряков в Париж. Город Париж преподносит адмиралу серебряную модель статуи «Мир на грани войны» Кутана, 126 офицерам бронзовую копию скульптуры «Дума» Шапю и каждому из 2232 моряков альбом с видами Парижа. Адмирал дарит в ответ серебряную модель корабля с российским царским орлом на корме, покоящимся па четырех дельфинах.

24 октября посещение Версаля.

25 октября прибытие в Лион.

Город передает два шелковых платья для императрицы, вручает морякам восемь знамен и 2300 шелковых шейных платков, а также книгу с тиснением по шелку.

26 октября прибытие в Марсель.

27-28 октября отплытие русского флота из Тулона. Президент Карно приезжает проводить моряков. Французское Общество франко-русских предприятий дарит конную статую Петра Великого; город Орлеан преподносит статую Жанны дАрк, Бордо – вино…

1894 год

24 июня убийство президента Карно. Траурный венок, обещанный императором Николаем II во время посещения Пантеона в октябре 1896 года, возлагается на могилу президента Карно 4 ноября 1896 года; венок – метрового диаметра из позолоченного серебра с эмалями с изображением двух гербов. 1 ноября кончина царя Александра III. Власть переходит к Николаю II. 26 ноября бракосочетание Николая II с принцессой Алисой Гессен-Дармштадской.

1895 год

17 января избрание Феликса Фора президентом Французской республики.

июнь министр иностранных дел Габриэль Аното официально подтверждает существование Альянса. ноябрь прибытие в Гавр подарков Николая II Франции в память о празднествах 1893 года: гигантской яшмовой вазы (Парижу) и картин (Лиону, Марселю и Тулону). Санкт-Петербург присылает ценную шкатулку.

1896 год

26 мая коронация Николая II.

5 октября прибытие Николая II в Шербур. Его принимает президент Феликс Фор.

6 октября закладка в Париже первого камня моста Александра III.

7 октября Николай II приезжает поклониться двум символам французского патриотизма: монументу в честь Страсбурга на площади Согласия и статуе Жанны д'Арк.

8 октября посещение Николаем II Лувра и Севрского фарфорового завода. Поездка в Версаль.

9 октября военный парад в шалонском лагере, в котором принимают участие 100 тысяч солдат. Отбытие царской четы поездом. Русской императорской семье подарены: настольное украшение из севрского бисквита для императрицы; рождественский альбом, преподнесенный царю в память о празднествах 1896 года, с рисунками Клерена, Жервекса, Кутюрье и Жамбона (такой же альбом был вручен президенту Республики). Французская пресса дарит большую акварель Эдуарда Детайя.

1897 год

19 мая прибытие в город Шателлеро колокола, подаренного царем.

18 августа отплытие президента Феликса Фора в Россию из Дюнкерка на борту «Потюо».

23 августа прибытие президента Франции в Кронштадт.

24 августа обед во французском посольстве в Санкт-Петербурге. Меню оформлено Клереном и выполнено из слоновой кости Девамбезом. Дары от городских властей Санкт-Петербурга, Нижнего Новгорода (воспроизведение в золоте одной из почитаемых икон) и Москвы. Подарки от гильдии купцов: золотое блюдо с эмалями. В его декоре галльский петух и российский герб выполнены в традиционном русском орнаменте.

25 августа парад в Красном Селе.

26 августа во время торжественного обеда в Кронштадте Феликсом Фором и Николаем II произнесены тосты «за дружественные союзные державы». Николай II дарит Феликсу Фору вазу в византийском стиле из зеленого агата и письменный прибор из розового агата.

31 августа возвращение высокого гостя во Францию.

2. Луи Дюмулен Северная эскадра линейных кораблей в порту Кронштадта. 1893

Музеи Версаля

3. Теофиль Пуалъпо Посещение президентом Карно броненосца «.Николай I» на Тулонском рейде

Панорама

4. Поль Жобер Прибытие русской эскадры в Тулон 13 октября 1893

Холст, масло Музеи Версаля

5. Леон Кутюрье Французская эскадра, прибывшая из Шербура встречать царя, сопровождает и приветствует русские императорские яхты 5 октября 1896 года. 1899

Холст, масло Музеи Версаля

6. Эдуард Детай Смотр в Шалоне. 1898 Холст, масло

Музеи Версаля

1899 год

февраль избрание Эмиля Лубе президентом Франции.

1901 год

18 сентября прибытие русской императорской четы в Дюнкерк.

Президент Французской Республики встречает гостей на борту «Кассини». 21 сентября военный парад в Бетени (в окрестностях Реймса).

1902 год

14 мая отъезд Эмиля Лубе в Россию по личному приглашению Николая II; отплытие из Бреста на борту «Монкальма».

20 мая, прибытие в Кронштадт.

21~23 мая пребывание в Санкт-Петербурге.

23 мая возвращение Эмиля Лубе во Францию на борту «Монкальма».

28 мая, прибытие в Дюнкерк. Смотр Северной эскадры с борта сторожевого миноносца «Стремительный».

1913 год

17 января избрание Раймона Пуанкаре президентом Французской Республики.

1914 год

июль поездка президента Франции Раймона Пуанкаре в Россию.

7. Альфред Роллъ Памятное событие закладки первого камня моста Александра III. 1899

Холст, масло

8. Анри Жервекс Коронация Николая II Эскиз диорамы.

Музей Осэ, Париж

Картины, запечатлевшие события Франко-российского альянса, в парижских Салонах

Франко-российский альянс – последнее из явлений внешней политики Франции, события которого нашли столь подробное отражение в искусстве, что можно говорить о его собственной иконографии. Произведения создавались, главным, образом, в рамках государственных и городских заказов или закупок. Авторами картин были либо «официальные» художники, мастера больших исторических полотен: Эдуард Детай, Луи Беру, Ипполит Берто, Анри Жервекс и Альфред Ролль; либо штатные художники военно-морского ведомства. Во последнем, случае речь идет о живописцах, причисленных к Министерству военно-морского флота и специализировавшихся на подобных сюжетах. Это Луи Дюмулен, Поль Жобер, Эжен Дофен, Гастон Рулле, Эмиль Нуаро, Вильям, Джонсон и Эжен Шиго. Отдельно отметим, две панорамы на данную тему, выполненные известным, художником Теофилем Пуалъпо, ярым республиканцем, близким к правительственным кругам. Несмотря на сугубо официальную атмосферу, сопутствующую созданию этих картин, многие из них не только интересны с живописной точки зрения, но и отличаются неожиданным ракурсом взгляда художника на исторически, значимое событие. Так, Эдуард Детай запечатлел миг, когда правительственный кортеж направляется к вокзалу после шалонского парада. Альбер Даван, изображая смотр войск в Бетени, выбрал момент, когда императрица, выходит, из экипажа, возле которого ее встречают российский император и президент Французской Республики.

1893 год

Салон Национального Общества изящных искусств

Луи Дюмулен «Северная эскадра линейных кораблей в Кронштадте» (приобретена государством; Музеи. Версаля).

1894 год

Салон Общества французских художников

Ипполит Берто «Праздничный Париж. в 1893 году. Франция и Россия» (оформление для парадного зала; галерея Лобо Парижской ратуши).

Полен Бертран -13 октября, 1893 года. Прибытие русской эскадры в Тулон»

Эжен Шиго «Прибытие катера, адмирала. Авелана. в военный порт Тулона» (приобретена государством; Музей города Ажана).

Эмиль Дамерон «Посещение броненосца «Император Николай» в Тулоне. Октябрь 1893 года»

Поль Жобер «Прибытие русской эскадры в Тулон 13 октября 1893 года» (приобретена государством, Музеи Версаля).

Уильям Йохансон «Русская, эскадра, на пути во Францию»

Жан-Батист Олив « Отплытие русской эскадры, тулонский рейд»

Эмиль Нуаро «Тулонский рейд, октябрь 1893 года» Салон Национального Общества изящных искусств

Эжен Дофен «Русская, эскадра на рейде в Тулоне. Посещение президентом Франции броненосца "Император Николай I"» (приобретена государством; мэрия города Вилънев-сюр-Ло); «Русская эскадра на рейде в Тулоне. Посетители штурмуют «Адмирал Нахимов» и «Память Азова»

Луи Дюмулен «Франко-русские торжества» 1897 год Салон Общества французских художников

Луи Беру «Николай II у могилы Наполеона I в Доме инвалидов»

Ипполит Берто «Братание знамен. Париж, октябрь 1897 года»

Андре Бруйе «Прием Их Величеств Императора и Императрицы России во Французской Академии»

Луиджи Луар «Воспоминание о 7 октября 1896 года; панорама Ратушной площади. Франко-русские торжества»

Эмиль Майяр «Северная эскадра, сопровождает императорскую яхту по прибытии российского Императора и Императрицы во французские воды. Шербур, 5 октября 1896 года»

Робер Моле «Император Николай II и Императрица Александра Федоровна в Шербуре на смотре эскадры»

Леон Густав Раванн «В Шербуре. 5 октября 1896 года» ( «Полярная Звезда» с Их Величествами царем, Николаем II, царицей и великой княжной Ольгой на борту прибывает на шербурский рейд через западный вход в сопровождении «Штандарта» и Северной эскадры. Команда « Флегетона» семь раз, согласно уставу, кричит «ура».)

Анри Эдмон Рюдо «Прибытие Его Величества российского Императора во Францию; им ператорские яхты в сопровождении французской, эскадры»

Жорж Скотт «Поенный парад в Шалоне» Пьер Луи Вотье «Торжественное открытие моста Александра III»

Салон Национального Общества изящных искусств

Эжен Дофен Их Величества Император и Императрица, России с президентом Французской Республики отправляются на борт «Оша» после военно-морского парада (Шербур, 5 октября 1896 года)» «Полярная Звезда» и «Штандарт» отплывают в Шербур в сопровождении французской эскадры (5 октября 1896 года)»

Арвид Йохансон «5 октября 1896 года, французский эскорт» (приобретена Музеем города Сен-Бриек).

Салон Независимых

Шарль Морель «В Шалонском лагере, 9 октября 1896 года»

1898 год

Салон Общества французских художников

Эдуард Детай «Смотр в Шалоне» (государственный заказ; Музеи Версаля).

Николай Гриценко "Прибытие французской эскадры в Кронштадт 23 августа. 1897 года»; «Французская, эскадра. 23 августа 1897 года, 8 часов утра»

1899 год

Салон Национального Общества изящных искусств

Леон Кутюрье «Французская эскадра, прибывшая из Шербура встречать царя, сопровождает и приветствует русские императорские яхты 5 октября 1896 года» (государственный заказ; Музеи. Версаля).

Анри Жервекс «Портрет. Его Величества Им ператора Николая II»

Альфред Ролль «Памятное событие закладки первого камня моста Александра III»

1900 год

Всемирная выставка

Андре Бруйе «Прием Их Величеств Императора и Императрицы России во Французской Академии» (Салон Общества французских художников, 1897).

Эдуард Детай «Император, Императрица и президент Феликс Фор направляются на вокзал Бови после смотра в Шалоне» (Салон Общества французских художников, 1898).

Альфред Ролль Памятное событие закладки, первого камня моста Александра III» (Салон Национального Общества изящных искусств, 1899). 1902 год

Салон Общества французских художников

Эмиль Майяр «Кассини» и «Штандарт» производят смотр эскадры. Дюнкерк, 17 сентября 1901 года»

1905 год

Салон Общества французских художников

Альбер Даван «Парад в Бетени. 21 сентября. 1901 года» (государственный заказ; Музеи Версаля).

Другие произведения

Эжен Шиго «Отплытие президента Феликса Фора, в Россию. Август 1897 года» (картина находилась в мэрии Дюнкерка с 1901 года, погибла в 1940 году).

«Кассини» под флагом, г-на Эмиля Лубе выходит из порта Дюнкерка встречать российского императора 18 сентября 1901 года» (Подарена президенту Северным комитетом в 1904 году. Находилась в замке Бегюд де Мазенк. Нынешнее местонахождение неизвестно.)

Раймон Фурнье-Сарловез «Встреча на вокзале Его Величества Императора России Николая II сенатором и мэром Компьеня г-ном Шове, городскими и, областными властями 18 сентября 1901 года » (находится в ратуше Компьеня с 1907 года).

9. Николай Николаевич Гриценко (1856-1900) Российская эскадра в Тулоне. 1893

Холст, масло. 80 х 13 Центральный военно-морской музей, Санкт-Петербург

10. Лев Самойлович Бакст (1866-1924) Карнавал на парижских улицах по случаю прибытия российских моряков 5 октября 1893 года.

1900 Холст, масло. 296 х 190 Центральный военно-морской музей, Санкт-Петербург Фото Центрального военно-морского музея, Санкт-Петербург Картина была подарена великим, князем, Алексеем Александровичем в 1901 году

11. Алексей Петрович Боголюбов (1824-1896) Российская эскадра в Тулоне. 1893

Военный Клуб, Париж Фото Т.Моженок

Панорамы

Теофиль Пуальпо «Коронация царя Александра III» (картина экспонировалась на французской выставке в Москве в 1891 году, а затем в Париже и Лионе).

Теофиль Пуальпо «Посещение президентом Карно броненосца «Николай, I » на тулонском, рейде» (картина выставлялась в Париже в 1895 году, а затем в Нижнем Новгороде в 1896 году).

Диорамы

Анри Жервекс «Коронация, Николая 11 (картина, экспонировалась в Азиатском разделе Русского павильона на Всемирной выставке 1900 года,, а затем в Клубе сухопутных и военно-морских сил в Санкт-Петербурге). Салон Национального Общества изящных искусств, 1899

Этюд Успенского собора (эскиз) Салон Национального Общества изящных искусств ,1909 Эскиз коронации, Николая II (музей Орсэ) Ф.Р.

Картины русских художников, запечатлевшие события Франко-российского альянса

Возникновение альянса России и Франции расценивалось в Российской империи как чрезвычайно важное событие. Александр III, а впоследствии, Николай II заказывают, официальным художникам, картины для государственных учреждений и исторических музеев. На этих полотнах должны были быть запечатлены наиболее значительные эпизоды, многочисленных празднеств.

Так, Алексей Боголюбов 1* , известный художник, причисленный к Штабу военно-морского ведомства, отправляется в Тулон, чтобы запечатлеть прибытие туда, в 1893 году русской, эскадры. Он берет с собой двух учеников: Михаила Ткаченко 2* и Николая Гриценко 3* , откомандированных в парижскую мастерскую художника. Министерством, военно-морского флота в 1887 году. Произведения, написанные этими художниками, были вручены в ноябре 1895 года, в числе других подарков Николая II в память о торжествах 1893 года,, парижскому Военному Клубу, а также городам Тулону и Марселю.

В следующем, году французское правительство произвело Боголюбова в кавалеры ордена Почетного легиона, а Гриценко и Ткаченко наградило орденами Почетного легиона. В России картины, в память о торжествах, в частности полотна Леонида. Блинова, и Льва Бакста, будут переданы, императором, в музеи.

1891 год

Михаил Ткаченко «Французская эскадра в Кронштадте» (Центральный, военно-морской музей, Санкт-Петербург).

1893 год

Алексей Боголюбов «Российская, эскадра, в Тулоне». 1893 (Военный Клуб, Париж).

Художник запечатлел, четыре крейсера и канонерскую лодку из числа кораблей российского флота при входе на. тулонский рейд.

Алексей Боголюбов «Российская эскадра в Тулоне». 1893 (Дерево, масло. 27 х 18; Центральный военно-морской музей, Санкт-Петербург. )

Алексей Боголюбов «Тулон, 1/12 октября 1893 года». Эскиз. 1893 (Дерево, масло, 19 х 27; Художественный музей им. А.Н.Радищева, Саратов.)

Михаил Ткаченко «Российская эскадра в Тулоне в 1893 году». 1893 (Холст, масло. 143 х 233; нынешнее местонахождение неизвестно.)

Эта картина, подаренная Николаем 11 в 1895 году городу Тулону, фигурирует в «Перечне произведений искусства и археологических находок Тулона», составленном Росси и Фонтаном, в 1900 году (инвентарный номер 246). Однако после Второй Мировой войны она уже не значится в музейном каталоге, и ее нынешнее местонахождение неизвестно. Не погибло ли это полотно во время одной из бомбардировок города в 1944 году ? Мы обнаружили в местном музее Старого Тулона снимок русской эскадры на тулонском рейде с посвящением «на добрую память господину и госпоже Мартине от их вечно преданного и благодарного друга Михаила Ткаченко». На обратной стороне фотографии находится следующая надпись: «Я завещаю музею Старого Тулона снимок под стеклом, висящий в прихожей моей квартиры на улице Анатоля Франса, 20, запечатлевший прибытие российской эскадры в Тулон в 93 году; эта фотография была подарена моим родителям г-ну и г-же Мартине русскими художниками Гриценко и Ткаченко, направленными царем на франко-российские торжества в Тулоне. Снимок был сделан этими художниками, которых мои родители принимали в своем доме во время празднеств. Госпожа Жаннет Мартине, 5 ноября 1969 года». Алексей Гриценко «Российская эскадра в Тулоне». 1893 (Холст, масло. 138 х 229; Музей, изящных искусств, Марсель). Алексей Гриценко «Российская эскадра в Тулоне». Эскиз к картине, находящейся в марсельском Музее изящных искусств. 1893 (Холст, масло. 80 х 130; Центральный военно-морской музей, Санкт-Петербург; подарен женой художника в 1922 году. ) Леонид Блинов 4* «Российская эскадра в Тулоне». 1893 (из собрания Художественного музея Тулона; ныне в музее Старого Тулона). Леонид Блинов «Прибытие российской эскадры на. тулонский рейд». 1895 (Холст, масло. 123 х 214; картина, была подарена Николаем. II Русскому музею в Санкт-Петербурге в 1897 году.)

Лев Бакст «Карнавал на парижских улицах по случаю прибытия российских моряков 5 октября 1893 года». 1900 (Холст, масло. 205 х 305; Центральный военно-морской музей, Санкт-Петербург). Картина, была подарена великим князем Алексеем Александровичем (?) в 1901 году. Эскизы к этой работе хранятся, в Русском, музее в Санкт-Петербурге.

В 1893 году Бакст, будущий художник «Мира искусства», живший тогда в Париже (до 1896 года) 5* получает заказ от великого князя Алексея Александровича на картину, которая воссоздала бы торжества в Париже по случаю прибытия российских моряков. Работа над этим большим полотном продвигалась довольно медленно, и Бакст показывает ее великому князю лишь в 1897 году. Картина построена, на контрасте между неподвижными, громадами парижских зданий (действие разворачивается на площади Республики – хорошо видна статуя Республики, в ту пору новый столичный памятник, воздвигнутый в 1883 году) и ликующей толпой в свете уличных фонарей и японских карманных фонариков. Однако композиция картины оказалась не очень удачной, в ней нет цельности. Российские художественные круги встретили полотно довольно сдержанно. В 1900 году его разместили на парадной лестнице Военно-морского музея, находившегося тогда в Адмиралтействе (Санкт-Петербург) 6* . В 1940 году, когда музей, был переведен в здание Биржи, картина оказалась в запасниках, где она находится по сей день. Больший интерес по сравнению с самим полотном представляют эскизы, запечатлевшие различные образы парижан минувшей эпохи, как, например, «Торговец картинками». 1893 (Русский музей, Санкт-Петербург).

1896 год

Николай Гриценко «Приход яхты «Полярная звезда» в Шербур». 1896. (Холст, масло. 147 х 237; Центральный военно-морской музей, Санкт-Петербург.) Михаил Ткаченко «Прибытие императорской яхты «Штандарт» в Шербур». 1896 (Холст, масло. 56 х 92; Центральный военно-морской музей, Санкт-Петербург. )

1897 год

Николай Гриценко «Приход французской эскадры, в Кронштадт 23 августа. 1897 года в 8 часов утра». 1897 (Холст, масло. 45 х 237; картина выставлялась в 1898 году в Товариществе французских художников; ныне в собрании Музея д'Орсэ, но хранится в парижском Музее моря.) Гриценко как штатный художник военно-морского ведомства (с 1894 года) лично присутствовал, на встрече президента. Феликса Фора в Кронштадте.

1901 год

Эмиль Бенедиктов Хиршфельд 7* «Базенны преподносят русскому государю и государыне позолоченную рыбу». 1901

(Холст, млело. 201 х 286; Музей изящных искусств, Дюнкерк; картина была подарена в 1971 вдовой художника городу Дюнкерку для Музея изящных искусств.) Рыболовство издавна являлось основным занятием жителей Дюнкерка. Согласно местной традиции, сохранявшейся на протяжении всего XIX века, базенны (жены капитанов рыболовецких судов) дарят самым, именитым, заезжим гостям серебряну ю либо позолоченну ю рыбу. 18 сентября 1901 года Николай II и Александра Федоровна прибывают в Дюнкерк на борту «Штандарта» во время официального визита, во Францию, производят смотр флота и получают подарки, в том числе позолоченную рыбу от. жен капитанов. Сцена происходит на причале Торговой, палаты, украшенном в честь этого события. Хиршфельд приезжал в Дюнкерк на. праздничные дни Франко-российского альянса и принимал участие во всех торжествах. Картину, написанную по заказу российского посольства, в Париже, должны были вручить царю, но этого не произошло по политическим, причинам.

12. Альбер Даван Парад в Бетени 21 сентября 1901 года

Музеи Версаля

13. Эмиль Бенедиктов Хиршфельд (1867-1922) Базенны преподносят государю и государыне позолоченную рыбу. 1901

Холст, масло Музей изящных искусств, Дюнкерк

Павел Пясецкий 8* «Визит императора Николая II во Францию в сентябре 1901 года».

Эскиз к движущейся панораме. Октябрь- декабрь 1901 (Акварель, бумага, наклеенная на холст, рулон. 48,3 х 1000; Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург; происх. – из Центрального географического музея.) Панорама, запечатлела прибытие императорской яхты «Штандарт» в порт Дюнкерка., торжественный, прием. Николая II и императрицы, их въезд в украшенный по случаю праздника город, и улицы с лику ющим, народом. Далее на, ней можно увидеть президентский поезд, преодолевающий пространство между Дюнкерком и Компьенем, а также внутреннюю часть вагона-салона, Пясецкий также воссоздает мэрию и замок Компьеня, в котором останавливалась императорская, чета, со спальней Николая II, библиотекой и парадной лестницей, Художник изображает и отъезд на маневры, состоявгииеся в окрестностях Реймса, штурм фреснейского форта, посещение крепости в Витри. Кроме того, мастер запечатлел приезд государя и государыни в Реймс, торжественный прием на разукрашенных улицах города, посещение монархами местного собора, их встречу с кардиналом. Ланженьо и возвращение в Компъенъ. Прогулка императорской четы по террасе компъенского дворца должна, была напомнить о минутах отдыха. Далее следуют пейзажи и сцены, маневров с видами павильонов, сооруженных в поле в честь прибытия высоких гостей. Наконец, мы видим отъезд императорской четы, стоящей на ступеньках вагона.

Избранная библиография

Айвазовскому вослед… Произведения, художников морского ведомства России в собрании. Центрального военно-морского музея. XIX – начала XX века: Каталог. Санкт-Петербург, 2000.

Клеман М. Переписка, Эмиля, Золя с русской интеллигенцией // Литературное наследство. Т. 31-32. Русская, культура, и Франция. М„ 1937, с. 934-980.

Центральный военно-морской музей. Каталог живописи. Л., 1970. Les Tsars et la Rйpublique, Centenaire d'une Alliance. Catalogue de Vexposition. Musйe de Г Armйe, Hoptel National des Inv alides. Paris, 1993. Texte du colonel Raymond Noulens. LURSS et la. France. Les grands moments d'une tradition. Cinquantiиme, anniversaire des relations diplomatiques franco- soviйtiques. Catalogue de l'exposition. Paris, Grand. Palais. Dйcembre 1974 – fйvrier 1975.

Un Tsar а Compiиgne: Nicolas II 1901. Musee National du. Cheteau de Compiegne, 29 septembre 2001 – 14janvier 2002. T.M.

Перевод с французского Нонны Паниной Перевод авторизирован

14. Алексей Петрович Боголюбов (1824-1896) Российская эскадра в Тулоне. 1893 Масло, дерево. 27 х 18 Центральный военно-морской музей, Санкт-Петербург

Михаил Ткаченко (1860~ 1916) Российская эскадра в Тулоне в 1893 году. 1893 Холст, масло. 143 х 233 Нынешнее местонахождение неизвестно

Николай Николаевич Гриценко (1856~1900) Российская эскадра в Тулоне. 1893 Холст, масло. 138 х 229 Музей изящных искусств, Марсель Фото Музея моря, Париж

Примечания

1* Алексей Боголюбов (1824, поселок Померанье, Новгородская область – 1896, Париж), художник-маринист. баталист и пейзажист. Член Товарищества передвижных художественных выставок с 1873, принимал, участие в выставках Товарищества с 1871. В 1877учредил благотворительное Общество вспомоществования русских художников в Париже. В 1885 стал одним из основателей Рисовального училища и картинной галереи в Саратове (ныне Художественный музей им. А.Н.Радищева), которому пожертвовал собранную им коллекцию живописи и завещал все свое состояние.

2* Михаил, Ткаченко (1860, Харьков – 1916), художник-маринист, баталист и пейзажист. В 1879-1883 учился в Академии изящных искусств в Санкт-Петербурге. В 1900 Ткаченко был зачислен в штат Министерства и Штаба военно-морского флота. С 1887 жил во Франции, изображал военные парады в России и других европейских странах.

3* Николай Гриценко (1856, Кузнецк – 1900, Ментона), художник-маринист. Окончив Императорское инженерное училище в Кронштадте, Гриценко служил на военном флоте. В 1885- 1887 учился в Академии изящных искусств. С 1884 – в штате военно-морского ведомства.

4* Леонид Блинов (1867, деревня Новое Верховье, Ярославская область – 1903, Алупка), художник-маринист, и баталист. В 1885-1894 учился в Академии изящных искусств. В 1894 был зачислен в штат военно-морского ведомства.

5* Летом. 1893 Бакст супановится преподавателем, живописи детей великого князя Владимира Александровича в Царском Селе и таким образом попадает в русские аристократические круги. Однако, будучи страстно влюбленным в некую французскую актрису, он в тот. же год уезжает в Париж и остается там на три года.

6* См.: Бенуа. А. Мои. воспоминания. М., 1993, с. 622, 623.

7* Эмиль Хиршфельд (1867, Одесса – 1922, Конкарно), художник, писавший полотна на. исторические темы, жанровые картины и пейзажи, Учился живописи в Мюнхене, а затем в Париже у Кормона, Т.Робера-Флери и. Лефевра. Жил в Конкарно – он часто изображает этот, город в своих работах. В последний, период жизни писал, в основном, морские пейзажи, этюды, волн и лунного света,

8* Павел Пясецкий (1843, Орел – 1919), известный путешественник, художник, вольный почетный член Петербургской Академии художеств, действительный член Российского Географического общества, доктор медицинских наук и писатель. Автор ряда медицинских и географических трудов, в которых он описывает свои многочисленные поездки, в качестве художника и врача, См. о Пясецком и его панораме: Un Tsar а Compiиgne: Nicolas II, 1901. Musee National du Chвteau de Compiиgne. 29 septembre 2001 – 14 janvier 2002, p. 14-17, cat, 81.

Люди

Ludens

1. Версаль. Прогулка короля. 1897

Бумага, акварель, гуашь, графитный карандаш. 21,4 х 46 ГРМ

Александр Бенуа и возрождение Версаля

Александр Николаевич Бенуа (1870-1960) Серия «Последние прогулки короля Людовика XIV»

Дани Савелли

Те, кто пишет о родственных чертах Версаля и Санкт-Петербурга, часто забывают, что их сближала и сходная судьба – пренебрежение к этим некогда величественным городам во второй половине XIX века. Название полузабытого романа Всеволода Крестовского напоминает нам, что было время, когда столица русской империи была похожа на трущобы. Но сегодня трудно поверить, что и старинный город французских королей находился в те годы в печальном запустении: Мраморный двор зарос травой, исчезли аллеи парка, дворец стоял пустой, без мебели и произведений искусства.

Забывают также, что в конце XIX века Петербург вновь оказался в чести, а Версаль был спасен от забвения усилиями всего-навсего двух человек. Первым был Пьер де Нолак, поэт и хранитель версальского замка с 1892 по 1920 год. Благодаря его стараниям Версаль преобразился: мебель, странствовавшая по распродажам и пылившаяся на чердаках, опять украсила залы, парк был разбит заново, и Версаль стал достопримечательностью, которую непременно показывали всем официальным гостям Франции. Самым «блестящим и значительным» 1* гостем Версаля стал Николай II: его визит 8 октября 1896 года был своего рода символической акцией, утверждающей неразрывность исторических связей французского и русского двора.

Вторым «спасителем» Версаля оказался Робер де Монтескью. Благодаря этому знаменитому персонажу культуры конца века – денди, поэту, коллекционеру – воскрес светский Версаль. Весной 1894 года Монтескью снял особняк на Парижской улице и стал устраивать вечера, иногда принимая гостей прямо в дворцовом парке – Нолак доверил ему ключ от «святая святых» версальской жизни. Обаяние личности Монтескью, ставшего прототипом гюисмансовского Дез Эсента и прустовского барона Шарлю, помогло Версалю превратиться в одно из самых любимых и модных дачных мест парижской знати. Отчасти благодаря ему Версаль стал и излюбленной темой французской поэзии символизма.

2. Джованни Болдини Ванна Везине

Холст, масло Частное собрание

3. Версаль. У Курция. 1897

Картон, акварель, гуашь. 44 х 62 IPM'

Осенью 1896 года Александр Бенуа, приложивший немало усилий для воскрешения Петербурга, открывает «скучный версальский парк» Мюссе, ставший благодаря Барресу, Монтескыо, Анри де Ренье, Эле, Нолаку, Лобру, Болдини – приютом поэтов и мудрецов»2* . Приезжая в Версаль, Бенуа встречается с теми, кому Версаль был обязан новым расцветом – Пьером Нолаком, его преемником Андре Ператом3* , Анри де Ренье, поэтом и, пожалуй, самым известным прозаиком этого времени4* , с Полем Эле, тончайшим гравером, «таким же поклонником Версаля», как сам Бенуа 5* , и, наконец, с Робером де Монтескью, которому он посвятит не одну страницу своих воспоминаний.

Заманчиво было бы предположить, что и одержимость Версалем возникла у Бенуа под влиянием этого самого блестящего из парижских денди. (Потом Бенуа увлечет ею и своих друзей Льва Бакста, Константина Сомова, Анну Остроумову-Лебедеву и своих племянников Евгения Лансере и Зинаиду Серебрякову.)

Однако едва ли такое предположение окажется верным: Версаль остается излюбленным мотивом Бенуа на протяжении всей его жизни – позднее, когда мода на Версаль давно пройдет, Бенуа по- прежнему приезжает сюда, проводит здесь целый год, с осени 1905 по осень 1906 года. В 1956 году, в возрасте восьмидесяти шести лет, тридцать из которых Бенуа провел во Франции, он жалуется на пошатнувшееся здоровье, которое мешает ему гулять по «парадизу», где он некогда жил6* . «Версальское» наследие Бенуа насчитывает более шестисот рисунков, акварелей, пастелей, гуашей, гравюр и полотен, свидетельствуя, что «божественный Версаль»7* , по крайней мере до 1926 года, оставался постоянным источником его вдохновения8* . Изучение мемуаров Бенуа, его переписки и статей подтверждает, что любовь художника к Версалю не была данью преходящей светской моде. День его первой встречи с Версалем, напишет он потом в Петрограде, «остался в моей памяти, как один из самых полных и счастливых дней всей моей жизни» 9* , «я приехал из Версаля одурманенный, почти больной от впечатлений» 10* . В 1905 году, живя в Версале, Бенуа признается своему племяннику: «Я упоен Версалем, это какая-то болезнь, влюбленность, преступная страсть» 11* . «Правда Версаля… оказалась более изумительной и чудесной, нежели все вымыслы» 12* , – пишет он далее, но при этом, «в сущности, эти настроения (в Версале) были в известной степени возобновлением или продолжением тех, что овладевали мной в Петергофе, в Ораниенбауме, в Царском Селе» 13* , «маленьких Версалях» под Петербургом, где работал отец художника, архитектор Николай Леонтьевич Бенуа. Александр Николаевич вспоминал, что его впечатления «приобретали небывалую, почти до физического страдания дошедшую остроту» 14* .

Эти признания удивительным образом совпадают с признаниями Пруста, посвятившего «волшебным местам» Версаля эссе в 1893 году 15* . Однако для Бенуа, потомка выходцев из Франции, воспитанного петербургской культурой, знакомство с Версалем было в какой-то степени «узнаванием» некоей унаследованной традиции. Вне всякого сомнения, воздействие на Бенуа парижской атмосферы и парижской моды было совсем иного толка, чем, например, на американских туристов, которые под влиянием Монтескью поселились в Версале. Но прав ли был Сергей Маковский, утверждая, что «сквозь русскую призму увидел Бенуа и поэзию Версаля»? 16* Другими словами, вполне ли своей стала для Бенуа французская культура?

На первый взгляд, работы Бенуа, посвященные Версалю, вполне сопоставимы с работами его французских современников, варьирующих версальскую тему. Как и художников Поля Эле, Мориса Л обра или Анри Ле Сиданера, как и поэтов Анну де Ноай, Анри де Ренье или Альбера Самена, Бенуа вдохновляет в Версале не пышность королевского двора, но осенняя тишина, когда «молчащий парк» 17* одевается «печальным и прекрасным убором» 18* . Так же, как и им, художнику близки «печальные и зыбкие воспоминанья о короле, что бродит по дворцу и по аллеям» 19* . Как и для них, для Бенуа «иллюзия становится хозяйкой в жилище царственной тоски» 20* , но странная осязаемость этих иллюзий («…я доходил подчас до чего-то близкого к галлюцинации» 21* ), пожалуй, отличает его работы от картин французских художников, зачастую сближающихся с условностью театральных постановок. «Тени», скользящие по версальскому парку, для Бенуа скорее сродни воспоминаниям, чем фантазиям 22* . Переживания, возникающие при созерцании созданных им образов Версаля (и, возможно, вдохновлявшие самого Бенуа), пожалуй, ближе всего к переживаниям Шарлотты Моберли и Элеоноры Йордан, «столкнувшихся с самым необычайным на свете явлением» 23* . Эти английские леди, прогуливаясь 10 августа 1901 года по Трианону, «встретились» с Марией Антуанеттой; сродни этим удивительным «встречам» и упоминания Бенуа о «странных наваждениях» 24* Версаля: перед ним, пишет Бенуа, проходят «образы того, что происходило здесь когда-то (или что могло происходить) среди этой грандиозной и поэтичной обстановки» 25* , что он увидел «создателя всего этого мира, самого короля Людовика и его окружение» 26* . Бенуа, «искусный русский художник» 27* , трактует версальскую тему не столько как погружение в прошлое, что было свойственно его французским коллегам, сколько как своеобразную «инкрустацию» 28* версальских пейзажей персонажами в старинных костюмах, порой едва обозначенными – некими силуэтами, выделяемыми контражуром. Такова, например, его версальская серия 1897-1898 годов. Образы «Последних прогулок Людовика XIV», безусловно, вдохновлены, а иной раз и позаимствованы из текстов и гравюр времени «короля-солнца». Однако подобный взгляд – подход эрудита и знатока – отнюдь не чреват ни сухостью, ни педантизмом и не вынуждает художника заниматься безжизненными историческими реконструкциями. Равнодушный к столь дорогим сердцу Монтескью «жалобам камней, мечтающих истлеть в забвеньи» 29* , Бенуа не запечатлел ни обветшания дворца, ни запустения парка, которые еще, безусловно, застал. Исторической точности он предпочитает полеты фантазии – и вместе с тем его фантазии исторически точны. Темы художника – течение времени, «романтическое» вторжение природы в классицистический парк Ленотра; его занимает – и забавляет – контраст между изысканностью парковых декораций, в которых «каждая линия, любая статуя, малейшая ваза» напоминают «о божественности монархической власти, о величии короля-солнца, о незыблемости устоев» 30* – и гротескной фигурой самого короля: сгорбленного старика в каталке, которую толкает ливрейный лакей.

Несколько лет спустя Бенуа нарисует столь же непочтительный словесный портрет Людовика XIV: «скрюченный старик с отвислыми щеками, с плохими зубами и лицом, изъеденным оспой» 31* . Король в «Прогулках» Бенуа – одинокий старик, оставленный придворными и цепляющийся за духовника в предчувствии близкой смерти. Но выступает он скорее не в роли трагического героя, а в роли стаффажного персонажа, статиста, чье почти эфемерное, призрачное присутствие подчеркивает незыблемость декораций и сцены, с которой уходит некогда великий актер, «безропотно вынесший бремя этой чудовищной комедии»32* .

При этом Бенуа как будто забывает, что Людовик XIV был главным заказчиком версальского спектакля и вовсе не заблуждался относительно роли, которую сам себе назначил сыграть. Поскольку история представлялась Бенуа неким подобием театральной пьесы, то неизбежна была и смена ярких мизансцен менее удачными: «Людовик XIV был превосходным актером, и он заслужил аплодисменты истории. Людовик XVI был лишь одним из «внуков великого актера», попавшим на сцену, – и потому очень естественно, что он был прогнан зрителями, причем провалилась и пьеса, недавно еще имевшая громадный успех»33*.

Любопытно, что впервые Бенуа увидел Версаль в виде театральной декорации. Его знакомство с парком и дворцом состоялось не в 1896 году, а в 1890, и не во Франции, а в Санкт-Петербурге, в Мариинском театре на балете «Спящая красавица». Собираясь поставить сказку Перро «в стиле Людовика XIV», директор императорского театра Всеволожский заказал музыку П.И.Чайковскому. Бенуа вспоминал, что был потрясен необыкновенными декорациями, воспроизводящими Версаль, но еще больше сходством принца Дезире с Людовиком XIV. Молодого художника восхищало, как в спектакле король возвращал к жизни, то есть в собственное время, принцессу Ренессанс, погрузившуюся в вековую летаргию, столь же безнадежную, как забвение или смерть.

Возможно, именно впечатления от этой постановки предопределили «театральную» интерпретацию версальской темы в искусстве Бенуа, «задали» ракурс взгляда. Вопросы героя из «Мушки» Мюссе, попавшего в Версаль: «Что, если за этими тяжелыми занавесями в глубине бесконечной сияющей галереи спит вот уже сто лет принцесса? Что, если, отодвинув золоченую панель, вдруг появится фея в фижмах, Армида в блестках или из мраморной колонны выйдет придворная дриада?» 34* – для Бенуа не были вдохновлены подлинным Версалем, но стали своего рода волшебным прологом знакомства с ним – ведь художник видел настоящих обворожительных маркиз, порхавших по дворцу из полотна и картона, и только потом увидел настоящий дворец.

4. Александр Николаевич Бенуа (1870~1962) Фантазия на тему Версаля. 1906

Бумага на картоне, тушь, гуашь. 49,6 х 67.1 ГТГ

Обратившись к версальской теме, Бенуа, возможно, стремился воссоздать (при помощи памяти истории и собственного воображения) то эстетическое потрясение, которое он пережил в двадцать лет. Критик Сергей Эрнст приводит слова художника: «Маленькая финальная вариация Гердта в «Спящей красавице» открыла мне весь XVIII век, Версаль, Людовика XIV, открыла мне больше, чем все фолианты и музеи» 35* . Более того, по собственному признанию художника, это потрясение сделало его балетоманом; впоследствии он станет одним из инициаторов и создателей «Русских балетов» 36* . Волшебный балет «на тему Людовика XIV» становится словно бы связующим звеном между завораживающим Бенуа Версалем и новым русским балетом, с триумфом прошедшим по европейским сценам.

Впрочем, и самого Бенуа Версаль вдохновлял на эксперименты в области театра. После успеха 37* «Последних прогулок Людовика XIV» Бенуа пишет либретто «Павильон Армиды» – варицию на темы «Освобожденного Иерусалима» Тассо и «Омфалы» Теофиля Готье – и рисует костюмы «по мотивам» рисунков Луи-Рене Боке (1717-1814). Ему удается передать «щемящую тоску по чему-то виденному, промелькнувшему, неуловимому» 38* , так растрогавшую Жана Кокто. «Приемные дети Версаля», Ро- бер де Монтескью, «один из самых восторженных наших друзей», и «сам Анри де Ренье»39* , немало способствовали успеху «Павильона Армиды», первого спектакля «Русских балетов» на Западе.

Опыт театральной сценографии словно бы пришел из графических серий Бенуа: некоторые из его парковых пейзажей, хоть и не принадлежат к «людовиковым капризам»40* 1897-1898 годов, композиционно выстроены наподобие пустой сцены: с просцениумом и «обрамляющими» кулисами – кустами и статуями 41* . Пример таких «театральных» композиций – гуашь 1906 года «Купальня маркизы»(существует два варианта этой работы, хранящиеся в ГТГ и ГРМ). Сюжет художнику «подсказала» история знаменитой ванны, упоминаемой в мемуарах Бенуа 42* : она была сделана для мадам Монтеспан из цельного куска райского мрамора и украшала собой ванную комнату Во времена стыдливой госпожи де Ментенон ее спрятали иод полом; Людовик XV вновь извлек ее на свет и подарил госпоже Помпадур, а она поместила ванну в парке Эрмитажа. Монтескью отыскал эту ванну в монастыре и выкупил у настоятельницы; единственная ванна версальского дворца обосновалась в саду поэта в Нейи. В честь этого знаменательного события был устроен грандиозный праздник, куда был приглашен «весь эстетствующий Париж» 43* . Знаменитая ванна была запе

чатлена знаменитыми художниками: восьмиугольник розового мрамора, окруженный зеленью, изображен Джованни Болдини 44* ; Бенуа не столь документально-точен: в изображенной им купальне ванна превращается в прямоугольный бассейн, его окружают зеленые боскеты, а вдали белеет храм Любви, напоминающий Трианон. Прелестная маркиза (возможно, госпожа Помпадур?), жеманясь, смотрит на зрителя; из зеленой аллеи выглядывает черная лукавая мордашка то ли негритенка, то ли человечка в маске. Самому Бенуа, пожалуй, ближе ли- бертинаж XVIII столетия, чем декадентство конца XIX века: от праздника Монтескью, «короля» декадентов, он увлекает нас в прошлое – фантастическое, иллюзорное, театральное.

В своих «фантазиях на тему Версаля» Бенуа остается «человеком театра» 45* , бережно хранящим впечатления от петербургского спектакля – и в этом, возможно, прав Сергей Маковский: «русская призма», сквозь которую Бенуа увидел поэзию Версаля, – это прежде всего «волшебный фонарь» 46* русского театра, блестящих петербургских театральных постановок. Впечатления же от самого Версаля отозвались в творчестве Бенуа – не только как художника, но и как историка искусства – весьма разнообразно. В 1918 году Бенуа был назначен хранителем художественной коллекции Эрмитажа: тогда, возможно, ему и пригодились «уроки» дру- зей-«версальцев», разумеется, не Монтескью, противника самой идеи восстановления и реставрации, а Пьера де Нолака, восстановившего Версаль после четырех революций. По примеру своего французского коллеги, который, приехав в Версаль, не последовал совету художника Гослена: «Не усердствуйте, пишите о Версале книги, но оставьте в покое музей, который никого не интересует», – Бенуа стал активно защищать от вандализма и произведения искусства, и сам императорский дворец47* . Восстановленный Нолаком Версаль был для Бенуа идеальным примером – наглядной иллюстрацией идеи «дворцов-музеев», которой он посвятил множество статей в 1917-1923 годах.

5. Константин Алексеевич Коровин (1861-1939) Аллея Версальского парка. 1900

Холст, масло. 55 х 45 Частное собрание, Москва

В 1926 году в Ленинграде распространился слух, что Бенуа, в свое время сделавший столь многое для спасения Петербурга, руководит реставрационными работами в Версале 48* . Бенуа поспешил опровергнуть эти слухи. Однако художник сделал для Версаля много больше, чем простая реставрация: своими работами Бенуа способствовал воскрешению города французских королей.

Перевод с французского Марианны Кожевниковой

Примечания

1* Nol.hac P. de. La Resurrection de Versailles. Souvenirs d'un conservateur. 1887-1910. Paris, 1937, p. 151.

2* Proust M. John Ruskin. Les pierres de Venise (1906) // Contre Sainte-Beuve. Paris, 1971, p. 520.

3* Письмо от 11-12 апреля 1958 года А.Савинову // Александр Бенуа размышляет… М., 1968, с. 667.

4* Бенуа иллюстровал два произведения А. де Ренье: в 1910 году для журнала «Аполлон» (№6) отрывок из «Г-на Горькосерда» и в 1928 – «Грешницу», которая так и не была опубликована.

5* Бенуа А. Мои воспомнания. Т. 2. М., 1990, с. 424.

6* Письмо Е.Климову, январь 1956 года // Александр Бенуа размышляет… с. 551.

7* Бенуа А. Мои воспоминания…, т. 2, с. 424.

8* Марк Эткинд, который предпринял попытку составить перечень произведений Бенуа, пишет, что 1926 году Бенуа снова и постоянно пишет Версаль. См.: Эткинд М. Александр Николаевич Бенуа. 1870-1920. Л.; М., 1965, с. 181-198.

9* Бенуа Александр. Версаль. Птб., 1922, с. 11.

10* Там же, с. 12.

11* Письмо Е.Лансере // ОР ГРМ. Ф. 137, ед. хр. 307, л. 7. Цитируется по: Бенуа А. Дневник 1905 года // Наше наследие, 2001, № 57, с. 49.

12* Бенуа Александр. Версаль. Пб., 1922, с. 12.

13* Бенуа А. Мои воспоминания…, т. 2, с. 182.

14* Бенуа А. Мои воспоминания…, т. 2, с. 120.

15* Proust M. Les Regrets, rкveries, couleurs du temps // Les plaisirs et les jours. Paris, 1971, p. 106.

16* Маковский С. Портреты современников. M., 2000, с. 427.

17* Regnier H. de. Salut а Versailles // La cite des eaux. Paris, Mercure de France, [s.d.J, 13e ed., p. 9.

18* Nolhac P. de. Les jardins de Versailles. Paris, 1906, p. 1.

19* Regnier H. de. Trianon. // La cite des eaux…, p. 32.

20* Nolhac P. de. Les jardins de Versailles…, p. 1,2.

21* Бенуа, A. Мои воспоминания…, m. 2, c. 209.

22* Интересно сравнить серию «Прогулки» Бенуа и рассказ «Двойник» (1907) А. де Ренье: у героя галлюцинация, он встречает в Версале Людовика XIV, но страшного и отвратительного, каким его изобразил предок Александра Бенуа Антуан Бенуа на восковой медали. Этим же изображением вдохновлялся и сам, Бенуа, считая его единственно достоверным портретом. См.: Бенуа А. Версаль (1905) // ОР ГРМ. Ф. 137, ед. хр. 124, л. 3.

23* См. предисловие Жана Кокто к книге: Moberly С.-А.-Е. Les fantфmes de Trianon. Monaco, 1959, p. 7. Переиздания в 1998 и 2000 годах этого текста, изданного впервые в Лондоне в 1911 году, свидетельствуют о том, что тема, эта не перестает интриговать и сегодня.

24* Бенуа А. Мои воспоминания…, т. 2, с. 182.

25* Бенуа А. Мои воспоминания…, т. 2, с. 442.

26* Бенуа А. Мои воспоминания…, т. 2, с, 182.

27* Выражение Робера де Монтескью. См.: Montesquieu R. de. Les Perles rouges. Paris, 1910, p. XVI.

28* Мы заимствуем этот термин у Б.Асафьева. См. его книгу: Русская живопись. Мысли и думы, Л.; М., 1966, с. 33.

29* Montesquieu R. de. Apollon aux lanternes // Les Hortensias bleus. Paris, 1979, p. 86.

30* Бенуа A. О памятниках (июль 1917 года) // Александр Бенуа, размышляет… с. 66. И далее в статье: «… между тем сейчас тот же памятник говорит как раз о чем-то обратном – о божественности искусства… , он низводит «Луи Каторза» в разряд актера, играющего роль в стильно-аллегорическом празднике, он убеждает в том, что устои рухнули».

31* Бенуа Александр. Версаль (1905), л. 3. Текст не был издан: издатели газеты «Русь», для которой он был предназначен, даже не рискнули представить его цензорам.

32* Там же, л. 4-5.

33* Там же, л. 5.

34* Musset A. de. La mouche (1853~54) // Oeuvres completes en prose. Paris, 1960, p. 665.

35* Эрнст С. Александр Бенуа. Пг., 1921, с. 22.

36* Бенуа А. Мои воспоминания,.., т. 1, с. 606. Немного преувеличивая, позволительно спросить: не будь Версаля, были бы «Русские балеты» ?

37* Бенуа А. Мои воспоминания…, т. 2, с. 120.

38* Слова Жана Кокто, процитированные в кн.: LArt du Ballet russe en Russie. 1738-1940. Paris, 1991.

39* Бенуа A. Мои воспоминания…, m. 2, c. 503.

40* Выражение Луи Рео. См: Alexandre Benois (1870-1960) In Memoriam //Revue d'etudes slaves. T. 37. Paris, 1960, p. 114.

41* Gendre C. Versailles et les peintres. Versailles, Musee Lambinet, 1992, p. 110.

42* Бенуа A. Мои воспоминания…, m. 2, c. 445.

43* Nolhac P. de. La Resurrection de Versailles…, p. 179.

44* Полотно Болдини «Ванна Везине» находится в частной коллекции и воспроизведено в кн.: Chaleyssin P. Robert de Montesquiou, mecene et dandy. [s.L], 1992, p. 172.

45* «Самый театральный человек, какого я в жизни встречал». См.: Грабарь И. Моя жизнь. Автомонография, М.; Л., 1937, с. 159.

46* Fonlbrune M. de. Pierre de Nolhac // Au carrefours de l'histoire, Dec. 1959-janvier 1960, № 27, p. 1356.

47* См.: Лерман 3. Александр Бенуа и Эрмитаж //Каталог выставки коллекций ГЭ. СПб, 1994, с. 9-20.

48* Бенуа, А. Заметки художника (3 июля1926) // Александр Бенуа размышляет…, с. 157.

От супрематизма к…

Пути новой фигуративности

Ирина Карасик

1. Лев Александрович Юдин (1903-1941) Кофейник, кувшин, сахарница. 1930-е

Холст, масло. 42 х 59 ГРМ

2. Константин Иванович Рождественский (1906-1997) Единоличники. 1932

Холст, масло. 49 х 51.3 ГРМ

В конце 2000 – начале 2001 года в Русском музее, а затем в Третьяковской галерее прошла выставка «В круге Малевича», впервые собравшая вместе произведения его учеников. Фокусом выставки, особенно в ее питерском вариан те, стал не столько супрематизм, сколько проблема новой фигуративности.

Позднюю живопись Малевича и учеников именуют постсупрематизмом (считается, что термин придумала А.Лепорская), имея в виду и хронологию, и концепцию. Эта живопись возникла после супрематизма, вследствие супрематизма и на его основе («супрематизм в контуре», но Малевичу). Однако кроме постсупрематической в поздней живописи учеников были и другие составляющие. Например, та, которую сами авторы (Л.Юдин, В.Ермолаева, К.Рождественский, А.Лепорская, В.Стерлигов) называли «пластическим реализмом». Обе эти составляющие описаны исследователями. Но существует еще одна линия, насколько мне известно, никогда не упоминавшаяся в связи с поздней живописью Малевича и его учеников. Эта линия проявляет существеннейшие черты той повой фигуративности (возможно, и делает ее поистине новой), которая сформировалась в «круге Малевича» в конце 1920-х – 1930-е годы. В экспозиции выставки она прослеживалась весьма и весьма отчетливо. Я говорю о сюрреализме.

Итак, доказательства. Начнем с двух произведений Льва Юдина. Натюрморт «Кофейник, кувшин и сахарница» (1930-е, ГРМ), безусловно, написан человеком, прошедшим школу супрематического мышления. Однако постсупрематический характер этого произведения явно осложнен иными – иррациональными интонациями. Обычные «кухонные» предметы Юдин превращает в процессию «странных» объектов, балансирующих на краю стола, как на краю пропасти. Кофейник состоит из какой-то вязкой, шевелящейся, живущей собственной жизнью органической субстанции. Вилка напоминает хищное существо или материализовавшийся образ некоего подсознательного влечения. Возникает ощущение экзистенциальной тревоги, тотального одиночества, «пограничная ситуация», чреватая непонятной, но неизбежной драмой.

3. Макс Эрнст (1891-1976) Молнии моложе 14 лет. Лист XXIV

Фототипия с карандашного фроттажа. 43 х 26 «Естественная история». Папка с 34 листами Издательство «Jeanne Bыcher», Париж. 1926 Собрание Люфтгаизы

4. Владимир Васильевич Стерлигов (1904-1973) Равновесие. 1928

Холоп, масло Частное с обра) те. СПб.

«Голубой натюрморт» (1930-е, ГТГ) – произведение, на первый взгляд, вполне соответствующее кубистическим канонам. Однако крепко сбитая, детально разработанная, «густая» композиция все же демонстрирует подход, в корне отличный от жесткого кубистического формостроительства. Натюрморт составлен из многоцветных элементов с «беспокойными» очертаниями. Изогнутые, округлые, гибкие, они образуют причудливую саморазвивающуюся структуру-субстанцию. Привычный облик вещей разрушен конвульсивно движущимися цветоформами. Вместо кубистической ясности – атмосфера загадочности, «тихого» чувственного экстаза, сюрреалистической «чудесности». Множатся предметы, качаются формы, мечутся черные тени…

Возможно, сближение произведений Юдина с сюрреализмом покажется неожиданным и, на первый взгляд, не слишком убедительным. Однако визуальные наблюдения имеют документальные подтверждения. В дневниках Льва Александровича много прямых упоминаний о сюрреализме, часто встречаются имена М.Эрнста, А.Массона, Х.Миро, П.Клее, то есть мастеров, чье искусство, так или иначе, попадало в орбиту притяжения сюрреализма. Юдин свободно ориентируется в их творчестве, знает последние произведения. «Мои любимцы», «друзья по ощущению», «братья по крови» – так называет он этих художников. Может воскликнуть: «Vive Max Ernst! Vive Klee!» 1* . Чаще всего в дневниках упоминается имя Эрнста, а как раз Эрнст, по позднейшим оценкам, «наиболее полно выражает тип сюрреалистического художника»2* . Когда имя Эрнста появляется в общем ряду, Юдин непременно его выделяет. Так, перечисляя в записи 23 февраля 1928 года художников, особенно заинтересовавших его при просмотре французских журналов: «Пикассо, Матисс, Брак, Эрнст. Изумительно», – имя Эрнста художник берет в рамку3* . Любопытно, что Юдин знает не только главных героев сюрреализма, но и второстепенных персонажей – и это лишь подчеркивает его осведомленность. Упоминая о картине Жана Гюго, которая, по его собственным словам, Юдина «задела», он замечает: «Правда, вещь устаревшая /…/ и сама по себе не слишком интересна», – но тут же добавляет: «Но это первая вещь Гюго, кот/орую/ я увидел, а меня молодые сюрреалисты чрезвычайно интересуют. Чувствую там близкое, родное» (здесь и далее выделено мной – И.К.) 4* .

Важно заметить, что явный интерес к сюрреализму – факт для художественного сознания того времени весьма нетипичный – является следствием личного выбора тех, кто находился в «круге Малевича». Сюрреализм, как мы еще увидим, занимал отнюдь не только одного Юдина. Подобный интерес едва ли мог стимулироваться текущей художественной жизнью. Хотя международные связи Советского Союза были в то время весьма интенсивными, сориентированы они были на другие имена и тенденции. Некоторые участники юдинского «списка» попадали на выставки, но не привлекали к себе особого внимания. По свидетельству критики, на экспозиции масштабной выставки ГМНЗИ 1928 года «Современное французское искусство» сюрреализм не был представлен как явление5* . Публикации в советской печати были немногочисленны и давали сюрреализму по преимуществу негативную характеристику 6* . Главным источником информации служили зарубежные журналы и каталоги, которые, как свидетельствуют дневники художника, Юдин просматривает регулярно.

Упоминание об Эрнсте и Клее впервые встречается на страницах дневника в записи 1927 года (день и месяц не обозначены). Юдин, по своему обыкновению, фиксирует возникшие замыслы и ощущения: «Мир бледных, подвальных, старушечьих тонов. Чахлое, хилое. Проведенное через большую отработку и доведенпость /…/ В основе лучших соцветий будет лежать черное. Черный и костяной. Что может быть бескровнее и немощнее? /…/ Надо осмелиться сделать всю черную фигуру с ядовито-зеленым платком на голове. Как эти предметы сочетать /?/ Клее молодец. Он нашел совершенно новые сочетания, оставив чувство. Мне хочется как можно больше оставить видимости. Только всю эту форму наполнить собой. В этом сказываются условия работы. Подсознательный учет. Мне бы не хотелось прибегать к решению типа Клее, но если не будет выхода … Макс Эрнст. Что ни говори, а это молодцы – ребята» 7* .

5. Лев Александрович Юдин (1903 1941)

Скульптурная композиция из бумаги. 1930-е Фотография ОР ГРМ

Из контекста ясно, что с этими именами художник уже хорошо знаком и возникают они здесь не «по ситуации» (просмотр каталога или журнала), а «по ассоциации». Юдин вспоминает о них, размышляя о собственной работе. «Матисс, Дерен, Фламинк, Брак… Это изумительно. Но делать буду другое, с этой точки зрения мне Массой ближе всех их»8* .

Конкретные произведения художников-сюрреа- листов Юдин называет нечасто. У Клее, например, он отмечает только «Пестрый завтрак». Знаменательно, что дневниковая запись, как и картина Клее, относится к 1928 году – Юдин внимательно следит за художественными новинками9* . «Пестрый завтрак» – вполне сюрреалистическое полотно: темы его – состояния мечты, сна, грезы, галлюцинации. В темном вязком пространстве «плавают» отдельные предметы, формы хрупки, грациозны, подчеркнуто линейны, иероглифичны. «Пестрый завтрак» упоминается Юдиным и позднее, в дневнике 1935 года 10* .

Из произведений Макса Эрнста Юдин прямо называет только рисунки к «Естественной истории», вышедшей с предисловием Ханса Арпа в издательстве Жанны Бюше в 1926 году. Знакомство с ними относится к началу 1928 года11* . Важно отметить, что «Естественная история» – произведение и для Эрнста, и для сюрреализма принципиальное: здесь применена изобретенная художником техника фроттажа (натирания). По словам самого Эрнста, «этот метод оказался впоследствии истинным эквивалентом того, что уже было известно под названием «автоматического письма» – одного из центральных постулатов сюрреализма. Листы этого графического цикла вводили в мир сюрреалистической образности: «картины окаменевших мертвых лесов, низвергающихся к земле самолетов, загубленных природной стихией городов» 12* .

«Мне нужно выразить непостижимую странность самых обычных вещей» 13 * – так художник формулирует в 1929 году свое кредо. Именно поэтому, как однажды заметил сам Лев Александрович, он чувствовал в сюрреализме «близкое, родное». Кстати, в том же 1929-м юдинский «любимец» Макс Эрнст высказался весьма похоже, хотя, конечно, более красиво и энергично, вернее, «сюрреалистично»: по его мнению, роль живописи состоит в том, чтобы «оторвать лоскуток от чудесного и залатать им разорванное платье Реального» 14* . В собственном творчестве и – главное – в мироощущении, в самой природе своего дара Юдин видит нечто «сюрреалистическое». «Сюда можно вложить и остроту, и теплоту, и особую щемящую странность – все то, что

лежит во мне от сюрреализма, от Шагала, от Эрнста /…/»15* . Определяя в мае 1929 года свою творческую стратегию, Юдин записал: «Пожалуй, в основе – мои «Женщины» 16 * и сюрреализм. Переплести эти два ощущения или разделить?» 17* Идентификация с сюрреализмом очевидна и в другом фрагменте: «Смотрел Энгра. Потрясающее впечатление. Это то, что мне нужно. Такая же законченная линейная система, с ясным методом, полным спокойствием реализуемая, но с мятежным и тревожным духом сюрреалистов. …Ах, … эта … проклятая «непостижимая странность» 18* .

Еще более существенно, что соотнесение собственных исканий с сюрреализмом характеризовало не только индивидуальную творческую программу самого Юдина. Как известно, к 1929 году складывается группа единомышленников. В нее, помимо Юдина, входят К.Рождественский, В.Ермолаева, В.Стерлигов. После показа вещей Малевичу («разговор с К.С., поразительный по своему неожиданному результату. Мы целиком согласились с ним в части критики и целиком отвергли предложенный им путь») Юдин формулирует позиции, анализируя «наше недавнее прошлое». Один из этапов общей эволюции он прямо именует сюрреализмом.

«1. период. Формалистический, формальный кубизм. В системе – футуризм-супрем/атизм/.

2. период. Сюрреализм. Желание осмыслить работу каким-то синтезом. Протест против раздробленности и работы элементами. Борьба против формализма. Такой синтез дал личный образ. Следствие.

Переоценка ценностей. Поиски корней работы в собственной личности. С огромной силой внимание обращается на те предпосылки, которые раньше были в загоне. Просто неизвестны. Интерес к эмоционалъному, личному, индивидуальному. Важно то, что отделяет от других. Различные способы разрушения внеличной, формально понятой системы. Некрасиво, грубо, бессмысленно и т.д. Лозунг малой формы как один из способов разрушения.

Сюрреализм как средство. Если бы его не было – должны бы были выдумать.

Любопытный факт – использование сюрреализма как умонастроения, как идеологического, творческого метода не произвело особого впечатления. … Критика понятия, чисто живописная» 19* .

Юдин подчеркивает, что сюрреализм как своеобразный протест зарождается еще в рамках формального периода. Он пишет: «Мы были отравлены знанием средств при отсутствии цели. Еще в 1-м периоде сюрреализм, казалось, давал освобождение от всего этого раз и навсегда. Он давал безграничную свободу и … намечал новые выходы помимо супрематизма. Это было как раз то, что нужно.

6. Лев Александрович Юдин (1903-1941) Спинка обложки журнала «Чиж». 1933

Картон, гуашь, аппликация. 25,8 х 18,6 ГРМ

Но вместе с водой мы чуть было не выплеснули ребенка, не уничтожили то, чем были сильны. И Матисс, и Сезанн, и Брак.

Можно lie говорить о деталях /?/, но мы хорошо ощутили творческий метод сюрреализма как в основе чистое фантазирование. Пассивное, безвольное фантазирование» 20* .

В этих записях важно все: и явное противопоставление – с оттенком предпочтения – сюрреализма супрематизму, и присутствие «опознавательных знаков» сюрреалистического мышления («безграничная свобода», «фантазирование», «личный образ»), и определение границ «приобщения». Сюрреализм принимается вовсе не безоговорочно, не тотально: Юдин говорит о близости «умонастроения», но в тоже время о равнодушии к идеологии и методологии. Существенный момент расхождения – проблема формы. Юдин и его товарищи не могли и не хотели полностью отказаться от признания логики формы, качества, воспитанного опытом беспредметности. В той или иной степени они стремились сохранить пафос формотворчества. Сюрреализм же восставал «против формы как таковой», страстно желая «помешать отчетливому оформлению того, что бежит всякой отчетливости и всякого оформления»21* .

Из записи Юдина следует, что этот второй, «сюрреалистический» период приходится на 1926-1928 годы. К сожалению, из-за неполной сохранности произведений, отсутствия точных датировок сейчас трудно соотнести приведенные характеристики, описания и конкретные работы художника. Пожалуй, сюрреалистические «импульсы» можно заметить в юдинских «Грушах» (ГРМ), написанных в 1926 году. Предмет здесь не претерпевает радикальной сюрреалистической трансформации (не одевается в мех, не становится текучим). Однако, сохраняя узнаваемый вид и естественную конфигурацию, он изменяет вещественные характеристики и явно превращается из «формы» в «образ» (не в живописный материал, но в психический), в какой-то странноватый объект – дышащую, сокращающуюся, подчеркнуто телесную субстанцию. То ли мягкий потертый кожаный мешок, то ли живой орган…

Среди произведений юдинских единомышленников, созданных в то же время и также близких сюрреалистическим метаморфозам, любопытно отметить «Равновесие» В.Стерлигова (1928). Супрематические формы здесь странно безвольны и «мечтательны» (словно вовлечены не в силовое, а в ассоциативное взаимодействие), композиция расфокусирована, пространство, в отличие от «крестьянских картин» Малевича, ассоциируется не с внешним (Вселенная, Космос), а с внутренним миром (образы памяти, сна).

Интересно, что эта тенденция была замечена Малевичем и во время одной из бесед с учениками стала темой специального обсуждения (запись сделана А.Лепорской и датирована 20 октября 1926 года). «После этих чистых (беспредметных – И.К.) ощущений появляется желание предмета – напр/имер/ груши. Но это не груша, а очертания только. Чюрлянис видел тоже не предмет, а очертания, как верблюд в облаках – не верблюд. Груша претворяется, становится чем-то другого порядка (как Дон-Кихот, охотившийся за мельницами). Иногда из груши этой появляется причудливый психологизм – фантастического порядка»22* . Это как раз и есть случай Юдина. «В беспредметном состоянии, в кот/ором/ был Юдин, – появился литературно-фантастический элемент, – продолжает Малевич и поясняет, – Как Врубель видел в морозном окне целые картины». «Юдин перешел в область литературно-фантастических ощущений», – констатирует Малевич далее и даже предлагает художнику их «тематизировать», перевести из подтекста в текст. «Сейчас он пишет грушу, но лучше всего эти ощущения уложатся в человеческом лице, так как оно оказывается самым подходящим для передачи этих настроений. Юдин в лице, которое он будет писать, будет видеть как бы свое лицо. Это будут как бы портреты его видений /…/ Человек и лицо человеческое не может быть выражено ни динамично, ни статично. В последнем случае как бы спокойно его ни поставить, он всегда будет мистичен»23* , В этой беседе слово «сюрреализм» не прозвучало – хотя, если воспользоваться определением из детской игры, было совсем «горячо». Однако чуть позже, 21 февраля 1926 года, Малевич уже прямо говорит с учениками «о сюрреалистических ощущениях и контрастах»24* .

Вспомним юдинский «манифест сюрреализма» – ко времени записи, то есть к 17 октября 1929 года, сюрреализм отчасти воспринимался как пройденный этап. Впереди грезился новый период, «реалистический» (подразумевался «живописно-пластический реализм»: «в основе его, – формулировал Юдин, – лежит стремление личности установить какое-то живое, конкретное равновесие между собою и действительностью, опираясь исключительно на свои пластические средства») 25* .

7. Рене Магритт (1898~1967) Алфавит откровений. 1929 Холст, масло. 54 х 73 Собрание Менил, Хьюстон

Однако «тема» вовсе не оказалась закрытой. Наоборот, интерес Юдина к художникам-сюрреалистам возрастал, о чем свидетельствуют многочисленные упоминания в дневнике художника. Собственно, известные нам произведения Юдина и его друзей, которые можно связать с сюрреалистическим «умонастроением», относятся к началу – середине 1930-х годов. Конечно, «сюрреализм» учеников Малевича облекался в смягченные формы и до «случайной встречи на анатомическом столе зонтика и швейной машинки» 26* дело не доходило. «Я где-то в другом конце сюрреализма, более образном и предметном», – отмечал Юдин27* .

Пожалуй, ярким примером того, что Юдин не случайно чувствовал в сюрреализме что-то «близкое, родное», может служить композиция «Рыбки в бутылке»(1930-е, ГРМ). Рискованная, словно бы «акробатическая», композиция, каплеобразные, чувственные формы-оболочки, искривленные, беспокойные, гнутые, гибкие – «томительные» – линии, контраст искусственного и естественного, живого и неживого, сна и яви. 1-1, как это ни странно, не менее очевидный пример «вторжения» сюрреализма в постсупрематическое искусство – спинка обложки для журнала «Чиж» (1933, ГРМ). Не случайно Юдин считал ее работой для собственного творчества принципиальной – смысл этого небольшого листа выходит за пределы занимательного игрового сюжета или задач пластической выразительности. «Отклоняющееся поведение» фигур, ломающих регулярность композиции, сбивающих заданный ритм, рассеченные пополам аномальные предметы, волнующее сочетание иллюзорности и условности, тела и тени, изображения и знака, бытия и небытия, навязчивое предъявление образов. Почти «текстуальное» совпадение некоторых форм этой «прикладной» композиции с «Алфавитом откровений» Магритта (1929) – еще один аргумент в пользу возможных сближений с поэтикой сюрреализма.

Поэтике сюрреализма близка и серия бумажных скульптур (фотография, ОР ГРМ) – причудливых созданий юдинского воображения. Сам способ репрезентации этих работ, принцип манипуляции готовыми формами уже «намекает» на их родословную. Фигуры создавались, чтобы быть сфотографированными: «оригиналом», «подлинником» были именно фотоотпечатки. Фотография выступала не как репродукция, но как способ жизни, а процесс фотографирования становился самостоятельной задачей. Вспомним, что исследователи говорят о «фотографической обусловленности сюрреализма» 28* , о тождественности языка сюрреализма и языка фотографии. Отметим также фантазийный характер самих этих легких и грациозных – «странных» – бумажных существ, чья фантомная эфемерность усилена тенями и ракурсами – магией отпечатка. Наконец, обратим внимание на элементы – клочки, обрывки, комки… Механизм возникновения этих форм аналогичен автоматическому письму сюрреалистов, ведь исходным импульсом такой скульптуры могли быть немотивированные действия человека, который машинально рвет, мнет, скручивает бумагу…

В бумажной скульптуре Юдин использует материал, находившийся прежде вне сферы искусства – «неблагородный», – и форму, построенную не на условных, а на «реальных связях». «/…/ Можно сказать так: в вещь введен не только реальный элемент, но целый фрагмент, состоящий из реальных элементов в реальной среде. Неточно. Элементы- то насквозь условные, эстетические, но метод их сцепления для контраста взят сугубо не эстетический, а жизненно-реальный. Например: рыбка поймалась на крючок; элемент повешен на вешалку; элемент воткнут в вилку»29* .

Именно в связи с бумажной скульптурой в дневнике Юдина появляется имя Эрнста: далее Юдин делает примечательную запись, свидетельствующую о его интересе к особенностям творческого метода Эрнста: «Мне очень понятен Макс Эрнст. Он безусловно искренний и органичный художник. Кроме того, отчаянно смелый и сильный парень. /…/ Эрнст тоже вводит целый ряд ощущений, которые считались не имеющими никакого отношения к эстетике» 30* .

С этой же ориентацией на сюрреализм связаны удивительные юдинские «пудры» (1930-е, ГРМ). Эти эскизы этикеток для парфюмерных коробок могут рассматриваться сегодня как самостоятельные и вполне сопоставимые с западными примерами опыты биоморфной абстракции, которые в то время могли быть реализованы лишь в утилитарных, декоративных формах.

Лев Юдин, конечно, был главным «сюрреалистом» среди учеников Малевича. Однако отзвуки «сюрреалистических умонастроений» можно найти в творчестве других учеников – например, у Константина Рождественского. В его «Женщине со снопом» (1931, галерея Гмуржинской, Кельн) пластическая выразительность осложнена сюрреалистической «мистикой»: мотив «отделенной головы», свободно плывущей в пронзительной синеве фона, воспринимается не как супрематическая форма, но как «символический предмет». В особенности близко сюрреализму «Поле» (1930, галерея Гмуржинской, Кельн) – магический ландшафт, пронизанный токами «духовного электричества» (А.Бретон), иллюзорно отчетливый сновидческий образ, находящийся «по ту сторону реальности».

Поэтика сюрреалистической образности оказалась не чуждой даже стихийному, органическому таланту Веры Ермолаевой. И если в «Перчатках» (1932, ГРМ), превращающихся в огромные человеческие руки, основное все же – самоценная пластическая выразительность жеста, а не смысловая трансформация предмета, то цикл «Спортсмены» (1932-1934, ГРМ), а отчасти и «Мальчики» (1933-1934, ГРМ) логически вписывается в контекст увлечений сюрреализмом. Лица здесь не просто отсутствуют, они заменены приросшими масками (противогазами?) с пугающими своей пустотой прорезями для глаз. Скованные в движениях, неестественных пропорций, лишенные органической телесности фигуры напоминают манекены. Колеблющееся красное зарево фона (вселенский пожар?) усиливает тревожащую неясность, неопределенность происходящего, «накаляя» атмосферу страха. Эффект остранения подчеркивается также явным несовпадением изображения и обозначенной в названии сюжетной ситуации.

Как же относился к сюрреалистическим увлечениям своих учеников Малевич, связана ли с сюрреализмом его собственная живопись? Допуская существование «психологических ощущений», Малевич считал, что «все-таки чистая линия («у искусства одна линия – самая основная. – беспредмет,нал») – это беспредметность, простые, виеобразные ощущения, строй каких-то элементов в гармонию». «Образы бывают политические /…/ Есть психологический образ», а о беспредметном образе, – полагал Малевич, – можно говорить лишь с натяжкой. «Я складываю эти отношения, вовсе не рисуя образа, а другой посмотрит на тучи, повивающиеся внизу, и видит верблюда, беспредметники же идут к тому, чтобы этих психозов (образа) не было /…/ Это все-таки болезнь, паразит, которую нужно уничтожать» 31* .

«Психологический образ» таит в себе опасность потерять «ВЫСОКОЕ КАЧЕСТВО», обернуться «фантастической иллюстрацией Зигфридов и Ричардов». Малевич отрицал сходство своей поздней живописи с сюрреализмом, объясняя ученикам, что сюрреализм исходит из «образа психологического ощущения, а в его работах именно форма, дает ощущение» 32* . Существенным дополнением к этой формулировке служит запись в дневнике Юдина, сделанная им 28 октября 1934 года: «К.С. говорил (на вопрос Кости – Рождественского), что между ощущениями супрематическими и сюрреалистическими нет ничего общего. В первом случае чисто формовое – беспредметное, во втором – тончайшие «психические» ощущения. Другое дело, что он может выражать свои сюрреалистические ощущения супрематическими живописными средствами. Другой, может быть, выразил бы кубистическими» 33* . Действительно, поздняя живопись Малевича при всей ее символике, мистике и метафизике противится любым сюрреалистическим аналогиям 34* (Малевич с исчерпывающей полнотой объяснил причины различий) и может быть соотнесена в лучшем случае с метафизической практикой. Эти взаимоотношения достаточно подробно рассмотрены исследователями 35* . Ученики же, по крайней мере, Юдин, выбирали совсем другие художественные ориентиры. В дневниках Юдин размышляет, словно отвечая Малевичу: «Строить или переживать. Мне, пожалуй, дано все-таки больше «переживать» и лишь постольку строить. Образ или беспредметность? У меня, пожалуй, образ» 36* . На этой почве и возникали противоречия. Юдин ищет свой путь в искусстве и нередко вступает в творческий спор с Малевичем. Интерес к Клее, Миро, Эрнсту, Массону (Малевич предпочитает Де Кирико) связан, в частности, и с потребностью самоутверждения, отступления от жесткого супрематистского канона и становится, таким образом, одним из проявлений юдинского «инакомыслия ».

«Эрнст. Рисунки к «Естественной истории». Свежий заряд. Все эти разговоры с Суетиным – это то же, что было с Малевичем – «кошку против шерсти».

Николай Михайлович Суетин (1897-1954)

8. Снопы. 1932

Бумага, графитный и угольный карандаши. 52 х 73,5 Частное собрание, СПб.

9. Химическое. Газ. 1932

Бумага, графитный и угольный карандаши. 51,2 х 71,7 Частное собрание, СПб.

10. Кувшин. 1929-1931

Фарфор, глазурь. В. 16 ЛФЗ ГРМ

Здесь же слепой и радостный контакт. Ну их к чертям! Со всеми их мнениями! Буду делать свое» 37* . Любопытно, что эта запись как раз и заканчивается приведенными выше размышлениями – «Строить или переживать, образ или беспредметность».

Суетин в это время тоже занимается фигуративной живописью, но безусловно супрематического толка – его умонастроения чужды юдинским 38* . Однако позже, в начале 1930-х, и в творчестве Суетина проявятся сюрреалистические отзвуки. Они очевидны в «Снопах» (1932, Частное собрание, СПб.) и «Цеппелинах» (1932, Частное собрание, СПб.) – особенно при сравнении с романтическими дирижаблями А.Лабаса. Странный объект, зависший над пустынной землей в композиции Суетина, напоминает скорее видение, нежели реальность. Иррационализм усилен неопределенностью масштабных соотношений – эллипс летательного аппарата высоко, а земные травинки отчетливы, как реснички, и возникают словно бы из немотивированных «странствий» карандаша по бумаге. В восприятии «психическое» явно превалирует над физическим, образ над формой. В «Цеппелинах» предмет трансформирован, наделен несвойственными ему смысловыми характеристиками (бомба, снаряд?). Один из рисунков подписан: «Химическое». Навязчивое повторение мотива выходит за рамки пластических вариаций, превращая реальную форму в символический образ (памяти? пророчества? страшного сна?). Трактовка фона здесь близка приемам автоматического письма. Сюрреалистическим метаморфозам подвергаются и «прикладные» формы – например, в «Кувшине» (1929-1931, ГРМ).

Вернемся к Юдину. Клее, Миро, Эрнст, Массой – в них он видит союзников. Для «большой линии» – это явно «порочащие связи». «К.С. крыл Миро. Опять мой вкус, значит, не на высоте»39* . (Однако Юдин упорствует: «Все равно ранний Миро мне чертовски близок. Он – внимательный»… )

Несмотря на расхождения, авторитет учителя по-прежнему высок, собственный формотворческий опыт по-прежнему значим, и Юдин нередко сомневается и как бы оправдывается в своих «сюрреалистических наклонностях и пристрастиях». Он и боится сюрреализма, и тянется к нему. «Ох, я чувствую, с сюрреалистами игрушки плохие. Опасная история. Опасная и захватывающая»40* .

Юдин защищается, призывая на помощь тех, кто уже многого достиг, действуя в сходном направлении. «Я завидую тому типу художников, нутряному. Но речь идет о самой манере чувствовать. Это все равно, что рост или вес. Ничего не поделаешь. Ладно! Я примирился с собой. Придется работать тем, что есть. Немного суховатое, немного головное, немного сентиментальное «культурное» искусство /…/. Кроме того, у меня дурной вкус. Я безусловно не принадлежу к семье аристократов живописи.

Какая-то боковая захудалая ветвь. Я пытался, осознав это, превратить недостаток в достоинство. Использовать его. Сыграть на нем. Но это рискованная штука… В конце концов, и Эрнст, и Клее, и Массой и другие… Хотя это мои братья по крови, но … пожалуй, тем хуже для меня» 41* .

Месяц спустя он снова замечает: «Мои все любимцы тоже из очень подозрительной семьи: и Эрнст, и Клее» 42* .

Вновь и вновь Юдин оказывается перед трудноразрешимой дилеммой: «Вопрос ставится так: супрематизм или сюрреализм» 43* . Причем сюрреализм связывается с природой дара, а супрематизм – с дисциплинарным императивом. Супрематизм нередко выступает как норма, а сюрреализм как аномалия. Внутренний конфликт усиливался внешним давлением. О его двуединой природе свидетельствует запись 18 сентября 1935 года: «Постоянные колебания между пластической и экспрессионистической формой. В неизобразительном экспрессионизм ведь тоже (еще как) может проявиться. Я знаю за собой этот грех. Раз за это побили. Отсюда постоянная оглядка и связанность.

Это надо во что бы то ни стало преодолеть. Себе безусловно довериться… Но где границы этой пластики?

А последние работы Пикассо? Брака? Миро? Эрнст? Может быть, я просто запуган настолько, что свое своеобразие принимаю за измену принципам!!» 44* «Случай Юдина», безусловно, свидетельствует о том, что сюрреализм в конце 1920-х – начале 1930-х годов был реальностью российского художественного сознания. И, быть может, в другом сценарии исторического развития одним из путей выхода из авангарда оказалось бы движение «в сторону сюрреализма».

Вспомним: «Сюрреализм как средство. Если бы его не было – должны бы были выдумать».

Примечания

1* Дневник. Запись 10 февраля 1931 года (ОР ГРМ. Ф. 205. Д. 7, л. 5).

2* Пикон Г. Сюрреализм. М., 1989.

3* ОР ГРМ. Ф. 205. Д. 5, л. 20.

4* Жан, Гюго – правнук Виктора Гюго, в 1932 году к сюрреалистам. присоединилась и его жена. Жан Гюго подготовил две выставки. Макса, Эрнста в Туре и Париже. См.: Дневник. Запись 8 марта 1929 года (ОР ГРМ. Ф. 205. Д. 8, л. 2).

5* Ромов С. Современная французская живопись // Искусство в массы, 1929, № 7-8, с. 15.

6* См., напр.: Коган П. Сюрреализм // Искусство, 1925, № 2; Песис Б. От дада к сюрреализму // Запад и Восток, 1926. № 1/2; Ромов С. От дада. к сюрреализму // Вестник иностранной литературы, 1929, № 3; Ромов С. Современная французская живопись // Искусство в массы, 1929, № 7-8.

7* ОР ГРМ. Ф. 205. Д. 13, л. 4 об. -5.

8* Дневник. Запись 17 апреля 1929 года. Напомню, что Массой с энтузиазмом воплощал принципы сюрреалистического автоматического письма, разрабатывая особые формы каллиграфии и спонтанную технику «песчаных картин» (на полотно, пропитанное клеем, он набрасывал несколько слоев песка и завершал произведение двумя-тремя взмахами кисти).

9* Дневник. Запись 25 мая 1928 года (ОР ГРМ. Ф. 205. Д. 5, л. 3-3 об.).

10* Запись 9 сентября 1935 года (Там же, Д. 9, л. 8 об.).

11* Дневник. Запись 20 февраля 1928 года (ОР ГРМ. Ф. 205. Д. 5, л. 19).

12* Шпис В. О графическом творчестве Макса Эрнста // Макс Эрнст. Графика и книги. Собрание Люфтганзы. Каталог выставки. Штутгарт, 1995, с. 15.

13* Дневник. Запись 28 января 1929 года, (ОР ГРМ. Ф. 205. Д. 5, л. 55 об.).

14* Эрнст М. Стоголовая женщина,. 1929. Цит по: Вирмо А. и О. Мэтры сюрреализма. Спб., 1996, с. 203.

15* Дневник. Запись 28 сентября 1928 года. (ОР ГРМ. Ф. 205. Д. 5, л. 39).

16* Возможно, речь идет о работах, находящихся ныне в коллекции ГРМ или близких к ним: ¦Женщина» (1927); «Женщина с ребенком» ( 1927).

17* Дневник. Запись 17 мая 1928 года (ОР ГРМ. Д. 5, л. 32).

18* Дневник. Запись 17 апреля 1929 года (Там, же. Д. 6, л. 9 об. -10).

19* Дневник. Запись 17 октября 1929 года (Там же. Д. 6, л. 20). Подчеркнуто Юдиным,.

20* Дневник. Запись 17 октября 1929 года (ОР ТРМ. Ф. 205. Д. 6. л. 19-19 об.).

21* Коган П. Указ. соч., с. 107.

22* Частный архив, СПб.

23* Там же. Позже (17 февраля 1928 года) Малевич похвалит, рисунок «Женщина». «Хорошо сделана, очень. С некоторым мистическим строем.. Воздействие Пикассо, но со своим собственным ощущением» (ОР ГРМ. Ф. 205. Д. 14, л. Г).

24* Частный архив, СПб. Идет осмотр работ ученика Лысенко- ва. Малевич: «Было задано нарисовать пружину как контрформу. При этом выяснилось, что в пружине есть жизнь, которая сама, по себе достаточна, чтобы создать картину. Теперь это случилось – пружина превратилась в тему /…/ Эта пружина, незначащее как бы явление, приобретает огромное значение. Мы начинаем, говорить о сюрреалистических ощущениях и их контрастах. В кубизме – только контраст форм, а в сюрреализме – контраст ощущений. Раньше мы работали с вами на контрастах образов (рыба, пружина), теперь мы будем работать на контрасте ощущений. Ощущения кометы и аэроплана – совершенно разные».

25* Дневник. Запись 17 октября, 1929 года (ОР ГРМ. Ф. 205. Д. 6, л. 18).

26* Известная, фраза, почитаемого сюрреалистами Лотреамона.

27* Дневник. Запись 25 апреля 1929 года (Там же. Д. 6, л. 11 об).

28* «Фотографическая обусловленность сюрреализма» – название статьи Р.Краусс. См.: Поэзия и критика, Спб., 1994, № 1. Краусс пишет об одном из типов сюрреалистической, фотографии, весьма близком, как кажется, к тому, ч?по делает Юдин. Это «все еще «прямые», но уже вызывающие вопросы о статусе документального фотосвидетельства изображения скульптурных объектов, которые не существуют, вне фотоснимков, так как сразу же после съемки, они были разрушены, (работы Ханса Белмера и Ман Рэя); они открывают дорогу к широкому спектру процессов манипуляции фотоизображениями» (с. 77).

29* Дневник. Запись 11 октября 1935 года (ОР ГРМ. Ф. 205. Д. 9. л. 18).

30* Там же, л. 18 об,-19. Пример Эрнста, мог подсказать Юдину и обращение к фотографии. Еще в 1921 году тот стал фотографировать свои коллажи, введя, понятие фотографики.

31* Частный архив, СПб. Фрагмент той же беседы., где речь шла о произведениях Л. Юдина. См. ком. 25~26.

32* Цит. по. : Горячева Т. Су прематизм как у топия. Соотношение теории и практики в художественной концепции К.Малевича. Диссертация на соиск. учен. степ. канд. искусст. М., МГУ, 1996, с. 159.

33* Дневник. ОРГРМ. Ф. 205. Д. 8, л. 31~31об. Замечание, кстати, довольно точное. В каталоге недавней выставки А ндре Массона авторитетнейший исследователь искусства XX века Д.Рубин отметил, что в работах художника 1924/25 годов содержание сюрреалистическое, а синтаксис – по преимуществу кубистический.

34* Хотя интерес, собственно к сюрреализму у Малевича был. Более того, Н.Харджиев вспоминал о такой фразе художника, произнесенной им в начале 1930-х годов: 11 настоящее время примкнул бы к сюрреалистам» (Амстердам, архив Харджиева,- Чаги). За предоставление этих сведений благодарю И.А.Гурьянову.

35* См.: Горячева, Т. Малевич и метафизическая живопись //Вопросы искусствознания, 93, вып. 1. М., 1993.

36* Дневник. Запись 20 февраля. 1928 года (ОР ГРМ. Ф. 205. Д. 5, л. 20).

37* Там же.

38* «Женщина с пилой» (вторая половина. 1920-х, ГРМ, Ж~11545), многочисленные графические работы конца 1920-х годов – женские головы, торсы, фигуры (Частное собрание, СПб.) – см.: В круге Малевича. Каталог выставки. СПб. (ГРМ), 2000.

39* Дневник. Запись 14 сентября 1934 года (ОР ГРМ. Ф. 205. Д. 8, л. 1 об.). Подчеркнуто Л.Юдиным.

40* Дневник. Запись 5 мая 1928 года. Там же. Д. 6, л. 15.

41* Дневник. Запись 29 июля 1932 года. Там же. Д. 7, л. 11-12. Подчеркнуто Л.Юдиным.

42* Дневник. Запись 7 августа 1932 года. Там же, л. 14.

43* Дневник. Запись 22 октября 1934 года. Там же. Д. 9, л. 22 об). Подчеркнут,о Юдиным.

44* Там же. Д. 9, л. 11.

1-2

Алексей Елисеевич Крученых (1886-1968) Страницы из книги «Из всех книг» 1918

Предсюрреалистические мотивы в эстетических концепциях Алексея Крученых конца 1910-х годов

Екатерина Бобринская

Начиная примерно с 70-х годов поза- прошлого века, можно говорить о постепенном формировании в европейской культуре контуров своего рода новой «мифологии», опознавательными знаками которой служат, с одной стороны, работа Ф.Ницше «Рождение трагедии из духа музыки», а с другой – психоанализ Зигмунда Фрейда. В рамках этой «мифологии» бессознательное и иррациональное рассматривались как единственно подлинная основа для любого творчества. Сознание воспринималось с этих позиций как начало, сковывающее естественность творчества, как сила, чей творческий потенциал минимален и второстепенен. Состояния, деформирующие сознание, разрывающие границы очерченного его светом пространства (экстаз, сон, алкогольное опьянение, душевные расстройства), рассматривались часто как модели для постижения глубинных CBOiiCTB творческого процесса. В известном сочинении Н.Вавулина «Безумие, его смысл и

ценность» подчеркивалось: «Безумие двигало человечество вперед, освещая будущее… Безумие вносило содержание в эмоциональную жизнь пародов, будило их мысль и способствовало развитию культуры и цивилизации» 1* . П.Успенский, чьи книги были известны многим русским авангардистам, также утверждал исключительную творческую продуктивность состояний, неподконтрольных рассудку: «Все искусство есть, в сущности, стремление передать ощущение экстаза, – писал он. – И только гот понимает и ощущает искусство, кто чувствует в нем этот вкус экстаза» 2* .

Эта «мифология», зародившаяся еще у романтиков, к началу XX века стала приобретать парадоксальные «мистико»-медицинские очертания. Не только в многочисленных переводных сочинениях (типа известной книги Ломброзо «Гениальность и безумие»), но и в ряде русских исследований развивались концепции о творческом потенциале состояний «утраты» сознания. При этом мистические экстатические практики и психиатрическая проблематика нередко сплетались в единый сюжет.

В русском авангарде 1910-х годов многие художники и литераторы также обращались к поиску таких методов творчества, которые бы позволили искусству вплотную приблизиться к воплощению «жизни бессознательного». Еще в первой половине десятых годов эта тенденция угадывается в теории «свободного творчества» Владимира Маркова, в футуристической опере «Победа над солнцем», в алогизме Малевича. Так, согласно Маркову, произведение искусства рождается из глубин человеческой психики, не подчиняясь рациональному диктату. Случайное, непроизвольное, алогичное провозглашаются им основными законами «свободного творчества». «Источник случайной красоты, – писал он, – может таиться не только в слепых, посторонних, чисто внешних факторах, но и в тайниках самой человеческой души, в бессознательных движениях руки и мысли художника»3* .

Эта мифология необычайных возможностей, открывающихся благодаря обращению к бессознательному, заставляла многих художников и поэтов по-но- вому смотреть на то, что можно назвать механикой творчества. Пожалуй, именно сюрреалисты с наибольшим энтузиазмом отнеслись к этой задаче. Не столько поиски новой формы, нового стиля, сколько пересмотр самих основ творческого процесса стал одним из главных отличий сюрреализма от предшествующих авангардистских движений. Хорошо известно, какое внимание разработке новых техник и в живописи, и в литературе уделялось в среде сюрреалистов. Колоссальное количество изобретений, сделанных ими в этой сфере, остается непревзойденным и по сей день. Предчувствие творческих ресурсов, скрытых, а точнее – забытых современной культурой в темных глубинах человеческого сознания, было одним из главных инспираторов сюрреалистических экспериментов. «Если в глубинах нашего духа дремлют некие таинственные силы, способные либо увеличивать те силы, которые располагаются на поверхности сознания, либо победоносно с ними бороться, то это значит, что есть прямой смысл овладеть этими силами», – писал Бретон 4* . В каком-то смысле – особенно на раннем этапе – сюрреалистов можно назвать не столько художниками, сколько исследователями, изучающими с помощью искусства определенные состояния сознания.

Дух экспериментаторства, связанного с исследованием глубинных психологических и еще точнее – психофизических механизмов творчества, был также одной из отличительных характеристик Крученых. Среди русских художников и литераторов его, без сомнения, можно считать одним из наиболее виртуозных разработчиков новой механики творчества. Все его теории – заумного языка, сдвига и фактуры слова – в той или иной степени базируются на исследовании и переосмыслении структуры и логики традиционного творческого процесса. Все они направлены на обнаружение подступов к новым, скрытым или забытым истокам творчества.

Интересующий меня круг идей в творчестве Крученых в основном сформировался еще до создания «Группы 41°», получив, однако, именно в период ее деятельности наиболее последовательное выражение. Его концепция «моментального творчества» и теория сдвига стали как для него самого, так и для его соратников плодотворной почвой для развития художественных идей, обнаруживающих типологическое родство с поисками французских сюрреалистов 5* .

Одно из первых упоминаний в теоретических текстах Крученых «мгновенного творчества» можно отметить в сборнике 1913 года «Взорваль», где именно стремительная изменчивость «переживаний вдохновенного», за которыми не успевает мысль и речь, ставила барьер между застывшим языком понятий и языком свободным, заумным. В дальнейшем Крученых неоднократно возвращается к этим теоретическим положениям. В письмах к А.Шемшурину в 1915 году он дал наиболее развернутую формулировку своей концепции:

«К вопросу о моментальном письме:

1. Первое впечатление (исправляя 10 раз мы его теряем и может теряем поэтому все)

2. исправляя обдумывая шлифуя мы изгоняем из творчества случайность, которая при моментальном творчестве конечно занимает почетное место. Изгоняя же случайность мы лишаем свои произведения самого ценного ибо оставляем только то что пережевано, основательно усвоено, а вся жизнь бессознательного идет насмарку!»

Алексей Елисеевич Крученых (1886-1968) 3. Обложка книги «Цоц» 1918

4. Страница из книги «Фнагт» 1918

«Мгновенным написанием дается полнота определенного чувства. Иначе труд, а не творчество много камней, а нет целого… Достоевский рвал неудачно написанные романы и писал заново – достигалась целостность формы. Как писать, так и читать надо мгновенно. Моментальность – мастерство» /1915/ 6* .

Для Крученых «моментальное письмо» – это техника, открывающая возможность «проецирования на экран стихов, еще темных неосознанных психофизических рядов – ритмов, образов, звуков» 7* . «Моментальное письмо» – особый способ усыпления диктата рацио и актуализации бессознательного, без которого произведение искусства, как считает Крученых, лишается «самого ценного».

В исторической перспективе «моментальное творчество» Крученых занимает промежуточную позицию между футуристической апологией скорости, связанной с утверждением интуитивного метода постижения реальности 8* , и автоматическим письмом сюрреалистов, основанным, по словам Бретона, на «возможно более быстром монологе, о котором критическое сознание субъекта не успевает вынести никакого суждения» 9* . И для Крученых, и для сюрреалистов ускорение ритма творчества оказывается одним из существенных инструментов создания искусства, говорящего на языке бессознательного.

В «Первом манифесте сюрреализма» А.Бретон так описывал технику автоматического письма: «Начинайте писать быстро, без всякой заранее намеченной темы, – настолько быстро, чтобы не запоминать и не пытаться перечитать написанного»10* . Различные градации темпа письма были важнейшими компонентами новой сюрреалистической техники при создании «Магнитных полей» А.Бретона и Ф.Супо 11* . Описывая в одной из статей историю их написания, Бретон особо подчеркивал значение ускоренного темпа письма в процессе работы: «…фразы начали приходить к нам одна за другой на протяжении двух месяцев, все в большем и большем количестве, часто следуя друг за другом без перерыва и с такой быстротой, что нам пришлось прибегать к сокращениям, чтобы успевать все записывать… изменение скорости записей порождало совершенно разнородные эффекты» 12* . Это описание творческого процесса вполне согласуется с принципиальными характеристиками «моментального творчества» Крученых. Психический автоматизм, для высвобождения которого используется ускоренный ритм письма, и в том, и в другом случае мыслится как источник новой образности, ориентированной на размывание четких контуров предметного мира, организованного по законам рацио. Невозможными и алогичными сопоставлениями, ирреальными видениями, рождающимися по парадоксальным законам психического автоматизма, полны многие стихи Крученых этого времени, сопоставимые с образцами сюрреалистического творчества. В них возникают образы мира, уже весьма далекого от футуристической эстетики, в котором господствуют текучесть, взаимопроницаемость и взаимообратимость всех форм и тел; мира галлюцинаторных видений, где отсутствуют правила логики и не действуют элементарные физические законы.

5-8 Алексей Елисеевич Крученых (1886-1968) ' Страницы и обложка книги «Фнагт» 1918

Крученых:

Палка утвердилась на плечо лакированной бездумицей зеленая саранча в индиговых перьях поджарила грудки клокоча корсетом пляшет в пирамиде павлиньей пылью! 13* Хиромант раскрыл чашечки акаций и бросив луженый полтинник Умер под потолком привинченный к кокотной лампочке… 14 * Бретон: Кольца опилок на террасах кафе Кузнечиков туча накипь Страны возведенные на скелетах рыб Всё семикратно цвета рубина 15* . Сползая по каналам холмов черви встречают хрустальные баржи что тянут кроты Они страшатся солнца и лопаты сияний одинаково синих сияний… 16*

Однако если для Бретона и сюрреалистов психический автоматизм стал средством, позволяющим максимально проявить скрытые пласты сознания, т.е. был методом раскрытия, обнаружения, то для Крученых, напротив, психический автоматизм, тесно связанный с его концепцией зауми, стал основой для эстетики сокрытия, эстетики, в основе которой лежала не только психологическая, но и своего рода метафизическая невозможность высказывания. В одном из писем к Шемшурину в 1917 году он писал: «Сказать: люблю это связывает и очень определенно, а человек никогда не хочет этого. Он скрытен, он жаден, он тайнотворец. И вот пишется вместо л-ю, другое равное и пожалуй сугубое – это и будет: лефанте чиол или раз фаз газ… Намеренно ли художник укрывается (подчеркнуто мной – Е.Б.) в дупле зауми – не знаю» 17* .

Кроме сходства в области чистой механики или психотехники творчества, основанной па психическом автоматизме, можно также отметить общность некоторых источников вдохновения для «моментального» письма Крученых и автоматического письма сюрреалистов.

Во-первых, это психоанализ Фрейда, в равной мере вдохновлявший в конце 1910-х годов и Крученых, и сюрреалистов. Провокация автоматических психических реакций в процедурах, разработанных Фрейдом, была одним из главных способов разговорить бессознательное пациента. Важно отметить, что в практике психоанализа мгновенность ассоциаций, вызываемых у пациента тем или иным словом, составляли основу психоаналитических тестов. И в художественных экспериментах, и в медицинской практике мгновенность, не дающая автоматически рождающимся образам попасть в сети рассудка, выступала как инструмент, позволяющий выявить «жизнь бессознательного».

Установку на повышенную скорость письма Бретон прямо связывал с практикой психоанализа, которую он освоил в период своей медицинской деятельности. Можно утверждать, что и концепция моментального письма Крученых также сложилась во многом под воздействием работ Фрейда. Упоминания его сочинений «Патология обыденной жизни» и «Толкование сновидений» появляются в письмах Крученых в том же 1915 году, что и приведенные выше описания «моментального творчества». Однако фрейдизм для Крученых был лишен романтического ореола, которым сюрреалисты окружили учение известного психиатра. Скорее, в его рассуждениях, например, об анальной эротике в русском языке, звучат интонации пародии или игровой мистификации слишком серьезного и скучающего читателя. Еще более существенно отметить, что все фрейдистские штудии Крученых направлены на внешние объекты – чужие тексты, на язык как таковой, но не на психику и сознание их создателей 18 * .

Еще одним важным источником вдохновения для «моментального творчества» Крученых была сектантская экстатическая практика. Отсылки к образцам хлыстовской глоссолалии появляются в 1913 году в первых же текстах Крученых, формулирующих принципы заумного языка. Очевидно, основным источником информации по этому вопросу для Крученых было известное исследование Д.ЕКоновалова «Религиозный экстаз в русском мистическом сектантстве», откуда он заимствует все примеры «заумной» речи хлыстов. Во время пребывания на Кавказе Крученых настойчиво обращался к Шемшурину, снабжавшему его в этот период необходимой литературой, с просьбой прислать книгу Коновалова: «Очень бы нужен на время Коновалов Религиозный экстаз в русском сектантстве (кажется, так называется)», – пишет он в одном из писем 1916 года и через несколько месяцев в другом: «Достал проф. А.Погодина. Надо еще Коновалова» 19* .

В литературе, посвященной исследованию сектантской глоссолалии, как правило, подчеркивается значительное ускорение темпа речи во время состояния транса. В упомянутой в письме Крученых книге Погодина «Язык как творчество» приводится, например, такое описание сектантского транса: «Возбуждение, не управляемое сознанием, стремится найти свое выражение и в усиленной жестикуляции, и в быстрой, аффектированной речи, которая сначала состоит еще из разумных слов и осмысленного сочетания их, но потом, по мере ускорения темпа, превращается в простой набор слов и, наконец, в отдельные звуки»20* .

Типологическую параллель этому источнику вдохновения для «моментального письма» Крученых может составить увлечение сюрреалистов автоматическим творчеством медиумов в состоянии транса во время спиритических сеансов. Собственно говоря, ранний этап в истории своего движения сюрреалисты так и определяли – «период транса». Это увлечение существенно повлияло на разработку автоматического письма, став для некоторых участников движения своего рода практической школой освоения техники пробуждения бессознательного. В отличие от правоверных спиритуалистов, сюрреалисты считали, что послания медиумов диктуют отнюдь не духи, но освободившееся от оков рассудка бессознательное. «Само собой разумеется, – подчеркивал Бретон, – что с того самого дня, когда мы согласились подвергнуться этим опытам, мы ни разу, ни на мгновение не присоединились к спиритической точке зрения» 21* . Важно отметить, что Крученых также рассматривал сектантские экстатические практики прежде всего в качестве психической техники, позволяющей актуализировать бессознательное. Так же, как и сюрреалисты, он использовал только метод, технику, оставаясь равнодушным к содержательной, идеологической стороне.

Двойной мистико-медицинский аспект источников вдохновения для автоматического письма сюрреалистов был обусловлен не только фактами личной биографии Бретона, но выражал принципиальные свойства сюрреалистического видения, в котором соединялись резкий физиологизм образов и метафизика, безудержная фантазия и точность анатомических атласов, жесткий материализм Фрейда и мистика спиритических сеансов. Это сочетание отличает также многие произведения Крученых конца 1910-х годов, в которых сквозь откровенный физиологизм проступают очертания парадоксальной эзотерики. Особенно часто эта странная смесь встречается в стихотворных автопортретах Крученых этого времени:

Разрыхлились мои ребра от подземного счастья 67 сфер уже настежь и я в путь последний приуготовлен поучать крабам! 22*

Подобная «адская смесь высокого и смешного» 23* – постоянный мотив многих, условно говоря, автопортретных описаний в сюрреалистических произведениях начала 20-х годов (См., например, у Бретона: «Мои руки крест-накрест – свод небесный, голова моя – гусь, неуклюжий и лысый» 24* .)

Для Крученых источником, объединившим мистику и медицину, стали уже упоминавшиеся исследования сектантства Коновалова, совмещавшие проблематику чисто психологическую, а точнее – психиатрическую, с религиозной и мистической. Любопытно отметить, что работы Коновалова свидетельствуют о знакомстве автора с трудами психиатра Пьера Жане, оказавшего, по мнению многих исследователей, глубокое влияние на художественные концепции Бретона, именно у него заимствовавшего и само определение «автоматическое письмо» 25* . В своих интерпретациях сектантского экстаза Коновалов буквально следует за концепцией «психического автоматизма», автоматической речи и письма, разработанной в трудах Жане, создавая тем самым еще одну точку пересечения между сюрреалистами и Крученых 26* .

Именно эти – внехудожественные и оперирующие с психикой самого творца – техники пробуждения бессознательного, заимствованные из психиатрии и маргинальной мистики, становятся и для сюрреалистов, и для Крученых основным рычагом, способным, если использовать слова Арто, «изменить саму исходную точку художественного творчества» 27* .

Попытки сюрреалистов «достигнуть самих истоков поэтического воображения» стали главными инспираторами их поисков новой механики творческого процесса. Интерес к первичным творческим механизмам и первичным механизмам рождения речи был также одной из определяющих черт в творчестве Крученых. С наибольшим радикализмом в русском авангарде он разлагал язык на изначальные элементы и стремился в своих труднопроизносимых звуковых комбинациях оживить исходные – физические – условия рождения речи 28* . В отношении к языку Крученых парадоксально совмещал два подхода: работал с языком, с одной стороны, как ученый-естествоиспытатель, а с другой – как средневековый маг или алхимик. Желание овладеть и управлять скрытыми силами языковой материи, найти способы организации материала, позволяющие напрямую апеллировать к бессознательному, создавая в рационально построенных звуковых и визуальных композициях эффект, подобный тому, который рождает поэзия экзорцизмов, – все это составляло основу научно-магических экспериментов Крученых с языком.

Однако если для Бретона автоматизм и скоростное письмо были средством создать язык и образную структуру, «являющуюся, насколько это возможно, произнесенной мыслью» 29* , то для Крученых – способом обнаружения образов, непроизвольно возникающих внутри языковой материи. В отличие от сюрреалистов, его не интересовало пространство воображения, и «моментальное письмо» служило для него прежде всего средством обнаружения бессознательного самого языка. Если сюрреалисты работали с образами, всплывающими из недр бессознательного, то Крученых – с той материей, с той «оболочкой», в которой они являлись, – со словом, буквой, речью, не столько пытающимися оформить и описать реальность подсознания, сколько в себе самих содержащих свою собственную «жизнь бессознательного». Его прежде всего интересовали процессы материализации мыслительной деятельности, своего рода вещественные жесты мысли, запечатленные в зрительной и звуковой ткани языка. Именно в силу этого эксперименты Крученых в области новых техник творчества были направлены не столько внутрь сознания, сколько вовне – па язык как на самостоятельную реальность. Не подчиняющееся логике движение языковой материи, изменение ее состава, переход одних звуков и графических элементов в другие – устойчивая тема в поэзии Крученых конца 1910-х годов. Нередко его стихи воспроизводят до жути реальный процесс движения элементов или атомов языкового вещества. Более того, он стремится создать впечатление, что эти фантасмагорические образы рождаются не в его воображении, но возникают самостоятельно, подчиняясь таинственному механизму действующему внутри языковой материи.

Крученых можно назвать «сюрреалистом», зачарованным не пространством воображения, но материей языка. Не случайно его стихи вызывали у многих современников образы, связанные с ощущениями материала. Сергей Третьяков, например, писал в одной из статей: «Крученых … расколол слежавшиеся поленья слов на свежие бруски и щепки и с неописуемой любовностью вдыхал в себя свежий запах речевой древесины – языкового материала» 30* .

Выявление своего рода сновидческого бреда внутри языковой материи стало основой крученыхов- ской теории сдвига. В одном из писем к Шемшурину в 1917 году Крученых писал: «Сдвиг – сон! Фрейд.

О сновидениях (Толкование снов) большая книга очень интересуюсь…»31* . В своих поэтических произведениях конца десятых годов он словно пытался усвоить описанный Фрейдом механизм работы сновидения. Работа поэта или художника в концепциях Крученых этого времени в значительной мере оказывается близка работе сновидения, осознанно продленной в состоянии бодрствования. Во многом из сновидческой механики в его эстетику переходит и теория сдвига, или принцип смещения, если использовать терминологию самого Фрейда. Можно заметить, что Илья Зданевич, излагая теорию сдвига Крученых, употреблял слово «перемещение» – еще более прямо отсылающее к учению Фрейда.

Действие смещения в сновидении описано у Фрейда следующим образом: то, что выступает во сне на первый план, то, что очевидно и доступно для понимания, не имеет отношения к истинному смыслу сна, спрятанному во вторичных, малозначащих элементах. Именно эти второстепенные и невнятные детали сна оказываются средством постижения языка бессознательного. Сдвигология Крученых следует тем же принципам: он переставляет акценты на мелочи, на второстепенное в языковой ткани (скажем, па звуковые, а не смысловые характеристики слова). Возникающие в результате этой операции странные образы и алогичные аналогии позволяют ему приблизиться к скрытому смыслу, к бессознательному текста. Переставляя акценты на несущественные для смысла текста детали, например, на слипающиеся при произношении окончание и начало соседних слов, образующих вместе некие новые слова с неведомым значением, Крученых вылавливал в текстах парадоксальные звуковые комбинации, соответствующие тем фантастическим образам, которые возникают в сновидениях. «Сновидение как бы накладывает друг на друга различные составные части… Сгущением образов в сновидении объясняется появление некоторых элементов, свойственных только ему и не находимых в нашем сознании наяву. Таковы составные и смешанные лица и странные смешанные образы», – констатировал в своей работе о сновидении Фрейд32* . «Слияние двух звуков (фонем), – пишет Крученых, – или двух слов как звуковых единиц в одно звуковое пятно назовем звуковым сдвигом» 33* . В качестве одного из примеров звукового сдвига в работе «Сдвигология русского стиха» он приводит «загадочную строку» – «сплетяху лу сосанною», в которую трансформируется при восприятии на слух строка «сплетя хулу с осанною» из стихотворения С.Рафаловича. «Сплетяху и сосанна – явления сдвига, лу – явление слома», – отмечает Крученых 34* Сдвиги и сломы языковой материи, которые выявляет Крученых, напоминают характерный для сюрреализма способ создания образов, рождающихся часто из слияния самых разнородных элементов, образующих фантасмагорические конгломераты живого и неодушевленного, человека и механизма.

Тем не менее, дистанция между экспериментами Крученых – при всей их типологической близости формирующейся сюрреалистической эстетике, при сходстве многих источников, в которых черпали вдохновение французские поэты и живописцы и создатель русской школы зауми, – дистанция все же остается ощутимой и принципиальной. Едва ли можно объяснить этот факт некой невосприимчивостью к метафизической проблематике, которую часто приписывают Крученых. Точнее, на мой взгляд, было бы говорить о том, что подобно многим другим русским художникам и поэтам авангарда Крученых был увлечен метафизикой особого рода – метафизикой материи 35* .

«Магический материализм» Крученых, с одной стороны, был наполнен предчувствиями сюрреалистического видения, а с другой – уводил его в область еще более темную и таинственную, чем индивидуальное бессознательное, к до-индивидуальным пластам, запечатленным в материи самого языка – в звуковых и даже визуальных образах его элементов. Именно эта зачарованность языковой материей стала, очевидно, одним из существенных препятствий на пути дальнейшего сближения творчества Крученых с сюрреалистической эстетикой.

Примечания

1* Вавулин Н. Безумие, его смысл и ценность, СПб., 1913, с. 128. Эта тема непосредственно интересовала Крученых. См.. его статью: О безумии в искусстве //Новый день, 1919, №5, 26 мая. См.. также замечание в письме Р.Якобсона к Крученых по поводу книги Родина «Футуризм и безумие»: «…вы хорошо знакомы с поэзией сумасшедших и бесконечно правы в утверждениях касательно их». Цит. по: Якобсон-будетлянен. Сост. и коммент. Б.Янгфельдт. Стокгольм, 1992, с. 73.

2* Успенский П. Внутренний круг. О последней черте и сверхчеловеке. Спб. 1913, с. 128.

3* Марков В. Принципы нового искусства // Союз молодежи, 1912, №2, с. 11.

4* Бретон А. Манифест сюрреализма. – Называть вещи своими именами. Программные высту пления мастеров западноевропейской литературы XX века. М., 1986, с. 45.

5* Говоря о типологических параллелях между теориями Крученых и сюрреалистов, я прежде всего буду иметь в виду начальный этап в истории этого направления конца. 10-х и первой половины 20-х годов.

6* ОР РГБ. Ф. 339. П. 4, е/х 1.

7* Крученых А., Петников Г., Хлебников В. Заумники. М., 1922, с. 17.

8* Ускоренные ритмы современной жизни, согласно Маринетти, существенно влияют на характер нового мироощущения, изменяя также структуру речи и соответственно литературных текстов: «Быстрота поездов и автомобилей, которые смотрят сверху на города и деревни, сообщила нам оптическую привычку к ускорению и к зрительным синтезам.. Отвращение к медленности, к мелочам, к анализам и к подробным, объяснениям. Любовь к скорости, к сокращению, к резюме, к синтезу. Скажите, мне все, живо, живо, в двух словах!» (Маринетти Ф. Футуризм. Спб., 1914, с. 170-171.

9* Бретон. А. Манифест сюрреализма. – Называть вещи, своими именами, с. 54.

10* Там же, с. 59.

11* На возможное знакомство тифлисских художественных кругов с появившимся в 1919 году произведением Бретона и Супо указывала, например, Т. Никольская в статье: Игорь Терентьев в Тифлисе // Eavanguardia a Tiflis. Venezia, 1982, с. 199.

12* Бретон. Л. Явление медиумов // Антология французского сюрреализма. М., 1994, с. 62~63.

13* Крученых А. Замауль 3. Баку, 1920.

14* Крученых А. Цветистые торцы. Баку, 1921.

15* Бретон А. Изречения рака-отшельника. (Без начала.) // Антология французского сюрреализма. С. 50.

16* Бретон А. Изречения рака-отшельника. (Цветная земля). Там же, с. 53.

17* ОР РГБ. Ф. 339. П. 4, е/х 3.

18* Характерно, что у сюрреалистов практика психического автоматизма была ориентирована прямо противоположным образом. Условием, при котором возмож на работа этого механизма, Бретон называл необходимость «абстрагироваться от внешнего мира». (Бретон А. Явление медиумов, с. 62.)

19* ОР РГБ. Ф. 339. П. 4, е/х 2.

20* Погодин А. Язык как творчество. Харьков, 1913, с. 136.

21* Бретон А. Явление медиумов, с. 64.

22* Крученых А. Замауль 3.

23* Характеристика образов, возникающих в бессознательном, данная в одной из работ К. Г.Юнга.

24* Бретон. А., Суппо Ф. Магнитные поля //Антология французского сюрреализма, с. 41.

25* См., например, работы: Ba.La.kian A. Breton Л.: Magus of Sur- realism. NY 1971, p. 28; Choucha N. Surrealism amp; the Occult. Vermont, 1992, p. 52.

26* На русском, языке была опубликована книга П.Жане. Неврозы. (711, 1911 ), где излагалась его теория глубинных бессознательных психических процессов,развивающихся «ниже порога сознания» и проявляющихся, в частности, в феноменах автоматической речи и письма.

27* Арто А. Письма о языке // Арт.о А. Театр и его двойник. AI, 1993, с. 119.

28* Определенные параллели этому интересу Крученых к первоис- токам языка, связанным, с физической, стороной речи, могут составить эксперименты А.Арто. См.., например: «Стоит хотя бы отчасти воротиться вспять к дыхательным, пластичным, активным истокам языка., стоит присоединить слова, к породившим их физическим, движениям, стоит логической и дискурсивной стороне речи, исчезнуть, сокрывшись в ее физическом, и аффективном, звучании, – иначе говоря, стоит словам, вместо того чтобы браться исключительно со стороны своего грамматического смысла, прийти к восприятию со стороны звучания… стоит этому произойти, и сам язык литературы перестроится, станет поистине живым.». (Арто А. Письма о языке, с. 130-131).

29* Бретон А. Манифест сюрреализма.. – Называть вещи своими именами, с. 54.

30* Третьяков С. Бука русской литературы.. М., 1922, с. 4.

31* ОР РГБ. Ф. 339. П. '4, е/х 3.

32* Фрейд 3. О сновидении // Фрейд 3. Психология бессознательного. М., 1989, с. 321-322.

33* Крученых А. Сдвигология русского стиха. М., 1922, с. 5.

34* Там. же, с. 5.

35* Некоторые, аспекты, этой проблемы рассмотрены в моей статье: Бобринская Е. Живописная, материя в авангардной. «метафизике.» искусства // Вопросы искусствознания IX (2), 1996, с. 439-458.

Утопия или пророчество? **

Жан-Клод Маркаде

Памяти моего друга Евгения Федоровича Ковтуна, так много сделавшего для изучения русского авангарда

** В основу статьи положен доклад, прочитанный на международной конференции «Русский авангард (1910-1930): незавершенный проект», которая состоялась в Дельфском Европейском, культурном центре с 28 по 30 марта 1996 года.

Термин «русский авангард» так прочно вошел в наш обиход, что кажется: он существовал всегда. Между тем вопрос о его возникновении представляет собой целую проблему. До сих пор неизвестно, кто первый употребил слово «авангард» применительно к новаторскому русскому и советскому искусству XX века. Военный термин «авангард» (от французского «avant-garde») употребляется с XIX века для обозначения части войск, находящихся впереди главных сил 1* . Случаи его использования в переносном смысле зафиксированы во Франции с XVI века, но по-настоящему популярным термин «авангард» становится лишь в XIX веке2* ; во второй половине этого столетия его берут на вооружение прогрессивные политические публицисты («прогрессивный» здесь употребляется в том же значении, что и «авангардный», «передовой»); использует его и французский защитник импрессионизма Теодор Дюре в сборнике «Авангардная критика» (1885), где противопоставляет два типа критики: ретроградную, которая во все времена осуждала все новое в искусстве, и передовую, которая берет все самые дерзкие эксперименты в искусстве под защиту и объясняет публикеих смысл 3* .

Итак, начиная со второй половины XIX века термин «авангард» употребляется в переносном смысле для обозначения всех передовых, новаторских, современных тенденций в политике или искусстве. Порох! им пользуются дадаисты или футуристы: назовем, например, статью Северини «Живопись авангарда», опубликованную в «Меркюр де Франс» от 1 января 1917 года, или дадаистскую выставку Кристиана Шада и женевца Гюстава Буше в феврале 1920 года, носившую название «Живопись авангарда» 4* . Однако первым, кто стал систематически употреблять слово «авангард», были русские марксисты; предполагалось, что они обозначают таким образом передовой класс-пролетариат 5* , на деле же имелась в виду прежде всего большевистская партия, отличающаяся «сознательностью» и потому способная и установить на земле коммунизм.

Что же касается русских художников-новаторов 1910-1920-х годов, то они прибегают к термину «авангард» лишь эпизодически 6* . Как известно, русские и советские новаторы до и после революции 1917 года называли свое искусство «левым» 7* . В 1925 году в рецензиях на работы советских участников Международной выставки современного декоративного и промышленного искусства в Париже – статьях М.Гинзбурга (об архитектуре), Я.Тугенхольда (об индустриальном искусстве и театре), Ив.Лазаревского (об искусстве книги), опубликованных в журнале Вальдемара Жоржа «Любовь к искусству» (№ 10, октябрь 1925), – об авангарде не говорится ни слова.

По всей вероятности (хотя эта гипотеза нуждается в более подробном обосновании), термин «авангард» по отношению к русскому и советскому искусству стали употреблять после Второй Мировой войны представители европейской «прогрессивной» общественности, марксисты и сочувствующие марксизму, а уже от них его переняли советские искусствоведы 8* . Н.И.Харджиев впервые употребил слово «русский авангард» лишь в 1976 году в предисловии к публикации воспоминаний М.В.Матюшина «Русские кубофутуристы»; в самом тексте воспоминаний, однако, слово это не фигурирует вовсе. По-видимому, изначально слово «авангард» служило синонимом слова «современность» (modernitй), пущенного в оборот Бодлером, и употреблялось по отношению ко всем эпохам; считалось, что у каждой из них есть свой собственный «авангард». Это смешение «авангардного», «передового» с «современным» встречается и сегодня в работах тех авторов, которые именуют «авангардными» и импрессионистов, и все главные художественные течения XX столетия. Такое словоупотребление – явный анахронизм. На мой взгляд, исторический подход требует различать разные типы «современности», существовавшие в изобразительном искусстве в течение двух последних столетий; так, современность конца XVIII века носила название Просвещения, «авангард» же в историческом смысле слова родился только один раз, гораздо позже, и был наиболее радикальным из всех «современных» искусств 9* .

История искусства знает немало случаев, когда для обозначения тех или иных художественных течений используются термины совершенно неподходящие; поэтому, при всей условности термина «русский авангард», мы продолжаем им пользоваться.

В историческом смысле термин «авангард» относится к весьма длительному периоду – приблизительно к первым трем десятилетиям XX века; в это время совершилась неслыханная эстетическая революция, произошел пересмотр всего ренессансного художественного языка, который оставался общеупотребительным в течение пяти столетий: между 1905 и 1907 годами в Европе рождается фовизм; между 1907 и 1910 годами – геометрический сезаннизм и протокубизм, а затем появляется на свет целая серия художественных «измов» (если воспользоваться выражением Лисицкого и Арпа из их книжки 1925 года), которую замыкает советский конструктивизм 1920-х годов (по-видимому, последнее авангардистское течение).

Русский авангард представляет собой самый современный и радикальный из всех европейских авангардов. В статье «Поэт современной жизни» (1863) Бодлер писал: «В искусстве есть две части: первая – это и есть современность [modernitй] – переходное, мимолетное, случайное; вторая – вечное и неизменное» 10* . Русский авангард мыслил себя как течение абсолютно новое и современное. Ибо современность искусству придает не просто смена стиля, но впитывание, осмысление всех самых значительных новых явлений, всего самого важного, что принесла с собою новая эпоха (характерно, что нередко в тех случаях, где французы употребляют слово moderne, русские используют слово «новый» или «новейший»; так, русский перевод французского выражения temps modernes звучит как «новое время», a querelle des anciens et des modernes переводится как «Спор древних и новых»). В XIX веке импрессионизм, пуантилизм, постимпрессионизм представляли собою современные отклики на проблемы того времени. С другой стороны, современное искусство включает в себя и все то, что выходит за рамки своей эпохи и имеет отношение к «вечному».

Впрочем, можно взглянуть на вещи и куда проще: авангард – это, разумеется, разрыв с прошлым, но не с любым, а лишь с совершенно определенным прошлым, а именно, с академизмом. Авангард не порывает ни с народным искусством, которое дает ему оружие для борьбы с пятивековой ренессансной художественной системой, ни с иконописью – ибо прямой, «научной» перспективе он противопоставляет перспективу обратную, – ни с архаическим искусством Африки, Азии, Океании. Порывает он с эвклидовским трехмерным пространством и заменяет его пространством многомерным; порывает с мимесисом, понимаемым как создание иллюзорной копии видимого мира, порывает с академическими правилами, навязывающими художнику раз и навсегда заданные средства выражения, строго определенные темы. В искусстве авангарда «все позволено», однако эта вседозволенность не имеет ничего общего с безграничным цинизмом Смердякова. Свобода, взыскуемая авангардом, носит онтологический характер, она составляет неотъемлемую сущность самого творчества, его, выражаясь словами Кандинского, «внутреннюю необходимость», его тягу к «вечному покою» (Малевич). Основопологающая черта русского авангарда – его «прометеевская» направленность; авангард осмысляет искусство не как приятное дополнение к жизни, но как ее двигатель, средство изменить мир благодаря открытию нового пространства и нового времени. Авангард стремится, взорвав мир видимо- стей, добыть огонь и принести его людям. Малевич имел полное право утверждать, что революция в изобразительном искусстве опередила революцию в сфере социально-экономико-политической. Искусство революционно не потому, что изображает эксплуатируемый и победивший рабочий класс, и не потому, что клеймит пороки старого общества или воспевает добродетели нового. Оно революционно тогда, когда изменяет видение мира и пространства. Именно это и совершил авангард.

Когда сегодня применительно к искусству авангарда употребляют термин «утопия», словоупотребление это нечетко, ибо смешивает идеологические характеристики с характеристиками социо-политико-экономическими, социологию искусства – с формализмом или псевдофилософией. Все это, на мой вгляд, приводит к нескольким ложным выводам. Первый из них заключается в том, что авангардистская утопия не состоялась, потерпела полное фиаско вместе с отвратительным марксистско- ленинско-сталинским экспериментом; второй – в том, что авангард с его установкой на тотальное искусство, или Gesamtkunstwerk, явился предвестием тоталитарного искусства, социалистического реализма, который якобы стал в определенном смысле конечным воплощением авангардистских идей. Этот последний тезис легко опровергнуть простым советом взглянуть на произведения авангарда и социалистического реализма и сравнить их. Ведь деревья судят по плодам. Разве есть хоть малейшее сходство между шедеврами авангардистов и абсолютной посредственностью социалистических реалистов, не создавших ни одного произведения, которое бы носило универсальный характер, было бы достойно занять место в ряду всемирных шедевров XX века? Важно именно это; все остальное – спекуляция и демагогия.

Однако сейчас речь о другом. Вернусь к первому тезису, который также кажется мне ложным, – те зису о том, что так называемая утопия русского авангарда окончилась провалом. Что это значит? Что вообще означает применительно к искусству термин «провал»? Провал – это создание плохого произведения, произведения скверного качества. Что же касается недовоплощенности – это ощущение сугубо личное, ощущение художника, убежденного, что ему не удалось полностью реализовать свой замысел. Возникает вопрос: а бывает ли искусство завершенным? Если подойти к иконографической, иконологической и формальной истории искусства так, как вслед за братьями Шлегелями сделал Бердяев, то есть приложить к ней две универсальные категории – классицизма и романтизма, то однозначного ответа на этот вопрос дать не удастся. Согласно этой доктрине, классицизм стремится ограничить прекрасное земными, нетрансцендентными рамками, стремится достичь абсолютного совершенства. Романтизм, напротив, создает искусство вечно незавершенное, тоскующее по трансцендентному, совершающее прорыв за пределы имманентного. Бердяев утверждает даже, что чистый классицизм в строгом смысле этого слова невозможен, так как классицизм «требует конечности в оформлении продукта творчества, видит в конечном признак совершенства и боится бесконечности, которая раскрывается в экзистенциальной сфере и не может быть выражена в объективированной сфере как совершенство формы» 11* . Со своей стороны, романтизм «не верит в возможность достижения совершенства творческого продукта в объективном мире, он устремлен к бесконечности и хочет это выразить» 12* , и в этом смысле всякое настоящее искусство всегда романтично. Утопический проект русского авангарда, который направлен в грядущее и потому не может быть реализован в момент его создания, в полной мере отвечает этой шлегелевско-бердяевской концепции универсального, метафизического романтизма. Утопизм русского авангарда носит пророческий характер в той мере, в какой мере созданный авангардистами гигантский резервуар форм, устремлений и концептов не исчерпан до сих пор, в какой мере его плодотворное влияние ощущалось в течение всего XX века и будет ощущаться, я в этом уверен, еще и в веке XXI.

Возьмем самый очевидный и знаменитый пример незавершенности русского авангарда – татлинскую модель памятника III Интернационалу. Этот проект никогда не был реализован, причем не из-за отсутствия технологических возможностей, но потому, что речь шла именно о концептуальном проекте, об идее, призванной источать творческую энергию. Конечно, изготовив три модели, Татлин ждал от политической власти финансовой поддержки («Памятник» ведь представлял собой орудие на службе у большевистской революции), однако эти конкретные обстоятельства нимало не объясняют неповторимого воздействия башни, источник которого – именно в его незавершенности. Сколько бы сам Татлин и, прежде всего, фанатичный выразитель его идей Николай Пунин ни твердили об утилитаризме и функциональности, «Памятник» Татлина принадлежит к числу тех творений человеческого разума, которые возвышают человечество и приближают его к выходу за пределы возможного. Эта утопия богата энергиями, вся мощь которых проявится лишь в будущем. Поразительно, как плохо были поняты идеи Татлина, имевшие гораздо больше общего с видениями Леонардо да Винчи (между прочим тоже незавершенными, недовоплощениыми…), чем с механистическими идеалами дадаистов Георга Гросса, Джона Хартфилда и Рауля Хаусмана или с концепциями Лисицкого, который в коллаже «Татлин работает над Памятником III Интернационалу» изображает Татлина инженером-конструктивистом, вооруженным компасом и линейкой. А между тем на самом деле поэтика Татлина – поэтика животворная, плодоносящая.

Обратимся теперь к другому столпу русского авангарда – Малевичу. Можно ли сказать, что его визионерский проект «Мир как беспредметность, или вечный покой» неполон, незавершен, если его главная особенность – постоянная эволюция?

Противники Малевича поняли его рассуждения о новой телесности мира и человека как требование, рассчитанное на немедленную реализацию, и потому восприняли их как чудовищное заблуждение. Между тем ясно, что Малевич, говоря о движении к «миру как беспредметности, или вечному покою», имел в виду, что оно продлится тысячи, а то и миллионы лет. Однако его супрематическая система требует и таких изменений жизненных ориентиров, которые должны совершиться немедленно. Речь не идет о том, чтобы, согласно марксовой формуле, изменить мир; не идет речь и о том, чтобы его «познать»; следует изменить прежде всего ориентацию человеческого разума, который до этого довольствовался лишь организацией «клеточного огорода». Малевичевская «теология праздности» 13* кажется на первый взгляд весьма парадоксальной; все дело, однако, в том, что по-настоящему понять ее можно лишь в свете этой тотальной переориентации, в центре которой находится искусство как чистый акт творческой интуиции. Сегодня очевидно, насколько близки революционные воззрения Малевича идеям лучших современных экологов – идеям, которые по сей день остаются маргинальными и потому считаются утопическими.

Утопическую архитектуру Малевича двадцатых годов («архитектоны») следует рассматривать как пророческое видение, как нечто резко противоположное конструктивистской архитектуре тех лет, насаждаемой в России и Германии. Малевич не отказывается ни от утилитаризма, ни от функционализма, однако он не стремится приспособить архитектуру к сиюминутным нуждам общества. Архитектура, по Малевичу, должна быть прежде всего «художественной». Макеты «архитектонов» – часть Вселенной; из космоса они притягивают к себе импульсы, «возбуждение», Ритм. Пространство играет для супрематиста первостепенную роль: в нем он видит «распределителя» энергий, которыми художнику предстоит завладеть. Супрематист мечтает о тех временах, когда Земля и Луна сделаются для человека источниками энергии, движения, иначе говоря, о тех временах, когда человек станет использовать их вращательную силу так же, как используют воду в водяных мельницах, тогда как сейчас обе они вращаются соверп!енно зря 14* .

Немалая заслуга Малевича состоит в том, что он предвидел и описал современные открытия новых источников энергии, предвидел полеты спутников: «Супрематический аппарат, если можно так выразиться, будет единоцелый, без всяких скреплений. Брусок слит со всеми элементами подобно земному шару, несущему в себе жизнь совершенств, так что каждое построенное супрематическое тело будет включено в природоестественную организацию и образует собою нового спутника; нужно найти только взаимоотношение между двумя телами, бегущими в пространстве. Земля и Луна – между ними может быть построен новый спутник, супрематический, оборудованный всеми элементами, который будет двигаться по орбите, образуя свой новый путь» 15* .

Серия проектов Малевича, включающая «Пространственный дом пилота» (музей Стейделик, Амстердам), носит название «Планиты»; на одном из рисунков художник уточняет, что «планит», то есть космический дом, «построен вне всякой цели, но землянит может использовать его для своих целей» 16* .

Как всякая утопическая система («утопическая» с обычной точки зрения, то есть с точки зрения людей, живущих в эпоху, когда условий для реализации проектов еще нет, – но, разумеется, не с точки зрения Малевича), супрематическая система изобретает для грядущих реалий новые слова; так возникают неологизмы «архитектоны» (с добавлениями «имен собственных»: Альфа, Бета, Гота, Зета, Лукка 17* ), «планиты», «земляниты»… Если Малевич в 1920 году предвидит межпланетные полеты и спутники на орбите, то Хлебников в 1921 году пишет «Утес из будущего», где описывает летающие города 18* ; в то же самое время Маяковский сочиняет поэму «150 000 000», пронизанную верой в «перевоплощение человека в новую энергетическую форму» – верой, связанной, как показала Кристина По- морска, с темой бессмертия 19* .

Борьба, которую супрематисты на протяжении 20-х годов вели с конструктивистами, окончилась, на первый взгляд, победой последних с их открыто декларируемым рационализмом и функционализмом, целью которых объявлялось повышение производительности труда; все это превосходно соответствовало революционному энтузиазму строителей нового общества, стремящихся прежде всего к изменению производственных отношений. Конструктивисты, проникнутые оптимистической верой во всемогущество техники и технологии, полагали, что природу можно покорять и приручать бесконечно. Между тем супрематисты были уверены в обратном: «От поиска удобств происходит разрыв с природой» 20* . Малевич прибавляет: «Мы не можем победить природу, ибо человек – природа. […] Мы стремимся к единству со стихией, хотим не победить, а слить ее в единый наш организм» 21* . Приведенные примеры (число которых можно умножить) доказывают, что проект русского авангарда был направлен на исследование реальности во всех ее многообразных аспектах и способен многому научить потомков; этот проект отличается такой мощью и цельностью, что его нельзя назвать ни незавершенным, ни неполным.

* * *

В заключение мне бы хотелось сделать несколько замечаний более общего характера, призванных показать, что незавершенность или недовоплощен- ность авангардистского проекта представляет собой не что иное, как отражение ситуации, сложившейся в искусстве Нового времени, так и отражение отличительных черт русского этноса.

Разлад между художниками и современным им обществом, современной им властью возникает впервые в Новое время, на заре капитализма, в тот момент, когда параллельно с усилением индивидуализма теряется, по выражению Бердяева, «онтологическое ядро» жизни 22* . Современный критический дух родился в тот момент, когда отношения человека и мира перестали быть гармоничными, когда человек вообразил себя центром мира, универсума. Именно в эту пору люди начинают сочинять утопии и эсхатологии, предвещающие наступление «золотого века», когда человек перестанет противостоять миру. Так, в пору расцвета русского авангарда Наталия Гончарова утверждала, что «религиозное искусство и искусство, прославляющее государство, было всегда самым совершенным искусством и это в большой степени потому, что такое искусство до известной степени традиционно, а не теоретично. Художник знал то, что он изображает, и это делало то, что мысль его была всегда ясна и определенна, и оставалось только создать для нее самую совершенную, самую определенную форму» 23* . В достаточной ли мере осмыслен тот факт, что шедевры иконописи созданы в ту эпоху, когда форма и содержание были строго кодифицированы, а социалистический реализм, исходящий, казалось бы, из тех же предпосылок, не породил ни одного произведения, которое могло бы сравняться с лучшими творениями современного искусства? Да и в египетском обществе власть также навязывала искусству строго определенные правила. Быть может, все дело в том, что гармоническое, завершенное искусство рождается лишь там и тогда, где и когда все общество, весь народ пребывают в глубинном единении с идеалами власти? Именно утрата подобной гармонии привела к невозможности мирного и здорового сотрудничества между художниками и властью, к отпадению личностей от коллективного тела общества, к конфликту между индивидами и государством, занятым исключительно укреплением, подправлением политико-экономических отношений.

В «Подростке» Достоевского возникший в ре- нессансной Европе онтологический и социополи- тический разрыв между человеком и действительностью воплощен в фигуре Версилова, который, наблюдая за упадком и вырождением Европы, с ностальгической горечью вспоминает о золотом веке, утраченном рае, символом которого служит ему картина Клода Лоррена «Асис и Галатея», увиденная некогда в дрезденской «Пинакотеке»; Версилова, среди прочего, пленяет в этой картине соединение античных и христианских элементов. Позже Бердяев в работе «Смысл творчества» (1916) исчерпывающе покажет всю двусмысленность западной христианской культуры, амбивалентность и двуличность христианского гуманизма; в подтверждение своей мысли он сошлется на Бернарда Бернсона, писавшего, что у Боттичелли «Венеры всегда походили на Мадонн, как Мадонны его походили на Венер». «По удачному выражению Бернсона, – продолжает Бердяев, – Венеры Боттичелли покинули землю и Мадонны покинули небо» 24* . Версилов, русский интеллектуал, колеблющийся между христианством и язычеством, убежден, что для европейца главное – не поиск личного благополучия, но героическое стремление к возвышенным идеалам. Жизнь русского человека есть постоянный выбор между свободой и счастьем 25* .

Вплоть до Солженицына русские люди неизменно противопоставляют мечты о «мелкобуржуазном» счастье героической борьбе за идею. Однако в тех случаях, когда героизм интеллектуала или художника не становится подвижничеством, он не более чем «медь звенящая и кимвал звучащий».

Все это необходимо иметь в виду, когда рассуждаешь об утопии русского авангарда. В этом случае важно не столько воплощение, сколько идея – поиск золотого века, который, в отличие от социопо- литической реальности, не может и не должен вписываться в пространственно-временные рамки.

Русский авангард исполнен пророческого духа; понять его возможно лишь в свете бесконечной русской устремленности в Грядущее.

Перевод с французского Веры Милъчиной Перевод авторизирован

Примечания

1* В этом значении он фигурирует в 1794 году в названии французской революционной газеты «Авангард армии Восточных Пиренеев».

2* См.: Le mot et le concept d'avant-garde // Les avant-gardes litteraires au XX siecle/Sous la dir. de Jean Weisgerber. T. 1. Budapest, 1984, p. 17. Эта статья показывает, что «образ [авангарда] укореняется в языке французских авторов начиная с романтической эпохи и что он систематически используется для обозначения радикальных, новаторских тенденций в искусстве и/или в общественной жизни>> (р. 20). В статье приведены случаи использования слова «авангард» у Шатобриана (1801), Жермены де Сталь (1810), Сент-Бёва (1828), Огюста Конта (1841), Мигиле (1842), Бальзака (1843), Виктора Гюго (1845), Бодлера, который в «Обнаженном сердце» (1862-1864 ) пишет: <А также военные метафоры: Поэты-бойцы. Литераторы авангарда»).

3* В Италии критик В.Пика выпустил в 1890 году книгу AU'avanguardia с разбором произведений французских и итальянских писателей, не имеющих между собою почти ничего общего; см.: Briganti А. // Les avant-gardes litteraires au XXe siecle…, p. 24 sq.

4* Ульрих Вейсштейн замечает: «Углубленное исследование текстов Маринетти и его последователей, включая многочисленные манифесты, опубликованные между 1909 и 1917 годами, позволяет сделать вывод, что термин avanguardia. встречается в них чрезвычайно редко» (Les avant-gardes litteraires au XXe siecle…, p. 43). Английские журналисты, по свидетельству Джона Флетчера, изредка, используют, слово «avant-garde» по- французски, без перевода; так, в «Дейли Телеграф» от 1 июля 1910 года к «авангарду» причислены постимпрессионисты: Сезанн, Гоген, Матисс и. проч. (Ibi.d., р. 55). У немцев, согласно разысканиям. Ульриха Вейсштейна, об «авангарде» первым заговорил применительно к литературе Вальтер Беньямин в 1929 году: к «авангарду» в этом случае причислены «футуризм, дадаизм, или сюрреализм» (Op. cit., р. 50). В Испании, пишет Густав Зибенман, слово это возникает в стихах поэта- ультраиста Мигеля: Ромеро и Мартинеса: Quiero сон vosotros los Fuertes, Que formais la vanguardia del A rte, Luchar por los id.ea.les humanos…. опубликованных в № 13 севильского журнала «Греция» (1919); Зибенман. отмечает, что в испанском языке слово vanguardia как термин «прижилось не вполне» (Ibi.d., р. 61).

5* Ср.: Ленин В. Что делать (1902) //Ленин В. Собр. соч. Т. 6. М„ 1959, с. 25.

6* Случаи употребления, термина «авангард» как имени нарицательного – например, у Малевича, в работе К проблеме изобразительного искусства» (Смоленск, 1921; фр. пер.: Malevitch К. Ecrits l. De Cezanne au Suprematisme. Lausanne, 1993, p. 127- 143, passпm) – крайне редки; что же касается самоназваний, то мне известна, лишь украинская литературная группа из Харькова, которая, именовала себя «Авангардом.» u. опубликовала под этим названием три сборника, в 1928-1929 годах (в «Авангард» входил и, среди прочих, писатели Валерьян Полищук и Олек- сандр Левада, художники Василь Ермилов и Г.Цапок; см.: Marcade J.-C. Le constructivisme en URSS // Les avant-gardes litteraires au XXe siecle…, p. 528.

7* О неупотребительности по отношению к русскому «левому искусству» слова авангард» вплоть до начала 1940-х годов см.: Novikov M. Les avant-gardes litteraires au XXe siecle…, p. 32 sq.

8* Об у потреблении, в 1937-1938 годах про пага ндистами критического реализма в духе Лукача слов «Avantgarde» и «Avant- gardismus" как ругательных ярлыков в немецком журнале Das Wфrп, который выпускали в Москве писатели-эмигранты Бертольд Брехт, Лион Фейхтвангер и Вилли Бредель, см. : Weisstein U. Op. cit., p. 51 sq. Судя по всему, воспринимать «авангард» как целый исторически сложившийся корпус определенных теоретиче- ских постулатов и определенных художественных практик первыми стали итальянцы; см.: Poggioli II. Teoria deU'arte d'avanguardia. Bologne, 1962; Ambrogio A. Formalisme e avanguardia. Rome, 1968.

9* В связи с обсуждением понятий «авангард» и современность» позволю себе отослать читателя, к моей книге: Marcade J.-C. EAvant-garde russe 1907-1927. Paris, 1995, p. 5-12.

10* Baudelaire Ch. Curiosites esthetiques. EArt romantique. Paris, 1986, p. 467.

11* Бердяев H. О рабстве и свободе человека. Париж., 1939, с. 107. Совершенство пропорций, до сих пор поражающее нас в греческом искусстве, содержит, в себе нечто, не поддающееся, рациональному объяснению, непознаваемое, которое как раз и служит источником совершенства. См. комментарий к формуле Диодора Сицилийского «аро tes kata ten orasin fantasias» (по прихоти фантазии), сделанный Эрвином Панофским (Panofsky E. Eoeuvre d'art et ses significations. Paris, 1969, p. 69 sq.).

12* Бердяев П. О рабстве и свободе человека. Париж, 1939, с. 107.

13* Замечательный комментарий на эту тему см. в работе: Ingold F.Ph. Kunst und Oekonomie. Zur Begrundung der suprema- tistischen Aesthetпk bei Kazimir Malevic // Wiener Slawistischer Alamanach, 1979, Band 4, p. 113-162. См. также: Marcade J.-C. Le suprematisme de K.S. Malevitch ou l'art comme realisation de la vie // Revue des etudes slaves, 1984, t. LVI, fasc. 1, p. 61~77.

14* См. письмо К.Малевича к M.Матюшину от 9 мая 1913 года.

15* Малевич. К. Супрематизм. 34 рисунка (1920) // Малевич К. Собр. соч. в 5 томах. Т. 1. М., 1995, с. 186; см. также: Малевич К. Черный, квадрат. СПб., 2001, с. 76; фр. пер.: Malevitch К. Ecrits I. Op. cit., p. 120.

16* Ср. Andersen T. Malevich. Amsterdam, 1970, p. 104; Marcade J.-C. Malevitch. Paris, 1990, p. 217.

17* См. убедительную интерпретацию в работах Патрика Верите: Verite P. Malevitch et. l'architecture: а propos des objets-volumo-constructions suprematistes // Cahiers du Musee National d'Art. № 65, p. 39~53; Sur la mise en place du systeme architectural de Malevitch // Revue des Etudes Slaves, 2000, vol. LXXII, fasc. 2, p. 191-212.

18* Ср.: Lanne J.-C. V.Khlebnikov et la ville // EAvant-garde russe et la. Synthese des arts. Par les soins de Gerard Conio. Lausanne, 1990, p. 49-95.

19* Pomorska K. Maiakovski et le temps (A propos du mythe chrono- topique de Г avant-garde russe) // Cahier Malevitch 1. Lausanne, 1983, p. 91-110.

20* Малевич. К. О новых системах в искусстве (1919) // Малевич К. Собр. соч. в 5 томах. Т. 1. М., 1995. с. 171; см. также: Малевич К. Черный квадрат. СПб., 2001, с. 127; фр. пер.: Malevitch. К. Ecrits I. Op. cit., p. 98.

21* Малевич К. Собр. соч.. в 5 т. Т. 1. М., 1995, с. 158, 174; см. также: Малевич К. Черный квадрат. СПб., 2001, с. 106, 131; фр. пер.: Malevitch К. Ecrits I. Op. cit., p. 83-101.

22* См.: Бердяев II. Новое средневековье (1924) //Бердяев П. Философия творчества., культуры и искусства. Т. 1. М., 1994, с. 484; фр. пер.: Berdiaev N. Le Nouveau Moyen Age. Lausanne, 1985, p. 132, 133.

23* Цит. по: Эганбиури Э. [Илья. Зданевич]. Наталия. Гончарова. Михаил Ларионов. М., 1913, с. 18, 19 (фр. пер.: Marcade V. Le renouveau de l'art pictural russe 1863-1914. Lausanne, 1971, p. 359, 360).

24* См.: Бердяев H. Смысл творчества. M., 1916, с. 227; то же: Бердяев Н. Философия, свободы. Смысл творчества. М., 1989, с. 445.

25* См.: Бердяев 11. О назначении человека. Париж, 1932.

Осип Мандельштам и миф о французском классицизме в русской литературе

Мишель Окутюрье

Анна Михайловна Зельманова (ок. 1890-1948) Портрет Осипа Мандельштама. 1913(?)

У французского классицизма в России дурная слава. Возможно, потому, что он оказал слишком сильное влияние на русскую литературу XVIII века. Великая русская литература XIX века, родившись под знаком возвращения к естественности и народности, демонстративно отказывалась от традиций французского классицизма . В этом смысле можно говорить о существовании в России «мифа о французском классицизме»; не случайно русские критики XIX века чаще всего употребляли термин «лжеклассицизм».

Ввел его В.Белинский в статье о «Горе от ума» (1839), а затем «лжеклассическими» стали именовать сочинения всех представителей французского классицизма. Еще в статье «О русской повести и повестях г-на Гоголя» (1835) Белинский осуждал Расина, Корнеля и Мольера за «рабское» подражание грекам, за «декламаторское резонерство» и «плоские сентенции». Подчиняясь его авторитету, русская критика XIX века осуждала французский классицизм за условность форм, абстрактный рационализм психологии, напыщенность монологов1* .

Этим эстетическим оценкам, вытекающим из реалистических установок русской критики XIX века, в теории противостояли, а на практике вторили оценки, основывающиеся на критериях идеологических; мы имеем в виду социологическую интерпретацию французского классицизма, восходящую к И.Тэну и усвоенную Г.Плехановым, зачинателем русского марксизма. Его работа 1905 года «Французская драматическая литература и французская живопись XVIII века с точки зрения социологии» 2* – один из основополагающих текстов русской марксистской критики. В некоторых отношениях Плеханов здесь расходится с Белинским, который видел во французском классицизме образец искусства «ложного», абстрактного, далекого от жизни. Плеханов, напротив, стремится доказать, что французский классицизм очень точно отражал состояние тогдашнего французского общества, а возникновение новых форм отвечает эволюции этого общества. Классическая трагедия с ее законами, продиктованными правилами учтивости, – плод победы утонченной аристократии над народной стихией; знаменитое правило «трех единств», в котором для Белинского сконцентрировалась вся «уродливость псевдоклассической формы корнелевских трагедий», по мнению Плеханова, напротив, выдает тягу аристократов к естественности и сдержанности, противостоящую пристрастию народа к романическому и чудесному. С точки зрения философа- марксиста, эволюция французского театра от классицистической трагедии к буржуазной драме, а затем к трагедии «республиканской», а французской живописи от Лебрена через Буше к Грёзу точно отражает рост влияния буржуазии, которую революция приведет к власти. Таким образом, марксистская социология, не разделяющая предрассудков традиционной реалистической критики, способствует некоторой реабилитации классицизма. Однако, реабилитировав классицизм эстетически, марксисты принижают его идеологически, именуя искусством правящего класса, осужденного историей.

* * *

Поэтому вдвойне парадоксальным выглядит мнение Осипа Мандельштама, который в 1921 году, вскоре после революции, в пору триумфа авангарда, пишет, что «революция в искусстве неизбежно приводит к классицизму» 3* . Мало того, что вопреки Белинскому Мандельштам настаивает на эстетической ценности классицизма; он вопреки Плеханову утверждает, что классицизм вовсе не является эфемерным плодом безвозвратно ушедшей эпохи и обреченного на гибель класса.

Однако парадоксальная эта реабилитация, тесно связанная с манделынтамовским пониманием поэзии – о чем пойдет речь ниже – возникла не на пус- стом месте. Она была порождена той эстетической атмосферой, которая сформировала поэта и которую в самом общем виде можно назвать русским модернизмом. Русские модернисты уже не считали художественную культуру XVIII века ученической и эстетически ничтожной: этот новый взгляд был заслугой художников «Мира искусства» и прежде всего Александра Бенуа, фундаментально образованного историка искусства, требовательного и страстного критика, талантливого художника. Особой известностью пользовались две серии его акварелей и гуашей: «Последние прогулки Людовика XIV» (1897-1898) и «Версаль»(1905-1906), вдохновленные чтением А.-К.Сен-Симона и величавой гармонией парка и дворца короля-солнца. Версаль, впервые увиденный Бенуа в 1896 году, произвел на русского художника французского происхождения сильнейшее впечатление, надолго оставшись одной из главных тем его творчества.

Для Бенуа и его друзей из «Мира искусства» классицизм – это прежде всего особый колорит русского XVIII века, с характерной для него театрализацией общественной и частной жизни, возникшей в результате насильственной европеизации нравов и нарядов. Театральность, стилизация (иначе говоря, воспроизведение того или иного стиля как знака принадлежности к определенной культуре) были для «мирискусников» способом борьбы с сугубо фигуративной, документальной, почти фотографической живописью того времени.

Любовь к XVIII веку и стилизации характерны и для творчества Михаила Кузмина, который занимает в истории русской поэзии место между символистами (его современниками) и акмеистами (его учениками). Кузмин был одним из основателей журнала «Аполлон» (1910): его оформляли «мирискусники» и на страницах этого журнала не раз появлялись статьи об их творчестве. Символично само название журнала: Аполлон олицетворяет ясность и четкость форм в противоположность Дионису с его темными порывами вдохновения, разум в противовес инстинкту, порядок и меру классицизма в противовес слепой непосредственности романтизма.

Кузмин провозгласил принципы «кларизма», в 1910 году в напечатанной в одном из первых номеров «Аполлона» статье-манифесте «О прекрасной ясности», что можно считать своего рода предвестием акмеизма, о котором впервые объявили три года спустя на страницах того же журнала в своих статьях-манифестах Николай Гумилев и Сергей Городецкий. Кузмина интересует в первую очередь ясность выражения, акмеистов – материальная конкретность земного мира, однако их роднит общий «неоклассический» отказ от романтизма символистов с его суггестивностью и стремлением к недосягаемому потустороннему миру.

Мандельштам, как известно, был одним из значительнейших представителей акмеизма; свое понимание его принципов он изложил в статье «Утро акмеизма» – манифесте, написанном одновременно со статьями Гумилева и Городецкого. Реабилитацию классицизма, подготовленную эстетическими завоеваниями «Мира искусства» и акмеизма, Мандельштам осуществляет, опираясь на творчество двух поэтов: Расина и Андре Шенье.

В 1923 году, переиздавая свой первый сборник «Камень», Мандельштам поместил среди собственных оригинальных стихотворений один-единственный, раньше не публиковавшийся перевод – первые двадцать семь стихов «Федры» Расина. Выполнен перевод был скорее всего осенью 1915 года, тогда же, когда он написал два посвященных Расину (или его героине) стихотворения: последнее из «Камня» – «Я не увижу знаменитой Федры…» и первое из сборника «Tristia» – «Как этих покрывал и этого убора…». Таким образом, как уже отмечалось 4* , творчество французского поэта послужило мостиком, соединяющим первый сборник Мандельштама со вторым.

Подспудно Расин присутствует еще в стихотворении 1914 года «Анна Ахматова» – экспромте, записанном вначале в альбом поэтессы 5* , затем опубликованном в акмеистском журнале «Гиперборей», а в 1916 году перепечатанном во втором издании «Камня»:

Вполоборота, о печаль, На равнодушных поглядела. Спадая с плеч, окаменела Ложноклассическая6* шаль. Зловещий голос – горький хмель – Души расковывает недра: Так – негодующая Федра – Стояла некогда Рашель.

Пророчески предсказав трагическую судьбу Ахматовой, поэтически воплотив историческую монументальность ее фигуры, Мандельштам сближает ее образ с окаменевшей расиновской Федрой через посредничество третьей героини – актрисы Рашель. Своей игрой в пьесах Корнеля и Расина она способствовала реабилитации классицистической трагедии и ее победе над романтической драмой; в 1843 году Рашель сыграла Федру, и эта роль стала самым прославленным ее созданием.

Процитированные строки позволяют понять, что в первом из стихотворений «расиновского цикла» «Я не увижу знаменитой Федры…» за пятым стихом второй строфы: «Спадают с плеч классические шали…» встает именно фигура Рашель. Комментаторы объясняли этот факт тем, что исполнение ею роли Федры во время петербургских гастролей 1853 года упомянуто в школьном издании трагедии Расина, которое, возможно, попало в руки поэта 7* . Текст стихотворения, однако, подсказывает другое возможное объяснение. Стихи 10 и 11: «Мощная завеса // Нас отделяет от другого мира» – почти дословно повторяют выражения, в которых Герцен описывает в «Письмах из Франции и Италии» (1847-1848) свое открытие французской классической трагедии. Обращаясь к соотечественникам, приученным, как и он сам, критикой и эстетикой немецкого романтизма к «миру, воспроизводящему жизнь во всей ее истине, в ее глубине, во всех изгибах света и тьмы, словом, миру Шекспира, Рембрандта», и видящим в Расине «псевдоклассика», создателя безжизненных копий античных авторов, Герцен восклицает: «Входя в театр смотреть Расина, вы должны знать, что с тем вместе вы входите в иной мир, имеющий свои пределы, свою ограниченность, но имеющий и свою силу, свою энергию и высокое изящество в своих пределах» 8* .

Этим открытием Герцен был обязан именно Рашели: «Наконец я увидел Расина дома, увидел Расина с Рашелью – и научился понимать его (…) Тут невозможно ни одно нехудожественное движение, ни один мелодраматический эффект, тут нет надежды ни на группу, ни на декорации, тут два-три актера, как статуи на пьедестале: все устремлено на них. Сначала дикция их, чрезвычайно благородная и выработанная, может показаться изысканной, но это не совсем так; торжественность эта, величавость, рельефность каждого стиха идет духу расиновских трагедий»9* .

О самой же Рашели Герцен пишет: «Игра ее удивительна; (…) А голос – удивительный голос! – он умеет приголубить ребенка, шептать слова любви – и душить врага; голос, который походит на воркование горлицы и на крик уязвленной львицы» 10* . Соблазнительно увидеть в этом восторженном описании великой трагической актрисы источник стихов 15-17 стихотворения Мандельштама, в которых исполненный страсти голос и есть сама сущность расиновского театра:

Расплавленный страданьем крепнет голос, И достигает скорбного закала Негодованьем раскаленный слог…

Стихотворение «Я не увижу знаменитой Федры…» – не что иное, как ностальгическая (напоминающая ностальгические воскрешения ушедших эпох художниками «Мира искусства») попытка воссоздать подлинную обстановку представления расиновской трагедии разом и в XVII веке, и в веке XIX, когда Федру играла Рашель.

Я опоздал на празднество Расина! – этим элегическим a parte завершается вторая строфа, а третья, содержащая ироническое описание прозаической атмосферы современного спектакля, вновь заканчивается ностальгическим вздохом, который усложняет противопоставление настоящего и прошлого введением третьего звена – античности, которая и объявляется верховным судьей: «Когда бы грек увидел наши игры…».

Это восклицание открывает путь ко второму стихотворению «расиновского цикла», которое показывает нам другой аспект манделыптамовского восприятия Расина и, через него, классицизма в целом. В стихотворении чередуются два размера и два голоса. Три двустишия, написанные шестистопным ямбом (перевод или стилизация знаменитого александрийского стиха «Федры»), перемежаются тремя строфами, состоящими из восьми или семи коротких стихов, написанных четырехстопным хореем или треиктовым либо двуиктовым дольником; здесь, по-видимому, Мандельштам подражает хору греческой трагедии, реплики которого перемежаются с монологами героини. Иначе говоря, трагедия Расина вступает здесь в диалог с одним из своих античных источников – «Ипполитом» Еврипида.

Мандельштам заменил отточиями несколько стихов первоначального варианта, сохранившихся в его черновиках; стихи эти ничем не уступают тем, которые вошли в окончательный текст: по всей вероятности, поэт желал усилить стилизацию, придать своему стихотворению форму древнего текста, сохранившегося лишь во фрагментах. Первая редакция этого стихотворения была написана в октябре 1915 года, раньше стихотворения «Я не увижу знаменитой Федры…», вошедшего в сборник «Камень». Открывая им свой второй сборник, «Tristia» (1922), Мандельштам превращает стихотворение «Как этих покрывал и этого убора…» в своего рода стилистический ключ ко всей книге. Расин в этом случае исполняет роль посредника между современностью и античностью, на которую намекает само название сборника.

По-видимому, сходную роль играет в творчестве Мандельштама и другой представитель французского классицизма – поэт Андре Шенье.

В сборник «О поэзии» (1928) Мандельштам включил «Заметки о Шенье», набросок более подробной работы, которую он обдумывал в течение многих лет. Еще в 1914 году «Аполлон» анонсировал его статью, посвященную французскому поэту, затем, в 1922 году, было объявлено о выходе в издательстве «Современник» монографии Мандельштама о Шенье, но ни тот, ни другой замыслы осуществлены не были 11* .

«Заметки о Шенье» открываются двумя фрагментами, за которыми следуют короткие, беглые заметки по поводу стихов или просто прокомментированные цитаты из французского поэта. Из второго фрагмента явствует, что Мандельштам, в отличие от романтиков, видевших в Шенье своего предшественника, считал этого поэта представителем французского классицизма, сумевшим поставить себе на службу те ограничения, какие условности классицистической поэтики (и в особенности александрийский стих) налагают на творчество: «Перед Шенье стояла задача осуществить абсолютную полноту поэтической свободы в пределах самого узкого канона, и он разрешил эту задачу».

Первый фрагмент посвящен связям Шенье с его временем – эпохой Французской революции. По мнению Мандельштама, XVIII век, век сухого, бездушного рационализма, предал наследие античности и сохранил лишь внешний, показной гедонизм. Шенье, разумеется, – человек XVIII века. Однако его поэтический путь – «это уход, почти бегство от «великих принципов» к живой воде поэзии, совсем не к античному, а к вполне современному миропониманию». Шенье современен, и это позволяет ему стать истинным наследником античности, ибо его поэзия, «абстрактная, внешне холодная и рассудочная», на самом деле «полна античного беснования». Беснование это, противоположность рационализму XVIII века, обнаружило себя во Французской революции. «Дух античного беснования, – пишет Мандельштам в статье о XIX веке, – с пиршественной роскошью и мрачным великолепием проявился во французской революции».

Понятие «беснования», совершенно очевидно, восходит к пушкинской формуле из стихотворения 1830 года «Послание к вельможе». Мандельштам применяет к Шенье то, что было сказано о революции Пушкиным: «Пушкинская формула – союз ума и фурий – две стихии в поэзии Шенье. Век был таков, что никому не удалось избежать одержимости. Только направление ее изменилось и уходило то в пафос обуздания, то в силу ямба обличительного». В творчестве французского поэта представлено и то, и другое. «Пафос обуздания» связан с рационализмом эпохи Просвещения: «Разложение мира па разумно действующие силы. Единственно неразумным оказывается человек. Вся поэтика гражданской поэзии, искание узды – frein:

…l'oppresseur n'est jamais libre…» [угнетатель никогда не свободен – фр. ]

Что же касается «ямбического духа» (под ямбами здесь понимается не стихотворный размер, а «обличительный» жанр, прославленный в античности Архилохом, а позже самим Шенье), он «сходит к Шенье, как фурия. Императивность. Диони- сийский характер. Одержимость».

Таким образом, на фоне французского XVIII века Шенье выделяется тем, что сумел привить «жалкому картонному театру» классицистических «персонификаций и аллегорий» «поэзию подлинного античного беснования» и тем самым доказать, «что существует союз ума и фурий, что древний ямбический дух, распалявший некогда Архилоха к первым ямбам, еще жив в мятежной европейской душе» («Девятнадцатый век») – т. е. вдохнуть в безжизненные подражания древним живой дух подлинной античности.

Эта интерпретация явно навеяна Пушкиным, который, как известно, сам находился под влиянием Шенье. Пушкин перевел четыре стихотворения Шенье, заимствовал из его произведений образы, а подчас и целые строки, почти отождествил себя с ним в глубоко личной элегии «Андрей Шенье» (1825). В отличие от своих современников-французов, видевших в Шепье предшественника романтизма, Пушкин восхищался во французском поэте тем, что он «истинный грек, из классиков классик» (черновик письма к Вяземскому от 14 октября 1823 года). Формула эта говорит о многом: Пушкин видит истинный классицизм в возвращении к духу античного искусства, а не в напыщенной риторике его французских эпигонов.

Мандельштам идет следом за Пушкиным, не только размышляя о связях Шенье с его эпохой, но и интерпретируя его творчество как гармонический синтез античной и современной культуры. Можно сказать, что Шенье раскрыл Мандельштаму пушкинское восприятие классицизма не как подражания застывшим формам, но как возвращения к духу античности, колыбели нашей культуры.

Однако тяга к античности навеяна Мандельштаму не ностальгией по идеальным эстетическим образцам (как это было у классиков) и не желанием воскресить прошлое (как это было у романтиков), она связана с потребностью оживить ту вечную (вневременную) реальность, какой является в глазах Мандельштама культура. Такое понимание античности вписывается в особое видение истории, которое Мандельштам возводит к Бергсону, трактуемому, впрочем, достаточно вольно: «Бергсон рассматривает явления не в порядке их подчинения закону временной последовательности, а как бы в порядке их пространственной протяженности. Его интересует исключительно внутренняя связь явлений. Эту связь он освобождает от времени и рассматривает отдельно. Таким образом, связанные между собою явления образуют как бы веер, створки которого можно развернуть во времени, но в то же время они поддаются умопостигаемому свертыванию» («О природе слова», статья из сборника 1928 года «О поэзии»).

«Антиисторическое» видение прошлого, близкое к тому, которое лежало в основе классицистической эстетики, обусловливает то понимание поэзии, кото

рое Мандельштам вложил в свое определение акмеизма как «тоски по всемирной культуре». «Поэзия, – пишет он в статье «Слово и культура», вошедшей в тот же сборник 1928 года, – плуг, взрывающий время так, что глубинные слои времени, его чернозем, оказываются сверху». И далее: «Часто приходится слышать: это хорошо, но это вчерашний день. А я говорю: вчерашний день еще не родился. Еще его не было по-настоящему Я хочу снова Овидия, Пушкина, Катулла, и меня не удовлетворяет исторический Овидий, Пушкин, Катулл. […] Итак, ни одного поэта еще не было: и слова, и волосы, и петух, который прокричал за окном, кричал уже в Овидиевых трис- тиях, глубокая радость повторения охватывает его, головокружительная радость».

Последние слова – парафраза манделыптамовского стихотворения «Tristia» (давшего название всему сборнику), которое, в свою очередь, представляет собою пересказ элегии Тибулла, переведенной Батюшковым. Так Мандельштам иллюстрирует свою мысль о том, что поэзия классицизма – французского ли, русского ли – всего лишь звено в цепи «узнаваний», осуществленных «предчувствий», к которым сводится культура. Батюшков- ский перевод элегии Тибулла, стихи Пушкина, вдохновленные Шенье, «Федра» Расина, воскрешающая одноименную трагедию Еврипида, – все это для Мандельштама образцы «узнавания», которое, постоянно возвращая нас к самым далеким нашим истокам, без устали ткет полотно культуры. Задача поэзии – поднимать самые глубинные слои на поверхность, противостоя любым разломам и разрывам.

Именно поэтому («не потому, что Давид снял жатву Робеспьера» – то есть не просто по исторической аналогии с классицизмом времен французской революции, – «а потому, что так хочет земля» – то есть органически, по законам самой природы) «революция в искусстве неизбежно приводит к классицизму».

Перевод с французского Веры Мильчиной Перевод авторизирован

Примечания

1* См.: Обломиевский Д. Французский классицизм. М., 1968.

2* См.: Плеханов Г. Литература и эстетика. М., 1958. Т. 1, с. 76-101.

3* Мандельштам, О. Слово и культура //О поэзии. Сборник статей. М„ 1928.

4* См.: Эткинд Е. «Рассудочная пропасть». О манделъштамовской «Федре»// Там, внутри. О русской поэзии XX века. СПб., 1996.

5* См.: Мандельштам О. Камень. Л., 1990, с. 302. (Литературные памятники ).

6* В этом случае слово «ложноклассический» не имеет никакой негативной окраски: именно так было принято именовать в России все, связанное с французским, классицизмом.

7* См.: Мандельштам О. Камень. Указ. соч., с. 302.

8* Герцен А. Письма из Фра нции и Италии. Сочинения в 9 т. Т. 3, с. 53.

9* Там же, с. 52-53.

10* Там же. с. 53~54.

11* Добавим, что образ Андре Шенье перед казнью возникает впервые в декабре 1914 года в не вошедшем в окончательный текст варианте «Оды Бетховену», что Шенье упомянут в статье «О природе слова» (1922) и, что одна, из тем, которых Мандельштам мельком касается в «Заметках о Шенье», развита более подробно в написанной в то же самое время статье «Девятнадцатый век».

Русский авангард на сценах Парижа

Беатрис Пикон-Валлен

«Русский театр никогда не грешил сусальностью. Ни один театр так последовательно не отказывался от местной экзотики ради выражения интересов общечеловеческих. Именно это расширение границ и помогло русскому гению завоевать собственное место в мировом, искусстве».

А.Левинсон Le Temps, 25 августа 1924

Всеволод Мейерхольд в Париже. 1933 Публикуется впервые

Можно было бы, вероятно, написать историю театра, построенную исключительно из рассказов о гастрольных поездках разных театральных трупп и связанных с ними потрясениях, пересмотре сложившихся мнений и репутаций, разочарованиях и открытиях. Театральные турне – то, что напоминает сегодня о странствующих труппах, с которых началось само существование театра, – способствуют своеобразному художественному контакту двух независимых национальных культур – «исходной», иностранной, за которую представительствуют приехавший на гастроли коллектив, учитывающий в своем творчестве запросы соотечественников, и местной, «принимающей». Каждая страна отправляет на гастроли свои труппы и приглашает чужие с разными промежутками времени; этот гастрольный ритм определяется стечением обстоятельств, намерениями и решимостью актеров и режиссеров, временем, необходимым на подготовку турне; что же касается влияния, оказанного гастролями, то оно определяется не только и не столько успехом у публики, сколько реакцией – прямой или более опосредованной, отсроченной – творцов, художественных деятелей и критиков «принимающей» стороны.

Театральное турне всегда непредсказуемо и для актеров, и для спектакля, и для зрителей, причем эта непредсказуемость тем сильнее, чем больше расстояние, отделяющее страну (порой весьма «экзотическую»), откуда родом гастролеры, от страны, куда они приезжают на гастроли. Так, и ходе гастролей русских и советских театральных коллективов в 1910-1920-х годах французской публике предстала сначала странная, живописная Россия, исполненная разом дикой силы и утонченного эстетизма, затем таинственная Россия, наделенная загадочной и весьма неопределенной «славянской душой», и наконец, Россия в высшей степени политизированная, превратившаяся в СССР, в котором одни видели воплощение надежд всего человечества, а другие родину тоталитаризма. Впрочем, во всех этих случаях театральная Россия с ее великими режиссерами-постановщиками, мастерами индивидуальной и групповой работы с актерами, интриговала, восхищала или раздражала французскую публику, но никогда не оставляла ее равнодушной; ведь русские подвергли пересмотру самую основу французской театральной культуры, культуры «текстоцен- тричной», основанной на поклонении драматургу и тексту пьесы; они превратили текст в один из элементов постановки, которым «автор спектакля» – режиссер-постановщик – и разносторонне одаренные актеры вольны распоряжаться по собственному усмотрению.

Ф.Достоевский «Братья Карамазовы». Сцена суда

Режиссер В. Немирович-Данченко Гастроли МХАТ Октябрь 1923. Париж

От «Русских сезонов» до гастролей 1920-х годов

Знакомство французской публики с русскими спектаклями в начале XX века началось с «чудесного цветения «Русских балетов» (выражение Марселя Пруста). Вначале русские коллективы приезжают в Париж из Петербурга; затем русские артисты обосновываются в Париже, и уже оттуда их слава распространяется по всему миру. Эти творческие контакты, история которых подчас была весьма бурной, имели огромное значение для Франции, потому что их следствием стала, во-первых, многолетняя деятельность в Париже дягилевской антрепризы, а во-вторых, регулярное сотрудничество русских и французских артистов. В области драматического театра единственное важное событие этих лет – первое появление в Париже Всеволода Мейерхольда, который в рамках «Русских сезонов» 1913 года вместе с художником Львом Бакстом, балетмейстером Михаилом Фокиным и французскими актерами поставил в театре «Шатле» «Пизанеллу» Габриэля д'Аннунцио. Однако его спектакль произвел впечатление куда меньшее, чем скандальная «Весна священная», показанная несколькими днями раньше в «Театре Елисейских полей» – балет, который не только потряс первых зрителей, но и оказал влияние на все искусство XX века. Гийом Аполлинер отозвался о «Пизанелле», «романтической драме, которая играет на резких контрастах и показывает монахинь бок о бок с сутенерами», не без пренебрежения, однако оценил мощную и продуктивную работу с актерами «г-на Мейерхольда, кладущего в основу театрального искусства мимику» 1* .

С русским или, точнее, советским драматическим театром парижская публика познакомилась по-настоящему только в 1920-х годах, после войны и революции, когда в Европу и прежде всего во Францию прибыли многие представители русского авангарда, а в столице Франции обосновались многочисленные эмигранты из России. Вот отзыв французского критика о восприятии французами представлений 1930 года, сменивших «Русские сезоны» (в это время следовало бы, по-видимому, вести речь о «советских» сезонах): «Одна из немногих традиций императорской России, которую переняла Россия советская, – это привычка регулярно представлять творения своих художников и артистов на суд парижской критики. Задолго до войны золотой блеск великолепных живых картин в русских балетных постановках, мощная выразительность исполнения русских оперных певцов, живописная печать русской музыки и дерзкие открытия русских художников оказали на западное и, в частности, на французское искусство, большое влияние – порой благотворное, а порою и пагубное. Не только исполненные византийской роскоши дягилевские «Русские балеты», обязанные своим очарованием Карсавиной и Нижинскому, Фокину и пяти десяткам танцовщиц и танцоров, которых отличали непревзойденная легкость, четкость и вкус, но и «Борис Годунов» или «Хованщина» с участием Шаляпина в период между 1910 и 1914 годами завоевали во Франции такую популярность, что еще немного – и они повлияли бы не только на музыкальную и театральную жизнь Франции, но и на изобразительное искусство, архитектуру, образ жизни в целом, и даже моду. Прошло совсем немного времени – немного, если вспомнить о тех глобальных переменах, которые ознаменовали нашу эпоху, – и со своим театральным искусством познакомила нас новая Россия. Таким образом, не прошло и восьми лет, и мы уже имеем более или менее точное представление о различных аспектах театральной жизни в сегодняшней Москве» 2* .

В самом деле, в 1920-х годах в Париже побывали все наиболее интересные театральные коллективы Советского Союза: Художественный театр, Камерный театр, ГосТИМ, ГосЕТ (Московский еврейский театр), театр Вахтангова; чуть позже здесь выступила Компания Михаила Чехова (1930, 1931, 1935) и пражская группа, в которую входили эмигранты, игравшие раньше в Художественном театре. Тем не менее следует констатировать, что несмотря на ненасытную любознательность Жака Эберто и режиссеров – членов Картеля (Жуве, Дюллена, Бати, Питоева), сыгравших большую роль в организации гастролей, несмотря на огромный интерес и острую полемику, которую вызвали спектакли советских трупп, существенного влияния на французский театр они, пожалуй, оказать не смогли: одни, как Художественный театр, приехали слишком поздно, другие вызвали слишком большой шок – результат столкновения двух глубоко различных культур.

Следует отметить, что в начале века французские постановщики, даже если они не имели возможности увидеть спектакли русских коллег своими глазами, знали о них по чужим рассказам. В Берлине двадцатых годов было полным-полно русских людей, покинувших Россию навсегда или па время; спектакли, поставленные советскими режиссерами-авангардистами, были им хорошо знакомы еще до того, как эти коллективы отправились на гастроли в Европу. Описания блистательных советских спектаклей, разом и правдивые, и фантастические, оказывали более или менее прямое, но в любом случае существенное влияние на театральную жизнь Берлина, а оттуда молва о советских театрах быстро доходила до Парижа.

Что же касается парижских театральных кругов, то на них особенно сильное впечатление производила не столько «Синяя птица», поставленная в 1911 году на сцепе «Театра Режан» якобы в точном соответствии со спектаклем Художественного театра 3* , и даже не гастроли Художественного театра в 1922-1923 годах, но скорее «легенда о Станиславском» (выражение Ж.Копо из статьи 1933 года 4* ). Художественный театр пользовался такой известностью, что уже в 1923 году в Париже удостоился эпитета «почтенный», который подразумевал не только уважение, но и отношение к спектаклям этого театра как к чему-то обветшавшему, устаревшему. Не случайно в 1920-е годы Станиславский встретил гораздо более теплый прием в Америке и остался куда больше доволен американской публикой, непосредственной и эмоциальной, чем публикой французской.

Ш.Лекок «Жирофле Жирофля»

Режиссер А. Таиров, художник Г.Якулов Марскин (Румнев) Гастроли Камерного театра Март 1923. Париж

Ш.Лекок «Жирофле Жирофля»

Режиссер А.Таиров, художник Г.Якулов Появление пиратов Гастроли Камерного театра Март 1923. Париж

Первые гастроли Художественного театра в Париже

– Чтобы лед был сломан, первым делом всегда призывают на помощь актеров, и потому в нынешних условиях это турне приобретает, особенно важное значение».

Андре Антуан. Comedia, 29 ноября 1922

«Эти актеры открыли мне глаза на самую сущность театра», – так Орельен Люнье-По описывает в статье 1922 года 5* впечатление, которое произвели на него увиденные один за другим спектакли Художественного театра;

В 1906 году он, чтобы познакомиться с искусством этого коллектива, ездил в Берлин, а позже отправился в Москву, поскольку в эту пору из-за отсутствия подходящего помещения надежд на скорый приезд Художественного театра в Париж питать не приходилось. Люпье-По, впрочем, искренне сожалеет о том, что прославленный московский театр не добрался до Парижа в 1906 году: «Как облагородили бы их спектакли тогдашнюю театральную жизнь Парижа!» 6* Мало того, что Художественный театр приехал в столицу Франции с опозданием; в 1922 году он находится в кризисе; спектакли, привезенные в Париж («Царь Федор Иоаннович», «На дне», «Вишневый сад»), играются – не от хорошей жизни – в сильно упрощенных декорациях. На родине театр подвергается резким нападкам левой критики, от которых его на время спасают продолжительные гастроли в США. Впрочем, популярность Станиславского по-прежнему очень велика: многие критики превозносят «благородство» этого режиссера и его великолепной труппы. Эберто мечтает поставить его во главе Международного центра драматического искусства, который он намеревается открыть. Идут разговоры о «наследии, нуждающемся в охране»; «Paris-Journal» посвящает Художественному театру специальный номер. Вместо «варварской роскоши» русских балетов парижанам предлагают «таинственную славянскую чувствительность», сотканную из нюансов и полутеней. Всеобщее восхищение вызывают четкость и слаженность актерской игры, театральная этика. Однако если в 1922 году парижане принимают Художественный театр очень тепло, в октябре 1923 года, когда труппа вторично приезжает в Париж и выступает в «Театре Елисейских полей», зал реагирует на спектакли с почтительным равнодушием 7* . Борис Шлёцер в «Nouvelle Revue franзaise» подчеркивал, что этот театр, оказавший в свое время огромное влияние, «ныне мертв, хотя не исключено, что через несколько десятилетий он понемногу возродится к жизни» 8* . Персонажи чеховских пьес, нелепые и несовременные, вызывают у Шлёцера раздражение, хотя и им он – выказывая немалую проницательность – сулит воскресение «несколько десятилетий спустя» благодаря их исключительной «человечности». И вот итог: «первым постановщиком, с которым познакомились французы после революции, стал Константин Станиславский; его спектакли оказались чем- то вроде осторожного предисловия»; французы увидели в Станиславском «звено, связующее две России», а его творчество сочли «любопытным благодаря тонкой игре актеров, но глубоко устаревшим»9* .

К.Гольдоии «Хозяйка гостиницы»

Режиссер К. Станиславский Гастроли МХАТ Октябрь 1923. Париж

Станиславский проложил дорогу: его труппа предстала перед парижанами как первая посланница «таинственной России», контакты с которой были невозможны до официального восстановления дипломатических отношений. В марте 1923 года в «Театр Елисейских полей» приехала с гастролями труппа Александра Таирова. В 1930 году Таиров со своими актерами вернулся в Париж, на сей раз он выступал в очень современном «Театре Пигаль», открытом в 1929 году. Камерный театр Таирова совсем ненамного опередил театр Всеволода Мейерхольда, который прибыл в Париж в июне 1930 года и выступал на сцене еще не совсем достроенного «Театра Монпарнас» Тастона Бати… Реакция на спектакли «москвитёров», как, перефразируя слово «мушкетёр», называли в то время Таирова и Мейерхольда, была очень далека от того почтительного единодушия, с которым парижане встретили филигранно тонкое реалистическое и психологическое искусство Станиславского и Немировича-Данченко.

Русские, или крайности

«Подождем [другие спектакли], но ведь совершенно очевидно.

что все это не имеет ничего общего с безупречным мастерством Станиславского».

А.Антуан. Comedia, 11 марта 1923

«Все это оставляет далеко позади захватывающий, но ограниченный реализм г-на Станиславского »

Г.Буасси. Comedia, 12 марта 1923

«Мы ставим текст выше любых постановочных ухищрений.

Мы не позволим вам ни сломить, ни соблазнить нас вашими эстетическими бесчинствами».

Г.Буасси. Comedia, 8 мирта 1923

Новый советский театр поражает, удивляет, шокирует; спектакли вызывают ожесточенную полемику. Точкой отсчета служит искусство Художественного театра, с которым парижане познакомились совсем недавно. В 1923 году критики очень выразительно описывают смятение публики, не понимающей, как реагировать на первые спектакли Камерного театра («Федра», «Жирофле Жирофля») 10* . В одной из статей, в частности, говорится: «Забавно следить за зрителями, которые не знают, восхищаться им или негодовать, мучительно пытаются сообразить, как следует реагировать на увиденное» 11* .

Потрясение от увиденного так велико, что за перо берутся постановщики. Однако Андре Антуан предупреждает, что он не хочет торопиться со статьей, поскольку ему «еще не все ясно», после чего делится своими опасениями, бьет тревогу: «Хочу сразу предупредить: нам следует держаться подальше от этой оригинальности и новизны любой ценой, ибо она представляет собой серьезную угрозу для нашей традиции и нашей культуры» 12* . Критики подчеркивают, что Таиров, приехавший в Париж после Станиславского и пробывший там 17 дней, привез с собой не только пять десятков актеров и пять вагонов с декорациями и костюмами, но и «новую концепцию драматического искусства» 13* .

Со своей стороны Жан Кокто уточняет, что «полезно расставаться со своими предрассудками и с ограниченностью взглядов». Он восхищается «королевским гиньолем» Таирова и мечтает отдать ему для постановки свою «Антигону»… Фернап Леже ценит театр Таирова за то, что он выходит за пределы русской культуры, предстает разом и восточным, и европейским. Однако авторы многих статей негодуют, выходят из себя; шовинисты и ксенофобы, защитники неприкосновенности авторского текста, антикоммунисты возмущаются «беспорядочностью» русских спектаклей; порой разные обвинения сливаются воедино – например, когда критики утверждают, что большевики не имеют права прикасаться к тексту Расина. Они клеймят Таирова за разрушение привычной иерархии, приводящее к тому, что постановщик и актер подминают под себя автора. Некоторые антитаировские статьи звучат так резко, что Кокто и еще двадцать один деятель искусства сочиняют манифест «В защиту Камерного театра», в котором называют спектакли Таирова «одной из наиболее интересных попыток обновления и усовершенствования форм человеческого духа» 14* .

Постановки Таирова вызывают отторжение у французских зрителей и критиков, поскольку те хранят верность «французской умеренности» (которой Гастон Бати в начале 1940-х годов дал в целом положительную оценку). Тем не менее авторы некоторых статей, осуждающих хаос и даже безумие, царящие на сцене, и называющих Камерный театр нарушителем спокойствия, признают – вслед за критиками, настроенными более благожелательно, – отвагу постановщика, безупречную слаженность актерского ансамбля, единство пластики, жеста и вокала, великолепное мастерство «сверх-актеров», играющих в трехуровневых декорациях; критики восхищаются «азиатско- футуристической Федрой» и «совершенной статуарностыо» Алисы Коонен. Тем не менее одна особенность таировского театра приводит критиков в замешательство: актеры не играют, а «танцуют» «Федру»; каждый из них исполняет своеобразную балетную партию, сочиненную для него постановщиком. Однако это вовсе не та роскошь образов, к которой приучили парижан «Русские балеты»; таировский «балет» отличается геометрической, почти военной строгостью и ни на секунду не дает зрителю расслабиться, отвлечься.

Театр, приближенный к танцу

«Лучше не танцуют даже в балете>»

Ж.Гандре-Рети. Chantecler, 21 июня 1930

В самом деле, в постановках, показанных русскими, театр приближается к чему-то вроде танца, так что балетмейстеры даже выражают готовность работать с этими многосторонними актерами, «по сравнению с которыми обычные актеры кажутся полупарализованными», в том случае если «драматический театр отвергнет этих необычных пришельцев» 15* .

Ж.Расин «Федра »

Режиссер А.Таиров, художник А.Веснин Финальная сцена Гастроли Камерного театра. Март 1923. Париж

О балете упоминают и критики, пишущие в 1930 году о спектакле ГосТИМа «Ревизор». Леон Трейш замечает: «Кто не помнит о сенсации, которую произвело первое выступление в Париже оркестра Пола Уайтмена 16* , состоявшееся почти одновременно с первыми гастролями Камерного театра? Так вот, великий американский дирижер точно так же искажал – искажал, то есть пересоздавал – произведения классики, как пересоздает их Мейерхольд в «Ревизоре», а Таиров в «Жирофле Жирофля». В этих спектаклях все принесено в жертву ритму, а точнее сказать, все обязано ритму своим существованием». Ниже Трейш уточняет свою мысль: «Быть может, слово «ритм» выражает самую сущность русского театра, будь то театр Таирова или Мейерхольда. Нас уверяют, что театр произошел из танца, однако не слишком ли давно и не слишком ли прочно мы об этом забыли? Русские напомнили нам, что истинный смысл Зрелища в танце, иными словами – в ритме» 17* . Пьер Бост констатирует, что «спектакль рождает ощущение жизни и движения. Перед нами нечто радостное, сильное; нечто блистательное. Режиссер одержал несомненную победу; он поставил своего рода балет, в котором, однако, каждому отведена совершенно особая роль. Актеры отличаются поразительной гибкостью (некоторых из них можно назвать настоящими акробатами – как раз о таких мечтал Жак Копо) и преданностью общему делу, которая никого не может оставить равнодушным». По мнению Боста, «игра актеров достигает такой большой четкости, такой поразительной слаженности, что зачастую можно подумать, будто видишь единое живое существо, составленное из множества тел» 18* .

Роль режиссера

«Ревизор», поставленный «распоясавшимся Мейерхольдом» (по выражению Люпье-По 19* ), вызвал в Париже, точно так же, как в 1926 году в Москве, ожесточенные споры; он потряс парижан сильнее, чем показанный во время тех же гастролей 1930 года «Лес» Островского. Явившиеся на первое представление «Ревизора» русские эмигранты, как крайне левые, так и крайне правые, даже освистали спектакль. Луи Жуве писал: «О значении спектаклей Мейерхольда можно судить уже по тем пламенным выступлениям за и против, которые они вызвали» 20* .

Необычность, чрезмерность, приверженность крайностям, экстравагантность, пароксизм – эти слова кочуют из рецензии в рецензию; подчас к ним прибавляются обвинения еще более резкие: критики толкуют о «смерти театра», об «убийстве» автора, профанации, святотатстве, возвращении к детству театра, грубости… Антуан снова признается в том, что москвичи его удивили, но со времен таировской «Федры» он сделал большой шаг вперед: он хвалит мейерхольдовский ансамбль, царящую на сцене дисциплину – «конечно, носящую механический характер, но при этом безупречную». Впрочем, он по-прежнему сомневается в том, что «примат постановщика, из которого исходят русские, может удостоиться полного одобрения у нас, французов» 21* .

Итак, спектакли Мейерхольда вызывают острую дискуссию, следы которой сохранились в прессе. В первую очередь критики обсуждают правомерность мейерхольдов- ского обращения с текстом пьесы, который, как известно, подвергся переработке. Конечно, лишь единицы способны судить о том, хороша эта переработка или плоха (из-за языкового барьера), но сам факт покушения на классический текст многие считают страшным преступлением. С другой стороны, непонимание смысла позволило некоторым французским критикам уловить – порой даже лучше, чем это удавалось русским, – музыкальность спектакля и понять, что точное следование «букве» текста – не единственный способ передать его «дух». «Мартинсон 22* один заменяет целый птичник: он свистит, стрекочет, кудахчет», – констатирует Р.Кемп 23* . А Зинаида Райх «не произносит, а выпевает фразы. Ей подвластна вся гамма звуков, от низких до высоких, и голос ее порхает по нотам, как птица по веткам», – пишет Л.Трейш; он же упоминает и о «чудесных модуляциях» голоса Райх 24* . Р.Кемп приходит к следующему выводу: «Быть может, они и исказили текст, но не потому, что они его не уважают; напротив, они придают ему новый блеск. Они подчеркивают его ритм, превращают каждую фразу в мелодию; намерения воплощаются в жестах, а мимика обожествляет слово».

Вторая особенность спектаклей Мейерхольда, вызывающая споры, – нарушение чистоты драматического театра, заимствование выразительных средств у других видов искусства – кино, джаза, кукольного театра, цирка, а главное – то обстоятельство, что в театре Мейерхольда главная роль отведена режиссеру. Не случайно Луи Жуве счел необходимым защитить Мейерхольда от нападок; ведь в Мейерхольде он увидел «одного из тех европейцев, пример которых позволяет понять, что значит для современного театра фигура режиссера» 25* . Выразительна также характеристика, которую дает Мейерхольду Н.Госсе: «человек, который дерзает, который способен на все» 26* .

Между тем спектакли Мейерхольда даже в большей степени, чем спектакли Камерного театра, доказывают, что под руководством подобного режиссера-автора актеры лишь оттачивают свое мастерство, как индивидуальное, так и коллективное. Это признают почти все критики; почти все отмечают ум, виртуозность, чувство ритма, выразительность, точность, «остроту» игры, пластическое и вокальное искусство каждого из мейерхольдовских актеров, равно как и их умение действовать заодно с партнерами, чувство ансамбля. Л.Трейш имел основания написать: «Восхитимся прежде всего их дисциплиной, чувством товарищества, связующим всех актеров Мейерхольда, больших и малых (впрочем, правильнее было бы написать: исполнителей главных или второстепенных ролей, ибо в этой труппе маленьких актеров нет), великолепной слаженностью, превращающей ГосТИМ в механизм удивительно гибкий, по и при этом безупречно точный; это касается и их владения искусством пантомимы, и переходов от одного эпизода к другому, мгновенных и четких» 27* . Антуан, несмотря на все свои сомнения, в оценке актерской игры не колеблется ни минуты: «Это и есть совершенство…». Что же касается Жуве, то он называет искусство мейерхольдовских актеров «тотальным» – тотальным в том смысле, что для спектаклей Мейерхольда характерна не только слаженность актерского ансамбля, но и синтетичность «народного театра, включающего в себя самые разные жанры» 28* .

H.Гоголь «Ревизор» Эпизод 14. «Торжество так торжество»

Режиссер В. Мейерхольд. ГосТИМ. 1930 Публикуется впервые

А.Островский «Лес» Сцена с «гигантскими шагами»

Режиссер В.Мейерхольд. ГосТИМ. 1930 Публикуется впервые

Следует также упомянуть и о потрясающем впечатлении, которое произвели на многих деятелей театра конструктивистские декорации «Леса»; Шарль Дюллен считал, что они оказывают на зрителя такое же мощное воздействие, как архитектура собора. Однако обратим внимание на такое обстоятельство: чаще всего за разговорами о форме критики забывали о смысле спектакля, о социальном значении мейерхольдовских постановок. Правда, французские власти разрешили гастроли ГосТИМа во Франции только при условии, что спектакли слишком политизированные будут из репертуара исключены. Поэтому в рецензиях речь редко заходит о связях театра и политики; исключение, разумеется, составляет пресса эмигрантская или сильно политизированная, которая клеймит «красный» театр и объясняет все его «бесчинства» большевистским «каннибализмом». Только Дюллен и особенно Жуве внятно поставили в статьях, посвященных театру Мейерхольда, вопрос о той роли, которую играет в новом театральном процессе новая русская публика 29* . Что же касается Бати, чьи актеры восхищались мастерством русских коллег, то он осенью 1930 года поставил на подмостках своего театра, где только что выступала труппа ГосТИМа, «Грехгрошовую оперу» Бер гольда Брехта, отчасти продолжив этим политическую ангажированность мейерхольдовских постановок.

Яркие воспоминания…

«Нас так сильно интересует все, что вы делаете, а при этом мы ровно ничего не знаем!»

Фирмен Жемье Письмо к В.Мейерхольду от 10 декабря 1927

Гастроли советских трупп и, в частности, театра под руководством Мейерхольда, прозванного «театральным дьяволом» 30* , надолго запомнились французской публике. Девятью годами позже драматург А.Р.Ленорман, осуждая советское правительство за закрытие ГосТИМа, напишет потрясающие строки: «Парижане, которые побывали в июне 1930 года на представлениях «Леса» Островского и «Ревизора» Гоголя, помнят их до сих пор! Если, как однажды в шутку предположил Гастон Бати, в раю существует уголок, где самым лучшим постановкам уготована вечная жизнь, там, в этом прибежище бессмертных, наверняка найдется место для нескольких спектаклей Мейерхольда, в частности для любовной сцены из «Леса» 31* . Пьер Бост, посмотрев «Ревизора», восклицает: «Впечатление такое, будто перед гобою хор или оркестр. Отчего ни один из наших режиссеров ни разу не сумел добиться такой четкой слаженности в действиях актеров?» 32* Впрочем, восхищение смешивается с сожалениями: «Теперь нам трудно будет не скучать на представлениях парижских театров, глядя, как на огромной сцене два-три персонажа пьют чай на расстоянии десяти метров один от другого…» 33* .

Критики, даже самые недоброжелательные, не могут не признать открытий, сделанных Мейерхольдом; среди них в первую очередь поэтический язык режиссуры, умение работать с разными типами пространства, порой до крайности сжатого, как знаменитые «фурки» в «Ревизоре», танцевальность движений, музыкальность реплик. Благодаря исканиям театральных реформаторов начала века и материальной помощи государства театрам и театральным училищам, советский театр настолько превзошел театр французский, что гастроли ГосТИМа, несмотря на произведенное ими сильнейшее впечатление, не оказали никакого воздействия на французскую театральную практику.

Большинство парижских зрителей, присутствовавших па русских спектаклях, отмечали в игре актеров прежде всего чувство ансамбля, мастерскую постановку коллективных сцен, умение исполнителей прислушиваться к партнерам (зачастую весьма многочисленным) в каждое мгновение сценического действия. На сценические формы российского театра оказали воздействие один за другим несколько существенных факторов: сначала драматургия Чехова, перенесшая акцент с отдельной личности на целую группу персонажей, затем революционные утопии и исторические события, которые открыли доступ и па сцену, и в зрительный зал народному хору, как реальному, так и вымышленному. Для того чтобы игра актеров (в отношении ритма, движений, вокала, музыки) была по- настоящему слаженной, они должны не только обладать виртуозным мастерством, но и подчиняться строгой дисциплине (впрочем, не в ущерб индивидуальности каждого), единой воле – воле разнообразно одаренного режиссера, который умеет работать не только с текстом пьесы, но и с различными видами искусства, используемыми в ходе постановки.

Таковы были первые театральные уроки, преподанные русскими артистами французам. Уроки эти были желанными. Парижские гастроли ГосТИМа были организованы Фирменом Жемье, который возглавлял основанное в 1927 году Всемирное театральное общество 34* и надеялся превратить Париж в «театральную столицу мира». «Уроки» эти русский театр продолжал преподавать французскому вплоть до 1970-х годов и, в еще большей степени, после 1988 года. Причем самое сильное впечатление на французов по-прежнему производили целостность спектакля, отточенность актерской игры и мастерство постановщика. Существование мифа о тотальном искусстве, начало которому положили «Русские балеты», продолжили парижские гастроли Таирова и Мейерхольда. Прошло несколько десятилетий, и вот уже в 1990-е годы организаторы турне русских театральных коллективов во Франции попытались вдохнуть новую жизнь в такой культурный концепт, как изобретенные Дягилевым в начале века «Русские сезоны»…

Перевод с французского Веры Милъчиной Перевод авторизирован

Примечания

1* Apollinaire G. Anecdotiques //Apollinaire G. Oeuvres completes. T. 2. Paris, 1965, p. 388.

2* Priacel S. Meyerhold et le theatre russe contemporain a Paris // а LArt vivant, 1930, 15 aoul, № 135, p. 607.

3* Спектакль этот был поставлен, несмотря на протесты Л. Су- лержицкого, которого французская театральная, практика приводила в отчаяние. См.: Сулержицкий Л. Письмо К.С.Станиславскому от 21 февраля 1911 г. // Сулержицкий Л. Повести и рассказы. М., 1970, с. 476~478; Сулержицкий жалуется здесь на адские трудности и грубости, с которыми cm столкнулся, ставя этот спектакль в Париже.

4* Copeau J. C.Stanislavski // Nouvelles litteraires, 1933, 21 janvier.

5* Lugne-Poe A. // Eclair, 1922, 21 decembre.

6* Lugne-Poe A. // Journal, 1922, 9 decembre.

7* В программу этих гастролей входили «Иванов», « Три сестры », «Трактирщица», «Братья Карамазовы».

8* Schloezer В. de. Le Theвtre d 'Art de Moscou // La Nouvelle Revue fransaise, 1923, 1 decembre.

9* Priacel S. Meyerhold et le. theatre russe contemporain а Paris. Op. cit., p. 607.

10* «Федру» Камерный театр играл; в переводе и обработке В.Брюсова и в декорациях А.Веснина; «Жирофле Жирофля» Ш.Лекока – в декорациях Г.Якулова. Кроме того, в 1923 году Таиров привез в Париж «Адриенну Лекуврер» Скриба (художник Б. Фердинандов ). Таким образом, в репертуаре Камерного театра присутствовали французские пьесы – в отличие от Художественного театра, чей репертуар был по преимуществу русским. В 1930 году Камерный театр привез «Любовь под вязами» и «Негра» Юджина О'Нила, а также «Грозу» Островского в декорациях братьев Стенбергов.

11* Boissy G. // Comedia, 1923, 12 mars.

12* Antoine A.// Comedia, 1923, 11 mars.

13* Lefebvre G. // LIntransigeant, 1923, 1 mars.

14* Comedia, 1923, 23 mars.

15* Levinson A. Pylade chez Roscius // Comedia, 1923, 12 mars.

16* Уайтмен дирижировал джазовым оркестром.

17* L' Ordre, 1920, 20 juin.

18* Le Theatre Meyerhold au Theatre Montparnasse // Revue Hebdomadaire, 1930, 12 juillet.

19* Lugne-Poe A. Meyerhold decharne // Le Figaro, 1930, 2 juillet.

20* Jouvet L. Defense de Meyerhold // Paris-Soir, 1930, 12 juillet; рус. пер.: Защита Мейерхольда // Мейерхольдовский сборник. Т. 2. М., 1992, с. 132-134.

21* Antoine А. // l'Information, 1930, 24 juin.

22* Он играл Хлестакова вместо Эраста Гарина, который не участвовал в гастролях.

23 * Bravo, 1930, Juillet.

24* Treich L. Meyerhold au Theatre Montparnasse // l'Ordre, 1930, 20 juin.

25* Jouvet L. Defense de Meyerhold. Op. cit.

26* Comedia, 1926, 19 juillet.

27 * Treich L. Meyerhold au Theatre Montparnasse // l'Ordre, 1930, 20 juin.

28* Jouvet L. Defense de Meyerhold. Op. cit.

29* Jouvet L. Meyerhold et le public russe // Bravo, 1929, 6 decembre. О гастролях Мейерхольда в Париже см.: Picon-Vallin В. Meyerhold. Paris, 1999, p. 335-337. (Les Voies de la. creation theatrale. Vol. 17). Следует назвать в этой связи также имена Отан-Лара и Стефана. Приаселя, критика, близкого к коммунистической партии, который посвятил Мейерхольду весьма проницательные статьи.

30* Lugne-Poe A. Meyerhold dechaine // Le Figaro, 1930, 2 juillet.

31* Lenormand H. Meyerhold en prison //Le Figaro, 1939, 11 juillet. Ленорман имеет в виду знаменитую сцену с «гигантскими шагами».

32* Le Theatre Meyerhold au Theatre Montparnasse // Revue Hebdomadaire, 1930, 12 juillet.

33* Antoine A. // LInformation, 1930, 24 juin.

34* В Почетный комитет, призванный курировать гастроли. ГосТИМа во Франции, вошли Фирмен Жемье, Гастон Бати, Жорж Питоев, Шарль Дюллен и Сидней Росс, тщетно пытавшийся устроить Мейерхольду турне по Соединенным Штатам.

Встреча с Мейерхольдом

Шарль Дюллен Публикация Беатрис Пикон-Валлен

Если бы я встречался с Мейерхольдом часто и часами говорил с ним о его режиссерских принципах, я бы, наверное, мог рассуждать о нем с более ученым видом, но мне кажется, что в этом случае я понимал бы его гораздо хуже. В повседневном общении образ человека искажается; ощущения обманывают, лица приедаются. Порой мимолетные впечатления оказываются куда вернее.

Искания и работы Мейерхольда были мне известны только по исследованиям и критическим статьям, дошедшим до нас в переводе или написанным в нашей стране; поэтому они казались мне чем-то абстрактным. Не в обиду будет сказано поклонникам новых веяний в искусстве, их описания скорее способны настроить против новаций; они усложняют самые простые намерения режиссеров, присваивают им варварские наименования и вместо любви внушают к ним ненависть.

Тем не менее я считал Мехерхольда самым значительным и оригинальным из всех иностранных новаторов и, когда Луи Жуве предложил мне вместе с ним, Питоевым, Бати и нашим старшим коллегой Фирменом Жемье представить этого русского режиссера парижской публике, я с восторгом согласился. Однако дело с гастролями затягивалось, и я, поскольку ничем помочь не мог, уехал за город. Несколько недель спустя, открыв газету, я прочел: «Театр Монпарнас. «Лес» в постановке Мейерхольда». Деревня, где я жил, находилась всего в сотне километров от Парижа, но выбраться из нее было нелегко; от железнодорожной станции, откуда шел прямой поезд до Парижа, меня отделяли 35 километров, а часы показывали три часа дня. Я оседлал коня и, выбрав самый короткий путь, иначе говоря, грунтовые дороги, – этот последний остаток древней цивилизации, – поскакал к железной дороге. Забавно, что таким способом я торопился на встречу с изобретателем «биомеханики».

Около театра Монпарнас я оказался даже раньше, чем нужно, и с удовольствием констатировал, что при желании в театр можно прийти вовремя. Войдя в зал, я увидел, что он полон, и у меня отлегло от сердца: значит, подумал я, театр еще не умер. Потом я взглянул на сцену: голые стены, обнаженные колосники, а под ними в полумраке декорации «Леса» – восхитительная машина, еще не пущенная в ход.

Для человека театра пет ничего более мучительного, что зрелище пустой сцены. Обычай скрывать сцену занавесом перед началом спектакля и во время антрактов надежно отделяет зрителей от разыгрываемой драмы. Всякий раз, когда занавес закрывается, зритель, насильственно вырванный из атмосферы спектакля, отвлекается от того, что ему показывают, и вспоминает о своих повседневных заботах; сколько спектаклей погубил этот перерыв в действии, который вдобавок всегда наступает в кульминационные моменты. Избавьтесь от занавеса, и вам будет так же легко ставить Шекспира с его многочисленными сменами картин, как и классическую комедию. Когда «Театр Ателье» делал первые шаги, я хотел отменить занавес, но натолкнулся на такое сопротивление рутинеров, что отказался от своего намерения, хотя в этой ситуации оно было более чем логичным.

Когда зритель видит декорацию, которая не иллюстрирует действие, по составляет неотъемлемую его часть, орудие производства актеров и режиссера, зрелище это захватывает его всего без остатка; глаз его привыкает к этому выразительному нагромождению линий и планов, которые все до единого продуманны и осмысленны; он смотрит на сцену так же внимательно, как верующий в церкви смотрит на хоры и апсиду; переживаемые им чувства куда глубже, чем банальное любопытство, которое способен пробудить ярмарочный занавес.

Спектакль начался. Не зная языка, трудно оценить в полной мере игру актеров, но я видел, что все они с величайшей легкостью карабкаются по этой конструкции, которая призвана не просто забавлять взор зрителя, отвлекая его от содержания пьесы, но подчеркивать эволюцию героев, делать ее более зримой. Режиссерские находки меня нисколько не удивляли; ничего другого нельзя было ждать от человека, который паписал, что если он придумал идею, то сумеет воплотить ее на самых простых подмостках; в каком-то смысле эти находки были главным в спектакле, однако ни одна из них не была бесцельной, все они отличались редкой уместностью и редкой театральностью, и именно это поражало больше всего.

Я знал, что Мейерхольд переделал на свой лад пьесу, написанную изначально совсем иначе; об этом говорилось на всех афишах и во всех программках; я мог судить только о качестве поставленного им спектакля.

В антракте я пошел ему представиться. В старом фойе «Театра Монпарнас», где в прежние годы мне довелось видеть последних великих актеров мелодрамы, среди коробов с костюмами и огромных ящиков, пестревших наклейками с названиями разных вокзалов и трансатлантических пароходов, среди манекенов в человеческий рост, обряженных в лохмотья, Мейерхольд о чем-то оживленно беседовал со своими актерами. Передо мной был не директор театра, не импресарио и даже не постановщик; передо мной был северный пират в окружении своей команды. Глаза у него блестели по-кошачьи; он бурно жестикулировал, а все остальные, не сводя с мэтра глаз, слушали его нежно и почтительно, как слушают бесспорного вожака, того, чей авторитет основывается не на благоприятном стечении обстоятельств, но на общепризнанном превосходстве. Я собирался вернуться в деревню в тот же вечер, но передумал и решил остаться, чтобы посмотреть «Ревизора».

«Ревизора» Мейерхольд тоже переделал. Конечно, такая свобода в обращении с чужим текстом, такое покушение на литературную собственность противоречит нашей морали; поэтому, чтобы справедливо оценить спектакль Мейерхольда, следует вспомнить о том, в какой стране он был поставлен. Страна эта называлась Советская Россия.

У истоков творчества Мейерхольда стоял античный театр, неотделимый от религиозной мистики; новая социальная мистика пришлась ему как нельзя кстати. Точно так же, как можно восхищаться буддизмом и при этом самому не быть буддистом, можно, мне кажется, встать над политическими разногласиями и высказать беспристрастное суждение об искусстве, столь далеком от политики.

Мейерхольда нельзя также мерить обычными мерками, сравнивать с обычными режиссерами. Мейерхольд – творец форм, поэт сцепы. Он пишет жестами, ритмами, использует особый театральный язык, который сам изобретает в интересах своего дела, и язык этот говорит взору публики так же много, как обычный текст говорит слуху. Он придумывает оригинальные выразительные средства, отвечающие глубинной сущности произведения; он снимает кожуру, отбрасывает то, что ему кажется лишним, и добирается до самой сердцевины пьесы; если же сердцевины не обнаруживается, он показывает скелет – чем и навлекает на себя справедливую критику.

Первые шаги в искусстве Мейерхольд сделал в студии Станиславского, затем испытал на себе влияние «комедии дель арте» и начал освобождать сцену от всего, что не служит игре актера. Наконец, он уничтожил занавес, перебросил мост между сценой и зрительным залом и стал строить для каждого спектакля особые декорации. Все это позволило ему добиться той абсолютной искренности и той чистоты, которую мы искали в спектаклях греческого театра и которую сохранил традиционный театр «но». Творчество его неразрывно связано с Революцией. Оно не могло не тронуть сердце русского народа, который, разрушив все до основания, проникся желанием «строить». Французского зрителя оно может удивлять и даже раздражать, но, если он будет судить беспристрастно, то пе сможет отрицать ни его художественной ценности, ни его честности.

Мы, французы, существуем в другом ритме, мы более сдержанны в выборе выразительных средств; если кто-то из наших режиссеров захочет придать идее слишком большую конкретность, его сразу же обвинят в тяжеловесности, а у нас автору охотно простят легковесность, особенно если он остроумен, но ни за что не простят тяжеловесности, даже если он гениален.

Публика, как правило, не отличается избытком фантазии; она любит незамысловатые формы. Возьмите любой шедевр нашей драматической литературы и посчитайте количество его представлений со времен создания до наших дней; цифра окажется куда меньше, чем у бульварной пьесы. Было бы от чего прийти в отчаяние, не знай мы, что та же самая публика может внезапно стать самой чуткой и самой восторженной в мире.

Наш долг – продолжать то дело, которое мы делаем разными средствами и с разными видами па успех, продолжать, сообразуясь с духом и вкусом нашей нации. Это – самый верный способ сохранить оригинальность. Сила западного театра – прежде всего в драматургическом тексте, который дает оценку человеческим добродетелям, и оценка эта так справедлива, что благодаря ей шедевру не страшно ничто, даже скверная постановка. О Шекспире как режиссере и актере мы не знаем ровно ничего; от Мольера как директора труппы осталось несколько счетов и отрывочные сведения о трудностях, с которыми он сталкивался. Возможно, при жизни они куда больше дорожили этой бренной стороной своего творчества, чем своими пьесами. Режиссерское дело – самое бренное, что есть в театре, но в то же время и самое прекрасное в тех случаях, когда оно служит подлинному раскрытию всего, что скрыто в пьесе; именно благодаря этому мы и занимаемся этим дело, не ропща.

Я побывал на «Ревизоре», а на следующий день вновь встретился с Мейерхольдом на официальном обеде. Давешний вдохновенный пират превратился в маленького печального человечка, который еле шевелил руками и был так молчалив, что я почел за лучшее к нему не подходить.

Перевод с французского Веры Мильчиной

1. Портрет графа Григория Григорьевича Орлова. 1771

Мрамор Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Мари Колло в Петербурге

Мари-Луиз Бекер

Мари-Анн Колло (1748-1821)

В письме от 21 октября (1 ноября) 1766 года вице-канцлер Александр Михайлович Голицын сообщает своему дальнему родственнику Дмитрию Алексеевичу Голицыну, полномочному послу России в Париже, о приезде в Петербург скульптора Этьена-Мориса Фальконе и его ученицы Мари-Анн Колло 1* . Скульптору пятьдесят, ученице нет еще восемнадцати.

Фальконе, скульптор его королевского величества и мадам де Помпадур, «офицер» Академии художеств, директор Севрской мануфактуры, был приглашен Екатериной II в Россию для изготовления конной статуи Петра I по совету Дидро. Фальконе с Дидро подружились в 1750 году, когда жили рядом па улице Тарани; скульптор приобщал философа к искусству, ходил вместе с ним по выставкам; впоследствии Дидро, князь Д.Голицын, Гримм, Дамилавиль, Нэжон и, конечно же, Мари Колло провели вместе немало приятных часов за стаканом вина в саду или под кровом небольшого домика на улице Анжу. Дидро был убежден в гениальности своего друга и не сомневался, что тот справится с отливкой конной статуи, что еще со времен античности считалось необычайно сложной задачей.

Все наши сведения о Мари Колло почерпнуты из писем Фальконе и переписки Дидро с Екатериной II. С пятнадцати лет она стала работать натурщицей, но очень скоро обнаружила удивительный дар скульптора, который Фальконе и его друг и наставник Жан-Батист Лемуан – он сохранит к Колло до конца своих дней самую живую привязанность – будут пестовать и развивать. Колло занимается скульптурными портретами, делает бюсты друзей Фальконе и очень скоро превосходит мастерством своего учителя, что становится очевидным, когда они оба работают над одной моделью, которой был не кто иной, как Дидро. Много лет спустя Дидро напомнит эту историю своему другу: «Вы сделали мой бюст. Мадемуазель Колло сделала второй. Вы пожелали сравнить работы, и вот оба бюста перед вашими глазами. Ваш по сравнению с ее показался весьма невзрачным. Вы взяли молоток и разбили свое творение» 2* . В «Салоне 1767» философ, перечисляя свои лучшие портреты, вновь повторяет эту историю: «Среди лучших моих портретов бюст м-ль Колло, принадлежащий моему другу Гримму. Бюст хорош. Необыкновенно хорош. Этот бюст заменил у Гримма другой, сделанный г-ном Фальконе, который был много хуже. Как только Фальконе увидел бюст работы своей ученицы, он взял молоток и разбил свой» 3* . Повторение этого знаменитого бюста и бюст-портрет Голицына Колло привезла в Россию. В Париже Колло оставила еще два бюста Дидро, не успев их обжечь, один она предназначала Дамила- вилю, второй – Гримму. «Наши бюсты вернулись с фабрики, – напишет Дидро несколько недель спустя, – Демила- виля обожжен замечательно, Гримма пережжен на лбу и носу. Лоб и нос у меня, сударыня, красные, что ничуть не мешает моей красоте, а главное, сходству, проницателен я даже больше, чем в жизни и, разумеется, гораздо живее. Мой друг сказал, что вид у меня такой, будто гений готов был в меня вселиться, но сбежал от нестерпимого жара, как оно и бывало со мной не однажды. В бюсте князя Голицына, может быть, больше сходства, но мой милее. Печное приключение придало ему какое-то удивительно легкое течение мыслей» 4* .

2, 4. Портрет Дени Дидро. 1766

Терракота. Деталь, общий вид Национальный музей керамики, Севр

3. Портрет неизвестного. 1765

Терракота.. Деталь Лувр, Париж

2, 4. Портрет Дени Дидро. 1766

Терракота. Деталь, общий вид Национальный музей керамики, Севр

На протяжении целого века все историки искусства неправильно толковали это письмо, ища портреты только Дамилавиля и Гримма и находя один в Лувре, а второй – в частной коллекции (прежде она называлась Давид-Вейль). Модели и этих двух бюстов, и двух других, которые мы датируем 1765-1766, были близкими друзьями Дидро. Мы сочли, что есть все основания считать, что среди них находился и бюст Д.А.Голицына, о сходстве которого с оригиналом упоминает Дидро. До той поры был найден только один портрет Голицына – силуэт с острым характерным профилем, схожий с одним из бюстов. Прекрасный рисунок Фальконе-сына «Князь Голицын в Гааге», недавно найденный в коллекции Фальконе-Колло, подтвердил нашу гипотезу. Профиль Голицына отличается характерными чертами, свойственными и профилю Гримма, что и объясняет ошибку в идентификации. Напомним еще и то, что ни Дидро, ни Голицын, ни сам Гримм не упоминали о бюсте Гримма работы Колло. Сравнивая найденный рисунок и бюст, мы находим тот же нос, то же ухо, ту же прическу, то же сдержанно-лукавое выражение лица, что позволяет нам теперь считать бывший бюст Гримма изображением князя Голицына. Фальконе-сын не знал лично князя и встречаться с ним мог только благодаря Колло, когда они вместе путешествовали из Петербурга в Париж, а потом несколько месяцев спустя обратно, и когда останавливались в Гааге (точно так же, как Дидро и Фальконе). В Париж они ехали в 1775 году, а возвращались в конце 1776, Голицыну было в это время 37-38 лет, тогда как бюс т представляет нам его в возрасте 28-ми (1766).

Молодая художница, уже признанная лучшими скульпторами своего времени, попавшая в круг энциклопедистов благодаря своему таланту, уму и обаянию, была очень привязана к своему учителю. Почетная миссия, выпавшая ему на долю, означала в ее глазах одно – разлуку Дидро уговаривает ее отправиться в Россию вместе с Фальконе, что кажется ей рискованной авантюрой. «Отъезд из Парижа казался вам трагедией, – напоминает ей Дидро два года спустя, когда она стала пользоваться в Петербурге успехом. – Ах, м-ль Колло, – пишет он ей, – как вы плакали на перроне! Я был не в силах остановить поток ваших слез. А теперь вас любят, почитают, превозносят, стало быть, доводы, которые я вам приводил и которые казались вам столь неубедительными, оправдались» 5* . Через несколько недель после отъезда друзей Дидро рекомендует молодую художницу русским властям, до биваясь для нее официального статуса. Философ представляет ее генералу Бецкому, министру по художественным делам при императрице: «Молодая девушка, отважно решившаяся сопровождать Фальконе, – одна из его учениц, да, да, одна из многих. Хрупкое дитя без колебаний посвятило свои нежные ручки стекам и грубой глине. У нее оригинальный характер, но вы в первую очередь оцените ее безупречный вкус, чувствительность, необычайный талант и чистоту. Она представит вам, ваша милость, свои творения, чтобы вы оценили ее мастерство и успехи» 6* . Князь Д.А.Голицын писал примерно в то же самое время графу Панину, министру иностранных дел: «Г-н Фальконе привез с собой ученицу, молоденькую девушку. Она воистину чудо таланта и чистоты. Я видел в Париже множество сделанных ею портретов и полагаю, что она будет полезна и в нашей стране. Думается, она достойна покровительства Ее императорского величества и вознаграждения в размере 1500 ливров. Если вы лично окажете ей эту милость, г-н Фальконе будет особенно тронут подобным знаком внимания. О ее таланте ваше высочество сможет судить по привезенным работам, среди которых бюст Дидро и мой…» 7* . В «Литературной переписке» Гримма, которую получала и Екатерина II, читаем: «Эта девушка – редчайший, а, может быть, и уникальный феномен. Она создала множество мужских и женских скульптурных портретов, необычайно похожих, живых и характерных. Бюст нашего знаменитого актера Превиля в роли Сганареля из «Мнимого больного» просто удивителен! Я храню у себя подаренный мне бюст Дидро. Бюст князя Голицына, Полномочного русского министра, столь же выразителен» 8* .

Как мы видим, галерея бюстов в 1766 году уже очень значительна: знаменитый портрет Дидро (в двух несколько отличающихся вариантах); портрет Д.Голицына; актера Превиля; предполагаемый бюст Даламбера – умного старика с пронзительным взглядом; бюст из Лувра, ранее считавшийся портретом Дамилавиля, для которого, однако, моделью послужил, скорее всего, кто-то из круга энциклопедистов и их друзей; портрет молодой девушки, вполне возможно, автопортрет м-ль Колло. Могут быть еще и другие находки, датируемые 1765-1766 годами.

Колло могла бы стать даже самым юным из членов Королевской Академии живописи и скульптуры, единственной женщиной среди академиков. Таково мнение Гримма: «Я не сомневаюсь, что если бы работы м-ль Колло были представлены в Академию, она была бы единодушно принята в ее члены. Ее учитель мог бы позаботиться об этой чести для нее до своего отъезда в Петербург» 9* . Таково же мнение и Дидро: «В Россию она могла бы увезти титул академика. Первые художники Франции, на глазах которых она работала, предлагали ей взять подмышку свои творения и привезти их на ближайшее заседание Академии, – их встретили бы аплодисментами. Ее учитель Фальконе помешал этому…» 10* . Фальконе, профессор Академии, безусловно, опасался, что его обвинят в фаворитизме, а может быть, и в испорченности нравов (это была его вторая любовная связь с натурщицей).

Приехавшей в Петербург художнице императрица заказывает не свой скульптурный портрет, а портрет своей фрейлины Анастасии Соколовой, незаконной дочери Бецкого. Портрет Соколовой Екатерине понравился, и она заказывает свой. Художница великолепно передает пышность царского наряда и обыденно простое выражение лица свой модели. Вскоре Колло делает второй бюст императрицы в более простой одежде и кокошнике. 1 июля Екатерина заказывает копию этого бюста в мраморе, намереваясь подарить ее Вольтеру. В октябре 1769 Фальконе сообщает: «Бюст в мраморе закончен, мы ждем распоряжений Вашего Величества» 11* . Но, похоже, он так и не был отправлен. Именно в это время вице-канцлер А.М. Голицын, собираясь заказывать свой портрет, обращается к Колло, прося у нее бюст императрицы с тем, чтобы поместить его па втором плане картины. Колло отвечает, что отошлет ему только что законченную гипсовую копию с бюста, предназначенного Вольтеру, копия еще не обработана, она только из формы, но для художника сгодится. В благодарственном письме от 3/14 октября вице-канцлер выражает желание купить этот бюст, как только будет завершена отделка 12* . Эта небольшая работа неоднократно копировалась, зато первый парадный бюст не только никогда не повторялся, но и остался практически неизвестен (Рео не упоминает его), в 1931 году он попал в Эрмитаж и до наших дней его не воспроизводили.

Наряду с бюстами Колло вырезает из мрамора медальоны с изображением императрицы в профиль, в кокошнике или в лавровом венке, они также пользуются большим спросом и многократно копируются. Колло была первым и на протяжении еще десятилетия единственным скульптором-портретистом Екатерины II, только около 1780 года императрица заказывает свой портрет другому скульптору – Шубину.

25 сентября 1766 года, спустя два месяца после приезда, Колло была приглашена со своими работами в российскую Академию художеств, скорее всего с портретами Дидро и князя Голицына, привезенными из Парижа. Протокол от 20 января сообщает, что Колло на специальном собрании была избрана академиком, тогда как Фальконе и Дидро удостоились лишь титула почетных членов Академии 13* . Несколько лет спустя секретарь императорской академии наук Эйлер сообщит, что Мари Колло с гордостью носит форму академика, сшитую в виде амазонки.

В Петербурге Колло и Фальконе получили квартиру и мастерскую в крыле Зимнего дворца, где когда-то жила Елизавета и где, будучи еще великой княгиней, жила сама Екатерина. Квартира была удобной, но небольшой: когда с осени 1773 года там поселился еще и Фальконе-сын, места для приехавшего Дидро уже не нашлось.

В каком обществе вращалась Колло? Эйлер сообщает Формею, что не раз навещал вместе с женой м-ль Колло, а она бывала у них с ответными визитами. Известно, что Колло была хорошо знакома с разборчивой княгиней Дашковой. Дидро, познакомившись с Дашковой в Петербурге, пишет ей длинное письмо в Москву, где она в это время жила, и упоминает как общих знакомых только Колло и Фальконе. Семью годами позже Дашкова, будучи в Париже, узнает, что Фальконе и Колло вернулись из России, и приглашает Колло к себе на чай (о Фальконе ни слова; похоже, он отошел на второй план). Знакомство с Дашковой говорит о том, что Колло была принята в домах русской знати, куда многим другим иностранцам, проживающим в Петербурге, доступа не было. Подтверждают это и письма вице- канцлера князя Голицына, он благодарит художницу за бюст императрицы и просит сделать свой.

Колло и Фальконе общаются также со своими соотечественниками, их в Петербурге немного, и все они хорошо знакомы друг с другом. Дидро часто просит принять вновь прибывшего и отрекомендовать его. Так Фальконе и Колло подружатся с Пьером Шарлем Левеком, приехавшим в Петербург весной 1773 года в качестве гувернера кадетского корпуса, будущий историк России станет также и биографом Фальконе 14* . Подружатся они и с доктором Жираром, приглашенным из Парижа бывшим казачьим гетманом Кириллом Разумовским в качестве личного врача; Дидро горячо рекомендует его Фальконе в ноябре 1766 года, а в 1769-м Фальконе представит его Екатерине в качестве человека пишущего и способного талантливо опровергнуть «Путешествие в Сибирь» аббата Шап- па д'Отроша, обидного для России произведения, опубликованного под эгидой Французской академии наук.

«Есть здесь умный человек, – сообщает Екатерине Фальконе, – который пишет по-французски о прошлом и настоящем России, зовут его г-н Жирар, и в Петербурге он живет вот уже три года. Все это время он собирал материал для задуманного им исторического труда. Я не ошибусь, если скажу, что у него много огня в голове и перца в изложении. Сужу об этом по его произведению о скульптуре, часть которого он почел за необходимое дать мне прочесть, так как пишет в ней о статуе Петра. Остального я не читал и увижу только после печати. Его краткая история России рассеет клевету куда лучше, чем прямой ответ, тем более, что г-н Жирар страшно недоволен книгой аббата» 15* .

Это письмо дает нам право думать, что автором сохранившейся среди бумаг Фальконе «Похвалы м-ль Колло» был также Жирар. Этот текст должен был войти в качестве 9-й главы в «Энциклопедию России» Фальконе, в которой скульптор писал «о прошлом и настоящем России». Аллюзия на взятие Хотина у турок позволяет датировать документ 1769 годом, равно как и некоторые упомянутые там произведения Колло:

«М-ль Колло высекла два мраморных бюста и один медальон с портретом Ее Величества. У нее есть и еще работы, которые сделали бы честь любому скульптору-мужчине. Особенно хорош бюст Фальконе, который был ей заказан государыней и находится теперь в личной галерее императрицы. Не хуже и бюст маленькой россиянки, умненькой и по-детски простодушной. Это произведение также принадлежит Ее Величеству. Художница только что закончила еще один медальон с изображением императрицы после ее побед и взятия у турок города Хотина. Работала она над ним всего несколько часов, изображение не слишком похоже и не слишком отделано, но его намерены отлить в бронзе.

5. Портрет неизвестного Возможно, князя Дмитрия Алексеевича Голицына (?). 1766

Терракота Местонахождение неизвестно

6. Силуэтный портрет князя Дмитрия Алексеевича Голицына. Гравюра

7. Портрет Екатерины П. 1768

Мрамор

Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург

8. Портрет Екатерины II. 1769

Мрамор Частное собрание

Наша очаровательная г-жа академик вылепила также самых добродетельных и уважаемых людей во Франции: лучшего из королей, славного Генриха, и его достойного министра Сюлли. Она сделала также мраморный бюст Вольтера и собирается сделать Дидро, с которым очень дружна. Императрица только что заказала ей медальоны Елизаветы и Петра Великого.

Последнее произведение, которое я видел в мастерской м-ль Колло, – бюст мисс Кэткар, дочери посла Англии. Головка юной девушки необычайно хороша» 16* .

Заказанный в 1769 году Екатериной бюст Дидро доставляет скульпторше немало затруднений, так как она привыкла работать с натурой и вдобавок предпочитает глину мрамору, что подвигло Дидро на следующий афоризм: в глине дыхание гения, мрамор – конец творения. В апреле 1773 года, когда закончились зимние холода, императрица посетила свою галерею, увидела бюст и написала Фальконе: «Бюст Дидро очень хорош и просит себе в компанию Даламбера. Что вы на это скажете?» 17* Но самый удавшийся бюст Колло – это сделанный по заказу императрицы бюст Фальконе, считающийся шедевром скульптурного портрета XVIII века.

Екатерина была в восхищении и от произведений Мари- Анн Колло, и от нее самой, она говорила, что не хочет переутомлять ее заказами, но заказы следовали один за другим. Спустя год после ее приезда императрица предлагает ей вознаграждение в 10 тысяч ливров, тогда как Голицын просил для нее 2 тысячи ливров в год. В год Колло платят тысячу рублей, пишет Жирар в 1769, а потом и две тысячи, уточняет Нолькен, что равно 9 тысячам ливров. Нолькен уточняет, что за каждый бюст художница получала дополнительные 1500 рублей 18* . Императрица дарит художнице еще и подарки: шкатулку, золотые часы, соловья, «маленького дикаря», к которому Екатерина просит «иметь снисхождение», и «картуз азовского изюму».

Однако осыпанная милостями Колло так же, как Фальконе, а может быть и еще больше, заботится о соблюдении своего достоинства, держится сдержанно и отстраненно, не допуская, например, чтобы ее заставляли ждать в приемной. «Г-н Фальконе, – пишет императрица, – вчера произошло рассердившее меня недоразумение: когда я наконец послала позвать ко мне м-ль Колло, она оказалась уже в карете. Может, она расположена приехать сегодня?» 19* . Похоже, что прямой переписки между м-ль Колло и императрицей не было, посредником между ними был Фальконе, он представлял работы своей ученицы и разрабатывал условия договоров, причем куда более тщательно, чем для самого себя.

Трудный характер Фальконе вошел в легенду, даже Дидро порой с трудом выносил его. «Хочу напомнить, мой друг, – писал он, – что не все искупает даже самый большой талант. Привыкнув иметь дело с мрамором, вы забываете, что мы-то не каменные. Вы рубите с плеча, раните то саркастической насмешкой, то язвительной иронией. Вас называют Жан-Жаком в скульптуре, и вы в самом деле схожи неподкупностью. Однако, чтобы оставаться вашим другом, нужно иметь особые качества, какой-то всепрощающий энтузиазм. Не думаю, что кто-то привязан к вам крепче и искренней, чем я и ваша юная ученица. Поражает в вас странная смесь нежности и жестокости, и вот ваш друг с постоянной грустью помышляет о расставании, а подруга то и дело готова расплакаться. Порой тебя невозможно выносить, но и покинуть невозможно. Чувствую, что я с тобой на всю жизнь» 20* .

И все-таки, несмотря на трудный характер, Фальконе всегда относился к Колло с любовью и уважением, начиная с первых дней, когда разбил перед ней свое творение, и до последних, когда писал ей из Гааги, прося оставить Париж, невозможного мужа и приехать к нему любоваться картинами ван дер Хельста («Я их видел и желаю того же и вам»). Он щедро делился с ней своей славой, дав ей возможность слепить голову для заказанной ему конной статуи и многократно цитируя ее в своих литературных произведениях.

Они встретились как учитель и ученица, разделяла их тридцатилетняя разница в возрасте и «медвежий характер» Фальконе – «медведем» часто называл его Дидро в своих письмах, но сблизила страсть к скульптуре и необычайное путешествие, благодаря которому скромные парижане попали в круг приближенных самой блестящей из государынь своего времени. В отличие от Родена и Клодель, с которыми их сравнивают, они всю жизнь относились друг к другу с глубоким уважением.

В июле 1777 года Мари Колло вышла замуж за Пьера- Этьена Фальконе-сына, как он сам себя называл, и это было еще одним этапом их долгих и сложных отношений. Возможно, Фальконе хотел для нее более прочного социального положения, которого сам не решался ей дать, несмотря на многочисленные и постоянно возобновляемые настояния Дидро. Как бы там ни было, брак состоялся, по даже брачный контракт, гарантировавший долговечность, продлился всего два года.

На протяжении доброго десятка лет Фальконе и Дидро были связаны тесной дружбой, страдали от разлуки и часто писали друг другу; на протяжении 1768 года Фальконе отправил другу более сорока писем, а одно письмо Дидро занимало до сорока страниц. Но потом последовало охлаждение, и наступило оно задолго до приезда Дидро в Петербург. Ссора произошла летом 1771 года. 21 августа Дидро жалуется на обидное письмо скульптора, в котором все оскорбления продуманы, взвешены и разнесены по параграфам. Можно предположить, что основанием для взаимных обид послужила статья «Замечания о статуе Марка Аврелия и других произведениях искусства». Небольшую статую Фальконе сурово критиковали многие, в том числе и Дидро. В «Литературной переписке» были подведены итоги этой критики, причем в самом грубом и обидном для скульптора тоне, дефекты его характера переносились на талант, Фальконе по существу называли бездарностью: «скудная душа и негибкий ум никогда не были достоянием гения» 21* . Может быть, Фальконе читал эту статью? Может быть, он счел Дидро ее автором? Как бы гам ни было, но после этого по-настоящему дружественный тон сохранится только между Дидро и Колло. Скульптор еще полон обиды, когда сообщает Дидро, что не сможет поселить его у себя в Петербурге. Утомленный! путешествием, разболевшийся Дидро вновь глубоко задет. На протяжении ближайших пяти месяцев они будут достаточно часто видеться, Дидро будет приходить к Фальконе после своих визитов к императрице, но их тесная дружба уже не возродится, и они никогда больше не будут писать друг другу.

Екатерина приняла Фальконе в качестве друга Дидро; ученица Вольтера в образованном скульпторе видела представителя мыслящей Франции. Уже во втором своем письме императрица пишет Фальконе: «Отвечая мне, не стесняйтесь. Не утяжеляйте свой слог формальностями, которыми я не дорожу. Возьмите за образец письма Даламбера…» 22* . И Вольтера, добавим мы. Скульптор последует совету императрицы, и между ними установится доверительная и дружественная переписка. Сохранилось более ста восьмидесяти писем, написанных Фальконе на протяжении семи лет, он рассуждает в них об искусстве, литературе, философии, а иногда и просит помочь не только себе или своим соотечественникам, но даже и русским художникам, например, Лосенко. Подобная дружба пе могла не раздражать всемогущего министра Бецкого, недовольного как условиями контракта Фальконе, так и его общением с императрицей. Два непримиримых смертельно возненавидели друг друга. Война началась с 1767 года, и вскоре Бецкой преследовал не только Фальконе, но и его друзей. Скульптор же не выносил даже имени министра и называл его или «г-н м.[министр]», или «г-н Б.». Императрица поначалу выступала примирительницей, потом «стычки», как она их называла, стали ее огорчать, потом «утомили». Бецкой был возле нее каждый день, в конце концов его влияние возобладало. К тому же вскоре приехал сам Дидро, а в переписке Фальконе заменил Гримм. Несколько писем последних лет – краткие отчеты о проделанной работе, снабженные формальными любезностями.

1 сентября 1778 года, не дождавшись даже открытия конной статуи, Фальконе и Колло покинули Петербург. «Фальконе уехал, не испросив у меня отпуска», – гневается Екатерина в письме к Гримму 23* . О смерти Фальконе императрица узнает только в 1792-м, спустя два года после того, как он умер, в разгар революции, вскоре после Вальми, и ее надгробное слово весьма коротко: «В подобных обстоятельствах смерть каких-то Милле, Рулли и Фальконе не привлекла моего внимания…»24* .

Судьба Колло при дворе Екатерины II, разумеется, зависела от судьбы Фальконе, хотя, на первый взгляд, ее принимали и теплее, и лучше, чем «медведя», но враги и друзья у них были одни и те же. За одним только исключением – Дидро! Философ и после того, как разошелся с художником, неизменно сохранял дружеские чувства к его ученице, во всех его многочисленных письмах сквозит особая нежность: «М-ль Победительница, вы оскорбились, что, несмотря на всю мою любовь к вам, я написал целых полторы страницы, вас не упомянув? Ну так это просто уловка!» И в другом письме: «День добрый, Победительница! Я люблю вас по-прежнему. Любите меня и вы. Вы думаете, что я говорю о вас с той же обидой, что и о Фальконе? Поверите ли, но о вас я говорю с такой заинтересованностью, с таким участием, что окружающие полагают: вы мне дороже родной дочери, и мне стоит немало усилий, чтобы их разубедить» 25* . Когда Фальконе отказал Дидро в приюте, он пишет своей жене: «М-ль Колло – необыкновенное существо, и пребывание здесь сделало ее еще совершеннее». И двумя неделями позже по поводу отказа: «М-ль Колло тут не при чем. Она не хозяйка и, уверяю тебя, огорчена даже больше моего тем, что я не живу у Фальконе» 26* . Год спустя после возвращения Дидро во Францию и девять лет после собственного отсутствия Мари Колло проведет в Париже зиму (с осени 1775 года по весну 1776-го) и будет часто бывать у Дидро. Он напишет потом об этом Гримму в Петербург: «Мои приветы м-ль Колло, зимой мы с ней часто виделись. Она оставила здесь два бюста, они свидетельствуют о ее возросшем мастерстве»27* . Мы полагаем, что речь идет о бюстах Даламбера и Гудона, и похоже, что на молодого скульптора Колло имела некоторое влияние. Однако переписка Дидро этого года очень скудна, мы мало что знаем о пребывании художницы в Париже и, безусловно, хотели бы знать больше.

После своего окончательного возвращения во Францию в 1778 году мадам Фальконе-Колло по-прежнему видится с Дидро и даже выступает посредником в переговорах по поводу издания переписки 1765-1767 годов скульптора и философа, которую Фальконе хочет назвать «Письма потомству».

К сожалению, мы очень мало знаем о жизни Мари Колло: ее дочь Машенька произвела суровую чистку архива матери и деда, оставив лишь немногие письма Фальконе, Дидро и Екатерины II. Во Франции почти ничего не сохранилось о ней, но, возможно, сведения о жизни нашего скульптора найдутся в заграничных архивах, и в частности в русских, – в письмах и дневниках ее современников. Драгоценные сведения о Колло уже дали нам дневники и письма Эйлера, а также фонд Голицыных в РГАДА в Москве. Там мы нашли единственное письмо, написанное рукой Колло, и ответ на него князя Голицына, письмо короткое, но как много в нем информации!

9. Портрет графа Дени Дидро. 1772 Терракота

Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург

10. Портрет Екатерины II. 1771

Мрамор

Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург

11. Портрет Этьена Фальконе. 1769-1773 Мрамор

Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург

12. Портрет русской девочки. 1769 Мрамор

Музей-заповедник «Царское село»

Мы надеемся найти и созданные Колло в Петербурге бюсты Анастасии Соколовой (в замужестве де Рибас; 1767), Григория Орлова (1768), князя Меншикова, идентифицированный нами бюст Д.А.Голицына и бюст его двоюродного брата вице-канцлера Александра Михайловича, а также бюсты полковника Мелиссино и его жены (1767), пастора Кинга (1769), княгини Барятинской и еще многие другие, о которых не упоминается в письменных источниках, но которые, безусловно, существовали, если предположить, что Колло на протяжении двенадцати лет работала с той же интенсивностью, о какой можно судить по письмам 28* .

Перевод с французского Марианны Кожевниковой

Примечания

1* РГАДА. Ф. № 1263-Голицыны. On. 1. Д. 4171, л. 3.

2* Д.Дидро к Э.-М. Фальконе от 6 декабря 1773 // Diderot D. Correspondance. T. 13, p. 120.

3* См.: Дидро Д. Салоны. Т. 2. М., 1989, с. 17.

4* Д.Дидро к Э.-М.Фальконе, ноябрь 1766 // Diderot D. Op. cit., t. 6, p. 348.

5* Д.Дидро к Э.-М. Фальконе, 7 сентября 1769 // Diderot D. Op. cit., t. 9, p. 133.

6* Д.Дидро к П.И.Бецкому, 28-31 августа 1766 //Diderot D. Op. cit., t. 6, p. 283.

7* Князь Д.А.Голицын к графу Н.И.Панину, 31 августа 1766. Цит. по: Louis Reau. Etienne-Maurice Falconet. 1716-1791. Vol. 2. Paris, 1922, p. 431.

8* Ф.М.Гримм к Екатерине II. 1 сентября 1766 // Correspondance litteraire, philosophique et critique par Grimm, Diderot, Rayncil, Meister etc., revue sur les textes originaux. Notices, notes par Maurice Tourneaux. T. 7. Paris, 1879, p. 107.

9* Ibid.

10* Д.Дидро к И.И.Бецкому, 28~31 августа 1766 // Diderot D. Op. cit., t. 6, p. 283.

11* Э.-M. Фальконе к Екатерине II, 10 октября 1769 // Correspondance de Falconet avec Catherine II (1767-1778). Publie par Louis Rйau. Paris, 1921, p. 104.

12* РГАДА. Ф. № 1263-Голицыны. On. 1. Д. 1746.

13* См: La France et la Russie au siecle des Lumieres. Relations culturelles et artistiques de la France et de la Russie au XVIII siecle. Paris, 1986-1987. Catalogue de l'exposition sous la direction de Annie Agremy et Jean-Pierre Cuzin. Paris, 1986, № 185.

14* Levesque P.C. Vie dEtienne Falconet // Oeuvres complиtes d'Etienne Maurice Falconet. T. 1. Paris, 1808, p. 3~21.

15* Э.М. Фальконе к Екатерине II от 10 октября 1769 // Correspondance de Falconet avec Catherine II…, p. 108.

16* См.: Chapitre IX. Eloge de Mademoiselle Collot. Caracteres de ses ouvrages, digression sur les femmes artisrtes // BNF, n.a.fr. 24983, fol. 405-412ro.

17* Екатерина II к Э.-М. Фальконе от 8 апреля. 1773 // Correspondance de Falconet avec Catherine II…, p. 98.

18* См.: Письмо И.-Ф. фон Нолъкена к барону Г.-II. фон Эрензверту от 25 июня 1775 года // Государственный архив внешней политики Российской Империи. Ф. 6. On. 6/2 – Швеция. Д. 20~21, л. 316 об.-317. За указание на это письмо я искренне благорарю С. Карпа.

19* Екатерина II к Э.-М. Фальконе от 9 декабря 1771 // Correspondance de Falconet avec Catherine II…, p. 174.

20* Д.Дидро к Э.-М.Фалъконе от 6 сентября 1768 // Diderot D. Op. cit., t. 8, p. 131, 132.

21* Correspondance litteraire… t. 9, p. 345.

22* Екатерина II к Э.-М.Фальконе от 18 февраля 1767 // Correspondance de Falconet avec Catherine II…. p. 6.

23* Екатерина II к Ф.-М.Гримму от 1 /12 октября 1778 // Письма Императрицы Екатерины. II к Ф.-М.Гримму (1774-1796). Сборник Императорского русского исторического общества. Т. 23. СПб., 1878, с. 104.

24* Екатерина II к Ф.-М.Гримму от 7 декабря 1792 // Там же, с. 579.

25* Diderot D. Op. cit., t. 6, p. 344; t. 7, p. 41.

26* Ibid,, t. 13, p. 72, 145.

27* Д.Дидро к Ф.-М.Гримму; август 1776 // Ibid., t.. 14, p. 217.

28* Г-жа М.-Л.Бекер в настоящее время готовит иллюстрированный каталог произведений М.Колло и заранее благодарит за любые сообщения о ее работах, присланные по адресу: 136, Faubourg Saint-Honore 75008. Paris, France (прим. ред. ).

1. Ж.-Ж. de Сен-Жермен Механизм Франсуа Ниже (мастер с 1744 года ) Часы с фигурой слона Середина XVIII века Сокровищницы собора в Гурия, Франция

2. Неизвестный парижский .мастер (Ж.-Ж. де Сен-Жермен?) Механические Часы с китайской фарфоровой

фигурой слона Середина XVIII века Chrislie 's. Лондон. 23.11.1989. Лот 54

Чудесный «menagerie»

Жана-Жозефа де Сен-Жермена

Елена Пильняк

Часто при оценке художественной культуры рококо экстравагантность вкусов и увлечение экзотикой относят к числу «причуд» той поры. Это далеко не так: расширение горизонтов человеческого сознания вело за собой переосмысление привычного восприятия мира, активную «адаптацию» и смелое введение в контекст изобразительного искусства нового круга форм и образов. Примером тому могут служить «pendules в animaux» – французские каминные часы с анималистическими скульптурами, которые несут на своих спинах механизмы в цилиндрическом корпусе, дополненные нередко музыкальными шкатулками. Своим созданием они обязаны Жану-Жозефу де Сен- Жермену (Jean-Joseph de Saint-Germain, 1719-1791) – выдающемуся парижскому бронзовщику и ученому-натуралисту, разносторонне одаренному современнику Века Просвещения 1* . Его имя столь тесно связано с этим оригинальным явлением во французской художественной культуре рококо и раннего неоклассицизма, что Ж.-Ж. де Сен- Жермен вошел в историю декоративного искусства как создатель такого типа оформления часов. Однако часы с анималистическими скульптурами были популярны в Германии еще в эпоху Высокого Возрождения – они славились по всей Европе, но к концу XVII века превратились в художественный анахронизм. Заслугой Ж.-Ж. де Сен- Жермена стало создание на основе старинной композиции нового типа декора, соответствующего особенностям современного французского механизма 2* . Имеется документальное подтверждение существования часовых корпусов с фигурами слонов и носорогов в мастерской самого Ж.-Ж. де Сен-Жермена уже в декабре 1747 года3* . Этому мастеру было приписано подавляющее большинство «pendules в animaux». Ряд подобных предметов имеет его подпись, авторство некоторых других подтверждается архивными сведениями 4* . Но в то же время удачная концепция де Сен-Жермена активно использовалась и другими парижскими бронзовщиками.

Образы этих индийских гигантов почти одновременно вошли в изобразительное искусство разных европейских стран 5* . Мечта о чудесном перенесении в европейскую реальность многократно уменьшенных в размерах экзотических зверей завладела и воображением французов. Приписываемый Симону Вуэ рисунок, датированный 1627 годом, изображает сцену в римском парке: сатиры с изумлением рассматривают явление анаморфоза – в стоящем на столе изогнутом зеркале отразился индийский слон, облик которого соответствует китайской иконографии эпохи Мин 6* . Ж.-Ж. де Сен-Жермен и его современники по-новому воплотили эту старинную фантазию.

Крупные дикие звери для человека предшествовавших эпох – это либо опасные чудовища, либо эмблемы абстрактных понятий 7* . Животные в работах Ж.-Ж. де Сен- Жермена – слоны, носороги, быки и львы – укрощены и приручены, они утратили огромные размеры и неопрятный вид, пугавшие посетителей зверинцев. Иногда в композициях Ж.-Ж. де Сен-Жермена появляется и традиционная участница охотничьих сцен – дикая свинья; в произведениях других парижских бронзовщиков встречаются также фигуры лошадей и верблюдов. Любители экзотики и натуральной истории могли отныне собрать у себя в доме изящный «menagerie» из слонов и носорогов, львов и быков – очаровательные маленькие монстры прилежно несли доверенную им ношу, становясь при этом своеобразными «хранителями Времени».

В произведениях Сен-Жермена звери всегда заботливо размещены в привычной «среде обитания» – их позолоченные подставки «покрыты» травой и фантастическими растениями, в ранних образцах характерным мотивом является обломанный ствол дерева; сами же скульптуры чаще бывали патинированными. Стремление к изящной естественности стало отличительной особенностью французской художественной культуры середины XVIII века: наполненный изображениями редких растений, зверей и птиц рокайльный интерьер был отнюдь не кунсткамерой с мертвыми натуралиями, а живущим по собственным законам мифологическим пространством – образом идеального «menagerie», прекрасного сада или далекой чудесной страны. Рококо стало одним из наиболее ярких периодов в истории европейского анимализма, а развивающая эту тему декоративная пластика приобрела масштабы самостоятельного художественного феномена.

Лишь в исключительных случаях в основе анималистической пластики рококо лежали натурные зарисовки, чаще – гравюры и книжные иллюстрации, но наиболее удобными образцами для копирования являлись скульптуры. Парижские бронзовщики были довольно хорошо знакомы с китайской и японской фарфоровой пластикой конца XVII – середины XVIII веков, важное место в которой занимала анималистическая тематика. Эти изысканные статуэтки были не только важным источником информации об облике ранее неведомых зверей, но иногда определяли представления о них на долгие годы. Бережливые европейцы нередко монтировали хрупкие произведения восточных мастеров в изящные золоченые оправы, которые подчеркивали исключительную ценность этих предметов и вместе с тем позволяли органично вписать их в рокайльный интерьер. Подобные «монтюры» стали одним из основных жанров французской декоративной бронзы; иногда экзотические фигурки людей, зверей и птиц включались в сложные композиции, объединявшие произведения фарфора и бронзовую пластику. Этот род деятельности оказался одним из источников новой концепции художественного оформления каминных часов, поскольку произведения парижских бронзовщиков с китайскими, японскими и саксонскими слонами, а также саксонскими носорогами составили особую разновидность «pendules a animaux». Мастера, получившие в свое распоряжение образцы анималистической фарфоровой пластики, не только включали их в собственные композиции, но и охотно копировали.

В творчестве самого Ж.-Ж. де Сен-Жермена обнаруживается любопытное совпадение: в одной из работ он воспроизводит в бронзе фарфоровую китайскую фугуру слона, вмонтированную в другие часы этого же типа 8* . Аналогичные «повторы» встречаются и в произведениях других парижских бронзовщиков 9* . Подобные бронзовые скульптуры всегда представляют собой свободные копии – фарфор был очень дорог, а снятие формы с этих хрупких предметов было слишком рискованным делом. Разумеется, французские мастера позволяли себе значительную свободу в трактовке деталей, демонстрируя богатые возможности фактурной разработки поверхности.

Самым экзотическим персонажем в декоре рокайльных часов оказался индийский носорог, ставший в середине XVIII века одним из наиболее модных анималистических образов. На рубеже 1740-1750-х годов Ж.-Ж. де Сен- Жермен исполнил несколько его изображений. Часы с фанерованной черепаховым панцирем музыкальной шкатулкой из собрания ГМИИ им А.С.Пушки на относятся к самой ранней модели, созданной около 1748 года. Изумляет разительное отличие фантастического носорога от его природного прототипа: зверь облачен в броню, морда и уши покрыты прядями шерсти, загривок украшен витым рогом; вовсе неожиданной деталью стал пышный конский хвост. Очевидно, сам автор никогда не видел ни самого животного, ни сколько-нибудь правдоподобных его изображений. Исходным образцом для него, несомненно, послужила гравюра, варьирующая иконографию знаменитого листа Альбрехта Дюрера. Но она стала лишь отправной точкой для фантазии молодого де Сен- Жермена. Первый в истории французской пластики носорог оказался порождением поистине парадоксальной игры ума человека середины XVIII века, балансирующего на грани реальности и мифа.

Последующие метаморфозы этого образа тесно связаны с реальными событиями. В первые месяцы 1749 года весь Париж охватила неведомая доселе болезнь – «носорогомания»: ее причиной стало прибытие во Францию маленького передвижного зверинца с самкой однорогого индийского носорога, с конца декабря 1748 года демонстрировавшегося в Реймсе и Версале, а с 3 февраля 1749 года – в Париже 11* . Носорог был доставлен в Европу в 1739 году на одном из голландских судов и затем перевозился хозяином из страны в страну, побывав за свою довольно долгую жизнь в Англии, Германии, Франции, Швейцарии, на севере Италии, в Австрии и Польше. Загон на ярмарке в предместье Сен- Жермен стал местом настоящего паломничества парижан, а поездка к носорогу – самой модной разновидностью светского досуга 12* . Миф превратился в реальность, и Ж.-Ж. де Сен-Жермен незамедлительно приступил к созданию второй модели. На этот раз мастер с явным удовольствием отмечает приятную для глаза округлость форм, столь ценившуюся в XVIII веке, а также бугристую поверхность и мягко драпирующиеся складки кожи, ранее ложно истолкованные им как орнаментированные края панциря. Взволнованный зверь настороженно поднял уши и раскрыл пасть. «Натуралистическая» фигура, явно выполненная после наблюдений за реальным животным, стала наиболее значительной работой Ж.-Ж. де Сен-Жермена в анималистическом жанре. Ее можно с уверенностью отнести к числу самых живых и обаятельных изображений носорога за всю историю европейской скульптуры.

Следует отметить, что рокайльные «pendules в animaux» не были перегружены чрезмерной аллегоричностью, однако ее не исключали. Так, изображения дюреровского носорога или слона всегда сочетаются у Ж.-Ж. де Сен-Жермена с маленьким Зефиром, олицетворяющим категорию Времени. Композиции часов с «натуралистической» моделью носорога непременно включают фигурку мальчика-индейца – благодаря этому географическому указателю» животное превращается в обитателя Новой Индии. Экземпляры с третьей моделью носорога, созданной значительно позже и копирующей майсенскую фарфоровую скульптуру, имеют навершие в виде фигурки китайца с раскрытым зонтиком, что позволяет отнести их к стилистической линии шинуазри 13* . На наш взгляд, неверно приписывать появление этих экзотических персонажей влиянию восточной эстетики – начавшись с имитации образцов дальневосточного искусства, шинуазри со временем все более отдаляется от своих прототипов, совмещая различные восточные стили и достаточно произвольно манипулируя китайскими и японскими образами 14* . Рассказ о французских часах с анималистическими скульптурами был бы неполным без упоминания сюжетной композиции («pendule a sujet») «Похищение Европы». Это еще один бесспорный шедевр Ж.-Ж. де Сен-Жермена, созданный около 1750 года и вызвавший подражания современников 15* . Мастер как бы «расслаивает» ставшую к этому времени классической композицию, изображающую сидящую на быке Европу в окружении девушек с гирляндами цветов в руках; он размещает механизм на спине животного и отправляет главную героиню на самый верх композиции, заменив ею привычную аллегорическую фигурку. Исполненный около 1755 года второй вариант «Похищения» значительно отличается от предыдущего. Фигура быка явно утрачивает лидирующее положение, а слишком высоко и неудобно сидящая на вершине корпуса Европа, ее спутница и даже маленький Амур кажутся встревоженными.

3. Ж.-Ж. де Сен-Жермен Первоначальный механизм Мориса Ле Блана, заменен в XIX веке Часы с фигурой носорога (первая модель) Ок. 1748 ГМИИ им. А.С.Пушкина

4. Ж.-Ж. де Сен-Жермен Механизм Франсуа Виже (мастер с 1744 года) Часы с фигурой носорога (вторая модель) 1749-1750 Лувр

5. Ж.-Ж. де Сен-Жермен Механизм 1770-х годов Жозефа-Шарля-Поля Бертрана (мастер с 1772 года) Часы «Похищение Европы» (вторая модель) Ок. 1755 Вестфальский региональный музей истории искусства и культуры, Замок Каппенберг

С 1760-х годов при переходе к неоклассицизму буйная жизнь образов Природы, населявших рокайльный интерьер, постепенно упорядочивается. Новый стиль «принял» только зверей и птиц, имеющих проверенную веками репутацию величественных, степенных и добродетельных. Эта эпоха неприветливо встретила излюбленных рококо индийских животных, а охлаждение к экзотическим растительным мотивам лишило их привычной среды обитания. Слоны и носороги постепенно «вымирают» – они вернутся во французское изобразительное искусство только в XIX веке. Известны лишь единичные примеры часов с фигурами этих зверей, но подставки в стиле «grec», лишенные намеков на природный ландшафт, заставляют их чувствовать себя неуютно в мире тектонически ясных форм 16* .

В этот период Ж.-Ж. де Сен-Жермен создает единственную модель с фигурой животного – «львом Медичи», исполненную около 1770 года 17* . На это раз автор лишь развил найденный ранее прием, избрав наиболее созвучного новому стилю почти эмблематического зверя и поместив его в антикизированную систему декора. «Pendules a animaux» утрачивают свою художественную актуальность в 1770-е годы. Еще при жизни де Сеп-Жерме- на часы с фигурами экзотических зверей начинают казаться не более чем странной прихотью человека середины XVIII столетия. Этот тип художественного оформления французских каминных часов навсегда уходит в прошлое, лишь иногда напоминая о своей былой славе в немногочисленных стилизациях европейских бронзовщиков эпохи историзма 18* .

Примечания

1* Наиболее значительными исследованиями творчества этого мастера являются публикации Ж.Д.Огара: Augarde J.-D. Jean- Joseph de Saint-Germain, Bronzearbeit. en zwischen Rocaille und Klassizismus // Ottomeier H., Proschel P. Vergoldete Bronzen: Die Bonzearbeiten des Shotbarock und Klassizismus. 2 Bde. Munchen, 1986. Bd. 2, S. 521-538; Augarde J.-D. Jean-Joseph de Saint- Germain, bronzier (1719-1791 ): Inedits sur sa vie et son oeuvres // EEstampille: Objet d 'Art, 1996, №308, p. 63-82.

2* Не исключено, что одной из побудительных причин этому стала ориентация на германский рынок сбыта и традиционные вкусы заказчиков – в наши дни в немецких музеях и частных собраниях находится немало подобных произведений, вероятно, попавших в Германию в XVIII веке.

3* AugardeJ.-D. Op. cit., 1986, S. 538.

4* В XVIII веке французским бронзовщикам не вменялось в обязанность подписывать свои работы, поэтому абсолютное большинство их произведений являются анонимными; подписи ставили лишь некоторые наиболее именитые мастера, но далеко не всегда.

5* Для короля Португалии Мануэля I из Индии были привезены в 1513 году слон, а в 1515 – носорог. В начале XVI века были заложены основы европейской иконографии этих животных; в числе первых их изобразили Рафаэль и Альбрехт Дюрер. Но самым ранним этапом активного проникновения дальневосточных образов в европейское изобразительное искусство все-таки принято считать рубеж XVI-XVII веков. См.: Imprey О. Chinoiserie. The Impact oj Oriental Styles on Western Art and Decoration. London; Melburn; Toronto, 1977, p. 12.

6* Vouet. Cat. Paris, Galeries nationales du Grand Palais. 1990, p. 107, m.

7* Ярким примером драматических взаимоотношений с миром природы людей более ранней поры стали гравюры Антонио Темпесты, в коупорых сцены европейских и экзотических охот по накалу страстей иногда. почти уподобляются битвам апокалипсических масштабов.

8* Ж.-Ж. де Сен-Жерменом, возможно, был исполнен и ряд станковых скульптур. До наших дней дошло несколько чрезвычайно редких для. Франции XVIII века статуарных изображений слонов и носорогов, авторство которых еще не установлено исследо вателями. В собрании Лувра имеется бронзовая фигура слона (гпи ОА 8251 ), очень близкая к одной из ра нних анонимных моделей часов; известны бронзовые фигуры носорогов (Clarke Т.Н. The Rhinoceros in Europa ceramics // Keramik-Freunde der Schweiz (Bulletin des Amis de la Ceramique). Mitteilungsblatt, 1976, № 89, tabl. 13, fig. 41; tabl. 18,Jig. 55).

9* В качестве яркого примера такой аналогии можно привести пару парижских часов середины XVIII века – с развернутой влево бронзовой фигурой слона из собрания Музея декоративного искусства в Праге (См.: Hodiny a hodinky ze sbirek Umelecko- prumyslove о muzea v Praze. Kat. Praha, 1998, kat., № 95, fig. ) и с фарфоровой японской фигурой 1670-1690-х годов, расписанной в стиле Какиэмон, из собрания Мюнхенской резиденции (См.: Porcelain for Palaces: The Fashion for Europe 1650-1750. Cat. London, British Museum. 1990, cat. № 147, p. 168, fig.)

10* Пн.в. № П-751. Подробнее об этих часах и других моделях фигуры носорога Ж.-Ж. де Сен-Жермена см.: Пилъник Е. Каминные часы с фигурой носорога из собрания ГМИИ им. А.С.Пушкина: уточнение атрибуции и датировки //IV научная, конференция «Экспертиза и атрибуция произведений изобразительного искусства». ТТТ, 24-26 ноября 1998. Материалы. М., 2000, с. 222~ 227. В публикации допущен целый ряд ошибок и опечаток.

11* Clarke Т.Н. The Rhinoceros from Durer to Stubbs: 1515-1799. London, 1986, p. 58, 59.

12* Казакова Дж. История моей жизни. M.. 1991, с. 134.

13* Augarde J.-D. Op. cit., 1986, S. 521, Abb. 2. Ж.-Д.Огар датирует воспроизводимый им памятник 1755- 1760 годами. Время создания этой модели, а также ее авторство, по моему глубокому убеждению, егце являются открытым вопросом., требующим детального исследования.

14* Impey О. Op. cit., р. 9~14.

15* AugardeJ.-D. Op. cit., 1986, S. 125, Abb. 2.8.7., 2.8.8.

16* Clarke Т.Н. Op. cit., 1976, tabl. 14, fig. 43; Connaissance des Arts, 1953, mai, p. 26, fig.

17* Augarde J.-D. Op. cit., 1996, p. 77, fig. 21.

18* Orologi negli arredi del Palazzo Reale di Torino e dette residenze sabaude. Torino, 1988, № 125, p. 316.

Мебель из Парижа в Эрмитаже

Тамара Раппе

1. Картоньер. Франция, Париж. Середина XVIII века Бернар ван Ризенбург и Жозеф Баумхартер

Эрмитаж располагает уникальной коллекцией французской мебели, насчитывающей более 2000 первоклассных образцов. Некоторые из них по традиции составляют убранство дворцовых интерьеров, другие – сопровождают экспозиции живописи. Кроме того, мебель представлена на специальной выставке декоративно-прикладного искусства Франции XVII-XVIII веков и на выставке искусства эпохи Ампир в здании Главного штаба. Часть коллекции находится в фондах музея.

Столь обширное собрание сложилось благодаря традиционным связям между Парижем и Петербургом и глубокому интересу к искусству Франции, который в России почти всегда превалировал над увлечениями искусством других европейских стран. Формирование эрмитажной коллекции можно разделить на два этапа: первый можно датировать XVIII – первой половиной XIX века – в ту пору предметы французской мебели покупались для непосредственного использования в интерьерах дворцов, второй начался со второй половины XIX века, когда они стали приобретаться как коллекционные раритеты.

Распространению французской мебели в России, прежде всего в Петербурге, мы обязаны политике Петра I и особенно его визиту в Париж в 1717 году. Там царь приобрел «предметы спальни убраны медью вызолоченной» 1* в мастерской А.-Ш.Буля, показанной ему в Лувре. Кроме того – сделал ряд покупок мебели и разных художественных предметов у торговца Калей 2* . 15 мая, по свидетельству Сен-Симона, «сев в наемную карету, царь отправился осматривать мастерские, посетил фабрику гобеленов…» 3* . Среди подарков, полученных Петром I во Франции, числился гарнитур шпалер для обивки.

Хотя, по мнению историков, «искусства менее интересовали государя, а хранившиеся в Лувре королевские драгоценности, стоимость которых исчислялась в тридцать миллионов, вызвали у него гримасу: он находил деньги выброшенными зря» 4* , царь активно вводил европейские вкусы в новой столице. Этому способствовала и политика приглашения в Россию иностранных мастеров. Так, судя по реестру 1716 года, в Петербурге находился резчик по дереву из Парижа, который «инкрустировал медь в дерево», т. е. работал в технике «буль» 5* . С 1717 года в столице числился французский столяр Нобле. Его искусство рекомендовал Петру I архитектор Леблон, «если пожелает он иметь обстановку на французский манер» 6* . Однако в коллекции Эрмитажа не сохранилось ни одного предмета французской мебели, поступление которого мы могли бы связать с петровской эпохой.

Первые по времени появления в Петербурге предметы французской мебели в эрмитажном собрании датируются серединой XVIII века и принадлежат рафинированному стилю рококо. Примером может служить картоньер с клеймами Бернара Ван Ризенбурга и Жозефа Баумхарте- ра. Французский исследователь Пьер Верле идентифицирует этот предмет с «серпапье (т.е. картоньером), увенчанным часами», который значится отправленным в Россию в списке вещей, подаренных Людовиком XV в иностранные государства 7* . О желании императрицы Елизаветы Петровны иметь точно такой же, как у него, картоньер сообщил в Версаль французский посол в России г-н Шетарди 8* . Однако доподлинно известно, что заказ на картоньер для русской государыни был сделан торговцу Эберу 9* , а на эрмитажном предмете сохранилась редчайшая для нашего времени наклейка, которая свидетельствует, что картоньер был поставлен другим торговцем – Дарнольтом. Очевидно, что предмет из собрания Эрмитажа является одним из многих картоньеров, которые, судя по сведениям опубликованным Дени Рошем, были очень популярны в России в ту пору. Так, он сообщает, что как только подарок Людовика XV был отправлен, Данилон, занимавшийся поставками товаров в Петербург, сообщил о желании графа Воронцова иметь картоньер, поскольку тот, что «мною (Данилоном) был отправлен тремя годами раньше, был взят императрицей» 10* .

2. Кресло. Франция, Париж. Середина XVIII века Атрибутируется Н.Фалио

Происходит из гарнитура принцессы Пармской

В елизаветинское время российская знать так же, как и императрица, часто заказывала мебель из Парижа. В России появились многочисленные торговые дома французов, товары для которых поставлялись на кораблях из Руана и Гавра. Например, в списке вещей, поставленных из Парижа в 1758 году для меблировки двух помещений дворца графа Воронцова, числятся кресла, кровать, зеркала и угольники 11* . Возможно, речь шла о подарке. Но, как сообщает Екатерина, эта мебель была старой и ранее принадлежала фаворитке короля маркизе Помпадур, «которая продала ее по этому случаю с выгодой королю, своему любовнику» 12* . Для обстановки дворца на Невском проспекте мебель во Франции заказывал и граф Строганов, про которого Екатерина II писала, что «у него только Париж на устах». В собрании Эрмитажа ныне находится несколько превосходных вещей, происходящих из строгановского дома, среди которых секретер Дюбю и кресло работы Дьедонне. Несколько комодов и кресел великолепной работы происходят из собрания И.И.Шувалова, который, как отметила Екатерины II в «Записках…» за 1756 год, «до безумия» любил Францию.

Сама же Екатерина Алексеевна присоединилась к числу заказчиков мебели из Франции с конца сентября 1751 года. Еще будучи великой княгиней она решила не следовать тогдашней российской традиции перевозить с собой мебель из дворца во дворец, а «мало-по-малу» покупать себе комоды, столы и самую необходимую мебель на собственные деньги, как для Зимнего, так и для Летнего дворца, и когда мы переезжали из одного в другой, я находила у себя все, что мне нужно без хлопот и потерь при перевозке» 13* . Уже после восшествия на престол ею были заказаны во Франции зеркала и 67 резных золоченых консолей 14* . Екатерине II принадлежали также стол и картоньер зеленого лака работы Рене Дюбю, хранящиеся ныне в коллекции Уоллес в Лондоне.

С окончанием постройки Зимнего дворца и строительством новых резиденций заказы иностранной мебели становятся регулярными. Самые значительные относятся к 1780-м годам. Правда, Екатерина II отдавала предпочтение мебели из Англии и Германии, в частности – мастерской знаменитого немецкого мебельщика Давида Рентгена. Однако не стоит забывать, что Давид Рентген был широко известен в Париже, где в 1780 году получил звание французского придворного мастера, а внимание русской императрицы на его работы обратил ее парижский корреспондент барон Ф.-М.Гримм, назвав Рентгена в письме «первым эбонистом-механиком века».

Из 22 работ Рентгена, хранящихся ныне в Эрмитаже и выполненных, в основном, в так называемом «архитектурном стиле», есть несколько работ во французском вкусе. Это шкатулка с портретом Людовика XV в медальоне, бюро с набором в стиле шинуазри, выполненном по рисункам Франсуа Буше. Аналогичное бюро, подаренное Марией Антуанеттой папе Пию VI, хранится в Берлине. Кроме того, превосходные работы мастера украшает бронза французской работы, которую он, как правило, заказывал у парижских бронзовщиков, и выполнялась она по рисункам французских же орнаменталистов. Французский исследователь Болез недавно опубликовал материалы о мастере Ф.Ремоне, работавшем на Рентгена 15* .

Несмотря на англо-германские симпатии императрицы в сфере мебели, французский магазин в Петербурге процветал благодаря заказам русских вельмож, таких, как Головкины, Строгановы, Разумовские.

Большое значение для формирования французского вкуса в России имело европейское путешествие великокняжеской четы Павла Петровича и Марии Федоровны, предпринятое ими под именем графов Северных в 1782 году. Во время визита в Париж графы Северные не только получали в подарок превосходные произведения декоративно-прикладного искусства Франции, но и, как сообщила в своих воспоминаниях баронесса Оберкирх, покупали предметы во время посещений антикварных магазинов и мастерских (в том числе и Дагера и Эрикура). Затем эти покупки в 200 ящиках были отправлены в Россию 16* .

По большей части эти предметы украсили Павловск и Гатчину. Во французском вкусе был оформлен впоследствии и Михайловский замок. Многочисленные предметы мебели и бронзы для его обстановки были привезены из Парижа через поставщиков Кюло, Любенского и Фабра. После смерти императора меблировка Михайловского замка была передана в Таврический, а затем – в Зимний дворец. Так в Эрмитаже оказались консоль с подписью П.-Ф.Томира, секретер и комоды с севрскими и веджвудскими плакетками, полушкаф и секретер со вставками черного лака, атрибутированные Адаму Вейсвалеру. Этому мастеру приписывается авторство многих произведений этого времени. Он работал для торговца Дагера, широко известного в России. Так, Виже Лебрен, описывая дворец канцлера Безбородко, упоминает, что «залы были заполнены мебелыо, происходившей от знаменитого эбе- ниста Дагера» 17* .

Политические события начала XIX века, войны с Наполеоном не могли не сказаться на ввозе французской мебели в Россию. Однако и в этот период интерес ко всему французскому не ослабевал. В Петербурге активно работали французские архитекторы Тома да Томон и Рикар де Монферран, создавшие эскизы мебели, исполнявшиеся русскими мастерами. В 1813 году Александр I получает в подарок тринадцать сборников с рисунками памятников Парижа и интерьеров начала XIX столетия прославленных орнаменталистов Ш.Персье и Л.Фонтена. В издаваемых ими в Париже «Recuil des decorations interieures» встречаются проекты мебели, специально выполненные для русской аристократии.

По проекту Ш.Персье и Л.Фонтена был выполнен для графа Строганова стол с малахитовой столешницей, находящийся ныне в собрании Эрмитажа, равно как и другой стол с зеркалом «псише», выполненный фирмой М.Т.Бьенне в 1817 году. Эскиз этого стола хранится в Музее декоративного искусства в Париже. Стол был привезен в Россию благодаря усилиям парижского банкира Бонтара и министра финансов Гурьева и предназначался для убранства Николаевского (Аничкова) дворца к бракосочетанию великого князя Николая Павловича. Затем он попал во дворец в Ропше и только потом через музей барона Штиглица – в Эрмитаж.

В конце царствования Александра I в Россию были приобретены интересные произведения из Мальмезона, распродававшиеся после смерти Жозефины. В 1823 году вместе с коллекцией живописи прибыли консоли с мраморными столешницами, одну из которых Гранжан идентифицирует как консоль из собрания Эрмитажа с клеймом Жакоба Демальте и со столешницей флорентийской мозаики с резными сфинксами в подстолье 18* . Этот предмет состоит из двух разновременных частей: мозаичная столешница с изображением натуралий морского дна на лазуритовом фоне создана в 1760-х годах по рисунку Джузеппе Цокки в паре к столешнице с аллегориями воздуха; консоль же на резных фигурах сфинксов выполнена Жа- кобом Демальте, которому столешница была передана в 1799 году. На этой консоли обнаружено клеймо из двойного «М» и «J» под короной. Это является бесспорным свидетельством того, что консоль была создана для Жозефины. Более того, ее описание есть в составленном после смерти императрицы инвентаре Мальмезопа, записи в котором позволяют точно датировать ее 1809 годом 19* . Однако в Россию эта консоль попала не с коллекцией картин, а гораздо позже. После смерти Жозефины ее наследовал Евгений Богарне: эту консоль можно видеть в интерьерах дворца Богарне в Мюнхене на акварели 1824 года. Затем она, очевидно, перешла к его сыну – Максимилиану, получившему титул герцога Лейхтенбергского и женившегося в 1839 году на великой княгине Марии Николаевне. Таким образом, консоль оказалась в России, затем из коллекции герцога Лейхтенбергского она была передана в музей барона Штиглица и оттуда поступила в Эрмитаж 20* .

В числе эксклюзивных предметов французской мебели, поступивших в Россию в XIX веке, один из самых интересных-стол «Флора Лотарингии» работы Эмиля Галле, жемчужина эрмитажной коллекции. Он был подарен Александру III в знак дружбы от города Нанси во время визита русских моряков в Тулон в 1893 году. Столик служил подставкой для «Золотой книги» с рисунками лотарингских художников и украшен великолепным маркетри с изображением всех произрастающих в Лотарингии растений.

Кроме предметов, полученных в качестве дипломатических подарков, на протяжении всего XIX века в Россию продолжала поступать французская мебель, предназначенная для меблировки интерьеров. Ее можно было приобрести как в самой России – во французских фирмах Ланкри, Опица, Тамиссера, так и заказать во Франции. Благодаря любезной помощи главного хранителя музея Орсэ господина Тьебо, мне удалось познакомиться с реестром фирмы «Эскалье де Кристаль», экспортировавшей мебель к русскому Двору с середины XIX века. В частности в этой описи числился приобретенный недавно Эрмитажем столик этой фирмы, украшенный букраниями.

Несколько десятков произведений, созданных современными французскими мастерами, упоминается в описи предметов, украшавших Зимний дворец в 1885 году. Это шкафы черного дерева с инкрустацией камнем и мозаикой и шкафы, декорированные в модной тогда технике «Буль», изображения которых можно видеть на акварелях и рисунках В.Гау, Л.Премацци, К.Ухтомского 21* .

1885 год, которым датирована только что упомянутая опись, – весьма знаменательная дата в истории формирования французской коллекции. Именно тогда в музей поступило приобретенное в Париже собрание А.Базилевского – так в стенах Эрмитажа появилась ретроспективная мебель, и вскоре в музее было создано отделение Средних веков и Возрождения. Именно эти эпохи были темой коллекционирования Александра Петровича, собравшего за полвека одну из лучших коллекций эмалей, фаянса, стекла, тканей, металла. В собрании насчитывалось более 50 образцов мебели. Всего же в каталоге собрания Базилевского, составленном знаменитым знатоком и хранителем Лувра Альфредом Дарселем, указано 550 произведений 22* .

В 1883 году коллекция Базилевского была выставлена на продажу через аукцион в отеле «Друо». Однако судьба собрания решилась еще до торгов – телеграммой от Александра III, осмотревшего коллекцию во время визита в Париж, с предложением о продаже в Россию. Несмотря на более выгодные предложения от иностранных покупателей, Базилевский, считавший себя «русским прежде всего», согласился с предложением императора. За коллекцию было заплачено 5 448 125 франков (2 200 000 золотых рублей). 762 предмета были транспортированы в Петербург фирмой Шену, и 10 марта 1885 года Александр III уже осматривал предметы в Эрмитаже 23* .

Самым интересным среди них был дрессуар (по-русски поставец) с центральным двухстворчатым шкафчиком под навесом. Створки шкафчика украшены сценами Благовещения и Поклонения волхвов, доска под навесом – резными изображениями святых Варвары, Магдалины и Екатерины. Этот шкафчик был сильно переделан в XIX веке: еще в 1867 году, когда шкафчик экспонировался его тогдашним владельцем герцогом Барри из Тулузы на Всемирной выставке в Париже, у него не было решетки с балдахином и нижней расписанной цветами части. А в каталоге Базилевского 1874 года дрессуар описан уже в современном виде. В настоящее время доделки XIX века выявлены во время реставрации в мастерских Эрмитажа, однако в целом предмет сохранил первоначальную конструкцию.

3. Деталь секретера Франция, Париж Последняя четверть XVIII века Атрибутируется А. Вейсвалеру Происходит из обстановки Михайловского замка

4. Деталь бронзового декора стола пюпитра Германия, Нейвид Давид Рентген. 1786 Бронза – Франция, Париж. Последняя четверть XVIII века Атрибутируется Ф.Ремону

5. Консоль со столешницей флорентийской мозаики «Морское дно». Франция, Париж. Жакоб Демалыпе. 1809 Столешница – Италия, Флоренция. 1760-е Происходит из обстановки дворца императри цы Жозефины Малъмезон

6. Наборная столешница стола «Флора Лотарингии» Франция, Нанси. Эмиль Галле. 1893 Подарен Александру III в 1893 году городом Наши во время, визита русских моряков в Тулон

7, 8. Шкаф. Франция, Париж. Конец XVII века Атрибутируется А. Ш.Булю Деталь набора Общий вид

Коллекция французской мебели в Эрмитаже значительно пополнилась после революции 1917 года. Кроме великолепных предметов, поступавших из национализированных дворцов (Шереметевых, Юсуповых, Шуваловых, Строгановых), в Эрмитаж стекались вещи из многочисленных частных собраний, активно формировавшихся в Петербурге со второй половины XIX века: Олив, Хитрово 24* , Евдокимовых, в которых была широко представлена французская мебель. Из собрания Олив поступила деревянная обшивка стен, которую описывал С.Н.Тройницкий в «Старых годах»: «Это целый парижский интерьер, перенесенный в Петербург»25* . Обшивка украшена живописными десюдепортами, исполненными после 1735 года по гравюрам Лармессена с картины «Детство» из серии «Четыре возраста» Н.Ланкре.

К числу раритетов из частных собраний принадлежит консоль из стали и бронзы из собрания Федора Паскевича, описанная в каталоге 1885 года как «стол стенной из железа времени Людовика XVI» 26* . Это одна из консолей, исполненных для украшения портретного зала Варшавского замка по проекту французского архитектора Виктора Луи. В настоящее время известно шесть консолей, созданных по этому рисунку: одна в Музее Поля Гетти в Калифорнии, остальные в Париже (коллекция Ротшильда, музей Нисим де Комондо и Версаль). Все они несколько отличаются от эскиза и не имеют в центре герба Станислава Августа Понятовского.

Особенное значение для пополнения мебельной коллекции Эрмитажа, в том числе ее французского раздела, имело присоединение в 1924 году музея при художественно- промышленном училище барона Штиглица. Этот музей, возникший в последней четверти XIX века почти одновременно с Кенсингтонским музеем в Лондоне (впоследствии Музей Виктории и Альберта) и Музеем прикладных искусств в Гамбурге, располагал очень интересными коллекционными предметами, приобретавшимися на аукционах в Вене, Лондоне, Франкфурте-на-Майне и в Париже.

Так, из собрания Штиглица в Эрмитаж поступил, приобретенный в 1905 году у парижского антиквара Зелигмана, один из самых ранних образцов французского мебельного производства – свадебный поставец Савойского Дома, на котором сохранилась готическая надпись: «Эту вещь сделал прочно благородный муж… в 1471 году 20 дня января» 27* . Считалось, что этот дрессуар связан со свадьбой дочери французского короля Людовика XI и герцога Амадея IX Савойского. Однако специалистам Эрмитажа удалось доказать, что этот поставец следует приурочить к другой свадьбе – Филиппа II, сына Людовика XII, герцога Савойского с Маргаритой, дочерью Карла I, герцога Бургундского, которая состоялась весной 1472 года. Дело в том, что этот поставец сделан спустя две недели после их помолвки, произошедшей 6 января 1471 года28* .

Французскому Ренессансу принадлежит также пара двухъярусных шкафов второй половины XVI века, поступивших в музей Штиглица из коллекции почетного попечителя музея Александра Половцева. Очевидно они были приобретены па парижских аукционах, на которых он занимался покупками произведений для музея. «В те дни, когда остаюсь в стенах Парижа, разыскиваю художественные вещи для музея училища и нахожу много весьма драгоценного», – пишет он в дневнике за 1886 год 29* . Во время реставрации одного из этих шкафов была обнаружена подлинная обивка: зеленая материя с полосками ткани, прикрепленными гвоздями с широкими шляпками так, что получался клетчатый узор. Поскольку тканые обивки в шкафах этой серии чрезвычайно редки, эта находка делает предмет уникальным.

Из музея Штиглица происходит и знаменитое «пармское кресло», входившее в гарнитур, созданный Н.Фалио для принцессы Пармской. Известно три кресла из этого гарнитура (одно – в частной коллекции в Париже, другое – в музее Метрополитен в Нью-Йорке), но только на эрмитажном сохранилась подлинная обивка на спинке и сидении кресла. Это кресло было приобретено в 1896 году у немецкого антиквара Голдшмидта во Франкфурте-на-Майне.

Несколько уникальных предметов из коллекции музея Штиглица были приобретены у известного антиквара Уортхеймера, поставщика семьи Ротшильдов. В том числе редчайшее подлинное произведение А.-Ш.Буля – шкаф, созданный по рисунку мастера и парный к шкафу из собрания Лувра. Его украшает замечательная наборная композиция из разнообразных цветов в вазах разных форм на черепаховом фоне. У того же антиквара был приобретен и комод-медалье в технике «буль» с бронзовой кадуцией в центре, парный к медалье из коллекции Поля Гетти. Уже по этому краткому перечню наиболее примечательных вещей можно заключить, что ныне собрание Эрмитажа трудно представить без коллекции мебели из музея Штиглица 30* .

Несколько предметов французского производства поступили из другого петербургского музея – Общества поощрения художеств. Его коллекция формировалась на основе частных пожертвований известных в XIX веке собирателей прикладного искусства, таких, как Ф.Паскевич, М.Дурново. В ее состав также входили вещи из коллекции князя Нарышкина, подаренные музею Александром III, – кресла, консоли, комоды в стиле рококо. Все эти произведения обогащали и дополняли весьма и весьма представительное собрание мебели Эрмитажа.

9. Туалетный стол с зеркалом «псише» Франция, Париж. 1817 Фирма М.-Г.Бъенне, по проекту Ш.Персье Выполнен для. меблировки Николаевского (Аничкова) дворца

10. Проект туалетного стола Ш.Персье Музей декоративного искусства, Париж

11. Консоль из стали. Франция. 1860-е По проекту В.Луи Выполнена для портретного зала Варшавского замка

12. Дрессуар. Франция. XV век

Однако в 1920-е – 1930-е годы этой коллекции был нанесен заметный ущерб. По решению советского правительства многие предметы были проданы за границу, и вместе со второстепенными вещами стены Эрмитажа покидали и первоклассные произведения. В аукционных каталогах 1928-1929 годов (в частности Лепке) можно встретить работы Топино, Жакоба, Крессана, Швертфегера. Наибольшее количество мебели было продано в 1930-1932 годах. Именно тогда Эрмитаж лишился комода Бенемана, предметов работы Карлена, Делорма и многих других знаменитых французских мебельщиков. Некоторые из этих вещей попали в коллекцию португальского музея Гульбекян, другие в американские музеи, многие – в частные руки.

В 1950-е годы коллекция вновь стала пополняться – предметы мебели начали приобретаться Закупочной комиссией Эрмитажа. Этот процесс продолжается и до сих пор.

В числе этих приобретений стул с клеймом Жоржа-Альфонса Жакоба, последнего мастера из семьи знаменитых мебельщиков. Приобретается мебель французских мастеров XIX века (Эскалье де Кристал и Альфонс Жиру), а также несколько произведений мастеров модерна. Закупочная политика нашего музея в соответствии с выраженным дворцовым характером нашего собрания направлена на приобретение редких вещей с клеймами или же с интересной историей. Безусловно, в коллекции Эрмитажа существуют лакуны, тем не менее, ее без преувеличения можно назвать уникальной и поставить в один ряд с крупнейшими собраниями французской мебели за пределами Франции.

Примечания

1* Бакланова Н. Культурн ые связи России с Францией в первой четверти XVIII века // Международные связи России в XVII- XVIII вв. М., 1966, с. 323-329.

2* Левинсон-Лессинг В. История картинной галереи Эрмитажа. Л., 1985, с. 252.

3* Валишевский К. Петр Великий. М., 1993, с. 296.

4* Там же, с. 298.

5* Roche Е. Le mobilier fransais en Russie. Paris, 1914, p. 6.

6* Ibid., p. 8.

7* Verlet P. Les meubles du XVIII-e siecle. Paris, 1982, pl. 165.

8* Roche D. Op. cit., p. 13.

9* Ibid., p. 13, 14.

10* Ibid., p. 13.

11* Ibid., p. 17, 18.

12* Записки Императрицы Екатерины Второй. Репринтное воспроизведение издания 1907 года. М., 1989, с. 392.

13* Там же, с. 321.

14* Reau L. Histoire de l'art fransais. Paris, 1926.

15* Bolez Ch. David Roentgen et Fransois Remond // l'Objet d'art, № 305, p. 115.

16* M Memoirs de la barrone d'Oberkirch. Vol. I. Paris, 1853, p. 293.

17* Memoirs of Elisabeth Vigee Le Brune. London, 1980, p. 220.

18* Grandjean S. Inventaire apres deces de I Imperatrice Josephine a Malmaison. Paris, 1964, p. 44.

19* Ibid., p. 198, №1540.

20* Аналогично происхождение эрмитажного столика-геридона золоченой бронзы с клеймом, фирм ы братьев Жаков на улице Мессле. Его круглая столешница белого мрамора, украшенная символами четырех стихий и четырех времен года, выполнена Франческо Беллони – римским мастером, основавшим в конце XVIII века в Париже мастерскую по производству флорентийских и римских мозаик.

21* Опись предметам, имеющим преимущественно художественное значение. СПб., 1885.

22* Александр Петрович Базилевский при надлежал к стари нному дворянскому роду. Его отец Петр Андреевич, камергер Двора и статский советник, и мать Екатерина Александровна, урожденная Грессер, большую часть жизни провели в Париже. В этом же городе на улице Бланш после службы при посольстве в Вене поселился и Александр Петрович. Сложно сказать, что лежало в основе его собирательской деятельности – желание выгодно продать капитал или более высокие цели; очевидно лишь одно – была собрана блистательная коллекция..

23* Kryzanovskaya M. Alexander Petrovich Basilevsky // Journal of the History of Collections, 1990, № 2. p. 143-155.

24* Вейнер П. Собрание Алексея Захаровича Хитрово // Старые годы, 1912, декабрь, с. 18.

25* Тройницкий С. Собрание Олив // Старые годы, 1916, апрель-июнь, с. 36.

26* Каталог Предметам искусства, составляющим собрание князя Федора Ивановича Паскевича. СПб., 1885.

27* Подобные поставцы было принято заказывать к свадьбе: внутри них хранили посуду, а, снаружи украшали наиболее ценной утварью. Использованию таких поставцов недавно была посвящена специальная, выставка в замке Экуан.

28* Кузовникова В. Поставец XV века, из Савойи // Сообщения ЕЭ, 1977, вып. XLII, с. 4, 5.

29* Половцев А. Дневник Еосударственного секретаря А.А.Половцева.. Т. 1. с. 441.

30* Для коллекции, музея Штиглица, приобреталось много копийных работ (например, копия со знаменитого бюро Людовика XV работы Эбена. и Ризнера), так как в задачу музея входило наиболее полно представить картину развития мебели для образовательных целей.

1, 2. Рюмочная передача с пасторальными сценами Завод Еарднера. Около 1766

Передача расписана, пасторальными сценами в резервах, « подвешенных» на широких очерченных золотом гирляндах с бантами и украшенных снизу длинными золочеными листьями. Еирлянды выполнены поразительно умелой, и тонкой цировкой. Цировкой называется, полировка позолоты па, фарфоре, создающая, игру блестящей и матовой, поверхностей. Эта техника позволяла делать настоящие рисунки на столь хрупком материале, как золото. Интересно 'отметить, что цировка не практиковалась на Севре (там предпочитали резьбу по уже полированному золоту для получения эффекта рельефа). Изображения пасторальных сгден на, передаче завода Еарднера по качеству исполнения и по краскам близки, к подобным росписям, на изделиях Севра,. Причем можно заметить, что Еарднер сумел добиться в твердом фарфоре эффекта связывания красок с глазурью, который обычно достигается только в мягком, фарфоре. Извилистый борт передачи подчеркнут двумя, полосками, золота, ручки в форме рокайлей также украшены золотом. Основание передачи очерчено тончайшей золотой нитью сверху и широкой полосой позолоты снизу. Синяя подглазурная марка G., поставленная изнутри на дне передачи, отличается от более привычной марки, завода, поскольку это изделие относится К началу его деятельности, когда форма, марки еще не устоялась. Скорее всего, эта передача была создана как пример для демонстрации возможностей мануфактуры.

Русский фарфор XVIII века в собрании галереи Popoff amp; Cie (Париж)

Морис Барюш

Рюмочные передачи

Рюмочная передача – овальное ведерко с вырезами для 12 бокалов. Эта модель была создана на Севрской мануфактуре в 1758 году. С октября того же года изделие стало называться рюмочная, передача с фестончатым бортом. Первоначально емкости для охлаждения бокалов появились в Англии, где они назывались monteiths. Образцы из серебра датированы 1693 годом. На континенте их производили в начале XVIII века из серебра и фаянса, а затем из фарфора. Изготовление этих «рюмочных передач с фестончатым, бортом. » стоило достаточно дорого, особенно если роспись была, сложной. На. Севрской, мануфактуре самыми, дорогими были передачи из сервиза Марии Терезы. Австрийской, расписанные зелеными лентами., переплетенными с цветочными гирляндами, которые в 1758 году стоили 420 ливров каждая, и передачи, из сервиза короля. Людовика XVI 1783-1793 годов по 720 ливров каждая. Эту форму заимствовали, и другие мануфактуры., включая Мейссенскую, использовавшую ее в Охотничьем сервизе, изготовленном, по заказу Екатери н ы II в 1763-1764 годах. Вслед за этим аналогичная форма появилась и на русских заводах. В этой публикации воспроизводятся передачи, выполненные на Императорском фарфоровом заводе в Санкт-Петербурге и на заводе Франца Гарднера в Вербилках под Москвой.

Когда мы смотрим на эти предметы, нас в первую очередь подкупает элегантность формы, ее пропорциональность и богатство изгибов. Впоследствии форма, рюмочной передачи была «модернизирована» на Севрской мануфактуре – около 1777 года, для сервиза, С камеями Екатерины II. Цена передачи составила 2058 ливров – став едва ли не самым дорогим изделием завода в этот период (конкуренци ю ей составила только овальная, бутылочная, передача для ликеров из того же сервиза, за 2236 ливров). Модель была, взята Россией и активно использовалась для Кабинетского, Юсуповского, Вюртембергского и других сервизов. Новая модель с ру чкам и в виде женских маскаронов более геометрична, и проста. Пропорции обужены, а. на смену фестончатому краю пришел вертикальный зубчатый. Все это лишило рюмочну ю передачу ее былой элегантности.

3, 4. Рюмочная передача с батальными сценами Императорский фарфоровый завод. Около 1765

Передача расписана резервами с изображением батальных сцен. Резервы очерчены золотом, увенчаны лавровыми венками, снизу и по бокам украшены длинными золочеными листьями. Роспись золотом с применением цировки и полирования создает эффект рельефности. Извилистый борт, передачи подчеркнут двумя, полосками золота, форма ручек имеет легкий рокайльныи рельеф, основание передачи украшено золотом. Изображения батальных сцен в резервах (по слабой насыщенности цветов и по рисунку) похожи на роспись чашки с блюдцем, также с батальными сценами, имеющими редку ю марку в виде якорей. Передача создана на Императорской мануфактуре, отмечена маркой в виде круга с точкой, марка расположена, прямо под ручкой. Это место для марки было выбрано, видимо, из-за того, что дно передачи имеет очень неровную поверхность. Принимая во внимание марку, качество фарфоровой массы, цвета росписи, это изделие можно отнести к началу 1765 года.

Мотивы шинуазри

5. Кофейник с росписью в стиле шинуазри Императорский фарфоровый завод. 1759

Форма кофейника навеяна, формой, используемой Берлинской мануфактурой. Кофейник расписан сценами с изображениями «европеизированных» китайцев – декор, практикуемый всеми мануфактурами XVIII века в начале их деятельности. Верх кофейника и носика, украшен золотом. Ручка – в форме зеленой ветви, с побегами, на носик подвешена рельефная гирлянда из листьев. Тональность красок средней интенсивности, как на. большинстве предметов, произведенных Императорской мануфактурой в эту эпоху. Кофейник имеет марку в виде черного орла c. цифрой 3 и кружок со стрелкой в тесте. В российских музеях есть несколько экземпляров этого кофейника, однако только Исторический музей в Москве имеет в своих владениях кофейник с сохранившейся его собственной крышкой.

6. Пиала для чая, с блюдцем, с росписью в стиле шинуазри Императорский фарфоровый завод. 1759-1761

Чашка в виде пиалы, без ручки, с искусно выполненными изображениями персонажей на фоне пейзажа. Мастерство исполнения миниатюр поражает как качеством работы, так и использованными цветами. Желтый цвет одежды служанки, причесывающей госпожу, удивителен по глубине тона. Внутренние борта, пиалы и блюдца расписаны золотыми, фестонами в виде повторяющегося восточного орнамента. Но больше всего впечатляет тонкость фарфора, который напоминает. некоторые китайские изделия, практически полупрозрачные. Марка в виде императорского орла в тесте.

Батальные сцены

7. Блюдце с изображением батальной сцены Императорский фарфоровый завод. Около 1785

Блюдце имеет форму, которую использовали для чашек цилиндрической формы, «литрон», край блюдца позолочен. Борт украшен тончайшей золотой полоской и орнаментальным фризом, который в различных вариантах встречается на многих чашках и блюдцах середины 1780-х годов. Внутрен няя, часть блюдца очерчена широкой золотой, полосой с прорисованными жемчужинами и полностью заполнена изображением, батальной сцены взятия крепости.

Марка, синяя подглазурная Е II с точкой.

8. Чашка с блюдцем с изображением батальных сцен в резервах Императорский фарфоровый завод. Около 1766

Чашка имеет форму «Гебер» с простой, золоченой ручкой. Край чашки снаружи и изнутри позолочен, в верхней части также проведена золотая полоска. Чашка украшена резервом с изображением батальной сцены. Резерв очерчен полосой матового золота с цировкой, которая спереди перекрывает верхнюю золотую полоску. Основание чашки позолсгчено. Край блюдца позолочен снаружи и изнутри, блюдце расписано двумя, полосками золота с цировкой, одна из которых украшает борт, другая очерчивает резерв с изображением батальной сцены. Основание блюдца позолочено. Можно заметить некоторые дефекты в массе, типичные для фарфора этого времени. Марка, которую мы встречаем здесь, – это самая редкая марка русского фарфора: синие подглазурные перекрещенные якоря. Она использовалась очень короткое время.. Ни в одном специализирован ном издании эта марка не воспроизводилась. Мой предшественник, известный коллекционер и основатель нашей галереи А.А.Попов, относил ее к 1766 году. Вопрос о марках, используемых в начале своей деятельности Императорской мануфактурой и мануфактурой Гарднера, будет рассмотрен позже в будущем, издании.

Императорский шифр и герб

9. Чашка с крышкой и с блюдцем с вензелем Екатерины II с арабскими цифрами Императорский фарфоровый завод. Около 1762

Это изделие чрезвычайно оригинально по своей форме и росписи. Чашка сферической формы, с ножкой, основание которой украшено двумя золотыми полосами. Ручка чашки квадратная в сечении, сложной формы, украшена золотом, на вершине ручки образована маленькая шишечка. Такой же формы ручка использована в чайнике Виногра.довского периода собрания ГРМ, который был опубликован в книге Б.Эмме "Русский художественный фарфор» (М.; Л., 1950, с. 67). По краю чашки декор из золота «дан делу». Роскошная цветочная гирлянда, выполненная пурпурной гризайлью, окружает центральный круглый резерв. Резерв образован двумя узкими и одной широкой, со штриховкой, полосками, также выполненными пурпурной гризайлью. Середину резерва украшает вензель из двух переплетенных букв Е и арабских цифр 2, выписанных золотом и украшенных гравировкой (о монограмме Е 2 арабскими цифрами см.: Императорский фарфоровый завод. СПб., 1907, с. 70, 71, илл. 89 и 91).

Подобным образом расписано и блюдце. Крышка чашки украшена скульптурой в виде черного двуглавого орла, восседающего на позолоченном шаре с орнаментом, выполненном цировкой. У лап орла помещены, атрибуты власти, окруженные голубой Андреевской лентой. Край крышки, украшает декор «дан делу».

Марка – круг со стрелкой в тесте. Вероятно, это изделие было изготовлено ко вступлению Екатерины II на престол.

10. Чашка с блюдцем с гербовым двуглавым орлом Императорский фарфоровый завод. Конец 1790-х

В 1776 году, после смерти своей первой жены, царевич Павел совершил путешествие в Германию. По этому поводу Фридрих II Великий подарил ему фарфоровый сервиз Берлинской мануфактуры с изображением двуглавого орла с гербами Павла и герцогства. Голштейн- Готторпского, главой которого был отец Павла – Петр III. Именно во время этого путешествия Павел познакомился с Софией-Доротеей, принцессой Вюртембергской, ставшей впоследствии его второй супругой, в православии Марией Федоровной. Чашки сервиза Берлинской мануфактуры имеют обычную форму, заимствованную у китайских пиал, к которым добавили ручки.

Перед нами изделие с такой же росписью, что и предметы Берлинского сервиза, но изготовленное в Петербурге. Роспись, размер блюдца и форма этой чашки, отличаются от изначального сервиза. Роспись имитирует тот же декор в виде двуглавого орла с гербовыми щитами Павла и герцогства. Голштейн-Готторпского, но гербы, изображены в щитах, а не в овалах, чашка совсем не похожа на китайские пиалы, ручка другой, более изысканной, формы, блюдце соответству ющего более крупного размера. Все ясно показывает, что это изделие было изготовлено по особому заказу, а вовсе не для замены разбитых предметов или из желания, увеличить число приборов (как практиковалось на Императорской мануфактуре). Исключительное качество исполнения, более высокое, чем в Берлинском сервизе, синяя. подглазурная марка Павла I, обведенная золотом, с гравированной золотой короной, подтверждают предназначение изделия для ли чного пользования императором или как императорского подарка (о чашке этой формы с росписью см.: Императорский фарфоровый завод. СПб., 1907, с. 108, илл. 174).

Пасторали

11. Чашка с блюдцем с изображением пейзажей и пасущихся животных в резервах Императорский фарфоровый завод. Конец 1763~ 1765

Чашка имеет форму усеченного конуса. Край чашки позолочен изнутри, снаружи расписан в виде декора «дан де лу» с зубчиками наискосок. В верхней части чашку украшает полоса из золота с орнаментом., выполненным, цировкой. Центральный резерв окружен лентой из матового золота, с орнаментом., выполненным цировкой и имитирующим венок из листьев, перевязанный сверху и снизу. В резерве – изображения домашних животных, пасущихся на ггрироде. Подобным же образом, расписано блюдце. Роспись с изображением, пейзажа, с домашними животными достаточно редка для России того времени. Интересно отметить также использование декора "дан делу», зубчики которого расположены наискосок. Декор «дан де лу» (главным образом, двух размеров) изобрели и использовали на Севрской мануфактуре, но никогда зубчики этого декора не располагали таким образом.. Марка синяя подглазурная, круг с точкой в середине.

12. Поднос и часть сервиза «солитер» с изображением пейзажей в резервах Императорский фарфоровый завод. Конец 1780~ 1785

Этот относительно простой, сервиз изначально состоял из шести предметов: подноса, чайника, кофейника, чайницы, сахарницы, чашки с блюдг^ем. (на данный момент отсутствуют крышка, у чайника., сахарниц ы и чашка с блюдг^ем). Поднос круглый. Его размер убеждает, что это сервиз «солитер», так как две чашки на нем. уже не поместятся. Край подноса позолочен, борт украшен гирляндой из листьев с вишнями и полоской полированного золота. Ниже тончайшая полоска декора. «дан де лу» с зубчиками направленными к резерву. В центре блюда резерв с изображением пейзажа.. Предметы сервиза, расписаны подобным же образом, гирлянды из листьев с вишнями, золотая полоска и декор «дан делу» расположены в верхней части предметов и на кр ышках. В резервах, очерченных двумя ободками отполированного золота, – изображения пейзажей в немецко-голландском стиле. Миниатюры, очень просты. Ручки кофейника и чайника, навершия крышек имеют разные формы., что время от времени встречается в других сервизах этого периода, для. составления которых часто использовали уже готовое «белье». Носики и ручки украшены золотом.. Марка синяя подглазурная Е II с точкой.

Вензеловое имя

13. Чашка с крышкой и с блюдцем, с позолоченным фоном и инициалом императрицы Марии Федоровны в резервах Императорский фарфоровый завод. 1796

Чашка имеет форму «Гебер» с перевитой ручкой, украшенной золотом,. Фон чашки полностью позолочен. Чуть ниже золоченого верхнего края -чашки и ее основания оставлены, изящные полоски белого фарфора. Позолоченный фон чашки скрыт под россыпью полихромных цветов (васильков, пионов, маков, роз, анютиных глазок). Резерв белого цвета очерчен тонкой золотой нитью и орнаментом «шеврон». Вензель M и императорская корона в резерве выполнена из золота с гравировкой. Роспись крышки соответствует росписи чашки, чу ть выше золоченого края, на ней также оставлена узкая полоска белого фарфора. Навершие в виде цветочного бутона сиреневого цвета. Блюдце имеет идентичну ю с чашкой роспись, в том числе и вензель под короной в резерве. Марка Павла I под короной, синяя подглазурная, покрыта золотом, украшенным гравировкой. Это изделие можно отнести к началу царствования Павла I и его супруги.

14. Чашка с крышкой и блюдцем с вензелем MV в резервах Императорский фарфоровый завод. Рубеж 1780-1790-х

Чашка имеет форму, использовавшу юся на Берли нской мануфактуре в 1770-1780-х годах. Внутренняя поверхность чашки и крышки полностью позолочена. Верхний край чашки выделен узкой золотой полоской и полоской белого фарфора. Ниже проведена лента бледно-сиреневого цвета, тонко очерченная сверху и снизу золотом и расписанная золотым, узором, из сцепленных колец с точкой посередине. Изысканная гирлянда из зеленых веточек с золотыми ягодами завершает роспись верхнего края чашки. Такая, же гирлянда, но с добавлением, четырех изящных полихромных букетов, переплетаясь с лиственной, гирля ндой из золота, подчеркивает резерв. Его ограничивает орнамент в виде узкой коричневой ленты с бледно-зелеными кружками, обведенной, с двух сторон тонкими золотыми линиями. В резерве на белом фоне вензель MV. Буква. M выписана, темно-синим цветом и обвита светло-голубой лентой с жемчужинами. Буква V составлена из мелких полихромных цветочков, образующих гирлянду. Блюдце расписано подобным, же образом.. Крышка, повторяет декор верхнего края чашки. Форма ру чки, и навершие крышки в виде лаврового венка, перевязанного лентой, подтверждают, что это изделие можно отнести к концу 1780-х – началу 1790-х годов.

15. Чашка с крышкой и с блюдцем, с золоченым фоном, с вензелем великого князя Павла Петровича в резервах на белом фоне Императорский фарфоровый завод. 1765

Чашка маленького размера слегка конической формы с крышкой изнутри и снаружи полностью позолочена и украшена резервом. Резерв подчеркнут орнаментом, в виде золотых листьев, выполненным цировкой, и гирляндой из лавровых листьев зеленого цвета. Резерв венчает лавровый венок, узкие длинные листья украшают, его с боков. В резерве на. белом, фоне вензель PP. Буквы вензеля выписаны полихромными, мелкими цветочками, образующими гирлянды. Подобным же образом расписано блюдце. Крышка также украшена лиственным, золотым, орнаментом, выполненным цировкой. Навершие крышки в виде позолоченного цветочного бу тона. Маленький размер чашки, марка в виде золотого орла, золотая гирлянда, вокруг марки, а также стиль и использование для декора полного золочения – характерные признаки, которые позволяют предположить, что это изделие было изготовлено для подарка одиннадцатилетнему Павлу Петровичу, когда в 1765 году он посетил фарфоровый завод.

16. Чашка с крышкой и блюдцем, с вензелем DC в резервах Императорский фарфоровый завод. Рубеж 1770-1780-х

Чашка имеет форму «Гебер» с перевитой ручкой. Наружный край чашки выделен узкой золотой полоской и полоской белого фарфора. Под ними, в верхней части чашки, на ленте бледно-сиреневого цвета, ограниченной двумя тончайшими золотыми нитями, изящный орнамент из золота. Ниже узкая полоска декора «дан де лу» с зубчиками, направленными к основанию.

Тонкая лента бледно-сиреневого цвета с золотыми точками, подчеркну тая двумя золотыми же нитями, образует резерв. Резерв обрамлен цветочной гирляндой и ветвями лавра из золота двух оттенков: желтого и розового. Цветы гирлянды, для, получен ия эффекта рельефности, украшены цировкой. Венчает гирлянду лавровый венок, перевязанный лентой из золота, также у крашенной ¦цировкой. В резерве выписан вензель DC также золотом двух оттенков: желтым золотом буква D и розовым буква С. Использование золота, разных оттенков большая, редкость и встречается в некоторых рюмочных передачах Императорской мануфактуры и завода Гарднера, в 1765-1770 годах. Крышка имеет ту же роспись, в виде бледно-сиреневой ленты с орнаментом, над которой, выписана, узенькая ленточка декора «дан делу», с зубчиками, направленными к навершию. Навершие крышки в виде цветочного бутона на веточке украшено золотом. На, блюдце воспроизводится та же роспись, включая декор «дан де луж Марка ЕII, синяя подглазурная с точкой.

17. Чашка и блюдце с вензелем VR в резервах Императорский фарфоровый завод. Около 1766

Верх чашки декорирован синей лентой с золотым пу нктиром (декор часто используемый Мейсенской мануфактурой, Гарднером и другими), заключенной между двумя. полосками полирован ного золота.

Резерв образован, широкой лентой из золота, с орнаментом, выполненным цировкощ увенчан золотым лавровым венком, снизу украшен широкими листьями также из золота с цировкой. Внутри резерва выписан вензель VII из полихромных цветочных гирлянд. Основание чашки покрыто золотом,. Блюдце расписано 7годобным же образом. Ручка с рельефом, украшена золотом.

Марка, синяя подглазурная в виде перекрещенных якорей, самая редкая, марка, русского фарфора.

18. Чашка с крышкой с вензелем ЕМ в резерве Завод Гарднера. 1770-1775

Чашка, интересна с разных точек зрения, и в первую очередь – превосходным, качеством. Она, маленького размера, формы «Гебер» с переплетенной, ручкой. Край чашки, позолочен. В верхней части чашка украшена золотой полоской с цировкой, обвитой, гирляндой из зеленых цветов, с прорисованными контурами. Поверхность чашки украшена, изображением амуров, выполненных розовой гризайлью, которая напоминает росписи Севрской мануфактуры, 1755 годов. В центре чашки резерв, окруженный золотой лентой с орнаментом в виде штрихов, выполненных цировкой, завязанной бантом и. перевитой двумя, переплетающимися, гирляндами из листьев. Контуры листьев предварительно прорисованы. В резерве вензель ЕМ, из золота,, увенчанный золотым, же лавровым венком. Край крышки позолочен, поверхность украшена, золотой полоской с цировкой, обвитой гирляндой из зеленых цветов, с прорисованн ыми контурами. Навершие имеет форму шишки. При внимательном, изучении чашки можно заметить, что краски зеленой цветочной гирлянды связываются с глазурью так же, как в мягком фарфоре. Такое впечатление, что в процессе производства Гарднеровской, мануфактуре удалось добиться в одном, и том же изделии соединения одних красок с глазурью, характерное обычно для, мягкого фарфора (в данном, случае гирлянд из зеленых цветов), и наложения других на глазурь в несвязанном виде, характерного для твердого фарфора, (монохромные ангелочки в данном, случае). Этого не смогла получить никакая другая мануфактура. Чашка имеет темно-синюю подглазурную марку G. Блюдце, принадлежащее этой чашке, опубликовано под № 20 в книге В.А.Попова «Русский фарфор. Частные заводы» (M., 1980) и хранится в музее Кусково в Москве.

19. Чашка с крышкой и блюдцем с вензелем АНЬ в резерве. Императорский фарфоровый завод Середина 1780-х

Чашка имеет форму «Гебер » с перевитой ручкой. Наружный край чашки выделен узкой золотой полоской и полоской белого фарфора. Ниже расположена лента оранжевого цвета, украшенная прорисованными золотом, лавровыми ветками и наклонными бледно-зелеными полосками. Под лентой узкая полоска, белого фарфора и ниже золотом, декор «дан делу» из мелких зубчиков, направленных к основанию чашки. Вензель АН Г выписан золотом., украшенным гравировкой, и заключен в резерв, образованный цветочной полихромной гирляндой, увенчанной венком из голубой, ленты с тремя розами. Основание чашки декорировано «дан делу» с более крупными зубчиками, направленными вверх. Крышка расписана так же, как чашка, с добавлением букета цветов в середине. Навершие крышки в виде цветочного бу тона с позолотой. Блюдце украшено большим букетом полихромных цветов. Марка ЕII, синяя, подглазурная, покрыта золотом.

20. Чашка с крышкой с кобальтовым фоном и вензелем PN в резерве Императорский фарфоровый завод. Конец 1790-х

Чашка в форме «Литрон» с кобальтовым, фоном. В верхней части оставлена полоса белого фарфора,, подчеркнутая золотом, и расписанная розами. В средней части чашки, ?го ее окружности, повторен, орнамент использованный для Юсуповского сервиза – акантовый фриз из золота. Две полоски из золота, одна, очень тонкая, внутренняя и вторая, потолще, украшенная цировкой, ограни чивают резерв. Вензель PN выписан золотом., буква Р прорисована листьями, буква. N без усложнений. Крышка имеет ту же роспись розами по полоске белого фарфора, подчеркнутой с обеих сторон, золотом. Навершие крышки в виде лаврового венка, перевязанного лентой, покрыто золотом. Внутренняя часть чашки и крышки полностью позолочены. На изделии синяя, подглазурная марка Павла 1.

Этрусский вкус

21. Чашка с блюдцем с изображением античных сцен Императорский фарфоровый завод. 1780-е

Большая по объему чашка необычна по форме и покрыта, темно-коричневым фоном. Край чашки позолочен, верх чашки украшает, полоса белого фарфора с надписью по-французски <<N'y touches pas sans penser a moi», подчеркну тая тонкой золотой нитью. Под ней орнаментальн ый фриз. Чашку украшают изображения на античные сюжеты, выполненные в стиле древнегреческой краснофигурной росписи: юноша с диском, богиня с факелом, жертвенник между ними. Блюдце имеет идентичну ю с чашкой роспись. Край блюдца позолочен., борт украшен двумя, рядами орнамента, в центре античная сцена, изображающая пленение сатира нимфами. Ручка снаружи, цвета фона, украшена золотом., белая изнутри, и очень красиво прикреплена к чашке. Марка. ЁII, синяя подглазурная с точкой и золотой звездочкой, в массе имеются черные точки.

Цветы, букеты и цветные фоны

22. Часть сервиза «солитер» с кобсигьтовым фоном и изображением роз Императорский фарфоровый завод. 1795-1800

Изначально сервиз состоял из пяти предметов: подноса, чайника, кофейника, молочника, чашки с блюдцем (на данный момент отсутствует чашка, с блюдцем). Поднос овальной формы, край подноса позолочен. Ниже оставлена широкая полоса белого фарфора, очерченная сверху и снизу топкими золотыми линиями и расписанная сложным орнаментом из золотых, перевитых друг с другом лиственных гирлянд. Борт, подноса, образует угол с дном (как блюдца для чашек в форме «Литрон,»), широкая полоса из золота подчеркивает место их соединения, и на дне переходит во фриз изящного золотого орнамента,. Дно подноса полностью покрыто кобальтом, кроме овального резерва, очерченного золотом с цировкой. В резерве, на, фоне белого фарфора ,изображение- букета роз. Чайник и кофейник округлой формы, характерной для конца XVIII века, молочник имеет форму античной каски, заимствованную у Севрской мануфактуры (создана, вероятно, в 1780-е годы). Все предметы сервиза расписаны таким, же орнаментом, как поднос, покрыты, кобальтом, кроме белых круглых резервов с изображением, розовых букетов и белых же, очерченных золотом оснований. Ручки и носики белые, украшены золотыми веточками и полосками. Навершия крышек в виде золотых шариков. На чайнике и на подносе синяя подглазурная, марка Павла I, на кофейнике и молочнике марка, синяя подглазурная Е II.

23. Сервиз «тет-а-тет» с желтым фоном Императорский (фарфоровый завод Рубеж 1780-1990-х

Сервиз состоит из восьми предметов: подноса, чайника, чайницы,, кофейника, молочника, сахарницы, двух чашек с блюдцами. Предметы имеют, цили ндрическую форму, сохранились их собственные крышки. Роспись расположена по светло-желтому фону, в круглых резервах, окантованных двумя тонкими золотыми полосками, внутренняя из которых представляет декор «дан де лу» с маленькими зубчиками, направленными внутрь. В резервах на белом фоне изображения полихромных цветочных букеупов. Края блюдец и подноса, верхняя часть каждого предмета, украшены гирляндами из роз, выписанными, по белому фарфору, отчеркнутому от фона двумя тонкими полосками золота. Крышки имеют ту же роспись, навершия крышек в форме Лавровы, венков, перевязанных лентой, декорированы, золотом,. Ручки по модели Людовика XVI, квадратные в сечении, украшены золотом, так же, как и носики. На всех предметах синяя подглазурная марка Е II.

В старых традициях

24. Чашка с крышкой и блюдцем с портретом Николая II в медальоне, выполненном в технике гризайль Императорский фарфоровый завод. 1907

Чашка, имеет цилиндрическую форму и украшена медальоном в обрамлении знамен с гербовыми орлами и прочих военных атрибутов, выполненных золотом с использованием, цировки. Венчает медальон золотая императорская корона. Чашка, такой же формы и, также с крышкой с монограммой Павла 1 опубликована, в книге «Императорский фарфоровый завод» (СПб., 1907, с. 97, илл. 109). Интересно отметить, что в декоре, окружающем медальон, использован мотив Орловского сервиза. В медальоне профильный портрет Николая II, выполненный в технике гризайль различных оттенков серого цвета. Это миниатюрное изображение царя существует в форме рельефного бисквитного медальона (см. Императорский фарфоровый завод. СПб., 1907, с. 297, илл. 445). Основание чашки золоченое. Оформление медальона в центре блюдца, похоже на то, что было использовано для чашки, но медальон украшает миниатюра, изображающая постамент с расположенными на нем атрибутами власти и знаний. Верхняя часть чашки, край блюдца расписаны золотой гирляндой из ветвей дуба и декором «дан де лу», с зубчиками, расположенными наискосок. Основание блюдца полностью позолочено, снизу блюдце украшено по краю декором «дан, де лу», а у основания, золотым орнаментом,. В гирляндах использовано два цвета золота,, желтое и розовое. Ручка переплетенная и украшена, золотом,. Крышка также украшена золотой гирляндой из ветвей дуба, и декором «дан де лу». Навершие крышки в форме цветочного бутона, с позолотой. Марка синяя, подглазурная H II, под короной, с датой 1907, покрытая золотом с гравировкой и окруженная, золотым венком, напоминает марку с золотым, орлом, XVIII века.

Наталия Вершинина

Французские веера в Петербурге

1. Beep-palmette. Франция, 1860-е

Кость, бумага

Высота – 26 см, ширина в раскрытом положении – 50 см. Каждая из пластин костяной оправы этого веера завершена фигурным медальоном, вырезанным из картона и оклеенным, бумагой. Пластины оправы украшены тонким растительным орнаментом, выполненным, в технике гравировки и золочения. Экран, состоящий из фигурных медальонов, декорирован раскрашенной литографией, изображающей элегантных светских дам в парке. Их костюмы и прически, характерны для 1860-х годов. По краям выполнен золоченый орнамент в стиле рококо. Веера типа palmette были в моде в 1850-1860-х годах. Своеобразный прорезной орнамент, оправы данного веера в виде симметричных веточек ассоциируется с производством вееров, расположенным, в St-Genevieve d'Oise. Бытовые и семейные сцены стали впервые появляться на веерных экранах в 1830-е годы и сохраняются в последующих десятилетиях. Печать позволила удешевить производство вееров и сделать их досту пными для. большого количества, потребителей. Большое количество вееров с использованием, литографий производили во Франции, откуда их экспортировали в другие европейские страны.. Удешевлению вееров способствовало и внедрение Альфонсом Бауде в 1859 году механической резьбы для изготовления и обработки веерных пластин. Аналогии: Вгапса M. Du Mortier. Fans and Fan Leaves, 1650-1800. Amsterdam, 1992, cat. 38.

2. Веер. Франция, 1870-е

Перламутр, бумага, газ, кружево Высота – 23 см, ширина в развернутом состоянии – 44 см Веер, plie, в оправе из молочно-белого перламутра с экраном из фактурной бумаги (так называемая «куриная кожа»). Оправа веера, составлена из пластин фигурной формы. Очертания пластин вырезаны таким образом, что в нижней части они образуют сплошную поверхность, от которой затем расходятся наподобие прямых лучей. Пластины декорированы орнаментом, в стиле рококо, выполненным в технике гравировки и золочения. Оправа фигурной формы с. ажурной резьбой и золочением.. У основания пластин ы соединен ы с металлической дужкой, с помощью штифта с двумя перламутровыми кнопками. Экран веера украшен, росписью, изображающей мифологическую сцену «Пробуждение Психеи» в обрамлении рокайлей. Справа, вверху расположена подпись художника «Croisy-. Верхний край веера обшит французским кружевом ручной работы, шитого иглой в технике petit-point.

Подкладка из белого газа. Веер находится, в футляре (24 х 3,5 х 4,5) Внутри футляра, марка «Buissot. PARIS». Этот веер – качественный, образец работы парижских мастерских второй половины. XIX века, для которых было характерно использование ценных материалов и сложных видов декора. В создании одного веера принимали участие высококвалифицированные мастера разных профессий: резчики по кости и перламутру, позолотчики, живописцы-миниатюристы, кружевницы, ювелиры. Благодаря их совместным, усилиям были созданы предметы утонченной роскоши. С 1870-х годов художники, занятые в производстве вееров, стали подписывать свои произведения. В художественном решении данного веера ярко выражены черты стиля второго рококо, расцвет которого приходится на 1870-е годы, что и позволяет, датировать его этим временем..

3. Веер. Франция, 1870~ 1880-е

Кость, бумага, ткань Высота – 25 см, ширина в развернутом состоянии – 60 см

Веер, plie, в оправе из кости и с экраном, из бумаги. Станок веера состоит из пластин с пропиленным ажурным орнаментом в виде сетки, составленной из миниатюрных цветов. Орнамент частично позолочен. Широкий жран украшен росписью с изображением сцены из романа Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери». Справа вверху имеется подпись художника «F.Rouboud». Сцены, из исторических романов были очень популярными среди художников, расписывавших веера во второй половине XIX века. Высота экрана., превышающая высоту открытой части оправы была характерна, для вееров 1870-1880-х годов. Типичным для. этого времени было и полное заполнение поверхности экрана живописной сценой, без каких-либо орнаментальных добавлений по краям.

4. Веер. Франция, 1870-е

Перламутр, бумага Высота -27 см, ширина, в развернутом состоянии – 49 см Веер, plie, в оправе из молочно-белого перламутра и экраном из бумаги. Ст.анок веера, состоит из широких пластинок, закругленных в месте соединения с экраном. Пластины образуют, сплошную поверхность, украшенную пропиленным ажурным орнаментом. У основания, пластины соединены штифтом с дужкой из желтого металла с двумя перламутровыми кнопками. Роспись на лицевой стороне экрана веера, изображает финальную сцену из пьесы Ф.Ф.Дюмануара и А.Ф.Деннери «Дон Сезар de Базан» (второе название пьесы – «Испанский, дворянин»), премьера которой прошла в Париже в 1843 году. Композиции обрамляет орнаментальная роспись в стиле рококо. Оборотная сторона экрана расписана цветами, и завитками. Использование романтического литературного или театрального сюжета было модным в росписи вееров в середине ~ второй половине XIX века.

В 1842 году английская королева. Виктория устроила в Бэкингемском дворце бал в костюмах времени Эдуарда III. Балы в исторических костюмах устраивали и в других европейских странах, в том числе и в России. Подобные мероприятия послужили толчком, к производству предметов обихода, и аксессуаров костюма, выполненных по образцам, прошлых эпох. Высокое качество станка, и экрана веера позволяют отнести его к работам одной из парижских мастерских. Форма, оправы и пропорции веера типичны для 1870-1880-х годов.

5. Веер. Франция, 1880-е

Имитация черепахи, черное механическое кружево, газ Высота – 35 см, наибольшая ширина в развернутом состоянии – 66 см Веер в оправе из имитации черепахи с экраном, из черного механического кружева. Пластины оправы веера скреплены у основания металлическим. штифтом с дужкой. Крайние пластины оправы более толстые и широкие, чем остальные. В XIX веке велись неустанные поиски искусственных материалов, которые бы имитировали дорогую слонову ю кость и черепаху. В конце века эти поиски увенчались успехом. Предварительно измельченные рога и копыта домашних животных подвергали термической обработке, Полученную массу прессовали и распиливали на тонкие пластины. В заключение их окрашивали, придавая, сходство с черепаховым узором. Из такой искусственной черепахи выполнен станок рассматриваемого веера. Его экран изготовлен из механического кружева, имитирующего дорогое кружево ручной работы шантильи. Характерные черты веера: его большая высота., широкий экран, расположение пластин оправы, между которыми образу ются просветы в раскрытом, положении, веера., были в моде во второй половине 1880-х годов.

6. Веер. Франция, 1890~1900-е

Рог, ткань менье, газ, блестки, золочение Длина, оправы – 21 см, максимальный размер в развернутом, состоянии – 40 см Веер складной, в оправе «I d'Anglaise» из светлого рога, с экраном из металлического газа. Эта ткань имела особое название менье, по имени ее изобретателя француза Menier. Ее стали использовать для изготовления вееров во второй половине XIX века. Станок веера состоит из узких пластин прямых очертаний. Пластины декорированы орнаментальной резьбой с золочением в стиле рококо. У основания пластины скреплены с дужкой, с помощью металлических кнопок. Основа, экрана выполнена из ткани менье, на которую наложен газ в технике аппликации в виде горизонтальных полос с фигурными очертаниями.

Экран декорирован орнаментальной вышивкой позолоченными и посеребренными блестками различных форм, в том числе в виде миниатюрных звездочек. В орнаменте вышивки сочетаются растительные и геометрические мотивы в духе неоклассицизма. В 1890-х годах в связи с начавшимся, увлечением декоративным искусством времени Людовика XVI в моду входят, веера, напоминающие изделия, последней трети XVIII века. Веера 1770-1790-х годов имели оправу из узких пластин, между которыми в раскрытом положении, веера образовывались просветы. Эта форма оправы типична для вееров 1890-1900-х годов. Высота веерного экрана; времени Людовика XVI составляла примерно половину от его общей, длины. В конце XIX – начале XX века эти соотношения соблюдались не так строго, у рассматриваемого веера, жран значительно более широкий, чем у вееров XVIII века. Отличается и угол разворота веера.

Ранние веера угри раскрытии образовывали острый угол, а веера конца XIX – начала XX века раскрывались на 180 градусов.

7, 8. Два экрана от вееров plie Западная Европа, 1860-1870-е

Предположительно принадлежали М. Кшесипской Бумага, печать, роспись Высота – 12 см, ширина в развернутом состоянии ~ 49 см (оба) Экраны выполнены из бумаги и украшены литографиями с ручной раскраской. На лицевой стороне первого изображена многофигурная сцена, пасторального характера с сюжетом «Праздник сбора винограда». На фоне сельского пейзажа представлены две повозки, запряженные козлами. В повозках находятся пары молодых людей. С левой сторон ы изображен юноша с корзиной винограда, а с левой стороны ~ девушка. На лицевой стороне второго экрана изображено светское общество на фоне пейзажа. Сцены на обоих экранах окружены асимметрично расположенными завитками и цветами. Сюжеты росписей этих экранов, выполненных в одной из французских мастерских, типичны для французского веерного искусства середины XIX века.

9. Веер. Франция, 1881~ 1882

Дерево, черная тафта Высота. – 28 см, ширина, в раскрытом состоянии. – 50 см Веер, plie, в оправе из черного дерева с экраном из черного шелка. Пластины экрана закруглены в месте их соединения с экраном. Слегка заходя, друг за друга краями, пластины, образуют, сплошную поверхность. У основания пластины соединены с дужкой с помощью штифта, с двумя, кнопками. На экране веера гуашью изображена, сцена свидания в саду. Слева надпись «Narcisse». Подкладка из черной, тафты. Веера с экраном из черного плотного блестящего шелка, атласа или тафты с росписью, расположенной на лицевой стороне, были в моде в 1880-1890-х годах. Их производили в большом, количестве во Франции. Для вееров этого типа, характерно изображение жанровых сцен, иногда в исторических или маскарадных костюмах. Встречаются изображения аллегорических фигур. Сюжетная, композиция расположена непосредственно на черном фоне без какого-либо обрамления. Оправа, вееров этого типа выполнялась из дерева, перламутра, черепахи. Высота, открытой части оправы уступала по размеру высоте экрана. Пластины оправы "плотно смыкались, образуя, сплошную поверхность. На. более дорогих веерах пластины могли, быть орнаментированы, Аналогии: Парижские веера. 1889-1914. Каталог выставки, М., 2000, с. 51.

10. Веер. Франция, 1890-е

Перламутр, репс Высота – 28 см, ширина в раскрытом состоянии – 49 см Веер, plie, в оправе из переливчатого бело-розового перламутра, Пластины в местах их соединения, с экраном слегка заходят друг за друга краями, образуя сплошную поверхность. Пластины соединены у основания штифтом с дужкой из желтого металла, и с двумя перламу тровыми кнопками. На экране веера, выполненном из репса цвета беж, изображены фигура путти и овальный медальон, вокруг которого асимметрично расположены цветущие ветви в зеленых, голубых и белых тонах. Тип оправы, высота открытой части которой, уступает ширине экрана, характер орнаментальной живописи позволяют датировать веер 1890-ми годами.

11. Веер. Франция, 1890-1900-е

Кость, бумага, роспись Длина оправы. – 28 см, максимальный размер в развернутом состоянии – 49 см Веер-скелет, складной, в оправе, из кости, с экраном из бумаги, Оправа «a l'Anglaise» состоит из узких костяных пластин фигурной, формы, декорированных ажурной резьбой, дополненной росписью в голубых, розовых и зеленоватых тонах с золочением. У основания, оправа скреплена металлическим штифтом с двумя кнопками со вставками из искусственных рубинов. Форма, пластин, в нижней, части оправы образует волнообразный орнамент, Прорезной орнамент расположен посередине в виде симметричного фигурного медальона, напоминающего своими очертаниями бабочку. На образовавшейся поверхности изображены два павлина. и по сторонам от них – две белки. На экране веера, на розовом, фоне расположены медальоны, окруженные гирляндами цветов. В центральном медальоне изображена сцена свидания, а в боковых – фигурки летящих путти. В мелких медальонах изображены, цветы. Края медальонов заполнены трельяжной сеткой и рокайлями, Расположение пластин веера и соотношение пропорций оправы и экрана имитируют веера, второй, половины XVIII века. Однако пластины вееров 1770-1780-х годов были обработаны ажурным, декором полностью, причем он сочетался с рельефной резьбой. На данном веере эти признаки отсутствуют. Сюжет, композиция и стиль росписи оправы близки, образцам декоративного искусства неоклассицизма, В то же время выделение сюжетов росписи в картушах и медальонах на экранах вееров отсылает нас к 1790-м годам и предполагает другую форму оправы – вошедшую тогда в моду оправу, образующую в разложенном виде сплошную поверхность. Таким образом, веер имеет эклектичный характер: в нем сочетаются признаки формы и отделки, вееров, существовавшие в разные десятилетия XVIII и XIX веков. Композиция и манера живописи в медальонах, в свою очередь, не соответствует стилю живописи, конца. XVIII столетия. Эти особенности, позволяют, датировать веер последним десятилетием XIX – началом, первого десятилетия XX века, когда одним из весьма популярных стилей был стиль французского придворного искусства времени Людовика XVI, к которому и тяготеет рассматриваемый веер.

12, 13. Веер «Лента». Франция, 1770-1780-е

Лицевая и оборотная сторона. Перламутр, бумага, роспись, золочение Длина оправы – 28 см, максимальный размер в развернутом виде – 43 см Веер-скелет, складной, в оправе из молочно-белого перламутра с двойным бумажным, экраном. Перламутр декорирован, ажурным, резным орнаментом, золочением и росписью в виде ленты и веточек с цветами, Пластины соединены у основания металлической дужкой с помощью штифта с двумя кнопками из металла. В раскрытом положении веера на его пластинах образуется медальон с изображением, пастуха с двумя овцами, вокруг ленты и цветы. На лицевой стороне экрана, в медальоне неправильной формы изображена пасторальная, сцена.: в глубине, на фоне сельского пейзажа, под деревом, две сидящие дамы и кавалер, а слева на переднем плане крестьянин, играющий на дудочке. Вокруг медальона на темном фоне сиреневато-коричневого оттенка изображены разбросанные цветы и сложенные углами ленты, одна розовая, a. другая кружевная в манере tromp l'oeil. Изображение полос, кружева, и лепт было одним из модных сюжетов не только в росписи вееров, но и в орнаментации декоративных французских тканей во второй половине XVIII столетия. Композиция росписи оборотной стороны близка ко многим образцам XVIII века, например росписи веера из собрания Государственного Эрмитажа в книге «Императорские веера из Эрмитажа» (Лондон, 1998, каталог выставки, илл. 17 В). На обороте, на. белом, фоне изображен пейзаж, с водоемом, в центре которого на небольшом острове показана сидящая дама, с удочкой в руке. Сверху и по сторонам изображена, легкая гирлянда цветов. Аналогий: Аналогия росписи, лицевой стороны – веер «Королева Эстер перед царем. Ассуром» из собрания музея изящных искусств в Бостоне (Bennet A.G. Unfolding Beauty. London, 1988, cat. 10).

«Русский эксперимент» : художественная эмиграция

Андрей Толстой

Исследование истории, и в частности культурного вклада русской эмиграции, сегодня одна из самых «горячих» тем нескольких гуманитарных наук 1* . Однако истории искусства принадлежит здесь далеко не ведущая роль. Искусствоведческое рассмотрение наследия русских художников-эмигрантов находится в начальной стадии – правда, развивается довольно энергично. Публикуются статьи и монографии о мастерах, у которых часть творческого пути (и, заметим, нередко далеко не худшая часть) прошла вдали от России 2* . Время от времени организуются выставки произведений эмигрантов, иногда

сопровождаемые содержательными каталогами 3* . Тем не менее, скорее всего уже в скором будущем эта проблематика выйдет из научной и научно-популярной моды. Дело в том, что «открытие» культуры эмиграции давно перестало быть сенсацией, публикация новых фактов, имен и произведений перешла в область научной и околонаучной рутины, которая редко привлекает внимание публики, но становится достоянием упертых одиночек.

Художники – эмигранты из России – не образовывали серьезных, а главное – долговечных сообществ. Мастеров с более или менее громкими именами (и в национальном, и в европейско-заокеанском контексте), ничто не объединяло, кроме самой эмигрантской судьбы, а это в любом случае – не стилеобразую- щая категория. Впрочем, именно теперь, в начале XXI века, когда носители новых идей в самых разных сферах культуры торопятся вбить последние гвозди в гроб ушедшего столетия, когда сомнению и переоценке подвергаются чуть ли не все культурные явления завершившейся эпохи, беспристрастное и взвешенное осмысление «художественной эмиграции» не в частных, пусть даже и самых ярких, проявлениях, а именно в целом – в качестве уникального феномена мировой культуры, – вероятно, необходимо 4* .

На рубеже XIX и XX столетий, еще до глобального раскола общества, вызванного событиями 1917 года, Россию нередко оставляли – на некоторое время – философы, писатели, художники и просто состоятельные граждане. Они уезжали не столько по политическим мотивам (хотя и по политическим тоже – особенно представители социал- демократической или эсеровской оппозиции), но просто потому, что в то время пересечь границу, чтобы увидеть другие страны и города, обогатиться новыми впечатлениями, в том числе и по художественной части, не составляло труда.

1. Юрий Павлович Анненков. (1889-1974) Портрет Всеволода Мейерхольда. 1920 Собрание Мориса Барюша, Париж

2. Хаим Сутин (1893-1946) Автопортрет. Ок. 1918 Перльман Фаундэшн, Принстон

2. Хаим Сутин (1893-1946) Автопортрет. Ок. 1918 Перльман Фаундэшн, Принстон

4. Юрий Павлович Анненков. (1889-1974) Портрет Льва Троцкого. 1923 Собрание Мориса Барюша, Париж

После большевистского переворота отток из России деятелей культуры, и в частности художников, стал неуклонно нарастать. Поначалу, правда, оставлявшие родные пределы полагали, что уезжают максимум на несколько лет, вплоть до падения казавшегося почти призрачным большевистского режима. Однако призрачными оказались как раз надежды на скорое возвращение. В течение 1920-х годов, по мере того, как в Советской России все острее ощущалось идеологическое давление новой власти, эмиграция из бывшей империи становилась все более многочисленной. По мере укрепления сталинского режима, а затем превращения СССР в герметичное государство, окруженное «железным занавесом», шпиономания и развернувшиеся после Второй мировой войны анти-«космо- политические» кампании окончательно похоронили надежды эмиграции и закрепили разделение русской культуры на два параллельных, независимых друг от друга потока, имевших, впрочем, единый исток.

В истории эмиграции из России и СССР в XX веке прослеживаются три основные «волны» (отметим, кстати, что «исход» происходил не только в западном, но и в восточном направлении). Первая «волна» пришлась на самый конец 1910-х и все 1920-е годы; вторая – на годы после окончания Второй мировой войны (она состояла, в основном, из «невозвращенцев» из числа «угнанных» и «перемещенных лиц»). Наконец, третья совпала с годами брежневской и последующих стадий «застоя» (конец 1960-х – середина 1980-х), когда страну «развитого социализма» покидали по фиктивным бракам, ради «воссоединения семей» и под другими предлогами (немало было и таких, кто, будучи за рубежом, был лишен советского гражданства за «провинности» перед советским режимом). Поскольку в данном случае речь идет только о первой половине XX века, остановимся на первых двух потоках, благодаря которым творческие силы из России вливались в европейский, и в особенности во французский художественный мир.

Так называемая «первая волна» эмиграции была наиболее многочисленна. Это были по преимуществу представители бывшей политической и экономической элиты, а также люди творческих профессий (литераторы, актеры, музыканты, художники). Несмотря на то, что со временем этот круг эмигрантов постепенно, по естественным причинам, иссякал, сужался, творческая интеллигенция продолжала занимать в нем ведущее место. Художники, оказавшиеся вне России в 1920-х годах, в своем большинстве были уже состоявшимися мастерами, имевшими творческую репутацию и имя в контексте не только русского, но и европейского искусства. Назовем только несколько имен: Василий Кандинский, Марк Шагал, Павел Мансуров, Наум Габо, а также Константин Коровин, Александр Бенуа, Константин Сомов, Борис Григорьев, Юрий Анненков, Александр Яковлев, Василий Шухаев, Николай Рерих, Филипп Малявин. Уже из этого далеко не исчерпывающего перечня видно, что в «первой волне» были представлены все основные творческие направления русского искусства начала XX века: «московский импрессионизм», мирискуснический символизм, неоакадемизм, неопримитивизм, экспрессионизм, конструктивизм, свободная и геометрическая абстракция и т.д.

После скитаний по просторам восточной и центральной Европы (Стамбул, Югославия, Болгария, Чехия), после яркого, но краткого эпизода расцвета и увядания «Русского Берлина» большинство художников и иных представителей «художественной эмиграции» обосновалось во Франции – в первую очередь в Париже и на средиземноморском побережье. Художники из России при этом довольно редко «смешивались» со своими европейскими коллегами – не только на выставках, но и в сфере профессионального и даже повседневного общения. Конечно, среди эмигрантов было немало тех, кто уже «подготовил почву» для своей жизни и работы на чужбине многолетним пребыванием в парижской или германской художественной среде. Их тесное общение с французскими, немецкими и другими европейскими коллегами стало привычным еще в 1910-е годы. Среди таковых упомянем Михаила Ларионова и Наталию Гончарову, Ивана Пуни и Марию Васильеву, Сергея Шаршуна и Леопольда Сюрважа, Алексея Явленского и Марианну Веревкину, Хаима Сутина и Жака Липшица, Оскара Мещанинова и Павла Кремня, Мане-Каца и Константина Терешковича. Почти все они стали видными представителями межнациональной «Парижской школы» 1920-1940-х годов.

5. Осип Алексеевич (Иоссель Аронович) Цадкин (1890-1967) Женская фигура. 1914

Частное собрание, Швейцария

6. Юрий Павлович Анненков. (1889~1974) Портрет Натана Альтмана. 1920

Собрание Мориса Барюша, Париж

В годы Второй мировой войны, при всем различии творческих убеждений и «разбросе» политических ориентиров, среди представителей первой эмиграционной «волны» преобладали патриотические настроения: память о давних «окаянных днях» революционного террора отчасти стерлась, а эйфория, вызванная победами отечественного оружия над германским фашизмом и чувство единства с русским народом – усилились. Они перетягивали чашу весов, на которой оставались неприязнь и недоверие к коммунистическому режиму. Тому есть немало подтверждений. Так, активное участие в движении Сопротивления во Франции, которое в целом придерживалось просоветских политических позиций, принимали художники Сергей Фотинский, Константин Терешкович, Филипп Гозиасон, Надя Ходасевич-Леже и другие. Некоторые художники- эмигранты подверглись нацистским репрессиям (Фотинский оказался в Компьенском лагере; был интернирован и сын композитора Федор Стравинский; нацисты разгромили парижскую мастерскую скульптора Ханы Орловой; на некоторое время был интернирован живший в Берлине Олег Цингер). В военный и послевоенный периоды творчества ряда мастеров отчетливо проявились антифашистские настроения (можно напомнить о сделанной по воображению и памяти серии видов блокадного Ленинграда Мстислава Добужинского 1943 года или о скульптурных композициях, посвященных ужасам и страданиям людей в годы войны Осипа Цадкина и Оскара Мещанинова). Послевоенное почетное возвращение на родину таких виднейших представителей творческой эмиграции, как Александр Куприн, Александр Вертинский, Сергей Коненков, создавало соблазнительный прецедент для других. Среди этих других, несмотря на предупреждения тех, кто не верил советской и просоветской западной пропаганде, тоже нашлось немало «возвращенцев» 5* . Среди тех, кто все же не отправился в СССР на постоянное жительство, было немало «сочувствующих», охотно бывавших там «с визитами» и даривших вещи советским музеям (Давид Бурлюк, Надя Леже, Василий Леви и другие). Со своей стороны, советская пропаганда и дипломатия (и в сталинские времена, и позднее) заигрывала со старой русской эмиграцией. Поэтому в адрес таких ее «звезд», как Иван Бунин, Николай Рерих, Александр и Николай Бенуа, Мстислав Добужинский, Николай Фешин, Зинаида Серебрякова, Владимир Фалилеев уже не раздавались хула и обличение; вокруг них даже создавался ореол «национального достояния», «национальной гордости». Впрочем, на другие, не менее громкие и достойные имена, например, Натальи Гончаровой и Михаила Ларионова, Наума Габо и Марка Шагала, благожелательность советских властей не распространялась. То же можно сказать и о тех представителях «первой волны», которые, попав в эмиграцию в довольно юном возрасте, выросли и сформировались как профессионалы в западной художественной среде. Их творчество органично сплавляло черты национального своеобразия в понимании роли цвета и построении композиции с общеевропейским увлечением свободной абстракцией. Мы имеем в виду таких замечательных мастеров, как Сергей Поляков, Андрей Ланской, Николя де Сталь.

Художники-эмигранты «первой волны» повсюду, куда бы ни заносила их судьба, считались, как правило, «русскими», независимо от этнической принадлежности («русские в Париже», «русские в Берлине», «русские в Америке» и т.д.). На самом деле среди них были представители разных национальностей и народностей бывшей империи. Эту особенность можно считать едва ли не главным отличием эмигрантов «первой волны» от представителей «второй» и последующих «волн». И сосуществование и взаимодействие «первой» и «второй» «волн» (то есть эмигрантских потоков из России) во многом определило состав и облик русской художественной колонии в Европе в середине XX века.

7. Андрей Михайлович Ланской (1902-1976) Натюрморт с цветами и фруктами 1920-е Собрание Мориса Барюша, Париж

8. Мария Васильевна Васильева (1884-1957) Романтическая пара с птицей. 1930 Собрание Мориса Барюша, Париж

«Вторая волна» художественной эмиграции из Советского Союза в Европу сложилась к середине 1940-х годов. От «первой волны» ее отличали и национальный состав (в большинстве – представители национальных республик), и политические взгляды, и, конечно, творческие интересы.

Не останавливаясь на первых двух факторах, попытаемся охарактеризовать в целом творчество этих художников. На исходном рубеже «вторая волна» художественной эмиграции не слишком отличалась от «первой», так как в основном состояла из людей, воспитанных на тех же европейских и русских культурных традициях начала века, но живших на Украине, в Белорусский и Прибалтике. Среди тех, кто в 1944-1945 годах оказался в Западной Европе, были выпускники и московской, и петербургской, и парижских «академий» и школ, мастера, сопричастные и реализму, и символизму, и авангарду. При этом национальная составляющая их творчества вполне органично уживалась с теми европейскими тенденциями, которые выходили на художественную сцену второй половины 1940-х.

Если сравнивать в целом творческий облик обеих «волн» художественной эмиграции, можно заметить, что «первые», стремясь сохранить драгоценные – для каждого свои – черты культуры «серебряного века», оказались в плену ее обаяния, остались в ее границах и были вынуждены заниматься в основном вариациями уже найденных тем и образных решений. С точки зрения культурных процессов середины столетия, такая позиция не могла не казаться слишком консервативной и архаичной. В этом смысле более выигрышным виделось положение представителей «второй волны», которые не сохраняли верность одной традиции и ощущали большую свободу в поиске новых путей в контексте европейских и заокеанских художественных тенденций конца 1940-х и 1950-х годов. С сегодняшней точки зрения, эта нацеленность на новизну выглядит, вероятно, не менее наивной, чем осознанный консерватизм хранителей ценностей «серебряного века». Но в любом случае нельзя не признать и за теми, и за другими устойчивую приверженность раз выбранному творческому пути.

Несмотря на явную неоднородность феномена «художественной эмиграции» из России/СССР, очевидно, что перед нами – значительное явление культуры XX столетия. Русская художественная культура силой исторических обстоятельств была вынуждена реализовать модель параллельного развития двух практически независимых друг от друга потоков творческих исканий одной нации. Имея общий исток, но размежевавшись на рубеже 1910-1920-х годов и не имея почти никаких связей друг с другом, эти потоки сблизились только в самом конце XX века. Истори- ко-культурный феномен русской художественной эмиграции – своего рода уникальный эксперимент. Он продемонстрировал не только масштабность исканий русского искусства ушедшего столетия, но и многообразие способов адаптации свойственных ему особенностей формообразования и образопони- мания к различным национальным и географическим художественным контекстам. Недаром выходцы из России оставили свой след в искусстве буквально всех континентов (за исключением разве что Антарктиды).

9. Сергей Петрович Иванов (1893~ 1983) Портрет женщины с лупой. 1930

Собрание Мориса Барюша, Париж.

Примечания

1* Вот только несколько публикаций последнего времени: Диаспора 1. Диаспора. 2. Новые материалы. Париж; СПб., 2001; Русские без России. Очерки антибольшевистской эмиграции. 1920-1940-е. М., 2001; Роман Гуль. Я унес Россию. Т. 1-3 («Россия в Германии», «Россия во Франции», «Россия в Америке»), М., 2001 и другие.

2* В качестве удачных, но, увы, немногочисленных примеров можно назвать, например, книгу Г.Поспелова «Лики России» Бориса Григорьева», вышедшую в издательстве «Искусство» в 2000 году, и содержательную диссертацию Т.Галеевой о всем, творчестве Б.Григорьева (защищена в том. же году в Москве).

3* См., например: Они унесли, с собой Россию… Русские художники-эмигранты во Франции, 1920-1970-е. Из собрания Ренэ Герра. Каталог выставки. AI, 1995. Из более новых изданий упомянем каталог выставки, произведений Константина Горбатова из частных и музейных коллекций в галерее «Новый Эрмитаж» (М., 2001). Выставка стала одной, из первых попыток систематизации наследия этого интересного мастера,

4* В понятие «художественная эмиграция » мы включаем, помимо самих художников, еще и тех, кто олицетворял, так сказать, «среду» изящных искусств (то есть коллекционеров, меценатов и т.п.). Соответственно к этой категории., по нашему мнению, не должны относиться ни представители мира, театра, ни кинематографисты, ни литераторы. Имея в виду это ограничение, скажем, что из всех опубликованных ныне общих трудов по эмиграции непосредственно «художественной эмиграции» касается только капитальная, справочно-библиографическая работа: Лейкинд О., Махров К., Северюхин Д. Художники русского зарубежья. Биографический словарь. СПб., 1999 (первое ее издание вышло в Петербурге в издательстве Чернышева в 1993, но второе значительно полнее первого, к тому же в нем. у точнены многие факты).

5* Несколько примеров. Иван Мозалевский и Николай Гущин вернулись в 1947 году из Европы, Василий Подгурский – тогда же из Китая; Николай Кощевский приехал в 1955 году из Австралии, Николай Глинский – из Болгарии в 1956, Варвара Бубнова – из Японии в 1958, Евгения. Ланг, жившая в Монако, и Виктор Арнаутов, обосновавшийся в США, переселились в СССР в 1962~1963 годах. Этот перечень можно продолжить.

История и современность

Русские художники в Париже

Кирилл Махров

1. Иван Бабий Портрет жены художника и ее сестры. 1930 Собрание Мориса Барюгиа, Париж

2. Жак Липшиц (Хаим Якоб Липшиц) (1891~ 1973) Арлекин с аккордеоном. 1919

Кунстхалле, Мангейм

3. Мария Васильевна Васильева (1884~ 1957) Кафе «Ротонда». 1921

Частное собрание, Франция

4. Жорж (Георгий) Хойнинген-Хюэн (1900-1968) Серж Лифарь в балете «Кошечка». 1927 Костюмы по эскизам Н.Габо и А.Певзнера Фото в собрании Ф.К.Гундлах, Гамбург

В XIX веке во Франции бытовало мнение о России, которое поэт-романтик Альфонс де Ламартин сформулировал так: «Россия – варварская страна, и Европе надо ее опасаться» 1* . Так было вплоть до 1870-го года, когда Франция потерпела поражение в войне с Германией. Это горькое разочарование заставило Францию пересмотреть отношение к стране, которую на карикатурах изображали в образе медведя и где «каждый, если его поскрести, окажется татарином» 2* . Франция начала думать о политическом сближении с Россией, хотя в этом был несомненный парадокс: республика стремилась к союзу с монархией, демократия искала поддержки у деспотизма.

Были и другие серьезные причины, которые привели к изменению общественного мнения: в это время появились описания очевидцев, путешествовавших по России (среди них – О. де Бальзак, А.Дюма); во Франции, более чем где бы то ни было, получили распространение переводы книг И.Тургенева, Л.Толстого, Ф.Достоевского. Творчество этих писателей, столь увлекшее читающую французскую публику, сделало Россию понятнее и ближе. Появились труды по истории России, до сих пор не утратившие своего значения. Авторы массовых романов часто обращались к русским сюжетам – это стало даже некоей модой. С другой стороны, и Императорская Академия художеств стала охотно посылать во Францию своих пенсионеров 3* .

Первое серьезное знакомство французов с современным русским изобразительным искусством произошло в 1900 году на Всемирной выставке в Париже, где русская школа была представлена работами В.Серова, К.Коровина, Ф.Малявина, М.Нестерова. Однако от этого знакомства сохранилось скорее общее впечатление – имена художников не остались в памяти французов, их картин в музеях Франции практически не было.

Более масштабной экспозицией русской школы во Франции стала «Выставка русского искусства», проведенная в 1906 году в рамках Осеннего салона С.Дягилевым и его друзьями по «Миру искусства». Выставка решала две задачи: «прославить русское искусство на Западе» и попытаться приобщить его к общеевропейским художественным тенденциям 4* . Впервые столкнувшись с высоким европейским уровнем и оригинальностью русской школы, французы были готовы растеряться. Историк искусства, бывший директор Французского института в Петербурге Луи Рео (Louis Rйau) писал: «Публика, наивно ожидавшая увидеть произведения византийского или азиатского вкуса, была разочарована этим «европезированным» искусством, которое она упрекала в отсутствии «экзотизма», а значит, оригинальности» 5* . Возможно поэтому заметного успеха выставка не имела.

Об искусстве России заговорили с началом «Русских сезонов» (1909-1929). Русским балетом увлекались долго. «Успех первых русских балетов», – писал критик правого лагеря, Жан-Луи Водуайе (Jean-Louis Vaudoyer), – «их удивительное влияние на искусство, моду и нравы в течение первых десяти лет были несомненны… спектакли показались нашему поколению шедеврами, сравнимыми с шедеврами мирового искусства» 6* . Другой критик, Андрэ Фермижье (Andrй Fermigier), в статье по поводу выставки «Париж-Москва 1900-1930» в центре Жоржа Помпиду (1979) писал: «Русские балеты возбуждают и наэлектризовывают Европу и знаменуют выход провинциальной России на международную сцену» 7* . С Дягилевым работали самые яркие и самобытные художники-авангардисты: выходцы из России М.Ларионов, Н.Гончарова, Н.Габо, А.Певзнер, французы Ж.Брак, А.Матисс, А.Дерен, испанец П.Пикассо. Нельзя не упомянуть и Л.Бакста: после оформления им балета «Шахерезада» среди парижских дам возникла мода на тюрбаны. Впрочем, влияние «Русских сезонов» сказалось не только в сценическом дизайне и моде, но и в сценографии и балетной технике.

Первая Мировая война и всем памятный 1917 год остановили развитие художественных связей Франции с Россией. Мало кто понимал, что творилось в России перед революцией и тем более, – после нее. Выставок художников, живущих в России, в эти годы во Франции почти не было. Русские художники, которые обосновались во Франции до войны (М.Кикоин, С.Шаршун, К.Кузнецов, Н.Тархов и другие), и те, кто эмигрировал в первые годы после революции (А. Бенуа, И.Билибип, Н.Милиоти, З.Серебрякова, К.Сомов, А.Яковлев, В. Шухаев, Б. Григорьев, А.Экс- тер, В.Кандинский, М.Шагал) были разобщены. Задачей многих из них стало элементарное выживание. Авангардистские брожения внутри России до Франции не доходили, а политическая ситуация этому способствовала: образ медведя сменила фигура человека с ножом в зубах, России опять предлагалось опасаться. Большинство художников тех лет были представителями фигуративной живописи, в которой явственно ощущались отголоски ностальгических настроений и присутствовали декоративные стилизованные элементы неорусского стиля (К.Коровин, А.Лахов- ский, Д.Стеллецкий, С.Судейкин), Типичный пример такого искусства – оформление спектаклей театра Н.Балиева «Летучая мышь» в стиле русского лубка, которому Париж аплодировал. Русские в Париже составляли «настоящую колонию, которая дает парижской сцене свой особый отпечаток» 8* . Русские художники присутствовали в художественной жизни Франции, но были «чужими», и либо вливались в Парижскую школу (А.Ланской, К.Терешкович, Х.Сутин, Х.Орлова), либо растворялись во французской среде, сохраняя определенную «русскость», на которую ссылались критики и журналисты. «Ame slave», «charme russe» – эти выражения существуют и поныне; французы говорят о таинственной привлекательности русских, однако с сохранением большой доли непонимания, несовпадения с французским образом мышления и поведения. Иногда употребляется прилагательное «fantasque» – имеется в виду несоответствие русских рамкам принятого французского вкуса, но в пределах дозволенного, или определение «азиатский», чем русские сразу же отдалялись от французов на значительную дистанцию. «Русское присутствие» в Париже – это, прежде всего, шум и разгул многочисленных русских кабаков и ресторанов, русские шофера такси и манекенщицы, работавшие в домах «высокой моды», русские балетные и оперные спектакли театров «Летучая мышь», «Синяя птица», «Русская опера». Художник С.Поляков до конца 50-х играл на гитаре в ночных кабаках (boоtes de nuit), художник К.Терешкович, когда пришла известность и деньги, держал скаковых лошадей. Такой «русский образ» не отвергался, он был даже симпатичен, но это была экзотика. Театр (пьесы А.Чехова и спектакли по произведениям Ф.Достоевского), литература (проза русских классиков), музыка (П.Чайковский, М.Мусоргский, И.Стравинский, С.Рахманинов), кино (С.Эйзенштейн, фильмы русской киностудии «Альбатрос» во Франции) были ближе французской буржуазии и интеллигенции. Знали французы толк и в русских предметах роскоши: серебре, фарфоре, изделиях фирмы Фаберже. Знаменитые антиквары А.Попов и Я.Золотницкий держали магазины. Вывески «A.Popoff» и «A la Vieille Russie» существуют и поныне в престижных местах Парижа, – первая напротив Елисейского дворца, вторая на улице Сент-Онорэ (Saint-Honore).

Ведущая роль французского искусства в начале XX века была неоспорима. Франция являлась родиной импрессионизма, фовизма, кубизма, сюда со всего мира приезжали учиться художники. Французское искусство новых направлений знали в других странах, но в официальных французских художественных кругах царило национальное самодовольство – музеи были в основном хранилищами национальных сокровищ прошлого. Когда художник Постав Кайбот в 1912 году завещал Франции коллекцию импрессионистов, возникло замешательство – «академики» не захотели принять этот дар. Только в 1928 году коллекция была выставлена в Лувре. Особенно явно неприятие новых течений проявлялось в отношении к искусству других стран. Немецкий экспрессионизм и абстрактная живопись считались чуждыми вкусу французов. Долгое время Управление изящных искусств и музеев сохраняло консервативные вкусы и проявляло заметную нерасторопность в приобретении работ художников новейших течений. Этого нельзя сказать об учредителях новых Салонов, владельцах галерей, широко образованной французской критике, а также о Музеях современного искусства и Гуггенхайма в Нью-Йорке или музее Стейделик в Амстердаме. (В этой связи стоит напомнить и о Музее живописной культуры, основанном в Петрограде в 1919 году, но просуществовавшем, к сожалению, недолго.)

Только благодаря дарам художников и завещаниям собрание Люксембургского музея Парижа (единственного во Франции, который собирал произведения живущих художников) обогатилось работами П.Боннара, Э.Вюйара, A.Матисса, К.Ван-Донгена, А.Дерена. Однако еще в 1930 году в музее не было ни одной работы Р.Дюфи, Р.Делоне, Ф.Леже, П.Пикассо. Наряду с Люксембургским музеем в Париже существовал Музей Современных иностранных школ (le Musйe des Ecoles йtrangиres contemporaines), в зале Же де Пом в парке Тюильри. В 30-х годах он насчитывал около 600 картин и 100 скульптур. При открытии музея в 1932 году 13-й зал музея был посвящен русским художникам. Выяснить точный список имен не удалось, но предположительно там были представлены Н.Альтман, Б.Григорьев, Г.Глюкман, Ф.Малявин, К.Беклемишев, B.Шyхаев. В 14-м зале, где были представлены художники «Парижской школы», находились работы Х.Орловой, Х.Сутина, М.Шагала, О.Цадкина. Заметим, что первые картины П.Пикассо появились в музее в 1933, Х.Гриса в 1935, B.Кандинского – в 1937 году. Нужно было ждать 1937 года – Всемирной выставки в Париже и постройки здания для Национального музея современного искусства, чтобы в его залах появились произведения сегодняшнего живого искусства. Военные годы задержали организацию музея.

После Второй Мировой войны началась холодная война между Советским Союзом и Западом, когда СССР при содействии «братских» коммунистических партий старался навязать свою модель общества и мышления. Французская компартия, опираясь на 20% французских избирателей и левонастроенную интеллигенцию, используя законы пропаганды, защищала соцреализм советского искусства: рабочего с молотом, крестьянку с серпом, улыбающуюся доярку, гигантские портреты вождей. Французские коммунисты, которым более близки были П.Пикассо или А.Матисс, подчиняясь партийной дисциплине, были обязаны защищать и пропагандировать самое реакционное искусство, позже получившее название тоталитарного. При этом использовались общеизвестные приемы цензуры, клеветы и обмана. Происходила идеологически осознанная фальсификация русского искусства. Новаторские течения России начала века замалчивались, как будто их никогда и не было, а соцреализм восхвалялся. Такая политика СССР задержала на Западе более чем на полвека представление о подлинном русском искусстве. Официальные выставки, привезенные из СССР, «Русские и советские художники» и «Сокровища советских музеев» (1967) прошли в Музее современного искусства (1960) и в Большом дворце (Grand Palais). Художественные критики называли представленное на них искусство «art pompier» (игра слов – искусство пожарников и помпезность) 9* . В статье о второй выставке критик Жан-Пьер Креспель (Jean-Pierre Crespelle) писал: «…России принадлежит определенная роль в создании современного искусства. Мазня соцреализма, которую на выставке нельзя было обойти, не заставит нас забыть об этом. Будем надеется, что скоро Россия вернется к своей роли в развитии западного искусства» 10* .

В 1947 году в Париже состоялось официальное открытие Национального музея современного искусства на проспекте президента Вильсона. Его фонды были образованы из коллекций Люксембургского музея и музея Же де Пом (Musee des Ecoles йtrangиres contemporaines), закупок, даров художников и коллекционеров. Первый каталог музея за 1954 год насчитывал около 800 имен художников и скульпторов, среди которых – 36 русских и выходцев из России, в том числе Н.Гончарова, M Ларионов, В.Кандинский, А.Ланской, Ж.Липшиц, Х.Орлова, Н. де Сталь. И.Пуни, М.Шагал, О.Цадкин. Все русские, представленные в музее, были эмигрантами. Художников, работавших в СССР – таких, как К.Малевич, Эль Лисицкий, А.Родченко, В.Татлин, П.Филонов в каталоге не найти, как нет и тех, кто работал в Париже, находясь в официальных командировках: Н.Альтман, Р.Фальк, Л.Гудиашвили, В.Шухаев, К.Редько 11* . Перечень значительных выставок художников из России, прошедших в музее между 1947 и 1977 годами, примерно таков: « М.Шагал» (1947); «О.Цадкин» (1949); «Н. де Сталь» (1956); «А.Певзнер» (1956); «В.Кандинский из коллекции музея Гуггенхайм» (1957); «И.Пуни» (1959); «Ж.Липшиц» (1959); «Ретроспектива В.Кандинского» (1963); «Н.Гончарова и М.Ларионов» (1963); «С.Делоне» (1967 и 1976); «С.Поляков» (1970); «Н.Габо» (1971); «С.Шаршун» (1971); «П.Мансуров и В.Баранов-Россине» (1972), – свидетельствует о том, что русские художники-эмигранты продолжали входить на равных в художественную жизнь послевоенного Парижа. В эти же годы до открытия Центра Жоржа Помпиду, фонды музея пополнились работами русских художников за счет даров и завещаний: С.Делоне – 12 картин (1963); И.Пуни – 56 картин, 5 скульптур (1959 и 1966); А.Певзнер – 4 картины, 11 скульптур (1965, 1962 и 1964); М.Ларионов – 2 рисунка (1967); Н.Гончарова – 4 картины (1974); О.Цадкин – 3 скульптуры.

В 1975 году в Париже был создан Национальный центр искусства и культуры им. Жоржа Помпиду, который носит имя квартала, в котором он построен – Бобур. Его часто называют просто «Центр Жоржа Помпиду» в честь президента французской республики, по «страстному желанию» 12* которого Центр был спроектирован и построен. Центр порвал с прежним пониманием термина «музей» как хранилища произведений искусства, став местом соединения разных видов творчества: живописи, скульптуры, музыки, книги, кино, аудио, не исключая и новейших экспериментов. Национальный музей современного искусства (французская абревиатура MNAM) является местом познания современной жизни и ориентиром для будущего. Центр «Бобур» располагает собственным спецбюджетом для закупок произведений современного искусства. Его директора вели политику систематического пополнения коллекции работами недостаточно представленных художников и целых школ. За короткое время музей пополнился американскими, немецкими и русскими именами. В числе русских появились произведения Эль Лисицкого (1969), В.Суетина (1975), К.Малевича (1975), братьев Стенбергов (1975), В.Татлина (1979), П.Филонова (1980), А.Родченко (1981). Благодаря щедрым завещаниям Нины Кандинской (1976 и 1981 годы) и поступившим в музей после раздела творческого наследия (в счет оплаты налогов по наследованию) работам Н.Гончаровой и М.Ларионова музей располагает уникальным собранием произведений этих художников. В музее так же находится значительное количество работ А.Архипенко, С.Делоне, Ж.Липшица, А.Певзнера, И.Пуни, Н. де Сталя, М.Шагала, С.Шаршуна. Всего в запасниках насчитывается более ста имен выходцев из России.

5. Александра Александровна Экстер (1882-1949) Парижские мосты. Около 1912 Частное собрание, Франция

6. Александр Порфиръевич Архипенко (1887-1964) Женщина. 1920

Музей искусств, Тель-Авив

В 1979 году в Париже, в Центре Жоржа Помпиду открылась энциклопедическая выставка «Париж-Москва 1900-1930», которая по замыслу таких же выставок «Париж-Нью-Йорк» (1977) и «Париж-Берлин 1900-1933» (1978), давала широкий обзор всех видов творчества и культурной жизни стран, вступавших в творческий диалог. Французская публика (как, впрочем, и граждане СССР на выставке «Москва-Париж» в Москве в 1981 году) впервые за столетие увидела огромный пласт искусства русского авангарда 1910-1920-х годов, о котором до сих пор молчали и держали в запасниках. Несмотря на ограничения и цензуру устроителей с советской стороны, выставка имела большой успех. Благодаря ей французы получили гораздо более полное представление о русском искусстве XX века, открыли для себя авангард. Образ русского искусства не только во Франции, но и в других странах Европы и в Америке обогатился новыми темами и новыми именами, в то время, как в СССР авангард продолжал находиться под запретом 13* .

Нельзя обойти молчанием страницу истории искусства России конца XX века, связанную с художниками, которых назвали нон-конформистами. Это искусство во Франции плохо понято и мало изучено. Большинство представителей этой «второй культуры» (или «андерграунда») в литературе и искусстве под давлением властей или личного неприятия советского строя в 70-е годы покинули СССР. Другие сделали это, когда граница открылась в 90-х годах, и рассеялись по миру. Многие художники по традиции осели во Франции. Их участь была намного легче, чем русских художников-эмигрантов 20-х годов, испытывавших тяжелые материальные затруднения. Напротив, уже в первые годы пребывания нонконформистов в Европе прошел ряд их групповых выставок. Некоторые из них носили политический оттенок (как, например, в Париже в 1974 или в Венеции в 1977 годах). Устраивались персональные выставки, работы некоторых художников представлялись и закупались музеями современного искусства, попадали на престижные арт-ярмарки. Но в целом, в противоположность писателям-диссидентам, художниками-нонконформистами во Франции заинтересовались мало – может быть, потому что их искусство казалось «отсталым». Общего течения или группы они не создали, но безусловно вошли в историю, так что их заслуги еще предстоит оценить.

Образ русского искусства тесно связан с ходом истории России и СССР – он состоит из отдельных кусков, разорванных временем. Многое было искажено, запрещено, утаивалось, было недоступным. Непонимание на Западе существует до сих пор. С.Дягилев, В.Кандинский, К.Малевич, М.Шагал, Н.Гончарова, М.Ларионов оторваны от страны, из которой исходят и которой принадлежат. Культурные процессы, охватившие благосостоятельный Запад, где новые музеи превращаются в храмы искусства, а каталоги выставок – в молитвенники, еще не затронули в полной мере Россию, где, между прочим, до сих пор не существует государственного музея современного искусства.

Авторский перевод с французского

Примечания

1* Opinion de Lamartine, citee par Charles Corbet // Eopinion fransaise face а l'inconnue russe, 1799-1894. Paris, 1967, p. 300.

2* Napoleon, cite par Charles Corbet // lbid., p. 83.

3* Многие из них вошли в Общество взаимного вспоможения и благотворительности русских художников (с 1896 – Общество русских художников в Париже) под председательством Алексея Боголюбова (1824-1896), академика живописи, художника Главного морского штаба.

4* Толстой А. Накануне «первого бала» // Пинакотека, 1999, № 8-9, с. 6.

5* См.: Там же, с. 6.

6* См: L art vivant, 1929, 09, № 15, p. 709.

7* См: Le Monde, 1979, 06, № 4, p. 21.

8* См: Париж-Москва. 1900-1930. Каталог выставки. M., 1981, с. 30.

9* См. статью в популярной газете правого толка по поводу первой выставки официального советского искусства в Париже: Joly С.

10* Les «pompiers» au Palais de New-York// LAurore, 1960, 05, № 5.

11*См. статью Crespelle J.-P. в газете «France-Soir» от 21 октября 1967 года.

12*Картина К.Редько в каталоге музея Современного искусства (MNAM) 1954 года не указана, хотя находится в запасниках Центра Жоржа Помпиду, как поступившая из музея Же де Пом.

13* MNAM: Historique et mode d 'emploi. Paris, 1986, p.

13* Надо отметить, что вне Франции интерес к русскому авангарду проявился намного раньше, еще в 1950-е – 1960-е годы. Тогда появились первые исследования по истории русского художественного авангарда (Камилла Грей), переводы теоретических работ его основоположников. Одними из «пионеров» в этом- были директор Музея- современного искусства в Нью-Йорке Альфред Барр, который показал картины К.Малевича еще в 1936 году, и Троельс Андерсен, опубликовавший научный каталог произведений Малевича в 1970 году. В Центре Жоржа Помпиду первый показ произведений К.Малевича был устроен в 1978 году.

Русская живопись в Париже после 1917 года

Валентина и Жан-Клод Маркаде

Предлагаемые статьи – фрагменты большого очерка, который мы с моей покойной женой Валентиной Дмитриевной Васютинской-Маркаде написали в 1972 году по просьбе нашего друга, видного литературоведа Семена Аркадьевича Карлинского. С.Карлинский, профессор Калифорнийского университета в Беркли, готовил тогда в городе Эванстон в штате Иллинойс два номера известного американского журнала «TriQuaterly», посвященные русской литературе и культуре на Западе с 1922 по 1972 год 1* . Из нашего очерка, оказавшегося слишком длинным для художественно-литературного журнала, он выбрал лишь большую статью о русско-украинском кубисте М.Андреенко. Впоследствии мы опубликовали некоторые места нашего эссе в различных западных изданиях (например, очерки о А.Ланском, и о Н. Стале), но полностью целым, оно никогда не было напечатано.

Конечно, с тех пор прошло уже тридцать лет, в чем-то наш текст устарел и сегодня выглядит, разумеется, неполным, Появилось, хоть и не очень много, но все-таки достаточно литературы о русских художниках второй «Парижской школы», об этом нельзя не напомнить. Тем не менее, я решился предоставить «Пинакотеке» части этой работы, котору ю, прежде всего, следует считать свидетельством очевидцев. Мы лично знали почти всех этих деятелей русской культуры и искусства в эмиграции (за исключением де Стаж, который умер в 1955 году) – встречались и переписывались с ними.

Для нас эти художники, которые продолжали работать в Париже после революции 1917 года или сформировались как мастера именно во французской столице (как и писатели, композиторы, танцовщики), принадлежали к единому руслу русской культуры, С.Карлинский был одним из первых, кто изучал эмигрантскую литературу наравне с общей русской словесностью. Подобным, же образом моя жена, включила в свой обзор русского изобразительного искусства от передвижников до первого авангарда и мюнхенцев (В.Кандинский, М.Веревкина, А.Явленский, В.Бехтеев), и «дореволюционного» Шагала 2* – а ведь еще до недавнего времени это не было принято.

Кубизм, и абстрактное искусство воспринимаются самыми новаторскими течениями русского искусства. 1920-х – 1960-х годов. Русские художники в Париже отдали, им дань: Серж Фера (С.Ястребцов), Соня Делонэ (С.Штерн), М.Андреенко, Л.Сюрваж, С.Шаршун, Н.Певзнер, В.Кандинский, Л.Зак, Ф.Гозиасон, П.Мансуров, Ю.Анненков, не говоря уже о знаменитом. «триумвирате» Ланской-Поляков-Сталь. После Второй. Мировой войны, возникли в Париже и «арт информель» (art informel), «арт брют», и «новые реалисты». К ним примыкали, среди прочих, А.Старицкая и И.Карская. В обзор русского искусства, в Париже после 1917 года надо было бы. включить и парижскую школу иконописи, возникшую при «Фотиевом братстве», которое было основано в 1925 году. Возобновлению иконописи на основе византийской и древнерусской традиций способствовали такие личности, как сестра Иоанна (Ю.Рейтлингер), инок Григорий (Г.Круг) и Л.Успенский, замечательный богослов и теоретик иконописи.

В 1970-е годы начинается новая эра русского искусства в Париже. Деятельность молодых эмигрантов, называвшихся тогда, «диссидентами- или «нонконформистами», впервые была представлена на огромной выставке, организованной Михаилом Шемякиным в «Palais des Congrиs» в 1976 году. Но это – другая история, которой стоило бы посвятить специальный номер журнала.

Жан-Клод Маркаде Ле Пам, декабрь 2001 года

Революция 1917 года вынудила подавляющее большинство русских художников покинуть Россию. Из крупных мастеров первой четверти XX века, имевших мировое значение, в России остались Малевич, Филонов, Татлин, Якулов, Родченко, Матюшин, Лисицкий. Последовало несколько волн эмиграции. Первая волна – между 1918 и 1922 годами (некоторые мирискусники, В.Кандинский, М.Шагал, И.Пуни, Д.Бурлюк, М.Андреенко, А.Ланской и другие); вторая волна – после 1924 года, т. е. после смерти Ленина, когда политическое давление на художественное творчество стало чувствоваться все сильнее и сильнее (А.Бенуа, М.Добужинский, В.Баранов-Россинэ, Ю.Анненков).

Русские художники селились в Берлине и других городах Германии, в Италии, в Америке, но парижская группа, безусловно, являлась самой значительной, органично войдя в знаменитую «Ecole de Paris». Среди эмигрантов были маститые живописцы, которые продолжали в Париже работать в уже сложившемся стиле; были среди них и художники, которые успели начать свою карьеру до 1917 года, но достигли творческого расцвета лишь на Западе. Наконец, особую группу составляли совсем молодые художники, создавшие себе имя именно в столице Франции. Профессио нально сформировавшись за границами России, эти последние внесли славянскую ноту в «Ecole de Paris».

Художники из России, работавшие во Франции, эстетически и идейно никак не были между собой связаны. Каждый из них выбирал собственный путь. Правда, существовал призрачный «Союз русских художников», устраивались балы 3* , групповые выставки – но это не дает повода говорить об идеологическом или эстетическом единстве. Каждый мог состояться как мастер лишь самостоятельно.

Космогоническая мифология Сюрважа

Одним из чрезвычайно даровитых и самобытных художников, выработавших свой стиль уже в Париже, был Леопольд Штюрцваге, известный под измененной на французский лад Аполлинером фамилией – Сюрваж (Survage). Его отец был обрусевшим финном, а мать – датчанкой (она умерла, когда мальчику было всего семь лет). Еще дед Леопольда приехал в Москву и открыл здесь фабрику роялей марки «Штюрцваге». С раннего детства мальчика стали учить музыке, но у ребенка проявились способности и к живописи, которой очень скоро он отдал предпочтение. В живописи, по его словам, он мог быть не только исполнителем, но и создателем своего собственного мира. Окончив среднее учебное заведение, он поступил в Училище живописи, ваяния и зодчества, в котором его преподавателями были Леонид Пастернак и Константин Коровин. Параллельно с живописью Сюрваж под руководством отца учился настройке роялей; это ремесло сослужило ему немалую службу в первые трудные годы жизни в Париже.

Во время учебы в Москве будущий художник, как и многие его сверстники, посещал особняк-музей Сергея Щукина, открытый по воскресеньям для публики. Неизгладимое впечатление на пего произвело богатейшее собрание полотен импрессионистов. Увидев совсем иную манеру работы маслом, чем та, которой его обучали в школе, Сюрваж стал работать над собственным живописным стилем, выйдя из-под опеки своих профессоров. Толчок в этом направлении был дан и близким знакомством с молодыми художниками авангардного направления.

Из приверженцев новых идей в искусстве Сюрваж на всю жизнь подружился со скульптором Архипенко, с которым впоследствии встречался в Париже и переписывался, когда Архипенко переехал в Америку. Знакомству с Георгием Якуловым Сюрваж мог быть обязан подсказанной тем идеей «Rythmes colores» («Окрашенный ритм»). Именно Якулов после своего возвращения в начале века из Маньчжурии, где он участвовал в перипетиях русско-японской войны, разрабатывал сложную систему разложения солнечного света при наблюдении за цветовыми изменениями в стеклах вращающейся призмы….

Знал Сюрваж и Ларионова, вместе с которым участвовал на выставке «Стефанос» в 1907-1908 годах и на выставке «Бубнового валета» 1910-1911 годов.

Сюрваж связывал начало своей самостоятельной художественной деятельности с несколькими картинами, изображающими кочаны капусты на грядках, которые поразили его в одно солнечное утро игрой капелек росы на зеленых листьях. Судьба этих картин осталась неизвестной, в том числе и для художника. Незадолго перед кончиной Сюрваж просил навести справки и о другой свой работе – аллегорической композиции о России, изображенной в образе женщины во весь рост в окружении представителей всех народностей, входящих в состав СССР. Эту картину он передал после окончания Второй Мировой войны в советское посольство в Париже, но никакого уведомления о ее получении в государственный музей или в какое-либо правительственное учреждение им так и не было получено. Наводившиеся нами справки никаких результатов также не принесли.

Намерение Сюрважа уехать учиться за границу осуществилось летом 1908 года. Выбор именно Парижа был вызван желанием продолжить учиться под руководством Анри Матисса, преподававшего тогда в своей «академии» на бульваре Инвалидов. Однако вскоре Сюрваж ушел из «академии», объяснив впоследствии это тем, что в силу его убеждения «живописи не обучаются, живопись носят в себе… в противном же случае все бесполезно» 4* . Средств для существования у него не было, но при содействии Ванды Ландовской, знакомой ему еще по Москве, Сюрважа приняли в «Плейель» («Pleyel») настройщиком роялей. Здесь он проработал семь лет, оставаясь на службе с семи часов утра до семи вечера. Живописью он мог заниматься только вечерами и по воскресеньям. В Париже Сюрваж открывает для себя творчество Сезанна, который, так же как и Матисс, оказал на него в этот период несомненное влияние.

Перелом в судьбе Сюрважа наступил благодаря случайной встрече у собора Парижской Богоматери с Архипенко. Именно Архипенко ввел его в артистические круги Парижа, и Сюрваж смог выставляться с 1911 года в Салоне Независимых и в Осеннем салоне. Архипенко познакомил его с баронессой Эттинген (Oettingen), в художественном салоне которой Сюрваж познакомился с элитой артистического Парижа: здесь бывали Пикассо, Брак, Модильяни, Леже, Делоне, Бранкузи, Северини, Маркусси, Макс Жакоб, Блэз Сандрар, Тристан Тцара… Общение с этой артистической средой позволило Сюрважу окончательно сформировать собственное творческое мировоззрение. Уже к 1912 году художник окончательно вышел из-под влияния Матисса и Сезанна и, следуя прирожденному чувству независимости, определил свой дальнейший творческий путь. Первый период самостоятельной деятельности был ознаменован созданием двухсот картонов, предназначенных для абстрактного фильма, целью которого было изучить изменения соотношений формы и цвета под психологическим воздействием музыки. Изобретение носило название «Le rythme colorй». Его демонстрация в доме Р.Делоне под Парижем в 1913 году была встречена с большим интересом. 15 июля 1914 года в «Paris-Journal» Гийом Аполлинер писал весьма одобрительно о новых художественных концепциях Сюрважа: «Окрашенный ритм можно сравнить с музыкой, но эта аналогия поверхностна; разумеется, речь идет о самостоятельном виде искусства, который обладает бесконечно разнообразными и только ему присущими возможностями».

Сюрваж не предполагал собственноручно исполнять две тысячи изображений, он лишь наглядно представил отдельные фазы, которые легко могли бы быть дополнены опытными рисовальщиками. Война 1914 года помешала осуществлению задуманного предприятия.

В 1914 году начинается новый этап творчества Сюрважа. Свою эстетическую концепцию Сюрваж определял исчерпывающе: «Поверхность плоскости есть пространство, на котором развиваются изображения. Форма рождает ритм или сплетение ритмов. Из ритма рождается ощущение пространства, которое, в свою очередь, вызывает впечатление продолжительности. Ритм является конструктивным фактором поверхности. Он организует и сцепляет единство. Он сформирован очертаниями тел…» 5* .

Если у кубистов разложению на плоскости подвергались предметы, находящиеся в поле зрения художника, то картины Сюрважа – своего рода кубистическая ретроспектива, объединяющая разрозненные и в разное время увиденные фрагменты. Объединяющим началом является ритм. «Живопись – это искусство' в двух измерениях. Нужно создать представление о третьем измерении, но без имитации последнего» 6* . Сюрваж разбивает плоскость картины на отдельные части, в каждой из которых он размещает фасады домов, внутреннюю обстановку комнат, листья деревьев, фабричные трубы, автомобиль, самолет, улицы городов, птиц, буквы «как таковые» в манере футуристов и фигуру человека в виде черной тени, как бы ищущей выход из замкнутого городского лабиринта.

1. Леопольд Сюрваж (Леопольд Леопольдович Штюрцваге) (1879~1968) Заводы. 1914

Картон, масло Музей изящных искусств, Лион

В сопоставлении ромбов, прямоугольников, квадратов пульсирует жизнь современного города. Аполлинер заметил, что никто до Сюрважа не сумел изобразить на одной картине целый город с интерьерами домов. В этой манере он написал в 1917 году и портрет баронессы Эттинген.

Начиная с 1924 и по 1932 год Сюрваж, поддавшись общему увлечению классическими монументальными формами, отводит центральное место в своих картинах человеческим фигурам. Под влиянием яркого освещения изумрудного побережья Франции и Испании, где он отдыхает летом, меняется и его палитра: нежные тона уступают место контрастным, густым, насыщенным. Сюжетом его картин становится сама их композиция («Купальщицы», 1928; «Руки и рыбы», 1929; «Плакальщицы», 1930; «Персонажи», 1933; «Адам и Ева», 1934; «Красавица и чудовище», 1936).

В этот же период создан цикл картин под общим названием «Убежавший бык». Поводом к его созданию послужило подлинное происшествие: приведенному для корриды быку удалось вырваться, и ко всеобщему ужасу он бросился бежать по улицам города. Сюрваж аллегорически сопоставил три взаимодействующие силы: быка – как символ грубого инстинкта; погонщика – как воплощение смелости и ловкости, и спасающихся женщин, олицетворяющих пассивный страх человечества.

Странные, небывалые предметы, люди и животные в неестественных позах на фоне ирреальных бескрайних пространств, на первый взгляд, роднят Сюрважа с сюрреалистами, но сходство это чисто внешнее. Его творчество не знает темных патологических сторон расстроенной психики. Он всегда остается глубоко лиричным художником. На огромных полотнах Сюрваж предлагает свою метафорическую трактовку извечных мифов человечества, передавая их необыкновенно гармоничными композициями и удивительно красивыми сочетаниями красок. Его картины появились в процессе размышлений над судьбами мира, о жизни и смерти. Именно так воспринимаются «Древо жизни», «Золотой век» (1936) и «Падение Икара», написанное в 1940 году во время войны. Все человечество па ней разделено на две группы: одна, идущая путем истинного совершенства, облитая ярким светом поднимается ввысь по спирали; вторая, движимая гордыней своего могущества, погружена в земные наслаждения и окружена мраком преисподней. Творчество Сюрважа – «следствие его веры, деятельности, способа думать и жить» 7* .

Уже с 1939 года Сюрваж стал применять древний способ составления казеиновых красок, сохраняющих свои цвета без изменения более двух тысяч лет, как на фресках в Помпеях. Он пробовал приготовлять эмульсию из казеина, льняного масла и специальной мастики и многократно покрывал ею оклеенные с двух сторон бумагой доски, добиваясь прочности мрамора. Положенные рядом прозрачные и матовые тона придают особую выпуклость его композициям 8* .

Кроме станковой живописи Сюрваж в 1922 году занимался декорациями балета «Мавра» Стравинского для «Русских балетов» Дягилева, организуя кубистическую перспективу по своей системе. Им же были подготовлены эскизы декораций для спектаклей «Сказки Гофмана», «Вальпургиева ночь», «Евмениды», но на сцене они не появились. Характерная для Сюрважа организация пространства ярко видна в его декоративных монументальных панно, созданных в 1937 году для Дворца железных дорог, для Салона авиации в павильоне Союза современных художников, а также для Пти Пале в Париже. Его рисунки пером (1951-1964) также свидетельствуют о поисках новых средств экспрессии: перовые штрихи наложены в три степени густоты – светлой, более частой и совсем темной. Занимался Сюрваж и гравюрой по дереву, иными словами перепробовал все виды изобразительного искусства.

Невозможно даже вкратце перечислить все выставки, общие и персональные, в которых он принимал участие. Известный французский критик Вальдемар Жорж дал глубокую оценку деятельности русского художника, работавшего в Париже: «Творчество Сюрважа вобрало в себя всю Вселенную. Человеческий мир и мир животных соседствуют в ней с растениями и минералами. Художник ловит в свои сети кометы, солнце и луну. Он странствует среди небесных тел не как чудотворец, занятый научными фантазиями, и не как астронавт, а как ангел с драгоценными радужными крыльями»9* .

В заключение, мне хотелось бы отметить исключительное обаяние Сюрважа, доброжелательность и гостеприимство, которыми отличался его дом. С годами художник не утратил бодрости духа и непринужденного веселья. Однажды прощаясь с нами, он захотел сострить, но память ему изменила, и он замолчал, стараясь поймать ускользнувшую мысль. Видя его затруднение, жена хотела помочь ему, но Сюрваж нахмурился: «Я могу сам, – и внезапно просиял, сказав на одесском жаргоне: – Телеграфируйте, шрайбст открытки!..»

Солипсически-орнаментальный мир Шаршуна

Сергей Иванович Шаршун родился в 1888 году в городе Бугуруслане на Волге. Как многие русские художники, сформировавшиеся в Париже и примкнувшие к самым передовым направлениям западной живописи, он проплел тернистый путь от полной неизвестности до всеобщего признания – в 1971 году он был удостоен устроенной Музеем современного искусства Парижа ретроспективной выставки.

Детство и юность Шаршуна прошли в непосредственной близости к природе, в постоянном созерцании текущей реки с ее вечно меняющейся гладью. Привязанность к водной стихии Шаршун сохранил на всю жизнь, воспроизводя на своих полотнах трепет бегущей воды с ее перламутровыми отблесками, сложными узорами волнообразной поверхности…

Замкнутый, сосредоточенно наблюдательный, увлекающийся антропософией, он неуклонно стремился создать свой особый мир, гармонически сочетающий зрительное восприятие и музыкальные ритмы, рождаемые звуками классических симфоний…

Казалось бы, жизненные обстоятельства мешали мальчику осуществить свою мечту и посвятить себя живописи: семья – после преждевременной кончины матери, главным авторитетом в ней стал отец, профессиональный торговец, человек узкого кругозора; художественная изоляция – оторванность от крупных художественных центров; недостаток личных средств для самостоятельной жизни. Единственной надеждой была поездка в Москву в 1909 году, куда ему удалось вырваться, готовясь к поступлению в Школу живописи. Шаршун сразу окунулся в бурный круговорот художественной жизни: молодые талантливые живописцы во главе с М.Ларионовым, Н.Гончаровой и братьями Бурлюками готовились предложить совершенно иные, идущие вразрез с традиционными эстетические концепции. Наряду с П.Кончаловским, Р.Фальком и А.Лентуловым одним из наиболее колоритных русских сезаннистов был Илья Мешков; под его руководством и стал работать в Москве Шаршун. Открытый для посетителей особняк Щукина позволил Шаршуну ознакомиться со знаменитой коллекцией работ французских художников, от импрессионистов до П.Пикассо. Однако Шаршун пробыл в Москве всего восемь месяцев, после чего ему пришлось снова вернуться в родной город и по требованию отца встать за прилавок. Но кисти Шаршун не оставил и в свободное время продолжал писать.

Временно подчинившись, но не покорившись внешним обстоятельствам, он во время двухгодичного отбывания воинской повинности на свой страх и риск навсегда покинул Россию и уехал в Париж в 1912 году. Перед Шаршу- ном сразу открылось необозримое поле деятельности: он посещает музеи, частные галереи, выставки, знакомится с богатыми коллекциями крупных собирателей живописи, начинает заниматься в академии кубистов «Ла Палетт», где наряду с Ж.Метценже и А.Сегонзаком преподавал в ту пору и А. Ле Фоконье, хорошо известный в России по нескольким выставкам конца 1900-х – начала 1910-х годов

(«Звено», 1908; первый и второй «Салоны Золотого Руна», 1908-1909; «Бубновый Валет», 1910-1911). Аполлинер определил Ле Фоконье как «создателя физического кубизма, искусства восприятия новых ансамблей, состоящих из элементов, взятых, главным образом, из видимой действительности» 10* . С ним у Шаршуна сложились самые теплые отношения. В картинах, которые молодой художник выставил в 1913 году в Салоне Независимых, еще чувствовалось сильное влияние учителя. Следуя совету того же Ле Фоконье, Шаршун уезжает летом 1913 года в Бретань: ее особая, ни с чем не сравнимая прелесть вдохновляла многих русских художников и поэтов. В Бретани Шаршун познакомился с ученицей Бурделя и Архипенко Элен Грюнхоф, с которой он прожил десять лет, до 1923 года.

Годы Первой Мировой войны (1914-1918) Шаршун и Элен Грюнхоф провели в Испании, в Барселоне, где прежняя манера письма Шаршуна несколько меняется, приобретая характер «орнаментального кубизма». Художник вспоминал, что эта идея возникла не без влияния кафельных плиток на стенах кухни, которые ежедневно были у него перед глазами. По словам Шаршуна, «крашеные фаянсовые квадраты изменили мою живописную концепцию, дав волю моей исконной славянской натуре. Мои картины стали красочными и орнаментальными». Эта ку- бистическая орнаментация была неизвестна французскому кубизму, тогда как во всех соборах и палатах XVII века в России в изобилии существуют чудесные изразцы с византийским «узором» переплетающихся цветов, птиц, стеблей и листьев всех оттенков…

Вернувшись в Париж в 1919 году, Шаршун стал постоянным посетителем всех шумных собраний и диспутов дадаистов. 1920-1921 годы проходят для него под знаком близости к дадаистам. Художник становится завсегдатаем «воскресений» Франсиса Пикабиа и кафе «La Certa» – мест встреч всех дадаистов; присутствует он и на нашумевшем открытии выставки Макса Эрнста в июне 1921 года. Шаршун принимал участие в Салоне Дада, проходившем в галерее «Монтэнь», но закрытом гораздо раньше предполагаемого срока (10 июня) из-за организованных итальянским футуристом Филиппо-Томазо Маринетти провокационных выпадов. Что могло связывать замкнутого, сосредоточенного человека одной идеи – Шаршуна – с неистовыми, безудержными дадаистами? В манифесте Андре Брето- на, весьма благосклонно относившегося к Шаршуну, есть показательная фраза, как бы отвечающая на этот вопрос: «доверяйтесь неисчерпаемому характеру шепота». «Внутренний» шепот, к которому чутко прислушивался Шаршун, являлся источником его творческой энергии.

По просьбе Айседоры Дункан Пикабиа познакомил ее с Шаршуном, который подсказал знаменитой танцовщице способ добиться разрешения на поездку в Россию, куда он и сам стремился после революции 1917 года. Для осуществления своей цели художник отправился в Берлин, так как в Париже в 1922 году еще не было советского посольства. Четырнадцать месяцев, проведенные Шаршуном в Берлине, коренным образом изменили его прежнее намерение вернуться на родину. Он словно бы почувствовал «порыв буйного ветра, который отбрасывал от русской границы». Чем же была вызвана столь радикальная перемена? Догадаться нетрудно. Ведь уже в начале 1920-х годов пришлось покинуть Россию и Шагалу, и Кандинскому, и Бердяеву, и Бунину и еще многим другим.

Встречаясь в Берлине с Алексеем Явленским, близко знавшим Кандинского в Мюнхене, Шаршун «из первых рук» мог получить сведения о проблемах творчества и о начавшихся разногласиях между двумя идеологиями: эстетическим переворотом и политической революцией. Шаршуна разочаровали и сведения, которые сообщила ему вернувшаяся из России Айседора Дункан, с которой они встретились на вечере русской поэзии в Берлине, где выступали Владимир Маяковский, Сергей Есенин, Александр Кусиков. «Несозвучность» позиции Шаршуна новым установкам в искусстве, с утверждавшимся духом партийной борьбы делала для него абсолютно неприемлемым любое посягательство на свободу творчества.

Гораздо позже, в 1967 году нам довелось присутствовать при любопытной беседе Шаршуна с приехавшим из Ленинграда директором Русского музея. В своей мастерской в Ванве Шаршун встретил своего гостя необычным для советского чиновника приветствием: «Вы здесь в ателье свободного художника, который творит по собственному вдохновению и усмотрению – без указки партии…» На столь прямолинейный наскок последовал не менее категоричный отпор: «Кто может пометать Вам и в России писать решительно все, что Вы пожелаете?» «Писать-то, я конечно, могу, – ответил Шаршун, но рассчитывать на выставки и получение заказов от государства пе пришлось бы. Чем бы я стал жить?» – «У нас художники живут в прекрасных условиях, исполняя отвечающие нуждам страны вещи». Но именно эти «отвечающие нуждам страны вещи» не соответствовали индивидуальному мировоззрению Шаршуна. Здесь столкнулись противоположные точки зрения, резко разделявшие два мира.

Конечно, эмигрантская жизнь Шаршуна не изобиловала достатком, и хотя ему удавалось выставляться в Париже, неустанно работая здесь с 1923 года, ему пришлось испытать немало лишений, нужды, нищеты. И только в 1944 году Ливенгудом (Livengood) ему был предложен первый контракт.

Возникший в 1923-1924 годах сюрреализм не нашел отклика в творчестве Шаршуна: художнику осталось чуждо разрушительное начало этого движения, противоречившее его антропософскому мировоззрению.

В 1932 году, несмотря на удачную персональную выставку в галерее «Quartre-chemins», Шаршун покидает Париж и проводит шесть месяцев в глуши на ферме анархистов в Турени до тех пор, пока друзья не помогли ему вернуться и выхлопотать государственное вспомоществование.

Однако невзгоды не сломили упорства Шаршуна, и он получил награду за свои мытарства: работы художника были показаны на персональных выставках в Барселоне (1916-1917), Берлине (1922-1923), а позже – в Монреале (1957), Копенгагене (1959), Ныо-Йорке (1960), Милане ( 1962), Дюссельдорфе (1963), Люксембурге (1967), Базеле ( 1968) – пе говоря уже о Париже, где прошло около 22-х выставок Шаршуна, начиная с 1920 года, и о городах французской провинции, таких как Ване (1962) и Сент- Этьен (1964).

Последовательно пройдя стадии увлечения кубизмом, пуризмом, орфизмом, дадаизмом, Шаршун сформировал собственный стиль. Его любимый сюжет – текущая вода. Гамма красок в композициях художника постепенно менялась: от доминирующих коричнево-зеленых оттенков к белому цвету, заключающему в себе, согласно символике художника, все прочие цвета. Эта концепция белого цвета напоминает «Белый квадрат на белом фоне» 1918 года Казимира Малевича, однако полотнам Шаршуна свойственна большая экспрессивная выразительность цвета. Многие абстрактные композиции Шаршуна – живописные вариации на темы музыки Бетховена, «Симфонии псалмов» Стравинского (1957), 9-й симфонии Шуберта (1963), «Вальса для скрипки» Брамса (1968) или же своего рода живописные аналоги музыкальных гармоний, созданные под влиянием классических симфонических произведений – такова, например, «Музыкальная тема» (1942) или «Испанская рапсодия» (1944). Исключением из привычного круга тем является композиция, навеянная православным акафистом Богородице (1957). Сложность и строгость формы характерны для циклов скрипок (1944-1945), водоворотов моря (1948-1949), венецианских гондол (1952). Натюрморты Шаршуна так же живописны и гармоничны, как и его музыкальные композиции: «Кувшин» (1927), «Белые пиалы» (1927-1928), «Бутылка с кувшинами» (1945), «Керосиновая лампа» (1944-1945) и т.д.

Шаршуна можно было встретить на всех интересных выставках русского искусства в Париже, он легко откликался на споры о живописи, об искусстве, не забывал своих товарищей по ремеслу. К тому же его творческая деятельность не ограничивалась одной лишь живописью – время от времени ему удавалось издавать собственные книги и брошюры.

Литературная деятельность Шаршуна началась очень рано. В 1921 году он издал в Париже по-французски свою да- даистскую поэму «Неподвижная толпа» («Foule immobile») с собственными рисунками 11* . В поэме красной нитью проходит главная тема всей жизни и всего творчества Шаршуна: в жизненной борьбе человек один, он невосприимчив к действительности, к ее соблазнам (особенно – к соблазнам, олицетворяемым женщиной), он только слушает звуки – «тень невидимого» – в самом себе. В истории, может быть, никогда не было столь радикального солипсического мировоззрения. Неслучайно цикл книг Шаршуна («Долго- ликов», «Ракета», «Роздых», «Акафист Долголикову», «Подвернувшийся случай») озаглавлен: «Пять книг солипсической эпопеи «Герой интереснее романа». Литература всегда несет коммуникативную функцию – живопись может передавать молчание и «шепот» внутреннего субъективного мира. Литературное творчество явилось для Шаршуна способом преодолеть «аутизм», но остаться свободным от соблазнов внешнего мира. Оно – своего рода освобождение, defoulement, «клапан». «Клапан» – название серии десятков листовок, выпущенных автором на русском языке. Эти «клапаны», как и серия «вьюшек», наподобие сюрреалистического автоматического письма, испещрены поэтическими обрывками фраз, художественными или банальными замечаниями, афоризмами. На самом же деле, «клапаны» и «вьюшки» – своеобразный дневник художника, где он беседует сам с собой. Они полны юмора, основанного на абсурдизме. Интересно провести параллель между прозой абсурдиста-обэриута Даниила Хармса 20-х годов и «скучной прозой» Шаршуна. Шаршун, наверное, не знал обэриутов, но его проза проникнута тем же абсурдистским духом. Шедевром прозы Шаршуна, безусловно, остается его поэма-роман «Долголиков». Герой – это лирическое «я» художника. Его антагонист – это мироздание, действительность, жизнь. Между этими силами идет борьба, в финале ее торжествует долголикий призрачный человек, который сознательно отказывается от видимой жизни и создает другую жизнь из «тумана своего «я». Георгий Адамович написал, что в «Долголикове» мелькает тень, отблеск метеора – Белого 12* . Это верно для всего литературного творчества Шаршуна. Разве не отсылают к Белому эти строки, резюмирующие все мировоззрение художника: «Другая же действительность, черно-белая, стоящая на часах, немигающая и неотступная, против которой у меня нет иной помощи – как неустанное, непробудное пьянство-творчество, дурман, непрерывно разряжающий мое сверхпроизводство» 13* .

Шаршун продолжал активно работать до последнего дня жизни. Его работы приобретали государственные музеи, частные коллекционеры, картинные галереи. Ему по праву принадлежит одно из почетных мест среди русских художников «Парижской школы».

Мистический свет Ланского

«Русское начало», которое несомненно отличает полотна Ланского от других произведений второй «Парижской школы», проявлялось, прежде всего, в колорите, декоративности, красочности и было присуще уже его картинам примитивистского периода 1920-х – 1930-х годов. Критик Жан Гренье (Jean Grenier) справедливо заметил: «На самом деле Ланской никогда не покидал свою страну. Мотивы и исполнение первых его холстов, изображавших интерьеры и се мейные портреты, – типично славянские» 14* . В портретах, пейзажах, натюрмортах Ланского («Свадьба», 1924; «Пейзаж в Кламаре», 1928; «Натюрморт с цветами», 1925; «Зеленый интерьер», 1928; «Пейзаж в Пуаньи», 1936), как и в абстрактный период начиная с 1940-х годов, очевидна подчиненность всех элементов композиции какой-либо цветовой доминанте. Цвет здесь еще не достиг экспрессивной выразительности, свойственной более поздним полотнам художника, но уже в этих произведениях Ланского главное – «сила и гармония красок» 15* . Ланского «открыл» необычайно чуткий к новым явлениям в искусстве критик Вильгельм Уде (Wilhelm Uhde) в 1925 году. Это положило начало известности Ланского. 1937-1943 годы – переходный период для искусства Ланского. Предметы и фигуры приобретают более геометрические очертания, но в то же время не похожи на кубис- тические («Мыслитель», 1940; «Три синих персонажа», 1940 и др.). Ланской отказался от раскрытия мира явлений в пользу внутреннего мира – отсвета Вселенной – и главной темой и пластическим мотивом его искусства стал Свет. «Все подчинено и живет благодаря свету», – писал художник 16* . Свет, без сомнения, – первичный, основной элемент творчества Ланского, организующий остальные элементы: рисунок, ритм, цвет. Но этот свет понят не так, как его понимали, например, караваджисты. Согласно верному замечанию самого художника, «караваджистский» свет – именно «освещение», и тем самым «принадлежит, скорее, театру» 17* . Но это и не естественный дневной свет, все оттенки и вибрации которого старались уловить импрессионисты. У Ланского это мистический свет, исходящий из первоначального хаоса и преломленный через призму особого духовного опыта. Это свет, озаряющий витражи средневековых соборов. Как и в церковных витражах, в картинах Ланского всегда есть доминирующий свет – то синий, фиолетовый, индиговый, то красный, то черный, белый, зеленый – всегда чистый, яркий, певучий, как в иконописи. Его палитра – феерия красок, переливающихся наподобие русской старинной народной песни, передающей нюансы чувств, которые сопровождают главные события человеческой жизни (радость, скорбь, любовь, тоска, смерть, празднество, обряды, молитвы и т.д.). «Двигаясь в сторону абстракции, ритм становится все более выраженным и все более сближает живопись с музыкой», – писал сам художник 18* .

Серж (Сергей Иванович) Шаршун (1888-1975) 2. Медь оркестра № 2. 1955

Холст, масло Частное собрание, Франция

4. Близ Парижа. 1912

Холст, масло Частное собрание, Франция

Андре (Андрей Михаилович) Ланской (1902-1976) 3. Красные интерьеры. 1946

Холст, масло Собрание Луи Карре, Париж

5. Зеленая композиция. 1955/1956 Холст-, масло Собрание Луи Карре, Париж

В Ланском было какое-то стихийное, варварское начало. Чувствуется, что он бросал краски на полотно рывками, с диони- сийской яркостью и яростью. Кисть кажется ему слабым инструментом, неспособным передать на холсте стихийные и вулканические силы. Такая «поэтика» в чем-то родственна американской «живописи действия». В этом отношении Ланской близок к «Похитителю огня» Рэмбо, который «видит безобразное и передает безобразное» 19* . Однако это «безобразное» – лишь кажущееся, поверхностное. В хаосе Ланского есть своя структура – живописная.

Композиции Ланского подобны лесу или готическому собору: взгляд бродит по скрещивающимся линиям, по линиям вертикальным, горизонтальным, кривым, закругленным, теряется в игре тени и света, «втягивается» в лабиринт смещенных перспектив. Художник не ищет смысла мира Божьего Творения – смысл для него заключен в ритмической организации пространства. Для Ланского мир познаваемый изначально един. Его живопись – не отрицание этого мира: она лишь предлагает иной ракурс взгляда на окружающую действительность. «В религии, как и в искусстве, нет прогресса. Но, чтобы остаться неизменным, надо меняться. То есть, если бы существовал один единственный художник на все эпохи и если бы он жил вечно, он говорил бы всегда об одном и том же, но каждый раз – иначе» 20* .

Ланской не посягает на роль демиурга. Художник – не соперник Творца. Но он – со-творец, вечно ищущий новую красоту в мире, прекрасном и никогда не открывающемся до конца.

Примечания

1* Russian Litterature and Culture in the West: 1922-1972, Simon Karlinsky, Alfred Appel, Jr., ed. // Tri Quaterly 27~28, Northwestern University, Evanston, Illinois, Spring 1973. В первом томе представлены «шесть самых крупных эмигрантских писателей»: Ремизов, Ходасевич, Цветаева, Георгии Иванов, Набоков и Поплавский. Во втором томе представлены и музыка (Стравинский), и танец (Балапчин), и эмигрантская поэзия- (Моршен, Анатолий Штейгер, Одарченко, Чинное), и проза (Галина Кузнецова, Шестов, Тэффи, Яновский, Кторова). Рубрика же «живопись и живописцы как писатели» представлена была именами Чели- щева, Коровина и Андреенко (переведена его новелла «Мыши»).

2* См.: Marcade V. Le renouveau de l'art, pictural russe 1863-1914. Lausanne, 1972.

3* См. афишу М.Ларионова «Grand bal des artistes, travesti/trans/ mental, vendredi 23 fevrier 1923 au profit de la Caisse de Secours mutuel de l'Union des Artistes Russes. Bullier, 31, avenue de l'Observatoire».

4* См.. каталог: Survage. Lyon, Galerie Verriиre, 1968, p.

5* Ibid., p. 7.

6* Каталог выставки Сюрважа в Париже, в Музее Гальера (Galliera), 6 апреля. – 2 мая. 1966 года..

7* См. статью В.Жоржа в каталоге 1966 года.

8* См.. об этом М.Готье в каталоге выставки в Лионе, 1968.

9* Жорж В. Там же.

10* Каталог ретроспективной выставки Шаршуна в Париже в Музее современного искусства, 7 мая – 21 июня 1971 года, с. 64.

11* Foule immobile. Chanson, populaire en 9 rounds, chantee par le choeur а 25 voix, dirigee par M.Leopardi. В одном из своих «шепотных афоризмов» он объявляет: «Наши сношения с внешним миром ограничиваются телефонными разговорами…» (см. каталог выставки С.Шаршуна в Бергамо, в галерее «Lorenzelli», в апреле-мае 1969 года).

12* См. «Мосты», 1963, № 10, с. 414.

13* «Вьюшка», 1969, 2/11, № 1.

14* Grenier J. Lanskoy // L?il, 1956, mai, p. 33.

15* Ibid., p. 34.

16* Cm. Temoignages pour l'art abstrait. Paris, 1952, p. 168.

17* Ibid.

18* См.: Les notes de Lanskoy // Lanskoy. Catalogue de l'exposition. Mi.lh.ouse, 1970.

19* См. письмо Артюра Рэмбо к Полю Демени от 15 мая. 1871 года.

20* См. Les notes de Lanskoy // Lanskoy. Op. cit.

Владимир Издебскйй на родине и за границей

1-4. Программа «Большого бала художников Тра/Вести/Манталъ 23 февраля 1923 года в пользу кассы взаимопомощи Союза русских художников» Зал Бюлье, авеню Обсерватории, 31

Обложка, титульный лист с рисунком Хуана Гриса, список участников, страни ца со стихотворениями Талины Издебской и Тристана Тцара

5. Страница журнала « Театр и жизнь» (1932, сентябрь-октябрь, №51) со статьей о Русской консерватории в Париже и портретом Брониславы Кстлан, будущей супруги Владимира Издебского (с 1959)

Задача этой статьи довольно проста. Как дочь известного русского скульптора Владимира Издебского (1882-1965), я хотела бы уточнить и добавить некоторые факты творческой биографии моего отца, скорректировав таким образом то, что было написано и опубликовано по этому поводу раньше.

Владимир Алексеевич Издебский родился в Киеве 22 мая 1882 года. Еще мальчиком он начал изучать скульптурное мастерство, занимаясь у частного преподавателя. С 1897 года он стал посещать художественную школу Maнылова в Одессе 1* . В сентябре того же года Издебский стал студентом-скульптором при одесском Обществе изящных искусств, где также учились впоследствии известные художники Б.Анисфельд, И.Бродский, А.Лаховский, П.Дульский, С.Сорин 2* . В 1902-1903 годах (по другим данным – в 1901-1903) Издебский продолжил изучение скульптуры в Королевской академии в Мюнхене у профессора фон Румана. В августе 1903 года он вернулся в Одессу, чтобы закончить курс обучения, что и было подтверждено дипломом в октябре 1904 года.

Во время погромов 18-22 ок тября 1905 года Издебский организовал гру ппы из студентов и строил вместе с ними защитные баррикады на пути погромщиков, что значительно уменьшило число жертв варварских нападений 3* . Издебский был арестован и заключен в тюрьму по политическому обвинению. После примерно годичного заключения художника выслали из Одессы. Издебский отправился в Европу и добрался до Мюнхена. Он также посетил Женеву, где встречался с основателем партии социалистов-революционеров Осипом Минором, который принял художника в члены эсеровской партии. Принадлежность к этой партии определила политические убеждения Издебского на много лет вперед, став такой же неотъемлемой стороной его личности, как и приверженность искусству. На мой взгляд, эти два интереса в жизни Издебского были взаимосвязаны. Возможно, что без успешного политического опыта художник не отважился бы на рискованный эксперимент по организации и проведению своих знаменитых «Салонов». Не говоря уже о том, что политическая высылка расширила художественные горизонты молодого мастера.

Из Мюнхена художник переехал в Париж, который впоследствии стал его вторым родным городом, где с перерывом в общей сложности около 6 лет Издебский прожил до 1940 года. В Париже Издебский посещал различные ателье-«академии» и арендовал студию 4* . Возможно, именно в это время он познакомился с Роденом, последователем которого себя считал. Роден позже рекомендовал французскому государству приобрести для музеев две работы Издебского.

Вернуться в Россию художнику разрешили только к концу 1908 года. Он продолжил выставляться в Одессе, а в 1909 году представил свои работы в Петербурге, на «Салоне» Сергея Маковского. При этом Издебский сохранил тесные связи с художественными кругами Парижа и Мюнхена. В январе 1909 года он стал одним из основателей группы «Neue Kunstlervereinigung» под руководством В. Кандинского. Именно в это время у Издебского возникает идея представить одесской публике последние направления в русском и европейском искусстве. В качестве образца он выбрал громадные ежегодные парижские выставки, в частности, Осенний салоп 5* .

Издебский рассчитывал, что крупный масштаб Салона позволит не только выявить и сопоставить различные тенденции в современном искусстве, но и поднять авторитет художников-модернистов. Одесская выставка должна была включать произведения художников всей России. Однако довольно быстро первоначальный план устроить национальную экспозицию перерос в замысел международной выставки. Для ее организации в сентябре и октябре 1909 года Издебский отправился в европейскую поездку, посетив Берлин, Мюнхен, Рим, Вену и Париж. Он писал тогда Георгию Лукомскому, что «лучшие иностранные мастера» положительно отозвались на приглашение участвовать в новом Салоне. В свою очередь, такой положительный отзыв побудил Издебского показать выставку не только в Одессе, но и в других российских городах, и устраивать ее ежегодно 6* . Произведения для Салона должны были отбираться без жюри или комиссии. Инициатор Салона – Владимир Издебский обращался к тем или иным художникам по своему выбору и отбирал работы по своему вкусу. Ему помогали два секретаря, одним из которых был брат Владимира – Вячеслав Издебский. Уполномоченным в Париже на время сбора произведений стал Александр Мерсеро, в Мюнхене Издебскому помогал Василий Кандинский, в Москве и Петербурге – Давид Бурлюк, Михаил Ларионов и Камышников. Открытие Салона несколько раз откладывалось, но все же состоялось 4 декабря 1909 года.

Масштаб выставки был беспрецедентен не только для Одессы, но и для России в целом. Новейшие художественные направления вызывали большой интерес прессы. Газета «Одесские новости» держала публику в напряженном ожидании все новых сенсационных новостей и громких имен. Конечно, не все благожелательно приветствовали новые художественные тенденции. Журналист, писавший под псевдонимом «Лоэнгрин», похвалив выбор Издебского и его организаторские способности, описывал затем трудности, с которыми тому приходилось сталкиваться: «Мне пришлось быть свидетелем этого скептицизма, недоверия и недоброжелательства, сопровождавших первые шаги г. Издебского… Ах, другой бы на месте г. Издебского, не выдержав, бросил бы это дело…» 7* .

6. Титульный лист первой книги стихов Галины Издебской «Е orage qui fleurit». Париж, 1925

В статье «Привет красоте» Н.Инбер с энтузиазмом приветствовал новаторство выставки как «чудо», но с грустью заметил, что ему было известно о запланированных интригах оппозиционной группировки 8* . Эти первоначальные комментарии были только прелюдией к нескольким десяткам статей по поводу Салона в Одессе. Мнения и суждения распределились полярно – на апологетические и резко критические.

Выставка «Салон Владимира Издебского» работала с 4 декабря 1909 по 24 января 1910 года во дворце Гагариных. Газеты отмечали, что работы западных художников экспонировались постоянно, в то время как произведения русских участников все время сменяли друг друга. Поэтому общее число экспонатов, упоминавшихся в разных публикациях, варьируется от статьи к статье (от 700 до «более, чем 900»), То же происходило и с каталогами Салона, сделанными для разных городов России 9* .

Выставка включала произведения живописи, скульптуру, акварель, рисунки, эскизы театральных декораций и костюмов (в том числе работы И.Билибина для «Русских сезонов» в Париже, 1909), литографии, офорты, гравюры, детские рисунки и витражи Владимира Бурлюка. Показ произведений искусства сопровождался лекциями о современном искусстве, литературе, музыке. В дни работы «Салона» в Одессе были устроены два концерта современной музыки.

Как сторонники Издебского, так и его оппоненты наиболее позитивно высказывались о работах западноевропейских художников. Это были в основном интернациональные участники формировавшейся «Парижской школы» и члены Мюнхенской «Новой художественной ассоциации»; к ним примыкали несколько итальянцев и представителей других национальных школ. Парижская группа художников и сегодня выглядит наиболее представительной. В ней присутствовали несколько тенденций развивающегося модернизма, начиная с неоимпрессионистов во главе с Полем Синьяком, групп «Наби» и фовистов и кончая Жоржем Браком, который показал три кубисти- ческих пейзажа. Среди 37 парижских художников большинство по сей день считается звездами «первой величины»: Эмиль Бернар, Пьер Боннар, Жорж Брак, Феликс Валлоттон, Морис Вламинк, Эдуар Вюйар, Альбер Глез, Морис Дени, Кес ван Донген, Мари Лорансен, Анри Манген, Альбер Марке, Анри Матисс, Жан Меценже, Одилон Редон, Жорж Руо 10* , Анри Руссо, Поль Синьяк, Анри Ле Фоконье, Отон Фриез. Судьбы некоторых полотен, фигурировавших на первом «Салоне Издебского», можно проследить. (Например, «Портрет поэта Жува» А. Ле Фоконье находится в Национальном музее современного искусства – Центре им. Ж.Помпиду в Париже, «Веселые шутники» таможенника Руссо – в Музее искусств, Филадельфия, «Моряк» Матисса, именуемый ныне «Молодой моряк» – в нью-йоркском Метрополитене.)

Недоброжелатели Издебского и противники устроенного им «Салона» были настроены весьма решительно и иногда даже устраивали публичные скандалы. Среди них был и уважаемый мэтр Илья Репин. Ослепленный гневом после осмотра выставки в Петербурге, в своей статье о «Салоне» он нападал на уже покойного Поля Сезанна, произведений которого, кстати, вовсе не было на выставке. Бранный отчет Репина о посещении «Салона Издебского» сопровождался известным изречением о том, что работы Сезанна, Бурлюков и других модернистов были «писаны хвостом осла». Репин ругал также московских коллекционеров за то, что они покупали «матиссов». Давая свою критическую оценку выставке, критик и художник Александр Бенуа сожалел о несдержанности престарелого мастера и о том, что слово «Матисс» употребляется в нарицательном значении всеми врагами нового искусства, в то время, как молодые художники, напротив, считают Анри Матисса самым выдающимся пророком художественного новаторства. Вместе с некоторыми другими петербургскими критиками Бенуа приветствовал «Салон Издебского», поскольку он предоставил столичной публике возможность впервые увидеть новейшие течения западного и русского искусства.

Русская часть «Салона» была больше и включала работы приблизительно 120 художников самых разных устремлений, за исключением заядлых академистов и консервативных реалистов. Это были те, кто, как написано в предисловии к каталогу, вел искусство «к новому Воскресению… Художник разбил старые формы, овладел тайной красок и линий… Он ищет нового синтеза, новой яви для тайны своего духа… Он хочет… дать искусству проникновенность откровения» 11* . Члены «мюнхенской группы» (В.Кандинский, В.Бехтеев, А.Явленский, М.Веревкина) получили наиболее позитивные отзывы сторонников нового искусства. Пресса также отметила произведения Давида и Владимира Бурлюков, Александры Экстер, Аристарха Лентулова, Ильи Машкова, Михаила Матюшина. Работы этих авторов демонстрировались в Одессе и Киеве, а в Санкт-Петербурге к ним присоединились творения Наталии Гончаровой, Михаила Ларионова, Николая Кульбина, Кузьмы Петрова-Водкина.

Сам Владимир Издебский представил 14 скульптур. (К сожалению, ни одна из его ранних скульптурных работ не сохранилась ни в России, ни на Украине, ни во Франции 12* .) Восемь из них были портретами, остальные идентифицируются не полностью: «Старуха», две версии «В бездне», «Звездочка», «Cogito Ergo Sum».

«Салон 2 (Международная художественная выставка)» открылся в Одессе б февраля, а закрылся там же в апреле 1911 года, переместившись сначала в Николаев, затем в Херсон. Эта экспозиция в значительной мере отличалась от первой. Несмотря па название, иностранных художников среди 56 участников, представивших 432 экспоната, на выставке не было – за единственным исключением – Габриэлы Мюнтер 13* .

Основным содержанием второго «Салона» стало утверждение новых направлений в русском искусстве – как пришедших из Парижа и Мюнхена и адаптированных русскими художниками, так и тех, что вызрели внутри России. Здесь были представлены и русские сезаннисты (А.Куприн, И.Машков, П.Кончаловский), и неопримитивисты Н.Гончарова и М.Ларионов, и художники русской «мюнхенской группы» во главе с Кандинским. Был и по крайней мере один пример нового кубистического решения – портрет Владимира Издебского, написанный Владимиром Бурлюком (воспроизведен в «Одесских новостях» 4 марта 1911 года). Среди вновь привлеченных мастеров стоит отметить также Роберта Фалька, Владимира Татлина и Георгия Якулова. Другие живописные тенденции, которые уже показывались на предшествующем «Салоне», представляли Давид Бурлюк, А.Экстер, Н.Кульбин, А.Лентулов. Весьма важной особенностью второго «Салона» была просторная развеска произведений и то, что многие художники смогли показать свои небольшие персональные экспозиции. Самой представительной оказалась такая экспозиция у Кандинского: около 60 работ, включая новейшие поиски – первые три «Композиции» и одиннадцать «Импровизаций» 14* .

Владимир Алексеевич Издебский (1882~1965)

7. Вымышленная архитектура. 1920-1950-е Холст, масло

8. Портрет Галины Издебской. 1920-е Картон, масло

9. Адольф Федер Портрет Владимира Издебского. 1920-е Картон, масло

Не менее важен был и каталог «Салона 2». Это был своего рода сборник документов и принципиальных текстов, исследовавших значение и место модернизма в различных видах искусства; статьи были написаны как участниками выставки, так и приглашенными авторами. Среди этих публикаций надо отметить «Содержание и форму» В.Кандинского, которая ныне считается первой публикацией основ его теории искусства, позже развитой в книге «О духовном в искусстве». Н.Кульбин представил в концентрированной форме свои концепции «треугольности», которые легли в основу деятельности одноименного объединения. В.Издебский написал не только предисловие к каталогу, но и текст «Грядущий город», который лег в основу его лекций в Одессе и Киеве в предшествующем году и затрагивал темы взаимосвязей между искусством, моральными и социальными ценностями и их эпохой.

В эти годы произошли изменения и в личной жизни Издебского. Будучи православным, художник не мог обвенчаться с женщиной, с которой он жил в гражданском браке и которой посвятил каталог первого «Салона» – Евгенией Утевской, поскольку она принадлежала к иудейской вере. Хотя оба супруга были неверующими, никто из них, тем не менее, не считал возможным отказаться от родительской веры только ради того, чтобы религиозно освятить свой брак, даже ради общего ребенка – дочери Паолы. И когда в конце 1913 года Издебский почти внезапно покинул Одессу и отправился в Париж, Евгения не последовала за ним. Они больше никогда не встречались, однако Паола воспитывалась матерью в большом уважении к отцу 15* .

В 1914-1916 годах Издебский жил в Париже и вошел в круг международной художественной богемы Монпарнасса. Именно там он в начале 1917 года встретил мою мать, Галину Гузарскую, в то время молодую поэтессу, приехавшую из Польши. Она только что получила ученую степень в Сорбонне, где продолжала изучать литературу. Через два месяца после первой встречи Издебский и Гузарская поженились. Молодые супруги оказались в России после долгого и опасного путешествия на пароходе из французского Бреста до Архангельска, которое было предпринято под впечатлением от событий февральской революции 1917 года. Одна из глав автобиографической книги Галины Издебской «Voici ma vie» посвящена этому кошмарному морскому путешествию: «Кто были эти люди вокруг нас? Кроме круга наших друзей, они были страшными… Моего мужа чуть не выбросили за борт по причине того, что он был сторонником продолжения войны, против тех, кто хотел войну остановить; только вмешательство влиятельного члена оппозиции спасло ему жизнь. Только гораздо позже я поняла, что мы плыли день и ночь с новой судьбой России…» 16* . Издебские устроились в Петрограде за месяц до октябрьской революции. Их первенец Витольд родился 20 января 1918 года. Через год семья бежала в Финляндию, где прожила около года, а затем снова вернула