antique_european antique_myths Ирландские саги Похищение быка из Куальнге

«Похищение быка из Куальнге» — одна из центральных саг ирландской мифологии, и, вероятно, одно из самых захватывающих эпических преданий в мировом фольклоре. Собственно сюжет саги разворачивается вокруг легендарного ирландского героя Кухулина, который противостоит огромной армии королевы Коннахта Медб, обороняя земли уладов. Как и принято в ирландском фольклоре, основной рассказ дополняется серией коротких предысторий, «remscéla», рассказывающий о тех или иных важных деталях и предпосылках саги. Кроме того, составителями и переводчиками в данное издание включены более древние сказания об ирландских богах и героях — в частности, легенда о битве при Маг Туиред, когда боги и полубоги Ирландии во главе с богом света Лугом и королем Нуаду Серебрянная Рука вышли на защиту родных земель от воинства фоморов, ведомого повелителем смерти и разорения Балором.

1985 ru en
aalex333 FictionBook Editor Release 2.6 21 December 2011 E5AD7B65-6FD9-43F6-9A66-06E3D182246F 1.0

1.0 — создание файла

Похищение быка из Куальнге Наука М. 1985

Издание подготовили Т.А.Михайлова, С.В.Шкунаев

«Собрались однажды поэты со всей Ирландии вокруг Оенхана Торпеста, дабы выяснить, знает ли кто-нибудь из них Похищение Быка из Куальнге целиком. Но сказал из них каждый, что известна ему лишь часть.

Тогда спросил Сенхан, кто из его учеников с его благословения отправится через страну Лета, чтобы найти целиком текст Похищения, за который один мудрец на востоке обещал книгу Кулмена. Эмин, внук Нинена, отправился тогда в путь вместе с Мупргеном, сыном Сенхана. И случилось так, что путь их лежал мимо могилы Фергуса, сына Ройга. Подошли они к могильному камню у Энлоха в Коннахте. Сел Муирген на тот могильный камень, а остальные оставили его и отправились искать дом для ночлега.

Спел Муирген тогда песнь камню, будто к самому Фергусу он обращался. Так он ему сказал:

Если бы этот камень стал Самим тобой, о мак Ройг, Ты бы тоже стал искать Ночлега, как и они. Куальнге мы ищем здесь, В этой долине, Фергус.

Вдруг окутал Муиргена густой туман, и три дня и три ночи никто не видел его. И тогда явился перед ним Фергус во всем великолепии своем, с каштановыми кудрями, в зеленом плаще, в тунике с капюшоном, расшитой алым, с мечом с золотой рукоятью, в сандалиях с бронзовыми пряжками. Рассказал ему Фергус все Похищение целиком, как случилось все тогда, от начала и до конца. И тогда вернулись они к Сенхану с этим рассказом, и рады все были.

Находятся, однако, люди, которые уверяют, что это самому Сенхану довелось услышать весь рассказ после того, как постился он в сиде Фергуса. И это кажется разумным.»

Недуг уладов

«Как произошел недуг уладов? Нетрудно сказать.

Жил среди уладов богатый человек Крунху, сын Агномана. Были у него стада и дома, и сыновья его жили с ними. Жена же его умерла. Часто подолгу сидел он один в своем доме. Однажды увидел он, входит в его дом женщина. Прекрасны были лицо ее, стан, облик и одежда. Все, что делала она, она делала хорошо. Скоро чисто и тепло стало в доме. Когда настала ночь, все люди легли на свои ложа, она же той ночью легла рядом с Крунху. С той поры не стало в его доме недостатка ни в еде, ни в лошадях, ни в одежде.

Как-то собрались все улады на праздник. Большой это был праздник, собрались на него и женщины, и мальчики, и девочки. Захотел и Крунху пойти со всеми, надел он свои лучшие пестрые одежды.

— Опасно для тебя идти туда, — сказала ему женщина, — ведь захочешь ты рассказать там обо мне.

— Нет, я не скажу ни слова, — ответил он.

Крунху пришел на праздник и стал смотреть, как колесницы состязаются в беге. Первой пришла колесница, запряженная белыми конями короля.

— Нет никого, кто мог бы бежать быстрее этих коней, — сказал один из королевских слуг.

— Моя жена может бежать и быстрее, — сказал Крунху.

Передали эти слова королю. Он велел привести ту женщину.

— Есть у меня право на отсрочку, — сказала она, — скоро должна я родить, и не могу сейчас бежать.

— Нет у тебя этого права, — сказали ей.

— О король, во имя матери твоей, которая родила тебя, — сказала женщина, — дай мне отсрочку!

— Нет, не могу я этого сделать, — сказал он.

— Добро же вам, — сказала она, — коли так зло обошлись вы со мною, каждого из вас настигнет мое злое мщение!

— Назови свое имя! — сказал король.

— Мое имя, данное мне при рождении, — сказала она, — хорошо запомнят все на этом празднике. Маха, дочь Санрита, сына Имбата — вот мое имя.

Тогда пустили бежать коней. Бежала женщина быстрее коней, но вдруг с криком упала на землю и родила близнецов, мальчика и девочку. С тех пор и назвали это место Эмайн Маха.

Все мужчины, которые слышали этот крик, вдруг почувствовали себя слабыми, как женщина, только что разрешившаяся от бремени. И тогда сказала им та женщина:

— За то зло, которое вы мне причинили, каждый раз, когда на вас будут нападать враги, будете вы испытывать муки, подобные родовым. И будут длиться они четыре дня и пять ночей или пять дней и четыре ночи и так — девять поколений,

Так произошел недуг уладов, и только сыновья и жены уладов не были ему подвластны, да еще Кухулин. И длился этот недуг со времени Крунху, сына Агномана до времени Форка, сына Даллана, сына Манеха, сына Лугдаха.

Вот как случился недуг уладов в Эмайн Маха.»

Рождение Конхобара

«Вот повесть о том, как родился Конхобар. Был в Уладе король по имени Эоху Салбуйде, сын Лойха. Родилась у него дочь, назвали ее Несс, дочь Эоху Салбуйде, и приставили к ней для воспитания двенадцать женщин. Асса — было имя первой из них, она должна была обучить девочку учтивости и хорошим манерам.

В то же время один воин отправился в поход. Трижды по девять человек было с ним. Катбад, знаменитый друид, — вот кто был этот воин. Был наделен он большой мудростью, друидическим знанием и даром провидения, он родился в Уладе, но потом ушел оттуда. А теперь отправился он в дикое, пустое место, и было с ним трижды по девять человек. Сражались они вместе, не зная устали, и всегда были вместе, ведь дали они клятву друг другу умереть всем вместе, все трижды по девять человек.

И вот подошли они к одной пустоши в Уладе, Катбад был там со своими воинами и еще другие люди. Напали они на большой богатым дом, где собрались тогда все двенадцать воспитателей девушки, и убили всех. Все там были убиты, только сама девушка сумела убежать. Так никто и не знал, кто учинил это смертное злодейство. А девушка, плача, прибежала к отцу, она требовала мести. Ответил ей отец, что не может отомстить, ведь не знает он, кто учинил это смертное злодейство. Рассердилась на это девушка и сама решила отомстить за своих воспитателей. Собрала она воинов, трижды по девять человек было с ней. Много домов и дворов разрушила и разграбила она с ними. С тех пор прозвали саму ее Асса, ведь проявила она большую учтивость. А потом стали звать ее Нихасса, так велика была ее доблесть. Стало у нее в обычае расспрашивать каждого, кто встречался ей на пути: все хотела она узнать имя того воина, который учинил то смертное злодейство.

Как-то оказалась она в одной пустоши, а люди ее готовили пищу. Вдруг встала она и отправилась искать людей, чтобы задать им вопросы, как всегда делала она, попадая в новое место. Так шла она и вдруг увидела прекрасный источник. Решила она искупаться в нем, и положила рядом на землю оружие свое, и одежду. И случилось так, что и Катбад был тогда в той же пустоши и подошел к тому же источнику как раз тогда, когда купалась в нем девушка. Встал он между нею и ее оружием и одеждой и обнажил свой меч над ее головой.

— Пощади меня! — сказала девушка.

— Обещай исполнить три моих желания, — сказал Катбад.

— Чего ты хочешь? — спросила девушка.

— Хочу я, чтобы стал я твоим покровителем, чтобы был между нами мир и согласие и чтобы ты стала моей женой на всю жизнь.

— Уж лучше это, чем быть убитой, — сказала ему в ответ девушка.

Тогда сошлись вместо их люди, и в назначенный день Катбад пришел в Улад к отцу девушки. Тот сердечно приветствовал его и дал ему землю, называемую теперь Рат Катбада. Была она возле реки, которая называлась Конхобар в Крих Росс.

И вот однажды ночью напала на Катбада страшная жажда. Пошла Несс за питьем для него, но никакого питья найти не смогла. Тогда подошла она к реке Конхобар, зачерпнула воду чашкой и вернулась к Катбаду.

— Принеси огня, чтобы я мог видеть эту воду, — сказал Катбад.

Сделали так, и увидели тут в воде двух червяков. Обнажил Катбад свои меч над головой девушки, потому что захотел он убить ее.

— Выпей сама воду, которую ты принесла мне, — сказал Катбад, — или я убью тебя!

Сделала она два глотка той воды, и при каждом глотке проглотила она по червяку. С того дня она понесла, и были люди, которые говорили, что от тех червей она и понесла. Но на самом деле король Фахтна Фатах был любовником этой девушки, и от него понесла она, а не от Катбада.

Тогда пошел Катбад к Фахтне Фатаху, сыну Рудрайга, чтобы поговорить с ним. Отправились они в долину Маг Инис. Когда настал ее день, испытала та женщина родовые муки. Сказал ей Катбад:

— О женщина, если в твоей это власти, пусть лишь завтра, а не сегодня, принесет твое лоно то, что хранит оно. Будет тогда твой сын королем Улада или даже всей Ирландии, и слава о нем навеки сохранится в наших землях. И запомнится этот день, как запомнится день появления на свет Иисуса, сына всемогущего Бога.

— Я сделаю так, — сказала Несс. — Один лишь есть у него путь, и освобожу я его тогда, когда будет надо.

И вышла Несс на луг на берегу реки Конхобар. Села она на камень у самого края. И опять стала она испытывать родовые муки. Так сказал тогда Катбад и предрек рождение Конхобара.

Несс, ты терпишь муки, Бремя боли будит, Дай родиться сыну. Твои руки белы, Дочь Эоху Буйде. О моя супруга, Будет смел и славен Сын тебе на радость. В этот час родится Он, владыка мира, Будет его сила На века воспета. В эту ночь родится Повелитель битвы, Не узнает плена Он и Христос. Он рожден в долине На высоком камне. Будет славной повесть — О его правленье. Пса узнает Улад, Ум его и удаль. Вызовет он ужас В справедливом гневе. Назван он Конхобар, Будет он Конхобар. Будет всюду первым Он с оружьем алым. Смерть его настигнет После смерти Бога. Светлый меч сверкает Над холмами Лайм. Видит ясно Катбад Ум его и храбрость, Он полюбит сына, Как родного сына, Будет сыном Фахтны, Как сказала Скатах. В плен возьмет он многих С севера и с юга. О Несс!

И тогда девушка позволила ребенку родиться, и славным был ее сын, все в Ирландии узнали о нем. До сих пор стоит камень, на котором он родился на западе Айргдеха. Так родился этот сын: в каждой руке у него было по червяку. Пошел он к реке Конхобар, и расступилась река перед ним. И тогда назвал его Катбад по имени тон реки: Конхобар, сын Фахтны. Взял его Катбад на руки, дал ему имя и предсказал ему будущее, такую он промолвил песнь:

В славный час пришел он в мир, Славен будет он. Справедливым будет он, Катбада он сын. Катбада он сын И прекрасной Песс. Вот пришел он в мир, Навсегда мой сын. Навсегда мои сын Станет королем, Песни сложит он, Споры разрешит. И всегда во всем Будет первым он, Ой любимый сын, Голова моя.

Конхобар воспитывался у Катбада и всегда был рядом с ним, так что стали называть его некоторые; КонхЯбар, сын Катбада. А потом получил Конхобар власть в Уладе после матери своей и отца, ведь королем был Фахтна Фатах. А от Катбада получил он мудрость и друидическое знание, которые помогли ему выиграть битву при Гайрех и Илгайрех против Айлиля и Медб во время Похищения быка из Куальнге.»

Изгнание сыновей Уснеха

«Как произошло изгнание сыновей Уснеха? Не трудно сказать.

Собрались улады па пир в доме Федельмида, сына Далла, рассказчика Конхобара. Была среди них и жена того Федельмида, она прислуживала гостям. А была она уже на сносях. Много было выпито рогов с пивом, много было съедено мяса, поднялось в доме пьяное веселье. Настала ночь, и направилась женщина к своему ложу. Когда проходила она по дому, раздался в ее животе страшный крик, разнесся он по всему дому. Все мужчины в доме вскочили со своих мест и сбежались на этот крик. Сказал тогда Сенха, сын Айлиля:

— Стойте, — сказал он, — пусть приведут сюда эту женщину, и она объяснит нам, что значит этот крик.

Привели ту женщину. Сказал ей тогда муж ее, Федельмид:

Страшный стон извергло Твое ревущее чрево. Что означает этот Крик из разбухших бедер? Страхом скрепил он сердце, Ужасом уши ранил.

Тогда подошла она к Катбаду и так сказала:

Вы послушайте лучше Катбада Благородного и прекрасного, Осененного тайным знанием. А сама я словами ясными Про то, что Федельмид вложил в меня, Не могу сказать. Ведь не ведомо женщине, Что во чреве У нее спрятано.

Тогда сказал Катбад:

В чреве твоем спрятана Девочка ясноглазая, С кудрями белокурыми И щеками пурпурными. Ее зубы белы как снег Ее губы красны как кровь. Много крови из-за нее Будет пролито среди уладов. Девочка в чреве спрятана, Стройная, светлая, статная. Сотни воинов сразятся из-за нее, Короли к ней будут свататься И с войсками подступят с Запада Враги пятины Конхобара. Будут губы ее как кораллы, Будут зубы ее как жемчуг, Позавидуют королевы Красоте ее совершенной.

Положил Катбад ладонь на живот женщины и ощутил трепет под своей ладонью.

— Поистине, — сказал он, — это девочка. Будет имя ее — Дейрдре. И много зла случится из-за нее.

Когда девочка родилась, спел Катбад такую песнь:

Предрекаю тебе, о Дейрдре, Что лицо твое, полное прелести, Принесет много горя уладам, О, прекрасная дочь Федельмида. Будут горькие годы долгими, О, женщина жестокая, Будут изгнаны из Улада Сыновья могучего Уснеха. Будет время то тяжким бременем, Будет Эмайн горем усеяна, О лице твоем память скорбная Сохранится на годы долгие. По вине твоей будут оплаканы, О, женщина желанная, Смерть Фиахны, сына Конхобара И уход от уладов Фергуса. Красотой твоей будут вызваны, О, женщина желанная, Гибель Геррке, сына Иладана, Срам Эогана, сына Дуртахта. И сама в своей горькой ярости Ты решишься на дело страшное. Жить недолгий век тебе выпало, Но оставишь ты память долгую.

— Да будет убита эта девочка, — сказали все.

— Нет, — сказал Конхобар. — Пусть завтра принесут ее в мой дом. Будет она воспитана у меня и, когда вырастет, станет моей женой.

Никто из уладов не стал тогда спорить с ним. Так все и было сделано.

Была воспитана она у Конхобара, и стала прекраснейшей девушкой в Ирландии. Воспитывалось она отдельно от всех, чтобы ни один улад не увидел ее, пока не разделит она ложе Конхобара. Ни один человек не допускался к ней, кроме ее кормилицы и названного отца, да еще приходила к ней Леборхам, которой ничего нельзя было запретить, ибо была она заклинательнпцей.

Как-то зимним днем названный отец девушки обдирал на дворе теленка, чтобы приготовить для нее еду. Прилетел тут ворон и стал пить пролитую на снег кровь. И тогда сказала Дейрдре Леборхам:

— Смогу я полюбить только такого человека, у которого будут эти цвета: щеки, как кровь, волосы, как ворон, тело, как снег.

— Счастье и удача тебе! — сказала Леборхам, — ибо близко от тебя этот человек, это Найси, сын Уснеха.

— Не буду я здорова, — сказала девушка, — пока не увижу его.

Как-то однажды гулял Найси один возле королевского замка в Эмайн и пел. Чудесным было пение сыновей Успеха. Каждая корова и каждая пчела, слыша его, давала в три раза больше молока и меда. Сладко было слышать его и людям, впадали они от него в сон, как от чудесной музыки. Умели они и владеть оружием: если становились они спинами друг к другу, не могли одолеть их и все уладские воины. Таким было их воинское искусство и выручка в бою. Быстры, как псы, были они на охоте и поражали зверя на бегу.

И вот, когда гулял Найси так один и пел, выскользнула она наружу и стала прохаживаться мимо него и не признала его.

— Красива, — сказал oн, — телочка, что прохаживается возле нас.

— Телочки хороши, коли есть на них быки, — сказала она.

— Рядом с тобой есть могучий бык, — сказал он, — король уладов.

— Из вас двоих больше мне по душе, — сказала она, — молодой бычок вроде тебя.

— Не бывать этому! — сказал он ей, — известно мне предсказание Катбада.

— Ты отказываешься от меня?

— Да, — сказал он.

Тогда бросилась она к нему и схватила его за оба уха.

— Да будут на них срам и стыд, — сказала она, — коли не уведешь ты меня с собой.

— Оставь меня, женщина! — сказал он.

— Да будет так! — сказала она. Тогда крикнул он громкий клич. Услышали его улады и сбежались, готовые к бою, Прибежали и сыновья Уснеха, услышав крик своего брата.

— Что случилось, — сказали они, — отчего улады готовы перебить друг друга?

Рассказал он им все, что случилось с ним.

— Великое зло произойдет от этого, — сказали они, — но не оставим мы тебя, пока живы. Мы уйдем в другую страну. Нет короля в Ирландии, который не впустил бы нас в свою крепость.

Стали они держать совет. В ту же ночь отправились они в путь, и трижды пятьдесят воинов было с ними, и трижды пятьдесят женщин, и трижды пятьдесят псов, и трижды пятьдесят слуг, и Дейрдре.

Долго переходили они от одного короля к другому, спасаясь от мести Конхобара. Всю Ирландию прошли от Эсс Руада до Бенна Энгаря, на северо-востоке.

Кончилось тем, что вынудили их улады отправиться в Альбу. Поселились они там на пустоши. Мало было им дичи в горах, и стали они совершать набеги на стада людей из Альбы и угонять скот. Решили тогда люди из Альбы собраться и напасть на них. Пришлось сыновьям Уснеха идти к королю Альбы и проситься к нему на службу. На королевских полях построили они себе дома. Так они поставили их, чтобы никто не увидел ту девушку, иначе не миновать им всем гибели.

Но как-то однажды увидел ее управитель дома короля: спала она в объятиях любимого. Пошел он тогда к королю.

— Не знали мы раньше, — сказал он, — женщины, достойной разделить твое ложе. Но вот видел я вместе с Найси, сыном Уснеха, женщину, которая достойна короля западного мира. Пусть Найси убьют, и тогда та женщина ляжет с тобой.

— Нет, — сказал король, — лучше ходи к ней каждый день и тайно уговаривай прийти ко мне.

Так и было сделано. Но все, что днем говорил ей управитель, она ночью рассказывала своему мужу. Не хотела она уступать этим просьбам, и тогда стал король посылать сыновей Уснеха в походы, в битвы и сражения, чтобы погибли они там. Повсюду выходили они победителями, и ничего нельзя было с ними сделать.

Решили тогда люди из Альбы собраться и убить их. Сказала она об этом Найси.

— Собирайтесь в путь, — сказала она, — а то, если ночью не уйдете отсюда, утром будете мертвы.

Той же ночью ушли они оттуда и поселились на острове в море. Узнали об этом улады.

— Грустно будет, — сказали улады, — если сыновья Успеха погибнут на вражеской земле по вине дурной женщины. Будь милостив к ним, о Конхобар. Пусть вернутся они в родную землю, а не погибнут среди врагов.

— Пусть будет так, — сказал Конхобар, — и мы пошлем к ним поручителей.

Сообщили об этом сыновьям Уснеха.

— Мы согласны на это, — сказали они. — Пусть будут поручителями Фергус, Дубтах и Кормак, сын Конхобара.

Встретились они на берегу моря и пожали друг другу руки.

Люди, что жили в том месте, по наущению Конхобара пришли звать Фергуса на пир. Сыновья Уснеха отказались идти с ними, ибо первой пищи в Ирландии хотели они вкусить за столом самого Конхобара. Пошел тогда с ними в Эмайн Фиаха, сын Фергуса, сам же Фергус, и Дубтах с ним, остался с теми людьми.

Как раз в то время приехал к Конхобару для переговоров Эоган, сын Дуртахта, король Фернмага. Велел ему Конхобар убить сыновей Уснеха, прежде чем успеют они добраться до его дома.

Сыновья Уснеха вышли на поляну перед Эмайн Махой, Эоган вышел им навстречу; уладские женщины сидели на крепостном валу и смотрели на них. Сын Фергуса вышел вперед и стал рядом с Найси. Приветствовал Эоган Найси ударом своего большого копья, которое проломило ему хребет. Сын Фергуса успел обхватить Найси руками, и копье Эогана прошло и сквозь его тело. Тут началась битва, и ни один из изгнанников не вышел из нее живым: одни пали от удара мечом, другие — пронзенные копьями. А ту девушку привели к Конхобару, и руки ее были связаны за спиной.

Сообщили об этом Фергусу, Дубтаху и Кормаку. Они тотчас вернулись и свершили много славных дел: Дубтах убил Мане, сына Конхобара, и Фиахну, сына Федельм, дочери Конхобара; Фергус убил Трайгтрена, сына Трайглетана, и его брата. Тогда разгневался Конхобар, началась битва, в которой пало триста уладов.

Ночью Дубтах перебил уладских девушек, а под утро Фергус поджег Эмайн Маху.

Потом ушли они к Айлилю и Медб, те радостно их приняли. С того дня не стало покоя уладам. Три тысячи воинов ушли вместе с ними и целых шестнадцать лет совершали на Улад жестокие набеги.

Дейрдре же прожила после этого год в доме Конхобара. Ни разу за этот год не улыбнулась она, не поела и не попила вдоволь. Ни разу не подняла опа головы от колен. Когда приводили к ней музыкантов, она так говорила:

Смелых воинов светел облик, Рати ряды радуют взоры, Но мне милее легкая поступь Храброго Найси братьев гордых. Мед лесной приносил мне Найси, У огня я его умывала, Приходил с добычей с охоты Ардан, Хворост сухой находил Андле. Кажется сладким вам вкус меда В доме Конхобара, сына Несс, Мне же в то далекое время Слаще казалась моя еда. На той поляне светилось пламя Костра, который готовил Найси, И казалась мне слаще меда Добыча охоты сына Уснеха. Кажется вам, что нежно пели Все эти трубы и свирели, Я же в то далекое время Слышала музыку нежнее. Нежным Конхобару кажется пение Всех этих труб и свирелей, Мне же знакома нежнее музыка: Пение трех сыновей Успеха. Волны морские голоса Найси Слушать хотелось мне неустанно, Этот напев подхватывал Ардан, Голосом звонким им вторил Андле. Мой славный Найси, мой Найси милый, Давно зарыта его могила. Ах, не во мне ли та злая сила Питья, которое его сгубило? Мил мне был твой светлый облик С лицом прекрасным и телом стройным. Ах, не встретить уж мне сегодня Сыновей Уснеха на пороге. Мил мне был его разум ясный, Мил мне был воин мудрый и статный, И после долгих скитаний по Фале Мила была сила его ударов. Мил мне был его взгляд зеленый, Для женщин — нежный, для недругов — грозный, И после долгой лесной охоты Мил мне был голос его далекий. Не сплю я ночью И в пурпур не крашу ногти. Кому скажу приветное слово, Коль сына Успеха нет со мною? Не сплю я, Полночи тоскуя. Такую терплю я муку, Что от звука смеха дрожу я. Не несут мне утехи в моем уделе Средь крепких стен прекрасной Эмайн, Тихий покой и смех веселый, Убранство дома и облик светлый Воинов смелых.

Когда подступал к ней Конхобар, так она говорила:

О, Конхобар, чего ты хочешь? Ведь ты — причина моего горя! И клянусь, что пока жива я, Ты любви моей не узнаешь. То, что всего прекраснее было, То, что я когда-то любила, Все ты отнял, о горе злое, Я не увижу милого больше! Того, кто был мне всех милее, Мне уже никто не заменит. И черный камень лежит над телом, Таким прекрасным, нежным и белым. Были красны и нежны его щеки, Алыми — губы, черными — брови, Были зубы его, как жемчуг, Светлым сверканьем снега белее. Выделялся статной осанкой Он средь воинов Альбы. Кайма из красного злата Была на плаще его алом. На рубашке его из шелка Сверкающие каменья Нашиты были и светлой Бронзы — полсотни унций. Меч с золотой рукоятью, Два копья, тяжелых и острых, В руке он держал, прикрываясь Щитом с серебряным верхом. Гибель принес нам Фергус, Злую устроил встречу. Честь свою залил хмелем — Слава его померкнет! Когда бы сошлись все воины Вместе в открытом поле, Всех отдала бы я уладов За Найси, сына Успеха. Не разбивай мне сердце, Уж близок час моей смерти. Горе сильнее моря, Помни об этом, Конхобар!

— Кого в моем доме ненавидишь ты больше всех? — сказал Конхобар.

— Тебя самого, — сказала она, — и Эогана, сына Дуртахта.

— Тогда проживешь ты год с Эоганом, — сказал Конхобар.

И он отдал ее в руки Эогана. На другой день Эоган поехал с нею в Маху. Она сидела позади него на колеснице. Поклялась она, что не будет у нее двоих мужей на земле в одно время.

— Добро тебе, Дейрдре, — сказал Конхобар, — как овца поводит глазами между двух баранов, так и ты между мною и Эоганом.

В то время проезжали они мимо большой скалы. Бросилась на нее Дейрдре головой. Ударилась ее голова о камни и разбилась. И она умерла.

Вот повесть об изгнании сыновей Уснеха, и об изгнании Фергуса, и о смерти сына Уснеха и Дейрдре.

Конец. Аминь.»

Сватовство к Эмер

«Правил некогда в Эмайн Махе великий и славный король по имени Конхобар, сын Фахтна. Ни в чем не знали тогда недостатка улады. Были среди них мир, покой и довольство, хватало плодов, всякого урожая и добычи на море, под доброй властью жили все по праву и справедливости. Порядок, согласие да изобилие царили в королевских покоях Эмайн.

Вот каковы были те покои, что звались Красная Ветвь Конхобара и во всем походили на Медовый Покой. По девять лож стояло там от очага до стены. В тридцать пядей высоты была каждая из, отделанных бронзой, стен королевского дома. Все они были украшены резьбой по красному тису. Снизу был деревянный пол, а сверху крытая черепицей крыша. Сразу у входа — ложе самого Конхобара, с серебряным основанием и столбами из бронзы. На их верхушках сияло золото и драгоценные камни, так что не отличить было подле них дня от ночи. Сверху спускалась к ложу серебряная пластина. По всему дому был слышен ее звон, и стоило Конхобару ударить в нее королевским жезлом, как все улады тотчас же замолкали. Двенадцать лож для двенадцати колесничных бойцов окружали ложе короля.

Поистине все доблестные воины Улада могли собраться в тот дворец на пир, и все ж ни один из них не теснил другого. Славны и прекрасны были доблестные воины, что сходились во дворце в Эмайн. Немало празднеств и сборищ случалось там, и были на них пение, игры и музыка — воины показывали свою ловкость, филиды пели, а арфисты и прочие музыканты играли.

Как-то однажды собрались улады в Эмайн Махе, чтобы распить иарнгуал. По сто раз наполнялась чаша в такие вечера. Было это питье угля. На веревке, что протягивали от одной двери дома до другой, показывали воины свою ловкость. Девятью двадцати да еще пятнадцати пядей в длину был дворец Конхобара. Три искусных приема совершали воины: прием с копьем, прием с яблоком и прием с острием меча.

Вот имена воинов, что отличались в этих играх: Конал Кернах, сын Амаргена, Фергус, сын Роса Ройг Родана, Лоэгайре Буадах, сын Коннада, Келтхайр, сын Утехайра, Дубтах, сын Лугдаха, Кухулин, сын Суалтайма.

Поистине не было среди них никого быстрее и искуснее Кухулина. Превыше всех прочих любили его женщины Улада за ловкость в игрax, отвагу в прыжках, ясность ума, сладость речей, прелесть лица и ласковость взора. Семь зрачков было в глазах юноши — три в одном и четыре в другом, по семи пальцев на каждой ноге, да по семи на каждой руке. Многим был славен Кухулин. Славился он мудростью, доколе не овладевал им боевой пыл, славился боевыми приемами, умением игры в буанбах и фидхелл, даром счета, пророчества и проницательности. Лишь три недостатка было у Кухулина — его молодость, неслыханная гордость своей храбростью, да то, что был он не в меру прекрасен и статен.

Задумались тогда улады, как быть им с Кухулином, ибо уж слишком любили его их жены и дочери, а юноша в то время еще не выбрал себе жену. Решили они, что надо найти девушку, к которой посватался бы Кухулин, ибо думали улады, что, имея добрую и заботливую жену, не станет он соблазнять их дочерей и женщин. И еще страшились они, как бы не нашел Кухулин смерть в юности, и оттого хотели найти ту, что принесла бы ему наследника. Ибо знали они, что лишь через себя самого возродится Кухулин.

Тогда отправил Конхобар девять мужей в каждое королевство Ирландии, дабы нашли они супругу Кухулину в первейших крепостях в селениях среди дочерей королевских или иных знатных мужей и хозяев. Вернулись помадные через год в тот же самый день, так и не отыскав девушки, которую выбрал бы для сватовства Кухулин.

И решил тут сам Кухулин отправиться посвататься к девушке, что, как он знал, жила в Садах Луга — к Эмер, дочери Форгала Манаха. Вместе со своим возничим, Лаэгом, сыном Риангабара, взошел Кухулин на колесницу. И была это та самая колесница, за которой всем множеством не могли угнаться кони других колесниц Улада, ибо воистину неудержимы и стремительны были сама колесница и сидящий в пей воин.

Увидел Кухулин девушку на лужайке для игр, окруженную своими молочными сестрами. И были это дочери владельцев земель, что лежали у крепости Форгала. Все они учились у Эмер шитью и иной искусной работе. Воистину была она лучшей из девушек Ирландии, с кем мог бы Кухулин вести разговор и посвататься. Шесть даров было у нее: дар красоты, дар пения, дар сладкой речи, дар шитья, дар мудрости и дар чистоты. Говорил Кухулин, что возьмет себе в жены лишь девушку, что окажется равной ему по возрасту, красоте, знатности, уму и ловкости, да впридачу будет шить лучше всех в Ирландии, ибо никакая другая ему не годится, а только такая. Потому и отправился он посвататься к Эмер, что только она одна отвечала его желанию.

В праздничном платье поехал Кухулин поговорить с ней, ибо желал он показаться Эмер во всей своей красоте. И заслышали девушки, что стояли на возвышении перед крепостью Форгала, топот коней, гром колесницы, скрип ремней, треск колес, победный клич героя, и звон его оружия.

Пусть пойдет одна из вас поглядеть, кто приближается к нам, — сказала Эмер.

Воистину, вижу я двух копей, — сказала Фиал, дочь Форгала, — что яростью, ростом, порывом сравнятся друг с другом, широколобых, невиданно сильных, скачущих бок о бок, длинногривых и длиннохвостых. С одной стороны серый конь, широкобедрый, стремительный, сильный, легкий, неукротимый, могучий, с львиною гривой, мрачный, громоподобный, шумный, с вьющейся гривой, высокоголовый и широкогрудый. Словно объятые пламенем, летят комья земли из-под четырех его тяжких копыт. Несется за ним стая стремительных птиц. Правит свой бег по дороге тот конь. Каждый прыжок его вровень с полетом дыхания. Из взнузданной пасти несутся вспышки алого пламени.

Другой конь — черный, как смоль, стремительный, дивно сложенный, тонконогий, быстрый, широкоспинный, огромный, летящий вперед, неистовый, с мощным прыжком и могучим ударом копыт, с львиною, вьющейся гривой, длиннохвостый, несущийся обок с другим и неудержимый. Без устали мчится он по траве, скачет по твердому полю, и ничем не сдержать его бега.

Вижу я прекрасную колесницу с колесами из светлой бронзы. Белы ее оглобли из белого серебра, что крепятся кольцами из белой бронзы. Высоки борта колесницы, крепка ее дуга, закрученная, прочная.

На колеснице вижу я юношу, темного, покрытого кровью, прекраснее которого не сыскать во всей Ирландии. На нем чудесная, дивно сработанная алая рубаха с пятью складками. Золотая пряжка на белой его груди у ворота — с полной силой бьется о пряжку грудь. На нем светлый плащ с накидкой, изукрашенный сверкающей золотой нитью. Семь красных драконовых камней в глубине его глаз. Две щеки его, голубые, алые, как кровь, мечут огненные искры и языки пламени. Луч любви светится в его взоре. Кажется мне, что жемчужный поток во рту его. Черна, как уголь, каждая из его бровей. На боку воина меч с золотой рукоятью. Голубо-красное копье с маленькими копьями прикреплено к алым оглоблям, что держат коричневый остов колесницы. На плечах воина алый щит с серебряной кромкой, украшенный золотыми ликами диких зверей. Прыжок лосося проделывает он и иные приемы — таков едущий в колеснице.

Перед ним вижу я возничего, стройного, с веснушками на лице. Голова его вся в волнистых, ярко-золотых и алых волосах, что сдерживает бронзовая сетка, не дающая им падать на лицо. Золотые бляхи с обеих сторон в волосах юноши. На плечах его плащ с разрезами, а в руках жезл из красного золота, которым он правит конями.

Вскоре подъехал Кухулин к тому месту, где были девушки, и приветствовал их. Подняла Эмер свое прекрасное и милое лицо, взглянула на Кухулина и сказала:

— Доброй дороги тебе! (т. е. Бог, да смягчит ее тебе, — сказала она.)

— Спасение от всякого зла вам! — ответил на это Кухулин.

— Откуда ты прибыл? — спросила девушка.

— Из Интлде Эмна, — ответил Кухулин.

— Где ночевал ты?

— Мы провели ночь, — ответил юноша, — в доме человека, который пасет стада на полях Тетры.

— Что вы там ели? — спросила Эмер.

— Нам сварили остов колесницы, — ответил он.

— Какой дорогой ты приехал? — спросила Эмер.

— Ехал я между двух лесистых холмов, — отвесил Кухулин.

— Как же вы ехали дальше? — спросила девушка.

— Не трудно ответить: от тьмы моря по тайне людей Богини, по цене двух коней Эмайн, через сад Морриган, по хребту великой свиньи, по долине великой лани, между богом и провидцем, но спинному мозгу жены Фейдельма, между кабаном и кабанихой, по берегу коней Богини, между правителем Аннона и его слугой, к Монкуилле, что у четырех углов света, по остаткам великого пира, между большим и Малым котлом, к дочерям племянника Тетры, Правителя фоморов до Садов Луга. — Что же скажешь ты про себя, о девушка? — спросил Кухулин. — Не трудно ответить, — сказала девушка, — я Темра женщин, нету меня белее, я воин, который не сдастся, невидимый страж, червяк, Который уходит в воду, камыш, вокруг которого не ходят, Немало есть воинов, что не хотят никого допускать ко мне без ведома их и Форгала. — Что же это за храбрецы, добивающиеся тебя? — спросил Кухулпн. — Не трудно ответить, — сказала Эмер, — двое но имени Луи, двое по имени Луат, Луат и Лат Гойбле, сыновья Тетры, Триат и Трескад, Бриан и Балор, Бас, сын Омна, восемь по имени Конла, Конд, сын Форгала. Любой из них силою разен сотне, а ловкостью девятерым. Не трудно описать многоискусность самого Форгала. Мужа любого сильней он, ученей друида, знанием и мудростью выше филида. Уж лучше, чем предаваться забавам, сразился бы ты с Форгалом, ибо воистину всем наделен он для славных деяний и подвигов. — Почему бы тебе не оставить меня среди этих мужей, о девушка? — спросил Кухулин. — Что за причина не сделать этого, коли и ты способен на славные подвиги? — ответила Эмер. — Воистину, о девушка, — ответил Кухулин, — и мои подвиги прославятся среди деяний других героев!

Какова ж твоя сила? — спрашивала девушка.

— Не трудно ответить, — сказал ей Кухулин, — когда я слабее всего, то сражусь с двадцатью, тридцать сдержу я лишь третью всей силы. Сорок врагов встречу я в одиночку. Сотня мужей не страшна, коль стоишь под моею защитой. В смятении и ужасе от меня покидают враги брод схваток и поле сражений. Отряды я воинства в страхе бегут, лишь завидев мой облик.

Вот славное дело для мальчика! — сказала девушка, — но все же не достиг ты силы повелителя колесницы.

— Воистину, о девушка, — сказал Кухулин, — хорошо воспитал меня мой господин Конхибар. Не как скупец, грабящий свое потомство, не между печью и квашней, между стеной и очагом, не у кладовой воспитал меня он. Среди воинов и колесничных бойцов, среди друидов, кравчих и музы кантов, филидов и мудрецов, знатных людей и владельцев земель Улада вырос я, так что стал сведущ в их мудрости и искусстве.

Кто ж обучил тебя всему тому, чем ты похваляешься? — спросила Эмер.

— Не трудно ответить, — сказал ей Кухулин, — прекрасноречивый Сенха воспитал меня так, что сделался я сильным и осторожным, проворным и ловким. Я разумен в речах, я ничего не забываю. Мудростью не уступлю я мудрецам моего народа. Я направляю речи и наставляю в суждениях всех уладов, ибо укрепился мой ум, благодаря обучению Сенхи. Взял меня к себе Блаи, владелец земель, ибо близко был его народ, дабы получил я причитающееся мне. Я призываю людей королевства Конхобара к их королю. Целую неделю говорю я с ними, и каждому воздаю по его искусству и богатству. Я решаю дела чести, и определяю выкуп.

Фергус воспитал меня так, что своею геройскою силой сильнейших могу сокрушить я. Горд я силой своей и доблестью, и могу охранять рубежи своего края от чужеземцев. Всех, кто слаб, я опора, сокрушитель всех сильных. По справедливости воздаю я обиженному, и унижаю заносчивых, ибо так воспитал меня Фергус.

У колен филида Амаргина сидел я и потому сумею прославить короля на любом празднестве да состязаться с любым в силе, храбрости, мудрости, ловкости, находчивости, могуществе и справедливости. Могу я поспорить с любым колесничным бойцом. Никому не воздаю я благодарности, кроме самого Конхобара.

Финдкоем вскормила меня, а Конал Кернах воитель возлюбленным братом моим был молочным. Катбад прекрасноликий обучал меня ради матери моей, Дехтпре, так что стал я искусен в друидическом знании и сведущ в тайной мудрости. Все улады растили меня — возницы и колесничные бойцы, короли и первейшие певцы, и стал я любимцем собраний и воинств, я равно стою за честь каждого. Воистину я свободен, и мое право па это дано мне Лугом от Зхтре Быстрой Дехтире до Сид Бруга.

— А ты, о девушка, — сказал Кухулин, — как воспитывалась в Садах Луга?

— Воспитали, меня, — ответила Эмер, — в обычаях фениев, в законном поведении, в чистоте, в королевском достоинстве и благонравии, так что славлюсь я честью и нравами среди стай коровосхожих женщин Ирландии.

— Воистину достославны эти обычаи, о девушка, — сказал Кухулин, — и раз так, то почему бы не соединиться нам? До сего дня не встречал я женщины, которой были бы но силам беседа и встреча со мной.

— Хочу спросить у тебя, — сказала Эмер, — была ли у тебя супруга?

— Воистину, нет, — ответил Кухулин.

— Не подобает мне выбирать мужа, — сказала девушка, — прежде чем не выйдет замуж моя старшая сестра, Фиал, дочь Форгала, что видишь ты подле меня. Велико ее искусство во всякой ручной работе.

— Не ее полюбил я, о девушка, — сказал Кухулин, — да и невозможно это, ибо до меня знала она уже мужчину. Слышал я, что она та самая девушка, которая была с Кайрпре Ниафером.

— Так говорили они, и вдруг взглянул Кухулин на грудь девушки, что виднелась в вырезе ее рубахи. И тогда сказал он:

- Прекрасна эта равнина.

— А девушка ответила Кухулину такими словами;— Не войти на эту равнину тому, кто не поразит сто воинов у каждого брода от Ат Скене Менд на Олбине до Банкуинг Бреа Фейдельма. — Прекрасна эта равнина, равнина вне ярмаl — снова сказал Кухулин. — Не войти на нее тому, — отвечала девушка, — кто не сумеет совершить подвига и поразить трижды девять мужей с одного удара, да так, чтобы оставить в живых по одному из каждой девятки. — Прекрасна эта равнина, равнина вне ярма! — сказал Кухулин. — Не войти на нее тому, кто не бьется на поединке с Бенн Суаном, сыном Роскмилка от Самайна до Имболка, от Имболка до Бельтана и от Бельтана снова до зимы. — Как ты сказала, так и сделаю, — молвил Кухулин. — Тогда я согласна па твое предложение, принимаю его и исполню, — сказала Эмер, — Скажи мне еще, из какого ты рода? — Я племянник мужа, что уходит к камням Росс Бодб, — ответил Кухулин. — Как же тебя зовут? — спросила Эмер.

— Я герой чумы, поражающей псов, — ответил Кухулин.

После этих учтивых слов удалился от них Кухулин, и в тот день они больше не беседовали. Когда же ехал Кухулин через Брегу, Лаэг, возничий, спросил его — Ответь мне, что значили те слова, что слышал я от тебя и девушки? — Разве не знаешь ты, — ответил Кухулин, — что приехал я свататься к ней? Оттого говорили мы так, чтобы не поняли нас другие девушки. Ведь узнай обо всем Форгал, не получили бы мы его согласия. Пустился в дорогу Кухулнн и, говоря с возницей, принялся объяснять ему все, что он называл. — Когда сказал я Интиде Эмна на ее вопрос, откуда приехал я, то это все равно, что ответить — дз Эмайн Махи. От Махи, дочери Санрпта, сына Имбарта, жены Крунху, получила она свое имя. Состязалась Маха в беге с двумя кобылами короля и, победив их, разрешилась от бремени мальчиком и девочкой. От этих близнецов и название Эмайн, а от имени Махи и говорится Эмайн на равнине Махи.

А еще повествуется о том, как произошло имя Эмайн Маха в таком рассказе. Некогда правили Ирландией три короля из уладов. Звали их Диторба, сын Димана из Успех Миде, Аэд Руад, сын Бадуйрна, сына Ар-гетмала из Тир Аэда, Кимбает, сын Финтана, сына Аргетмора из Финдабайр Маг Инис. Воспитал Кимбаета Угайне Мор, сын Экдаха Буадаха. Уговорились они, что каждый из них станет править по семь лет. Три раза по семь человек поручились за это: семь друидов, семь филпдов и семь вождей. Семь друидов, дабы связать их магическими заклятьями, семь филидов, дабы возвести на них позор и поношение, семь вождей, дабы изранить и убить их, коли не оставит один из них власть через семь лет, сохранив правду короля: урожай желудей каждый год, краски всякого цвета, ни одной смерти женщины в родах. Три раза получал власть каждый из них, то есть всего правили они шестьдесят три года. Первым из всех умер Аэд Руад — он утонул в Эсс Руад, и тело его перенесли в сид. Отсюда и название Сид Аэда и Эсс Руад. Не осталось У него иного потомства, кроме дочери по имени Маха Рыжеволосая. Когда настало время, попросила она власть для себя. Но сказали Кимбает и Диторба, что не годится отдавать королевскую власть женщине. И тогда Случилось между ними сражение, н досталась в нем победа Махе. Семь лет после того правила она страной. Между тем, умер Диторба в Коранд. Было у него пять славных сыновей: Брас, Боэт, Бедах, Уалах, Еюрхас, что потребовали себе власти. И ответила им Маха, что не отдаст власти, ибо не по поручительству добыла ее, яо на поле битвы. Сразились тогда сыновья Дпторба с Махой, и победила Маха, истребив многих. Сыновей же Диторба отослала она в пустынные места Конпахта. Лотом взяла Маха в мужья Кимбаета, дабы стать предводительницей ею войска. После того, как соединились Кимбает и Маха, отправилась она в Коннахт проведать сыновей Диторба. Прикинулась Маха прокаженной, покрыв лицо месивом из ржи и торфа. Увидела она сыновей Диторба у Байрен Коннахт, когда я; ар или они кабана на огне. Принялись братья расспрашивать женщину, а она отвечала им. Потом дали они ей поесть у огня. И сказал один из сыновей:

— Воистину прекрасны глаза этой старухи. Соединимся с ней!

Отвела его Маха в лес и, одолев силой, оставила там. Затем воротилась она к огню.

— Где муж, что ушел с тобой? — спросили братья.

— Стыдно ему возвращаться к вам после того, как сблизился он с прокаженной, — ответила им Маха.

— Нет здесь стыда, — сказали тогда братья, — ибо все мы сделаем также.

Потом каждый из них отвел со в лес. Силою всех одолела она и, связав одним ремнем, отвела к уладам. И сказали улады, что должно убить их.

— Нет, — отвечала им Маха, — ибо это будет против правды короля. Лучше сделаем их невольниками, и пусть построят они вокруг меня крепость, которая станет навеки столицей уладов.

И тогда очертила Маха границы крепости пряжкой, что была приколота у нее у шеи. Отсюда и пошло название Эмайи, иначе „пряжка шеи или пряжка вокруг шеи Махи“. Отсюда и Эмайн Маха.

Так ехал Кухулин своей дорогой, и к ночи прибыл в Эмайн. Между тем, дочери владельцев земель, что были вместе с Эмер, рассказали своим отцам о юноше, который приезжал на прекрасной колеснице и о разговоре, что случился у него с Эмор. Сказали они, что не поняли из него ни слона, и что уехал затем юноша прямо па север по Маг Брег. И обо всем, что услышали, рассказали те владельцы земель самому Форгалу.

— Воистину, — молвил Форгал, — это оборотень из Эмайн Махи приезжал поговорить с Эмер, и девушка полюбила его. Вот о чем говорил каждый из них. Но ие будет им от того пользы, ибо я помешаю им.

После этого отправился Форгал в Эмайн Маху, переодевшись в чужеземное платье. Прикинулся он посланцем короля галлов, что пришел к Конхобару поговорить о золоте, ценных вещах и самых лучших напитках. И было их трое мужей. С великими почестями приветствовали их в Эмайп. Когда те па третий день отослал Форгал своих людей и остался один, принялись улады восхвалять перед ним Кухулина, Копала и других колесничных бойцов из уладов. И говорил Форгал, что поистине все это правда и велики подвиги, о которых он слышал. ИI все же, — говорил он, — если бы Кухулии отправился в Шотландию к Дом-налу Милдемалу, то от того возвеличилось бы его боевое искусство, а если бы довелось ему побывать у Скатах, дабы обучиться боевым приемам, то превзошел бы он великих бойцов всей Европы.

И оттого предлагал это Форгал Кухулину, чтобы тот не вернулся назад. Ибо думал Форгал, что если случится Кухулипу сошись с его дочерью, то грозит ему гибель от буйства и дикого нрава воина, что прославился этим. Согласился Кухулин отправиться в путь, а Форгал обязался доставить ему припасов, если выступит Кухулин в назначенное время. Потом воротился Форгал к себе, отрядил воина, дабы узнал он, исполнено ли дело, о котором договорились. Кухулин же отправился в путь с Лоэгайре Буадахом и Конхобаром, хотя иные считают, что был с ними еще Конал Кернах. Выбрал Кухулин дорогу через Брегу, чтобы повидаться с девушкой. Рассказал он ей о своем путешествии на корабле, а девушка поведала ему о том, что сам Форгал побывал в Эмайн и предложил Кухулину выучиться боевым приемам, чтобы вовек не встретиться ему с Эмер. И наказала ему девушка быть настороже, дабы не погиб он, какой бы путь ни избрал. Поклялся тогда каждый из них хранить верность другому, если только смерть не заставит кого-то покинуть другою. Повелел каждый из них другому хранить их дружбу, и отправился Кухулин в Шотландию.

Когда же пришли они к Домпалу, научил он их как раздувать мехи через четырехугольный камень. До того им приходилось стараться, что пятки их начинали чернеть или синеть. Потом научил он воинов взбираться но воткнутому копью до самого наконечника и стоять на нем. Между тем, полюбила Кухулина дочь Домпала. Имя ее было Дорнола. Воистину ужасен был ее облик. Огромны были ее колени, пятки были вывернуты вперед, а носки назад. Громадные серо-черные глаза были У нее на лице. Непомерен был лоб девушки, а само лицо, чернее чаши смолы. Грубые ярко-рыжие волосы были уложены в косы вокруг ее головы. Отказался Кухулин разделить се ложе, и тогда поклялась девушка отомстить ему за это. Сказал Домнал Кухулину, что не закончено будет его обучение, если не побывает он на севере у Скатах. И отправились тогда в путь все четверо: Кухулнн, Конхобар, правитель Эмайн, Конал Кернах и Лоэгайре Буадах. И тут вдруг словно встала у них перед разами Эмайн Маха. Не смогли снести этого Конхобар, Конал ы Лоэгайре. Дочь Домнала иаслала на них это видение, дабы разлучить Кухулина с его товарищами и сгубить его. Другие считают, что наслал это видение сам Форгал, дабы все они воротились назад, и не исполнил Кухулин того, что обещал ему в Эмайн. Позором тогда покрыл бы себя Кухулин. А если псе же отправился бы он дальше, дабы выучиться искусным боевым приемам, то вернее нашел бы свою погибель в одиночку. Ушел тогда от них Кухулин но своей собственной воле и отправился в путь по незнакомой дороге, ибо воистину велика была над ним власть девушки. Между тем, охватила его печаль, что расстался он со своими товарищами. Так шел Кухулин через Шотландию измученный и грустный от того, что покинули его товарищи, и не ведал, куда идти, чтобы разыскать Скатах. Но когда расставался он со своими друзьями, пообещал, что не вернется в Эмайн, пока не найдет Скатах или свою погибель. „Так шел он дальше, и овладели Кухулином растерянность и неведение. Вдруг увидел Кухулин, что приближается к нему огромный ужасающий зверь, похожий на льва. Зверь следил за юношей, но не наносил ему раны. ИI куда бы ни шел Кухулин, зверь направлялся за ним н подставлял ему бок. Прыгнул тогда Кухулин прямо на загривок зверя. Не направлял его Кухулин. но позволял идти, куда тот пожелает. Четыре дня шли они так, пока не добрались до обитаемых земель, где увидел Кухулин забавляющихся юношей. Очень удивились они, что дикий зверь находится в услужении человека. Тогда сошел Кухулин на землю, распрощался со зверем, н тот удалился. Кухулин же направился вперед и вскоре приблизился к большому дому, стоящему на просторной равнине. Вышла из того дома прекрасная на вид девушка и обратилась к Кухулину, дабы приветствовать его.

— Добро пожаловать, о Кухулин! — сказала она. Тогда спросил се Кухулин, откуда знает она его имя. — Были мы оба с тобой, — ответила девушка, — любимыми воспитанниками из числа тех, что обучались сладкозвучному пению у Ульбекана Сакса. Потом принесла она Кухулину еды и питья, и он, отведав всего этого, отправился дальше. По пути встретил он славного воина, который первым приветствовал Кухулина. Заговорили они между собой, и спросил Кухулин, не знает ли чего воин о крепости Скатах. Предостерег его юноша от дороги через Маг Добайл, что лежала перед ним. И такова была та равнина, что половина ее не отпускала человека — приставали к ней его ноги. Вторая же половина поднимала человека, так что мог он идти лишь но верхушкам травы. Дал Кухулину воин колесо и сказал, чтобы шел он за ним по первой половине. Потом дал он Кухулину яблоко и велел следовать за ним, покуда не перейдет он второй половины. Так должен был Кухулин миновать эту равнину.

И еще сказал юный воин, что дальше встретит Кухулин огромную долину, через которую ведет узкая тропа, полная чудовищных зверей. которых наслал Форгал, дабы погубить его. Идет дальше путь к дому Скатах через гору ужасающей высоты. Потом распрощались друг с другом Кухулин и юноша, имя которого было Эоху Бархе.

Прошел Кухулин но указанному пути через Маг Добайл и черед Глен Гайбтех так, как научил его юноша. И наконец привела его дорога к лагерю, где жили воспитанники Скатах. Спросил у них Кухулин, где разыскать ее саму. — На том вот острове, — ответили ему. — Какая дорога ведет туда? — спросил Кухулин. — Через Мост Лезвия, — ответили они, — и одолеет его лишь тот, кто способен па славные подвиги. Ибо вот каков он: по концам низок, а в середине высок. Стоит лишь ступить на один его конец, как другой поднимается и отбрасывает назад. Трижды пытался Кухулин вступить на мост и перейти его, но воистину никак не мог этого сделать. Тогда исказился Кухулин, подошел к мосту и, совершив прыжок лосося, вскочил прямо на его середину. Не успел еще конец моста приподняться, как Кухулин уже оказался на том берегу. Подошел Кухулин к крепости и древком своего копья ударил в дверь так, что пробил се насквозь. Сказали об этом Скатах. — Воистину, — сказала Скатах, — лишь достославный воин мог совершить это. Послала она свою дочь навстречу пришельцу. Вышла тогда к Кухулину Уатах, дочь Скатах. Увидела она его, но ничего не сказала, ибо велика была красота того, кто стоял перед ней. Вернулась она туда, где была ее мать и принялась восхвалять воина, которого видела. — Вижу я, что приглянулся тебе этот человек, — сказала мать. — Воистину, это так и есть, — сказала Уатах. — Этой ночью он будет рядом со мною в мoeй постели.

— Не возражаю, — ответила Скатах, — если таково твое желание.

Потом принесла Уатах Кухулину воды и пищи н принялись прислуживать ему со вся-Koii любезностью. Вдруг ударил ее Кухулин и сломал Уатах палец. Закричала Уатах, и сбежались тут все обитатели дома, чтобы защитить ее. Выступил вперед воин из слуг Скатах по имени Кoxap Крунбне. Задумал он проучить Кухулина, по не ожидал встретить столь искусного в сражении воина, и пал от его руки. Отрубил ему Кухулин голову. Оттого опечалилась Скатах, но сказал ей Кухулин, что на положенный срок возьмет па себя все обязательства и работу, что исполнял убитый им воин. На третий день дала девушка совет Кухулину и сказала, что если пришел он обучиться воинскому искусству, то пусть отправится туда, где Скатах обучает своих двух сыновей — Куара и Кета. Велела она Кухулину геройским прыжком лосося перенестись в тисовую рощу и, приставив меч к телу Скатах между двух грудей, потребовать исполнения трех дел: обучения боевому искусству без всякой утайки, разрешения мне соединиться с тобою за должный выкуп и предсказания всего, что случится с тобой, ибо она провидица.

Отправился тогда Кухулин туда, где была Скагах. Вынул он свой меч, приставил его острие к груди Скатах там, где было сердце и молвил:

— Смерть тебе!

— Три зрачка, за то, что сохранишь мне жизнь, — сказала Скатах.

— Принимаю, — ответил Кухулин.

Обязал он ее выполнить то, что сказала. Так жил Кухулин с Уатах и обучался военным приемам у Скатах.

Между тем жил в Мунстере великий муж и славный король по имени Луганд, сын Нойса, сына Аламака, что был молочным братом Кухулина. Как-то раз взял он с собой двенадцать мужей и отправился посвататься к двенадцати девушкам из рода сыновей Роса. Но у каждой из них уже был суженый. Когда узнал об этом Форгал, то направился в Тару и сказал Лугайду, что есть в его доме девушка, лучше которой не сыскать во всей Ирландии по красоте, благонравию и искусности во всякой работе. Ответил Лугаид, что по душе ему то, что он услышал. Тогда просватал Форгал свою дочь за Лугайда, а двенадцать дочерей владельцев земель на равнине Бреги за тех двенадцать мужей, что пришли с ним.

Поехал король в крепость Форгала на свадьбу. Когда же привели к Лугайду Эмер и досадили рядом с ним, закрыла она свои щеки руками.

— Честью своей и жизнью клянусь, — сказала Эмер, — что полюбила я Кухулина, и если кто-то еще посягнет на меня, то опозорит и обесчестит!

Не пожелал тогда Лугайд праздновать свадьбу с девушкой из страха перед Кухулином и воротился к себе домой.

В те времена случилась распря между Скатах и чужими племенами, что были под властью королевы но имени Айфе. С обеих сторон приготовились к бою войска, но Кухулина Скатах оставила дома и дала ему сонный напиток, дабы не вступал он в сражение, и не случилось бы с ним беды. Между тем быстро, так что не прошло и часа, пробудился Кухулин ото сна, ибо силы напитка, которой любому хватило бы на двадцать четыре часа, и на час было юноше мало.

Выступил Кухулин на бой вместе с двумя сыновьями Скатах против Куара, Кета и Круфне — трех воинов Айфе. Сразился с ними Кухулин, и все трое пали от его руки. На следующий день вновь началось сражение, и войска сошлись, наконец, лицом к лицу. Вышли тогда вперед три сына Эсс Энхине — Кире, Вире и Банлкне, что сражались на стороне Айфе, и вызвали на бой двух сыновей Скатах. На путь подвигов вступили они. Не ведала Скатах, чем кончится эта схватка, и оттого испустила стон. Не видела она третьего воина подле своих сыновей, что стояли против трех врагов, и одолел ее страх перед Айфе, ибо не было в целом мире воительницы страшнее ее. Тогда выступил Кухулин на подмогу двум ее сыновьям, вступил па трону и, встретив всех троих, поразил их разом.

Тогда Айфе вызвала на бой Скатах. Выступил Кухулин навстречу Айфе, по перед боем пожелал узнать, что для Айфе дороже всего на снеге. И отметила ему Скатах:

— Больше всего любит ока своих двух конек, колесницу и возничего.

Тогда сошлись на боевой тропе Кухулин и Айфе, и начался между ними поединок. Разлетелось от ударов Айфе оружие Кухулина, и меч обломился у рукояти. Вскричал тут Кухулин:

— Горе! Возничий Лифе опрокинул коней и колесницу в долине, и псе они погибли!

Услышан это, обернулась Айфе, и тогда набросился на нее Кухулин, обхватил ее тело под грудями и, взвалив на себя, словно мешок, отнес к своему войску. Там опустил он ее на землю н занес над нею свой меч. И сказала тут Айфе:

— Жизнь за жизнь!

— Исполни за то три моих желания, — отвечал ей Кухулин.

— То, что ты пожелаешь, будет исполнено, — сказала Айфе.

— Вот каковы мои три желания, — молвил Кухулин, — поручись перед Скатах, что никогда больше не будешь ты с ней воевать, стань в эту же ночь моею перед входом и твою собственную крепость и, наконец, принеси мне сына.

— Обещаю тебе это, — сказала Айфе.

Так все и произошло. Отправился в эту ночь Кухулин к Айфе и был с нею близок. И сказала ему Айфе, что она зачала и понесла сына.

— Через семь лет отправлю я его в Ирландию, — молвила Айфе, — а ты придумай для него имя.

Оставил Кухулин золотое кольцо для своего сына и наказал Айфе, чтобы пришел сын отыскать его, когда это кольцо будет ему впору. Имя же его будет Конлуи. И просил Кухулин передать сыну, чтобы тот никому не называл своего имени, никому не уступал дорогу и никогда не отказывался от поединка.

Потом оставил ее Кухулин и пустился в обратный путь. По дороге повстречалась ему старуха, слепая на левый глаз. Сказала она Кухулину, чтобы не стоял тот у нее на дороге. Ответил Кухулин, что некуда ему отойти, кроме как на скалу, что была высоко над морем. И все же он уступил ей дорогу, хоть и пришлось ему упираться в землю лишь пальцами, Проходя мимо, ударила его старуха по пальцам, чтобы сбросить вниз. Тогда совершил Кухулин геройский прыжок лосося и срубил старухе голову. И была эта старуха матерью трех героев, что пали от руки Кухулина — сама Эсс Энхине, явившаяся отомстить воину. Потом воротилось все войско вместе со Скатах в ее края, взяв от Айфе заложников, и там залечил Кухулин свои раны.

Потом обучился Кухулин у Скатах всем искусным боевым приемам, что знала она сама: приему с яблоком, громовому приему, приему с мечом, приему падения…

Потом явились к Кухулнну посланцы с родины, чтобы звать его домой, и он стал готовиться в путь. Тогда предсказала Скатах все, что случится с ним и жизни, спев песнь провидицы и молвив такие слова:

Приветствую тебя, изнуренного после победы, Воинственного, с сердцем холодным, Иди же туда, где найдешь ты покой, Да наступит он скорее, Да будет скорым его приход, Один стоишь ты, о воин, Ждет тебя великая опасность, Один против грозного войска, Сразишь ты воинов из Круахана, Защитишь ты героев, Порубленные будут лежать, Ударами твоего меча, Обагренного кровью твоей, о Сетанта, Кровавой битвы далекий шум, Кости, расколотые копьем, Согнанные стада, Палицы грозной тяжкий конец, Тела человечьи — знамение битвы, Скот, уведенный из Бреги, Страна твоя в рабстве, Пятью слезами омытые дни, Скот, но дорогам бродящий, Один против целого войска, Тяжкий труд, тяжкий стоп, тяжкое горе, Красный от собственной крови, На многих падет раздробленный щит, На оружие и женщин с красными глазами, Поле сражения становится алым, Порубленной плотью питаются вороны, Вороны обшаривают изрытую землю, Дикий ястреб появится, Стада, истребленные в гневе, Поиска, влекущие людей, Потоком текущая кровь, Кухулина израненное тело, Тяжкие раны снести предстоит, Немало врагов поразить, Красным разящим копьем, Там, где идешь ты — горе и стоны, Грозноразящий по Равнине Муиртемне, Забавляясь кровавой игрой, Искусный воитель приходит, В гиене против встающей полны, Свершающий геройские деяния, Яростный клич, жестокое сердце, Придет он и поразит женщин, Сойдется с Медб и Айлилем, Ждет его ложе страданий, Грудь его злобой полна, Услышь, как ревет Белорогий, Вызывая Бурого из Куальнге, Когда явится он и устремится С невиданной яростью через лес, Восстань с кровавым острием, Искусный в беге и единоборстве, Оставь слабость, Восстань еще раз и оружие возьми, Ты, что искусен в сражении, Гордый и безжалостный защитник, Земли уладов и их жен, Восстань во всей своей силе, С геройским разящим щитом, С крепким крученым копьем, С красным от крови мечом, Весь в потоках крови, Имя твое узнают все в Альбе, Зимней ночью оплачут тебя, Айфе и Уатах оплачут, Прекрасное светлое тело, Вытянутое во сне, Три года да тридцать лет, Сражаться тебе с врагами, На тридцать лет сохранишь ты Силу и доблесть свою, Не прибавлю тебе и года, О жизни твоей ничего не скажу, Полной побед и любви, Пусть и короткой, Приветствую тебя.

Потом отправился Кухулин на корабле в Ирландию. И на том же корабле плыли с ним Лугайд и Луан — два сына Лойха, Фер Бает и Ларине, Фер Диад, Друст, сын Серба. Прибыли они в дом Руада, короля островов, в самую ночь под Самайн. Случилось там быть и Коналу Кернаху с Лоэгайре Буадахом, которые собирали дань. В те времена Острова Чужеземцев платили дань уладам.

Услышал как-то Кухулин плач и стоны в королевской крепости.

— Что эту там за крики? — спросил он.

— То дочь Руада отдают в дань фоморам, — ответили ему.

Вот отчего раздавался в крепости тот крик.

— Где сейчас девушка? — спросил Кухулин.

— Там, на берегу, — ответили ему.

Отправился туда Кухулин и нашел девушку берега. Стал он расспрашивать ее, и девушка ему все рассказала.

— Откуда придут эти люди? — спросил Кухулин.

— Вон с того дальнего острова, — ответила девушка, — и уж лучше тебе уйти, чтобы они тебя не заметили.

По вместо этого отправился Кухулин им навстречу и сразил троих из фоморов, сражаясь в одиночку. Между тем, один из них успел ранить его в запястье. Оторвала девушка кусок от своего платья, дабы перевязать Кухулину рану. Затем удалился Кухулин, так и не назвавшись девушке.

Вернулась девушка в крепость и рассказала отцу все как было. Вскоре после того пришел в крепость Кухулин как простой чужестранец. Приветствовали его тогда Конал и Лоэгайре. Многие из тех, что были в крепости, говорили, что это они убили фоморов, но никого из них не признавала девушка. Тогда приказал король стопить баню, и всем мыться там по очереди. В свой черед пошел туда Кухулин, и девушка узнала его.

— Отдам я тебе свою дочь в жены, — сказал король, — вместе с хорошим приданым.

— Не будет этого, — ответил Кухулин, — но пусть через год придет она в Ирландию и там взыщет меня.

Потом отправился Кухулин в Эмайи и рассказал там обо всем. Отдохнув, пустился он о путь к крепости Форгала, чтобы повидать Эмер. Целый год провел он около крепости, но никак не мог проникнуть в НРГ, ибо поистине многочисленна была ее стража. Так подошел конец года.

— Па сегодня, о Лаэг, — сказал тогда Кухулин, — назначена моя встреча с дочерью Руада, но не знаю я, где искать ее, ибо не подумали мы об этом. Отправимся же к берегу!

Когда подъехали они к берегу у Лоха Куан, то увидели над морем двух птиц. Вложил тогда Кухулин камень в свою пращу и сбил одну птицу. Опустились птицы на берег, и когда приблизились к ним воины, то увидели перед собой двух прекраснейших в мире женщин. Были то Дерборга, дочь Руада, и ее служанка.

— Недоброе дело свершил ты, о Кухулин! — сказала девушка, — ибо пришли мы повидаться с тобой, а ты напал на нас.

Тогда высосал Кухулин попавший в девушку камень вместе со сгустком крови.

— Не могу я теперь взять тебя в жены, — сказал Кухулин, — ибо выпил твоей крови. Отдам я тебя за моего молочного брата, что рядом со мной здесь, за Лугайда Реондорга. Так они и сделали.

Так провел Кухулин целый год у крепости Форгала и все не мог повидаться с Эмер. Тогда снова решил Кухулин отправиться к крепости Фопуала, и на этот раз снарядили ему косящую колесницу. Совершил Кухулнн прыжок лосося и через три стены перескочил в крепость. Три удара быстро обрушил он там на трижды девять воинов, да так, что с каждого удара поразил но восемь воинов, а но одному из каждой девятки оставил в живых. Были то Скибар, Ибур и Кат, три брата Эмер. Сам Форгал, спасаясь от Кухулина, перепрыгнул через вал наружу и упал там бездыханным. Схватил Кухулин тогда Эмер и ее молочную сестру, да еще немало золотых и серебряных украшений и вместе с девушками перепрыгнул обратно за стену. Со всех сторон раздавались тогда крики, а Скенменд бросилась на них. Сразил ее Кухулин у брода, что зовется с той норы Брод Скенменд. После чего подошли они к Глонаду, где расправился Кухулин с сотней воинов.

— Великое дело совершил ты, убив сотню крепких бойцов, — сказала тогда Эмер.

— Пусть отныне навеки будет называться это место Глонад, — сказал ей Кухулин.

Вскоре добрался Кухулин до места, что называлось прежде Ре Бан, а ныне зовется Круфоть. Могучие удары обрушил он там на врагов, так что во все стороны лились потоки крови.

— Воистину сделал ты холм из окровавленной земли, о Кухулин! — сказала ему Эмер. С той поры стало зваться то место Круфоть — Кровавый Холм.

Вскоре настигли их воины у Ат Имфуат на реке Боапп. Тогда сошла Эмер с колесницы, а Кухулин погнался за врагами, так что комья земли летели из-под копыт лошадей на север через брод. Потом он снова устремился за ними, и комья от копыт полетели через брод на юг. Потому и называется теперь этот брод Ат Имфуат — Брод Двоякпч Комьев.

И случилось потом так, что убивал Кухулин по сотне мужей у каждого брода от Ат Скенменд на Олбине до реки Боанн у Брег и совершил тогда все, что пообещал девушке.

Невредимым добрался Кухулин под вечер до Эмайн. Эмер ввели в попои к Копхобару и всем знатным и доблестным уладам, которые приветствовали ее. Был среди них тогда хитроумный муж по имени Брикриу Немтенга, сын Гарбада, который сказал:

— Нелегкой выдастся эта ночь для Кухулина, ибо должна провести ее девушка с Конхобаром — ему первому по праву принадлежат все девушки Улада.

Не мог снести этих слов Кухулин и разгневался так, что лопнули под ним подушки, и перья из них устлали все кругом. Потом вышел он из дома наружу.

— Воистину, нелегко решить это дело, — сказал Катбад, — ибо гейс запрещает королю поступить иначе, а Кухулин погубит всякого, кто посягнет на его жену.

— Позовите Кухулина назад, — сказал тут Конхобар, — и мы умерим его ярость. Воротился Кухулнн обратно.

— Отправляйся и приведи сюда всех животных, что найдешь ты у Слиаб Фуаит, — сказал Кухулину Конхобар.

Пошел туда Кухулин и собрал всех свиней да кабанов, всех птиц, которых только мог разыскать а разом привел в Эмайн. Оттого умерилась его ярость.

Тогда принялись решать улады, как поступить им. И вот на чем согласились они: Эмер должна провести первую ночь с Конхобаром, но дабы защитить честь Кухулина, будут с ними вместе Фергус и Катбад. Так и было сделано, и на другой день Конхобар дал Эмер приданое, а Кухулину выкуп за его честь. С той поры были всегда вместе Кухулин в Эмер, и не расставались до самой смерти.“»

Видение Энгуса

«Энгус спал однажды ночью и вдруг увидел девушку у изголовья своей кровати. Не было красивей ее во всей Ирландии. Энгус схватил ее за руки, чтобы втащить в свою постель, но кто-то вырвал ее, да так быстро, что он и разглядеть ничего не успел. Без сна лежал Энгус до самого утра, и не легко было у него на душе. Охватила его болезнь из-за девушки, которую видел он и с которой так и не смог поговорить, И есть он перестал.

Но вот как-то ночью опять явилась ему эта девушка, в руках у нее была арфа. Девушка пела для него и играла. Так лежал он до самого утра, а утром не мог он есть.

Целый год приходила к нему эта девушка, и вызвала его любовь. Никому не признался ни в чем Энгус, был он болен, и никто не мог понять, что с ним.

И вот собрались лекари со всей Ирландии, и никто па них не мог понять, что с ним. Послали тогда за Фергне, лекарем из Копна. Пришел он и сразу понял, чем болен Энгус, понял, что болезнь его заключена в его мыслях. Сказал Фергне:

Не надо долго смотреть, чтобы понять, что причина твоей болезни в любви, которая охватила тебя.

— Да, вот причина моего страдания, — скаэал Энгус. — Я полюбил эту девушку всем сердцем. Разве кто-нибудь отважится рассказать другому о такой любви? Правду ты сказал, явилась ко мне девушка, прекраснее которой нет во всей Ирландия. В руках у нее была арфа, по ночам она пела и играла для меня.

Не было этого на самом деле, — сказал Фергне. — Это любовь твоя овладела тобой. Надо послать за Боанн, твоей матерью, пусть придет она и поговорит с тобой.

Послали за Боанн. Она пришла.

— Я лечил этого человека, — сказал Фергне. — Пояс типе, странная у него болезнь.

И он рассказал все Боанн.

— Надо, чтобы ты, его мать, ухаживала за ним, — сказал Фергне. — Странная у него болезнь, надо обыскать всю Ирландию, чтобы найти девушку, которую видел твой сын.

Целый год искали ее, но не смогли найти ничего похожего. Снова послали за Фергне.

— Мы ничем не смогли помочь ему, — сказала Боанн.

— Надо, чтобы пришел Дагда и поговорил со своим сыном, — сказал Фергне

Пошли к Дагде и привели его.

— Зачем позвали меня? — спросил он.

— Надо, чтобы ты поговорил с твоим сыном, — ответила Боанн. — Ты лучше сможешь помочь ему. Смерть грозит ему, так тяжело он болен. Охватила его внезапная любовь, и никто ему не может помочь.

— Зачем мне говорить с ним, — сказал Дагда, — ведь не меньше моей твоя мудрость.

— Думаю, что раз ты сам, король сидов Ирландии, не можешь помочь ему, надо пойти к Бодбу, королю сидов Мунстера, его мудрость известна во всей Ирландии.

Пошли они к Бодбу, и он их сердечно приветствовал.

— Привет вам, — сказал Бодб, — слуги Дагды. Зачем вы пришли ко мне? Есть ли у вас какое-нибудь поручение?

— Есть, Бодб, — сказали они. — Энгус, сын Дагды вот уже два года охвачен странной болезнью. Является во сне ему девушка. И никто не знает, где живет она и как ее имя. Велит тебе Дагда обыскать всю Ирландию и найти девушку, подобную той, которую видел Энгус.

— Не простое это дело, — сказал Бодб. — Приходите ко мне через год, чтобы я мог все исполнить точно.

Через год пришли они к дому Бодба в Сид Фемен.

— Я обыскал всю Ирландию, — сказал Бодб, — и нашел эту девушку у озера Лох Бел Драгон.

Пошли они к Дагде, он сердечно приветствовал их.

— Есть ли у вас новости? — спросил Дагда.

— У нас. есть хорошие новости: нашлась, девушка, именно такая, как ты описывал. Вот что велят Бодб: пусть приедет к нему Энгус, чтобы увидеть, та ли эта девушка.

Энгус сел в колесницу и приехал в Снд Фемен. Большой королевский пир устроили для него, все его сердечно приветствовали. Пробыли они там три дня и три ночи.

— Теперь иди, — сказал Бодб, — и посмотри на девушку. А то не могу я пока точно сказать, что это она.

И пошли они к озеру. Увидели они трижды по пятьдесят девушек, и та девушка была среди них. Другие девушки и до плеча ей не доходили. Серебряная цепь была между каждыми двумя девушками. На шее у каждой было серебряное, ожерелье и цепь. из чистого золота.

— Узнаешь ли ты девушку? — спросил Бодб.

— Конечно, я узнаю ее, — ответил Энгус.

— Нет в этом твоей величайшей власти, — сказал Бодб.

— Нет, — сказал Энгус, — . не властен я над собой, когда вижу ее. Кто эта девушка?

— Это мне известно, — . сказал Бодб, — Это Каэр Иб Ормат, дочь Этала Анбуала из Сида Ушан в Кониахте.

Потом Энгус и его люди вернулись к себе домой в Бруг сына Ока. Пошел с ними и Бодб, чтобы навестить Дагду и Боанн. Рассказал он им, как нашли эту девушку, как узнали ее имя, имя ее отца и имя отца ее отца.

— Мало нам от этого пользы, — сказал Дагда.

— Лучше всего для тебя, Дагда, — сказал Бодб, — поехать к Айлилю и Меди. Ведь в их землях живет эта девушка.

Дагда пустился в путь и приехал в Коннахт. Трижды по двадцать колесниц было с ним. Король и королева сердечно приветствовали его. Целых семь дней продолжался королевский пир, много были выпито пива.

— Зачем вы к нам приехали? — спросил король.

— Есть в твоих землях одна девушка, которую полюбил мой сын, — ответил Дагда. — Из-за этого заболел он. Я приехал, чтобы просить ее для моего сына.

— Кто она? — спросил Айлцль.

— Дочь Этала Анбуала.

— Нет у нас такой власти, чтобы отдать ее ему, — сказали Айлиль и Медб.

— Лучше всего, — сказал Дагда, — позвать сюда его самого.

Пошел к нему слуга Айлиля и сказал:

— Велят Айлиль и Медб, чтобы ты пришел к ним. Они хотят поговорить с тобой.

— Не пойду я к ним, — сказал он. — Не хочу я отдавать мою дочь сыну Дагды.

Передали все это Айлилю. Что не хочет он идти, что уже знает, эачем его зовут.

— Раз так, — сказал Айлиль, — я сам пойду е нему, и мои воины пойдут вместе со мной.

И пошли с ним его люди, да еще люди Дагды: все пошли туда. И разрушили они весь Сид. Принесли они королю тому трижды по двадцать голов, и был он и большой треноге. Тогда сказал Айлнль Этапу Анбуалу:

— Отдай твою дочь сыну Дагды.

— Не могу, — сказал он. — Есть над ней власть большая, чем моя.

— Что за власть? — спросил Айлиль.

— Нетрудно сказать. Целый год каждый день принимает она птичий облик, а другой год — облик человека.

— ИI отчего же это так? — спросил Айлиль.

— Не властен я над этим, — сказал ее отец.

— Головой своей ответишь, — сказал Айлиль, — если не научишь нас, что делать.

— Недолго ей осталось быть со мной, — сказал он. — Предлагаете вы ей мудрую вещь. В следующее лето будет она в облике птицы на озере Лох Бел Драгон, и прекрасные птицы будут с ней, трижды по пятьдесят белых лебедей будут окружать ее. И буду я пировать с ними.

— Знаю я теперь, — сказал Дагда, — откуда эти птицы.

Заключили тогда Айлиль, Этал и Дагда дружеский союз, и отпустили Этала на свободу. Укрылся у него Дагда.

Дагда вернулся домой и все рассказал сыну.

— Поезжай летом к озеру Лох Бел Драгон и позови ее с собой.

Сын Ока пришел к озеру и увидел трижды по пятьдесят белых птиц. Были на них серебряные цепи и у каждой па голове — золотой обруч. А Энгус стоял на берегу в облике человека. Позвал он девушку:

— Подойди, поговори со мной, Каэр.

— Кто зовет меня? — спросила Каэр.

— Энгус зовет тебя. Подойди и позволь мне быть в воде рядом с тобой.

— Я подойду, — сказала она.

И она подошла к нему. Он схватил со двумя руками. Превратился он тоже в белого лебедя, заснули они и трижды оплыли вокруг озера. Не было и не будет в этом ущерба для его чести. Потом в виде белых птиц прилетели они в Бруг сына Ока и так запели, что все люди заснули и три дня н три ночи продолжался их сон.

И девушка навсегда осталась с ним.

Так началась дружба между сыном Ока в Айлнлем и Медб, и поэтому, когда случилось похищение быка из Куальнге, пришел к ним Энгус и привел трижды по сто человек.

Вот рассказ о чудесном видении Энгуса, сына Дагды, и о Похищении Быка из Куальнге.»

Похищение коров Дартады

«Был Эоху Бек, сын Kapпpe, короля Клиу, в Дуне Куилне. Было у него на воспитании сорок сыновей королей Мунстера. Было у него сорок молочных коров для их пропитания. Раз пришли к нему послы от Айлиля и Медб, чтобы позвать его на переговоры с ними.

— Приду я к ним в день Самайна, — сказал Эоху.

И тогда послы ушли.

Однажды ночью спал Эоху и вдруг увидел он нечто: приближались к нему женщина и молодой воин.

— Привет вам! — сказал Эоху.

— Откуда ты знаешь нас? — сказала женщина.

— Кажется мне, что где-то близко я вас видел.

— А я думаю, что были мы близко друг от друга, да друг друга не видели.

— Где же это было? — сказал он.

— В Сиде Куилне, — сказала она.

— Зачем вы пришли сюда? — сказал Эоху, — что за совет ты хочешь мне дать?

— Хочу я предложить тебе то, что увеличит почет твой и славу, когда будешь ты проезжать по этой стране и через другие страны. Отряд воинов на прекрасных лошадях будет сопровождать тебя.

— Сколько их будет? — сказал Эоху.

— Прибудут к тебе от меня завтра, — .сказала она, — пятьдесят всадников на вороных конях с уздечками из золота и серебра, будут они вооружены оружием из сида. Пусть и воспитанники твои поедут с тобой, хочу я помочь тебе, чтобы был ты силен под охраной наших земель и наших людей.

И тут эта женщина исчезла. Рано утром встал он и вдруг увидел нечто: пятьдесят вороных коней, богато украшенных, с уздечками из золота и серебра стояли у входа, были у всадников в руках золотые булавы, было там пятьдесят слуг с позолоченными украшениями, было там пятьдесят белых лошадей с красными ушами и длинными хвостами, красными были хвосты их и гривы, а подковы их были выкованы из бронзы, были у всадников в руках бодила из светлой бронзы с золотыми рукоятками, чтобы держать их в руке.

Проснулся утром король и стал собираться в путь. Поехали они все в Круахан Ай. Приветствовали их Айлиль и Медб, и был почет и внимание их людям. Большим был этот его отряд, был он великолепным, гордым, сильным.

— Зачем вы меня позвали? — спросил Эоху Айлиля.

— Хотел бы я знать, можно ли ждать от тебя дара, — сказал Айлиль. — Нужна мне теперь помощь людей Ирландии, чтобы отправиться за Быком в Куальнге.

— Что тебе от меня нужно? — сказал Эоху.

— Дай мне твоих молочных коров, — сказал Айлиль.

— Нет у меня лишних коров, — сказал Эоху, — ведь на воспитании у меня сорок сыновей королей Мунстера, нужны мне эти сорок коров для их питания, и еще семь раз по двадцать коров принадлежат лично мне.

— Дай мне, — сказал Айлиль, — по одной корове от каждого двора, которые есть в твоих владениях. Если же нужна тут сила, то могу я помочь тебе.

— Лучше пусть твои люди сами сделают это, — сказал Эоху, — пусть они сегодня и отправляются.

Пробыли они в гостях у Айлиля и Медб еще три дня и три ночи. Потом отправились они домой и встретили сыновей Гласку из людей Ирос Домнан. Было их семь рад по двадцать воинов. Началась тут между ними битва.

Все сорок короле не к их сыновей погибли в тот день умеете с Эоху Беком. Разнеслась эта весть по всей Ирландии, и четырежды двадцать юношей из Мунстера умерли от горя по этим сыновьям.

Как-то ночью лежал Айлиль на ложе, и вдруг явились ему молодой вони и женщина, прекрасней которой не было в Ирландии.

— Кто вы? — спросил Айлиль.

— Коскар и Немкоскар, вот наши имена, — сказала женщина.

— Привет тому, чье имя Коскар, но не тому, чье имя Немкоскар, — сказал Айлпль.

— Пусть во всем будет у тебя удача, — сказала она. — Хочу я научить тебя, как получить коров Дартады, дочери Эоху. Принадлежат теперь ей те сорок молочных коров, и никого не любит она так, как любит она твоего сына, Орлама, сына Адлиля. Пусть отправится он к вей в сопровождении сальных мужчин, а пусть будут с ним сорок сыновей королей Коннахта. А я дам им снаряжение, которое принадлежало раньше другим юношам, павшим в бою. Дам я им уздечки, одежду и оружие.

Тогда исчезли они и явились Корбу Клиаху, сыну Тассаха, был его Сид на берету реки Неман на севере. Были у него длинные руки и злой нрав.

Явились они ему.

— Как зовут вас? — спросил он.

— Такмар и Косград, — сказали они.

— Правится мне богатство и не правится разрушение, — сказал Корб Клпах.

— Не будет у тебя ничего разрушено, а сам ты убьешь сына короля и знатной женщины.

— Что это будет? — спросил он.

— Нетрудно сказать, — сказали они. — Теперь каждый сын короля и королевы в Коннахте собирается идти к вам, чтобы увести ваших коров, раз погибли ваши королевские сыновья. Будут они здесь завтра утром. Не много людей с ними и это лишь юноши, спасешь ты честь всего Мунстера, когда остановишь их.

— Сколько человек должен я взять с собой? — спросил он.

— Семь раз по двадцать сильных воинов, — сказала она. — А теперь мы должны уйти, — сказала женщина, — увидимся завтра утром.

Рано утром увидели люди из Конпахта у ворот Круахана коней и яркую одежду. Стали они совещаться, идти ли дальше.

— Стыдно нам будет, — сказал Айлиль, — ес ли не поедом мы дальше. Орлам выехал вперед и подъехал к дому Дартады.

Девушка очень обрадовалась ему. Пропали у нее три быка.

— Нет, не можем мы ждать, — сказал Орлам, — всадники найдут их и приведут с собой, а ты иди вместе с нами со всеми своими коровами.

Собрались все юноши вместе и отправились в обратный путь. Тут напал на них сын Тассаха со своими воинами, и погибли в той битве королевские сыновья Коннахта и все юноши, которые были с ними. Только Орлам спасся и еще восемь человек с ним. Увели они с собой сорок молочных коров и двадцать телок, а та девушка погибла в первой же схватке. И теперь это место называется Имлех Дарты в Клиу.

Вот рассказ о похищении коров Дартады, которое было перед Похищением Быка из Куальнге.»

Похищение коров Флидас

«Флидас была женой Айлиля Финда из Карраге. Любила она Фергуса, сына Ройга, оттого, что слушала рассказы о его доблести, каждые семь дней посылала она к нему послов. Когда Фергус пришел в Коннахт, он рассказал об этом Аилилю. — Как должен я поступить, — сказал Фергус, — чтобы не было ущерба для чести твоей и имени?

— Что же нам делать? — сказал Айлиль, — ждем мы помощи от Айлиля Финда, нужен нам с Медб дар от него. Почему бы тебе не пойти к нему? Хорошую добычу ты приведешь к нам!

Отправился тогда Фергус в путь, было их тридцать воинов и еще двое, Фергус и Дубтах, пришли они к Ат Фенай на севере Карраге. Они подошли к крепости, их там сердечно приветствовали.

— Зачем пришли вы сюда? — сказал Айлиль Финд.

— Хотим мы у тебя поселиться, потому что в ссоре мы теперь с Айлилем, сыном Мага.

— Если бы был с ним в ссоре кто-нибудь из твоих людей, я оставил бы его у себя до того дня, когда ссора их сменилась бы миром. Но сам ты не должен у меня оставаться, — сказал Айлиль Финд, — ведь известно мне, что моя жена тебя любит.

— Нужен тогда нам от тебя дар, — сказал Фергус, — чтобы кормить наших людей, которые ушли в изгнание вместе с нами.

— Ничего ты от меня не получишь, — сказал Айлиль Финд, — и не звал я тебя к себе. Если дам я тебе то, что ты просишь, скажут люди, что, мол, моя жена дала тебе все это. Вот, если хочешь, возьми на пропитание своих людей одного быка и кабана.

— Не стану я есть твой хлеб, — сказал Фергус, — раз не дал ты мне в дар своих коров.

— Тогда вообще уходи отсюда! — сказал Айлиль Финд.

— Да уж, действительно, лучше нам уйти отсюда, пока мы еще можем это сделать.

И они вышли из дома.

— Пусть кто-нибудь выйдет против меня к броду у ворот крепости, — сказал Фергус.

— Не позволит мне моя честь отказать тебе в этой просьбе, — сказал Айлиль Финд. И он вышел к броду против него.

— Кто из нас, о Дубтах, — сказал Фергус, — выйдет против этого человека?

— Я выйду, — сказал Дубтах, — я моложе и смелее тебя.

И Дубтах вышел против него. Бросил в него Дубтах свое копье, и пронзило оно оба его бедра. Тогда Айлиль Финд бросил свое копье в Дубтаха, и пронзило оно его насквозь. Вышел тогда Фергус со щитом в руке, чтобы закрыть им Дубтаха, но и этот щит пробил Айлиль.

Вышел тогда другой Фергус, Фергус сын Однорукого, держал он перед собой щит. Бросил Айлцль Финд копье и пробил этот щит насквозь. Подпрыгнул Фергус и упал рядом со своим другом.

Тут вышла из ворот крепости Флидас и накрыла всех троих своим плащом. Люди Фергуса пришли к ручью, и там Айлиль напал на них. Осталось их всего двадцать воинов, семеро из них пошли к Айлилю и Медб и рассказали им все. Собрались тогда Айлиль и Медб, и лучшие люди Коннахта, и изгнанники из уладов. Отправились они со своими людьми к границе Карраге Ай, к Броду Февай. Тем временем собрала Флидас всех раненых в крепости и начала лечить их. Пришли туда все воины.

Позвал тогда Айлиль, сын Маты, Айлиля Финда на переговоры.

— Нет, не выйду я к тебе из крепости, — сказал тот, — слишком велики гордость и высокомерие твоих людей.

Решили тогда Айлиль, сын Маты и Айлиль Финд заключить на время мир и вылечить Фергуса, рады были этому люди из Коннахта. И других раненых вывезли на телегах из крепости, чтобы их люди позаботились о них.

Тогда началась осада той крепости, но целых семь дней не могли они взять ее. Тогда пришло к ним еще семь раз по двадцать воинов, чтобы взять крепость Айлиля Финда.

— Нет у нас с этой крепостью большой удачи, — сказал Брикриу.

— Верно это, — сказал Айлиль, сын Мата, — и мало в этом чести для уладов, ведь трое их героев пали тут, а они за них так и не отомстили. Каждый из них был опорой в битве, не осталось больше среди них ни одного такого. Велики были эти герои, а люди из этой крепости будто сделаны из соломы. Позор и насмешка на всех уладов, что один такой человек смог ранить троих их героев.

— Увы, — сказал Брикриу, — долго будет болен мой папаша Фергус от той раны, что нанес ему этот человек.

Собрались тогда все изгнанники из уладов, сколько их было, и бросились на приступ. Разбились бревна ворот крепости, и ворвались они внутрь. А люди из Коннахта вошли за ними. Бросились они на людей, которые были там. Началась тогда битва, каждый старался разрушить все вокруг себя. Скоро обессилели люди в крепости от ран, и тогда победили их. Убили там улады семь сотен воинов, и среди них Айлиля Финда и тридцать его сыновей, и Амалгада, и Нуаду, и Фиаху Мунметана, и Кайрпре Кромма, в Айлиля из Брефне, и троих Энгусов Бодбина, и троих Эохайдов из Ироса, и семерых Бресленов из Ай, и двадцать Доналов. Собрались по приказанию Айлиля все, кто участвовал в этой битве. Изгнанники из уладов, Айлиль и Медб пришли туда, где лежал Фергус, и он встал среди своих людей. Был это третий род воинов в Ирландии, род из Ироса Домнана, а еще есть потомки Деда-да в Темре Лохра и потомки Рудрайге в Эмайн Махе. Потомки Рудрайге победили потом все другие роды. Собрались вместе все улады и люди Айлиля и Медб, ворвались в ту крепость и увели с собой Флидас. Увели они и других женщин, а еще взяли с собой все что было там из украшений и драгоценностей, все что было из золота и серебра, рогов для питья н чая, блюд и бочек, все что было из одежды всех цветов, все что было из скота — сто молочных коров, сто двадцать быков и еще три сотни других животных.

Потом пошла Флидас по совету Айлиля и Медб к Фергусу, сыну Рейха и осталась с ним во время похищения быка из Куальнге. Посылала она каждые семь дней свой скот для людей Ирландии, и питались они им во время того похищения. Были это коровы Флидас.

Потом отправилась Флидас с Фергусом на его родину, и получили они там во владение землю в той части долины Муиртемне, где был Кухулин сын Суалтама. А потом умерла Флидас, и плохо после этого стало в доме Фергуса. Ведь привык он получать от нее все, что хотел. Тогда пошел он в Коннахт к Айлилю и Медб, чтобы узнать всю правду и получить возмещение за скот своей жены. Нашел он на западе Круахана свою смерть, так приказал сделать Айлиль.

Вот рассказ о похищении коров Флидас, которое было перед Похищением Быка из Куальнге. Аминь.»

Похищение коров Регамона

«Владел землей в Коннахте во времена Айлиля и Медб славный муж по имени Регамон. Было у него много скота, сильного и красивого. И было у него семь дочерей. Любили они семерых сыновей Айлиля и Медб, семерых Мане: Мане Моргора и Мане Мингора, и Мане Атремала, и Мане Матремала, и Мане Милбела, и Мане Аида, и Мане Моперта, и Мане Кондагаба-уиле, казался он матери его, отцу и их людям самым достойным на вид.

Троих дочерей Регамона звали — Дунан, а четверых — Дунмед, от их имен стал называться Инбер Дунан в Западном Коннахте и Брод Дунмед в Брефнэ.

Однажды разговаривали между собой Айлиль, Медб и Фергус.

— Надо нам, — сказал Айлиль, — пойти к Регамону и попросить у него скота. Ведь нужен нам будет скот, чтобы кормить людей Ирландии во время похищения быка из Куальнге.

— Думаю я, — сказала Медб, — что лучше пойти за ним тем, кому легче получить его. Пусть отправятся все семь Мане.

Позвали к Айлилю его сыновей. Он говорил с ними.

— Должны вы пойти туда, — сказала Медб, — против вашей воли.

— Да уж, вправду, против воли пойдем мы туда, — сказал Мане Моргор.

— По зато богатой будет наша добыча! — сказал Мане Мингор.

— Плохие из нас воины, слаба наша сила, лучше пойти гулять в поле по нашей земле, в нашей стране. Привыкли мы к нежности, никто не учил нас военному искусству, а ведь сильны люди там, куда мы пойдем!

Попрощались они с Айлилем и Медб и стали собираться в путь. Собрались они, а было их всего семь раз по двадцать воинов, на юге Коинахта, у границы Коркомруад в Ниннусе.

— Пусть кто-нибудь из вас, — сказал Мане Моргор, — пойдет и разведает, что это за девушки, чего можно от них ждать.

Пошел Мане Мингор и с ним еще двое других. Так шли они и у ручья встретили трех девушек. Были они похожи друг на друга, как сестры.

— Жизнь за жизнь! — сказала девушка.

— Дай мне сказать хоть три слова! — сказал Мане.

— Скажи то, что на языке у тебя, — сказала девушка, — но только вряд ли сможем мы чем-нибудь помочь тебе.

— Только вы и можете нам помочь, — сказал Мане.

— Кто ты? — спросила девушка.

— Мане Мингор, сын Айлиля и Медб, — сказал он.

— Привет тебе, — сказала девушка, — что нужно тебе в нашей стране?

— Хочу я взять с собой коров и девушек, — сказал Мане.

— Правильно, что хочешь ты взять их вместе, только, думаю, трудно вам это будет, ведь сильны люди в этой стране.

— От вас мы ждем помощи, — сказал он.

— Надо сначала все решить. Сколько вас? — спросила она.

— Семь раз но двадцать воинов, — сказал он.

— Ждите нас здесь, — сказала она, — а мы посоветуемся с другими девушками. Мы поможем вам, как сможем.

Пошли они к другим девушкам И сказали им:

— Пришли к нам из Коннахта те люди, которых мы любим, все семь Мане, сыновья Айлиля и Медб.

— Что им нужно?

— Коровы и жены.

— Согласились бы мы на это, только не просто это сделать.

— Боюсь я, что придется им уехать.

— Надо поговорить с ними.

— Пойдемте к ним.

Все семь девушек пошли к ручью. Они приветствовали Мане.

— Идите, — сказал он, — и приведите ваш скот. Хорошо это будет. А мы поможем вам нашей честью и силой, вам, дочерям Регамона.

Девушки собрали вместе своих коров, свиней и овец так, что никто ничего не заметил. Потом вернулись они туда, приветствовали сыновей Айлиля и Медб и остались с ними.

— Надо разделить стадо на две части, — сказал Мане Моргор, — у нас достаточно для этого людей. Мы пройдем через Брод Бриун. Так они и сделали.

Короля Регамона в тот день не было, он был у Фир Болг в Корко Баискен. Но услышал он вдруг крики и узнал обо всем. Бросился Регамон со своими людьми в погоню, догнали они Мане Моргора и напали на него.

— Надо встать нам всем вместе, — сказал Мане Моргор, — и послать кого-нибудь к остальным юношам с коровами, пусть девушки отведут коров в Круахан и расскажут Айлилю и Медб обо всем, что случилось с нами.

Пришли те девушки в Круахан и рассказали все.

— Напали на твоих сыновей у Брода Бриун, — сказали они, — просят они, чтобы вы пришли им на помощь.

Воины Коппахта с Аплилем, Модб, Фергусом и другими изгнанниками из уладов отправились к Броду Брпун на помощь своим людям. К тому времени, когда пришел туда Айлиль со своими людьми, сыновья его сделали поперек брода укрепления из боярышника и терновника, чтобы не могли пройти Регамоп и его люди. Отправились все к Броду Клиат Медрайди в Ок Бетра на севере О Фиахрах Айдне, между Коннахтом и Коркомруадом. Встретились там все.

Начались между ними переговоры о юношах, которые увели с собой скот, и о прекрасных девушках, которым он принадлежал. Вернули Регамону его скот, а девушки остались с сыновьями Айлиля, и осталось у каждой ей на радость семь раз по двадцать молочных коров, чтобы кормить ими людей Ирландии во время Похищения Быка из Куальнге.

Вот рассказ о похищении коров Регамона, которое было перед Похищением Быка из Куальнге.

Конец. Аминь.»

Похищение коров Регамны

«Однажды спал Кухулин в своем доме в Дун Имриди, и вдруг с севера донесся до него крик. Безобразным и страшным показался ему этот крик. Проснулся он и вскочил на ноги так резко, что упал на землю в той части дома, Яде раньше встает солнце. Как был, безоружный, вышел он во двор, а жена его вышла за ним следом и вынесла ему оружие и одежду.

И увидел он колесницу и Лаэга в ней, ехал он из Ферта Лаэга, с севера.

— Что случилось? — сказал Кухулин.

— Я слышал крик, — сказал Лаэг.

— Откуда? — спросил Кухулин.

— С севера и запада, — сказал Лаэг, — со стороны дороги в Кайл Куан.

— Едем туда, — сказал Кухулин.

Они доехали до Ат да Ферта. Скоро услышали они стук колесницы, доносился он со стороны Грелах Кулгари. Тут увидели они и саму колесницу, запрятана в нее была только одна лошадь красного цвета. Была у этой лошади только одна нога, а дышло колесницы протыкало ее насквозь, копей дышла выходил изо лба и там держался.

На колеснице сидела красная женщина. У нее были красные брови, красный плащ и красное платье. Плащ ее свисал сзади между колесами и мел землю. Рядом с колесницей шел высокий мужчина в красной одежде. Он нес на плече копья и вилы и гнал впереди себя корову.

— Мало радуется эта корова, что идет она с вами, — сказал Кухулин.

— Не твоя это корова, — сказала женщина, — и не принадлежит она никому из твоих друзей или товарищей.

— Мне принадлежат все коровы Улада, — сказал Кухулин.

Больно длинные у тебя руки, Кухулин, — сказала женщина, — раз ты так считаешь.

— Почему женщина отвечает мне? — сказал Кухулин, — почему женщина, а не мужчина?

— Но ведь и сам ты не к нему обращаешься, — сказала женщина.

— Это так, — сказал Кухулин, — но это ты сама говоришь вместо него.

— Зовут этого мужчину Сильный Холод и Ветер, Высокий Тростник.

— Длинное, однако, имя, — сказал Кухулин. — Но раз он молчит, ответь мне сама: как вое имя?

— Женщину, с которой ты говоришь, — сказал мужчина, — зовут: Острие, Тонкие Губы, Короткие Волосы, Глубокая Заноза, Сильный Ужас.

— Сдается мне, смеетесь вы надо мной, — казал Кухулин. Вдруг прыгнул он в колесницу. Уперся он ногами в плечи этой женщины, а копьем — в ее голову

— Не стоит, думаю, играть со мной копьем, — сказала женщина.

— Скажи мне правду: кто ты, — сказал Кухулин.

— Я колдунья, — сказала она, — Корова эта принадлежала Дайре, сыну Фиахны, получила ее в уплату за свою песнь.

— Мы хотим ее слышать, — сказал Кухулин.

— Тогда отойди от меня и не трогай мою голову, — сказала женщина.

Он отошел в сторону и стал возадв колесницы, между колесами. II женщина епела ему вою песнь.

Тут вновь захотел Кухулин прыгнуть в колесницу, да вдруг не увидел он больше ни лошади, ни колесницы, ни мужчины, нп женщины. Увидел он только, как превратилась женщина в черную птицу и села на ветку над его головой.

— Странная ты, однако, женщина, — сказал Кухулин.

— Греллах, называется это место. Пусть же называют его все теперь Греллах Доллай, — сказала женщина.

Так и говорят все с тех пор: Греллах Доллай.

— Знал бы я раньше, кто ты, — сказал Кухулин, — мы бы так просто с тобой не расстались.

— То, что ты сделал, — сказала она, — мало тебе принесет добра.

— Ничего ты не сможешь сделать, — сказал Кухулин.

— Все я могу, — сказала женщина. — От меня зависит жизнь твоя и твоя смерть, — сказала она. — Привела я эту корову из Сида Круахан, чтобы покрыл ее Черный из Куальнге, бык Дайре сына Фиахны. Будешь ты жить на свете, пока теленку, которого носит она сейчас, не исполнится ровно год. Из-за него и произойдет Похищение Быка из Куальнге.

— Только возвысится моя слава после этого похищения, — сказ ал Кухулин.

— Я буду убийцей всех воинов, Я буду победителем всех битв, Я переживу Быка из Куальнге.

— Как же удастся тебе это? — сказала женщина. — Ведь придется тебе сражаться с человеком, который так же силен, так же славен, так же страшен, так же ловок, так же благороден, так же неутомим, так же могуч, так же смел. А я превращусь в угря и буду обвиваться вокруг ног твоих, когда ты будешь сражаться ним у брода, и мало помощи тебе от этого будет.

— Клянусь я Богом, которым клянутся все улады, — сказал Кухулин, — что раздавлю я тебя зелеными камнями у брода. И не жди от меня пощады, если не оставишь меня в покое.

— Превращусь я в серую волчицу, — сказала женщина. — Кинусь я на тебя, схвачу за правую руку и растерзаю тебя, лишь левая рука от тебя останется.

— Когда ты ко мне приблизишься, — сказал Кухулин, — я ударю тебя копьем в голову. B правый глаз или в левый, но не жди от меня пощады, если не оставишь меня в покое.

— Превращусь я в белую корову с красными ушами, — сказала она. — Подойду я к броду, где ты будешь сражаться с человеком, таким же ловким, как ты. И сто белых коров с красными ушами придут туда вслед за мной. Все мы войдем в воду, и победит тогда правда воинов, и лишишься ты головы.

— Брошу я в тебя камнем из своей пращи, — сказал он, — сломает он тебе ногу. Правую или левую, но не жди от меня пощады, если не оставишь меня в покое.

И тогда Бадб улетела прочь, а Кухулин вернулся в свой дом.

Тут кончается эта повесть, повесть о делах, которые произошли перед Похищением Быка из Куальнге.»

Похищение стад Фроэха

«Родом из Коннахта был Фроэх, сын Идата и Бэ Финд из сидов, той самой, что приходилась сестрой Боанн. Не было мужа прекрасней его среди ирландцев и бриттов, да выкала ему недолгая жизнь. Двенадцать чудесных коров из сидов получил он от матери, белоснежных с красными ушами. Восемь лет прожил Фроэх в своем доме, но так и не нашел себе жены. Пятьдесят юношей королевской крови было при нем, и воистину ни один не уступал своему господину обличьем и статью.

Меж тем, дотла до Финдабайр, дочери Лилиля. и Медб, молва о Фроэхе, и она полюбила его. Узнал об этом Фроэх в своем доме и решил отправиться поговорить с девушкой, ибо славилась Фандабайр по всей Ирландии и Британии. Поведал он о том своим людям и услышал в ответ:

— Иди же тогда к сестре своей матери, ибо от нее получишь ты невиданное платье и диковинные дары из сидов.

Пошел тогда Фрозх к Боанн, сестре своей матери, в Маг Брег н получил от нее пятьдесят темно-синих плащей, каждый словно спинка майского жука, во углам темно-серых, скрепленных золотыми заколками. К ним дала Боанн пятьдесят белоснежных рубах, с золототкаными ликами диких зверей, пятьдесят серебряных щитов с золотой кромкой, пятьдесят факелов из королевских покоев, каждый с пятьюдесятью заклепками светлой бронзы и пятьюдесятью золотыми лентами. В основании древка у каждого сверкал карбункул, а у острия драгоценные камни, что и ночью светились, как солнечные лучи. Пятьдесят мечей с золотой рукоятью получили люди Фроэха да пятьдесят светло-серых коней с золотой сбруей, серебряными обручами и золотыми колокольчиками на шеях. Пурпурные сапоги с серебряной нитью, золотыми и серебряными пряжками да звериными ликами дала людям Фроэха Боанн. У каждого было стрекало из светлой бронзы с золотым крючком на конце. Семь охотничьих псов, скованных серебряными цепочками с золотыми шарами были при воинах. Ноги их прикрывали бронзовые доспехи, а в убранстве играли все краски, что есть на земле. Семь золотоволосых трубачей шли при них, все в многоцветном невиданном платье, с рогами из золота и серебра. Три друида с серебряными диадемами шли впереди воинов, неся изукрашенные щиты, отделанные но бокам бронзой. Но три арфиста в королевских одеждах было при каждом из них.

Так пустились они в путь к Круахану. Когда ж оказались воины в долине Круахана, подле самой крепости, заметил их оттуда дозорный.

— Воинов вижу, — сказал он, — что движутся к нам. С того самого дня, как начали править Айлиль и Медб не случалось встречать здесь столь славное войско, да уж видно и не придется вовеки. Моя голова словно в чане с вином, когда чую я запах, что ветер доносит от них. Не видывал я боевого приема, равного тому, что проделывает один из воинов. Далеко вперед метает он свое копье, но всякий раз подхватывают его псы на серебряных цепочках, прежде чем коснется оно земли.

Меж тем, устремилась толпа из крепости поглядеть на пришельцев, и столь великое нетерпение овладело всеми, что шестнадцать человек нашли там погибель. Люди Фроэха подошли к воротам, разнуздали лошадей и, спустив своих псов, принялись охотиться. Семь оленей, семь лис, семь зайцев да семь кабанов загнали они и убили на лугу перед крепостью. Потом бросились псы в реку Брэн, поймали семь выдр и отнесли их на холм к дверям королевских покоев.

Когда же расселись там люди Фроэха, вышел к ним посланец короля и спросил, откуда они явились. Назвали пришельцы свои имена без утайки и сказали: — Вот Фроэх, сын Идата. Воротился гонец к королю с королевой.

— Мир им! — сказали Айлиль и Медб.

— Он славный воин, — сказал Айлиль, — пусть входит.

Отвели людям Фроэха четвертую часть королевских покоев.

Было всего в тех покоях по семь. От очага до стены шли семь помещений вокруг всего дома. Вход в каждое украшен, а резной красный тис покрыт искусным узором. Три бронзовые полосы обвивали центральный столб каждого покоя, а семь медных: полос тянулись от места котла до крыши. Построен был дом из сосны и крыт черепицей. Шестнадцать окон было в нем и каждое с медными ставнями. Медная рама была Да отверстии в крыше. Четыре медных столба подпирали изукрашенные броней покои Айлиля и Медб в самом центре дворца. Два украшенных серебром входа вели в те докой. Против них была серебряная балка, что шла вокруг дворца от одной двери до другой. В том дворце повесили люди Фроаха свое оружие, расселись и выслушали приветственные речи.

— Мир вам, — сказали Айлиль и Медб.

— За тем и пришли мы сюда, — сказал Фроэх.

— Да не будет поспешным уход ваш, — сказала Медб.

Тут стали Медб и Айлиль играть в фидхелл, а Фроэх тогда сел играть с одним из своих людей. Прекрасна была доска для игры в фидхелл из светлой бронзы с золотом по углам и золотыми да серебряными фигурами. Из драгоценного камня был горящий над ними светильник.

— Позаботься о пище для воинов! — сказал Айлиль Медб.

— Не по душе это мне, — ответила Медб, — ибо хочу я сыграть в фидхелл с Фроэхом.

— Я согласен, пусть будет по-твоему, — сказал Айлиль, и тогда королева начала играть с Фроэхом.

Между тем, люди Фроэха готовили кабана.

— Пусть твои музыканты сыграют для нас, — сказал Айлиль Фроэху.

— Да будет так! — ответил Фроэх.

В сумках из меха выдры лежали арфы, а по меху шли узоры из парфянской кожи, золота и серебра. Белоснежные шкуры косули с серыми пятнами посередине покрывали те арфы.

Ткань, белей лебединого пуха, укрывала их струны, а сами арфы были из светлой бронзы с золотыми и серебряными фигурами псов, змей и птиц. Стоило коснуться пальцами струн, как псы, змеи и птицы принимались кружиться вокруг людей. Начали музыканты играть, и двенадцать человек во дворце скончались от слез и великой печали.

Воистину прекрасны и сладкозвучны были те трое, что звались музыкантами Уайтнэ. Три брата они, три достославных: Голтрайгес, Гент-райгес и Суантрайгес. Боанн из сидов приходилась им матерью, а имена свои получили они от музыки, что играл Уайтнэ, арфист Дагда. Когда охватывали женщину родовые муки, казалась музыка тоскливой и жалобной, подстать жестоким страданиям. Затем становилась она веселой и радостной, славя рождение двух сыновей. А под конец напевала она дремотный покой третьему сыну, ибо тяжко было его появление на свет. Оттого и получил свое название третий напев. Меж тем очнулась Боанн ото сна и молвила:

— Прими своих сыновей, о неистовый Уайтнэ, ибо это Музыка Сна, Музыка Смеха и Музыка Плача для людей и скотины, что будут рожать при Айлиле и Медб. Немало погибнет из тех, кому суждено.

Потом смолкла музыка в королевском дворце.

— Воистину искусен: пришедший сюда, — сказал Фергус.

— Поделите нам мясо! — сказал Фроэх своим людям.

Тогда выступил на середину дома. Лотур начал делить мясо. На своей ладони перерубал он мечом каждый сустав да притом не касался ни мяса, ни кожи руки. Ни один кусок не упал с его ладони с той поры, как начал он уделить пищу.

Так целых три дня и три ночи играли они в фидхелл на драгоценные камни, что нашлись у людей Фроэха, а потом сказал Фроэх Медб:

— Не в чем тебе упрекнуть меня, ведь, чтобы не было ущерба твоей чести, я не беру твою ставку в игре.

— С той поры, как я здесь, никогда не казался мне день таким долгим, — сказала Медб.

— Оно и понятно, — ответил ей Фроэх, — ибо нем целых три дня и три ночи.

Тут поднялась Медб, устыдившись, что воины были так долго без пищи. Подошла она к Айлилю и сказала об этом.

— Нехорошо поступили мы, — молвила Медб, — оставив без пищи пришедших издалека.

— Игра в фидхелл пришлась тебе больше по сердцу, — ответил Айлиль.

— Не это помешало накормить людей в доме, но уж миновали три дня и три ночи, а все не замечали мы темноты из-за блеска драгоценных камней.

— Вели им прекратить игру, — сказал тогда Айлиль, — покуда не получат они еду.

Тут принесли воинам кушанья да напитки, и пировали они три дня и три ночи. Потом пригласили Фроэха в покои совета и спросили, `зачем он явился.

— Захотелось мне побывать у вас, — ответил Фроэх.

— Воистину это и наше желание, — ответил Айлиль, — и лучше остаться надолго, чем скоро отправиться в путь.

— Тогда останемся мы на семь дней, — сказал Фроэх.

Две недели провели они во дворце, и каждый день люди Фроэха охотились подле крепости, а коннахтцы приходили туда поглядеть на них.

Между тем печалился Фроэх, что не смог поговорить с девушкой, ради которой пришел в те края. Как-то под вечер отправился он умыться на реку. В ту же пору пришла туда и девушка со своими спутницами. Взял ее Фроэх за руку и сказал — Останься поговорить со мной! Из-за тебя оказался я здесь.

— Осталась бы я, — сказала девушка, — будь на то моя воля, но ничего не могу я поделать.

— Скажи, — молвил Фроэх, — хочешь ли ты убежать со мной?

— Воистину нет, — ответила девушка, — ибо я дочь короля с королевой. Не настолько ты беден, чтоб не посватать меня у моей родни, и уж тогда я тебя не отвергну. Я полюбила тебя, возьми же это кольцо, и пусть оно будет залогом меж нами. Отец подарил мне его и наказал хранить, но скажу я, что обронила кольцо.

На том расстались они и пошли каждый своей дорогой.

— Боюсь я, — сказал тем временем Айлиль, — как бы не убежала наша дочь с Фроэхом. Иное дело отдать ее, ибо тогда в час похода придет к нам на помощь Фроэх со своей скотиной.

Между тем, явился Фроэх в покои совета.

— Тайный ли ваш разговор? — спросил он.

— Не от тебя, — ответил Айлиль.

— Отдадите ли вы за меня вашу дочь? — спросил Фроэх.

— Получишь ее ты, — ответил Айлиль, — если заплатишь условленный выкуп.

— Быть по тому, — сказал Фроэх.

— Хочу я, — сказал Айлиль, — три раза по двадцать темно-серых коней с золотыми уздечками да двенадцать коров, что дают в день молока для пятидесяти воинов. К каждой впридачу желаю я белую телку с красными ушами. Еще же поручишься ты, что придешь со всеми своими людьми да музыкантами в пору Похищения Быка из Куальнге. Если согласен, то будет твоей моя дочь.

— Клянусь своим щитом, мечом и всем прочим добром, что не дам такого выкупа и за саму Медб, — ответил на это Фроэх и вышел из дома.

Так говорили между собой Айлиль и Медб.

— Не счесть королей Ирландии, что пойдут против нас, если он уведет нашу дочь. Лучше всего напасть на него и убить, покуда не причинил он нам зла, — сказал Айлиль.

— Не годится так делать, — ответила Медб, — ибо пострадает оттого наша честь.

— Не опасайся бесчестья, коль сделаем как я задумал, — сказал ей Айлиль.

Вошли Айлиль и Медб в королевские покои.

— Пойдем, — молвил Айлиль, — посмотреть на собак, что будут охотиться до полудня пока не устанут.

Тогда пошли они все к реке искупаться.

— Говорили мне, будто ты искусный пловец, — сказал Айлиль, — иди же к воде и покажи нам свое умение.

— Какова здесь река? — спросил Фроэх.

— Она не опасна, и издавна все мы купаемся в ней, — ответил Аилмль.

Снял Фроэх одежду, положил сверху пояс и вошел в реку. Айлиль, между тем, раскрыл кошель па поясе Фроэха и увидел кольцо. Сразу узнал его Айлиль и сказал — Подойди сюда, о Медб!

Приблизилась к нему Медб.

— Узнаешь ли ты это кольцо? — спросил Айлиль.

— Воистину да! — ответила Медб.

Тогда бросил Айлиль кольцо в воду. Заметил это Фроэх и вдруг увидел, как метнулся к кольцу лосось и проглотил его. Бросился к лососю Фроэх, схватил его и, вытащив из воды, спрятал на берегу. Потом собрался оп выйти на берег к Айлилю.

— Не выходи, — сказал тут Айлиль, — покуда не принесешь мне ветвь с той рябины, что растет на другом берегу. Не сыскать нигде ягод вкуснее, чем эти.

Снова вошел в реку Фроэх, сорвал на другом берегу ветку рябины и, держа ее над собой, воротился обратно. С той поры и говорила всегда Финдабайр, что ни одно из чудес света не сравнится с обликом Фроэха, переплывающего реку Дублинд — с белизной его тела, красотою волос, прелестью лица, цветом серо-голубых глаз, безупречностью юного стана, широким сверху в узким внизу лицом, когда он, стройный и прекрасный, переплывал реку Дублинд с алой ветвью рябины между горлом и белым лицом. И всякий раз говорила финдабайр, что хоть на половину пли на треть не сравниться ничему с обликом Фроуха.

Меж тем, из воды подал он им ветвь рябины.

— Вот сладчайшие и прекрасные ягоды, — сказал Айлиль, — принеси нам еще таких же!

Снова поплыл Фроэх к другому берегу и добрался уже до середины реки, как вдруг схватило его водяное чудовище.

— Подайте мне меч! — сказал Фроэх, но не нашлось бы на земле человека, что осмелился бы совершить это из страха перед Айлилем и Медб. Тогда сняла Финдабайр одежду, подняла меч и вошла в воду. Схватил ее отец пятиконечное копье и метнул его ей вдогонку, но пробило копье лишь косу Финдабайр и оказалось в руках Фроэха. Метнул Фроэх копье обратно на берег, а чудовище тем временем было рядом с ним. То был пронзающий удар, один из боевых приемов, и прошло то копье через пурпурное одеяние и рубаху Айлиля. Тут встал Айлиль и все его воины, а Финдабайр тем временем вложила меч в руку Фроэха и вышла из воды. Ударом меча отсек Фроэх голову чудовища, свалилась она подле него, а тело вытащил на берег. Отсюда и пошло название Дублинд Фроэх в Бри, что в Коннахте.

Воротились Айлиль и Медб в крепость.

— Нехорошо поступили мы, — сказала Медб.

— Жаль, что мы так обошлись с ним, — ответил Айлиль, — но еще прежде завтрашнего вечера отлетит дыхание с губ девушки, ибо воистину правое дело занести меч, который поразит ее. Теперь же готовьте вы Фроэху все для купания: суп из свинины да мясо теленка, отбитое топором и теслом, а потом отведите его в купальню.

Так все и было сделано.

Тем временем впереди Фроэха выступили к крепости трубачи, и от звуков их рогов тридцать любимейших друзей Айлиля погибли от упоения. Фроэх вошел в крепость и направился к купальне, где уже собрались женщины, чтобы растереть его и вымыть голову. Потом вышел Фроэх из купальни, и ему приготовили ложе. Вдруг услышали все плач и стенания, разносившиеся над Круаханом, и увидели трижды пятьдесят женщин в пурпурных одеяниях с серебряными браслетами на запястьях и зелеными уборами на головах. Послали к тем женщинам людей узнать, кого они оплакивают.

— Фроэха, сына Идата, — отвечали женщины, — юного любимца королей сидов Ирландии.

Между тем, и сам Фроэх услышал тот плач.

— Уведите меня отсюда, — сказал он своим людям, — ибо это плач моей матери и женщин Боанн.

Тогда подняли его и отнесли к женщинам, а те окружили Фроэха и увели в Сид Круахан. На другой же день к вечеру предстало пред людьми Круахана чудесное зрелище — вышел из сида Фроэх, а с ним пятьдесят женщин. Был Фроэх здоров, как и прежде, без следа недуга иль порчи. Равны красотою, летами, обличьем, равно прекрасные, стройные, ловкие были те женщины в одеяниях, жителей сидов, так что не отличить бы никому одну от другой. Столпились вокруг них люди, а женщины распрощались с Фроэхом против ворот крепости, ц от их стенаний немало людей там упали в беспамятстве. С той поры и знают ирландские музыканты „Плач женщин из сидов“.

Тогда вошел Фроэх в крепость. Встали все воины при виде него и приветствовали так, будто явился он с того света. Встали и Айлиль с Медб и повинились во всех неправых делах, да во всем зле, что причинили они Фроэху. Так помирились они. Под вечер же принялись все пировать, и тут подозвал Фроэх одного из своих людей.

— Иди к тому месту, где я вошел в воду, — сказал ему Фроэх, — и отыщи там лосося. Отнеси его к Финдабайр и покажи ей, да вели хорошо приготовить. В желудке у него кольцо, и мнится мне, что попросят его у Финдабайр сегодня же вечером.

Тем временем все захмелели, слушая музыку и песни.

— Принесите мне все мои сокровища, — сказал Айлиль.

Принесли Айлилю его богатства и разложили перед ним.

— Чудесно! Чудесно! — воскликнули все.

— Позовите ко мне Финдабайр! — сказал Айлиль.

Пришла к королю Финдабайр, и с ней пятьдесят девушек.

— О дочь моя, — молвил Айлиль, — где то кольцо, что подарил я тебе год назад? Принеси его нам, дабы взглянули па него мои воивы, а потом заберешь обратно.

— Не знаю я, что с ним случилось, — ответила Финдабайр.

— Разыщи же его, — сказал Айлиль, — ибо уж лучше тебе найти кольцо, чем проститься с жизнью.

— Нет в том нужды, — сказали тогда воины, — довольно и так здесь богатств!

— Не пожалею я ничего из своих сокровищ, чтобы выкупить девушку, — сказал Фроэх, — ибо она подала мне меч, чтобы сласти мою жизнь.

— Никаких сокровищ не хватит, если не найдет она то кольцо, — ответил Айлиль.

— Не в моей власти вернуть его, — сказала девушка, — поступай со мной как желаешь.

— Клянусь богом, которым клянется мой народ, что помертвеют твои губы, коли не принесешь ты кольцо, — сказал Айлиль. И прошу я о том, ибо знаю, что доколе не восстанут вновь все умершие от сотворения мира, не добраться до места, куда оно брошено.

— Да уж не появится эта драгоценность за деньги или любовь, — сказала Финдабайр, — но если вы так спешите увидеть ее, отпустите меня за кольцом.

— Ты не пойдешь, — отвечал ей Айлиль, — но можешь послать за ним девушку.

Послала тогда Финдабайр девушку принести кольцо.

— Клянусь богом, которым клянется мой народ, — сказала Финдабайр, — что если отыщется копыто, не останусь я больше в твоей власти, пусть только кто-нибудь возьмет меня под свою защиту.

— Уж если найдется кольцо, — ответил Айлиль, — не стану я тебя удерживать и отпущу хоть к конюху.

Тем временем принесла девушка блюдо с политым медом лососем. Вкусно приготовила его девушка, а кольцо положила на рыбу. Увидели его Айлиль и Медб.

— Глядите-ка, — сказал тут Фроэх и открыл свой кошель. — Помнится мне, при свидетелях клал я свой пояс. Во имя чести короля, скажи, что ты сделал с кольцом?

— Не скрою я от тебя правду, — ответил Айлиль. Моим было кольцо, что лежало в твоем кошеле и я знал, что дала его тебе Финдабайр. Вот почему я и бросил кольцо в Дублинд. Во имя чести твоей и жизни ответь, как удалось достать его оттуда?

— И я не скрою от тебя правду, — ответил Фроэх. Однажды нашел я кольцо у ограды и сразу же понял, что в нем ценный камень. Вот почему сберегал я его в кошеле. Когда же пошел я к реке, то увидел обронившую кольцо Девушку, которая искала его. Спросил я девушку, как вознаградит она меня за кольцо, и ответила девушка, что на год отдаст мне свою любовь. Случилось так, что не было при мне того кольца, ибо, отправляясь в путь, оставил я его дома. С той поры не встречал я девушку до того дня, как в реке подала она мне меч. Видел я, как ты открыл мой кошель и бросил кольцо в воду, и как потом кинулся к кольцу лосось и проглотил его. Тогда поймал я лосося и спрятал на берегу, а немного спустя отдал девушке. Это тот самый лосось, что сейчас пред тобою на блюде.

Тут принялись все восхвалять их и не могли надивиться на то, что услышали.

— Не смогу и помыслить я ни об одном ирландском воине, после того как узнала тебя, — сказала Финдабайр.

— Обручись с ним, — сказали Айлиль и Медб Финдабайр. Ты же приходи к нам со всей своей скотиной в пору Похищения Быка из Куальнге. Когда снова придешь ты с востока со своей скотиной, тогда и проведешь первую ночь с Финдабайр.

— Так я и сделаю, — ответил Фроэх.

До следующего дня оставались Фроэх и его люди во дворце, а потом собрались в путь и распрощались с Айлилем и Медб.

Отправились они в свои родные края, и случилось так, что тем временем похитили скотину Фроэха. Вышла к нему его мать.

— Не к добру ты ушел в этот раз, — сказала она, — и немало узнаешь ты горя. Похитили твою скотину, трех твоих сыновей и жену увели в Альпы. Три коровы теперь на севере Британии у круитни.

— Скажи, что мне делать? — спросил Фроэх.

— Не нужно тебе идти за ними и губить свою жизнь, — ответила мать. Я дам тебе других коров.

— Нет, я пойду, — сказал Фроэх, — ибо честью и жизнью поручился перед Айлилем и Медб, что Явлюсь со своей скотиной в пору Похищения Быка из Куальнге.

— Не видать тебе того, что ты ищещь, — сказала ему мать и ушла от него.

Тогда взял с собой Фроэх три раза по девять мужей, сокола да пса и отправился в страну уладов. Там у холмов Баирхэ встретил он Конала Кернаха и рассказал ему все.

— Несчастье принесет тебе то, что ты задумал, — сказал ему Конал. — Много узнаешь ты горя, если и вправду решился.

— Раз уж мы встретились, — сказал Фроэх, — то помоги мне и раздели со мной путь.

— Хорошо, я пойду, — сказал Конал.

Втроем переправились они через море, прошли страну саксов, переплыли пролив и, проникнув на север страны лангобардов, добрались до Альп. Там увидели они перед собой женщину, которая пасла стада.

— Пусть останутся здесь наши воины, — сказал Конал Фроэху, — а мы с тобой пойдем поговорить с женщиной. Пошли они поговорить с женщиной.

— Откуда вы? — спросила та.

— Мы ирландцы, — ответил ей Конал.

— Несчастье принесут ирландцам эти земли, — сказала женщина, — моя мать тоже из ваших краев.

— Тогда помоги нам как соплеменникам в Укажи дорогу. В какую страну мы попали?

— Это дикая и ужасная страна, — ответила женщина, — и живут здесь свирепые воины. Во все концы света отправляются они за скотиной, женщинами и иной поживой.

— Какова же их последняя добыча? — спросил Фроэх.

— Это скотина Фроэха, сына Идата с запада Ирландии, да его жена и трое сыновей, — ответила женщина, — Жена его с их королем, а скотина пасется перед вами.

— Помоги нам, — сказал Конал.

— Немногим могу я помочь, — ответила женщина, — разве что укажу дорогу.

— Перед тобою сам Фроэх, сказал Конал, — это у него угнали скотину.

— Верите ли вы женщине? — спросила она.

— Верил я женщине, когда она пришла, но теперь, может быть, нет ей веры.

— Пойди к женщине, что пасет скотину, и расскажи ей все. Из Улада и Ирландии ее род.

Подошли они к женщине, обняли ее и назвали свои имена. Тогда приветствовала их женщина.

— Что с вами случилось? — спросила она.

— Несчастье, — ответил ей Конал, — ибо скотина и женщина в крепости наши.

— Воистину нелегко будет вам одолеть ее стражу, — сказала женщина- Но самое трудное победить змею, что охраняет крепость.

— Пусть она не приближается ко мне. Уж лучше я поверю не этому, а тебе, ибо ты из уладов.

— Как вас зовут, если и вы из уладов? — спросила женщина.

— Вот Конал Кернах, лучший воин среди уладов, — сказал Фроэх.

Обняла женщина Конала.

— На этот раз не избежать разрушения, — сказала она, — ибо пришел его час. Предсказано, что тебе суждено разрушить крепость. Не останусь я здесь и не буду доить коров. Открою я ворота крепости, которые мне положено закрывать. Скажу я, что высосали телята все молоко у коров. Вы же входите в крепость, когда все заснут. Нет ничего страшнее для вас, чем змея. Немало уже людей стало ее добычей.

Потом напали они на крепость, и тогда бросилась змея на Конала Кернаха и попала в его боевой пояс. Разрушили они крепость, вызволили женщину да трех сыновей и взяли дорогую добычу. Тогда выпустил Конал змею, в никто из них не причинил вреда другому.

Потом отправились они в страну круитни и привели оттуда трех своих коров. С востока обошли они Дун Оллах мак Брион и подошли к Ард Уа Эках. Там умер слуга Конала, Бикнэ, сын Лоэгайре, который гнал скотину. Отсюда и название Инбер Бикне, что близ Беннкура. Через это устье перевели они скотину, что сбросила там свои рога. Отсюда и название Трахт Беннкур.

Потом отправился Фроэх в свои края, а с ним его жена да сыновья, да скотина. И был он с Айлилем и Медб при Похищении Быка из Куальнге.

Конец. Аминь.»

Приключение Неры

«Однажды в день Самайна были Айлиль и Медб со всеми своими людьми в Рат Круахан. Они сидели у очага. А днем раньше захватили они двух пленников. Сказал тогда Айлиль:

— Тот, кто сумеет обвязать ивовыми прутьями ноги пленников, получит от меня такую награду, какую захочет.

Темна была та ночь и полна ужаса, демоны мелькали в темноте. Не смог ни один человек уйти далеко, все быстро возвращались обратно.

— Я получу от тебя награду, — сказал Нера, — я пойду туда.

— Получишь ты тогда мой меч с золотой рукоятью, — сказал Айлиль.

Пошел тогда тот Пера и взял с собой хорошее оружие. Подошел он к пленникам и стал опутывать ноги одного из них ивовыми прутьями. Но трижды спадала та повязка. Тогда сказал ему пленник, что пусть он хоть до утра тут пробудет, не может он обвязать его ноги, если не закрепит повязку своей собственной пряжкой. Тогда Пера закрепил повязку собственной пряжкой.

Сказал тогда тот пленник Нере:

— Мужественно это, о Нера!

— Да, мужественно, — ответил Нера.

— Чтобы доказать твою доблесть, посади меня к себе на шею, помоги мне найти какое-нибудь пить». Сильно захотелось мне пить, пока был я привязав.

— Садись ко мне на шею, — сказал Нера. И он сел к нему на шею.

— Куда нести тебя? — спросил Нера.

— К дому, который рядом с нами, — сказал пленник.

Подошли они тогда к тому дому. И увидели они нечто: огненное озеро было вокруг того дома.

— Нет нам питья в этом доме, — сказал пленник. — Нет никогда огня без битвы с ним. Надо нам идти к другому дому, который рядом с нами.

Пошли они к тому дому. Увидели они вокруг него озеро воды.

— Не стоит входить в этот дом, — сказал пленник, — нет в нем воды, чтобы напиться и умыться, нет и ведра, чтобы ночью слить в него помои. Надо идти к другому дому, — так сказал пленник.

— Вот в этом доме есть для меня питье, — сказал пленник. И он тогда спустил его на землю. Вошли они в тот дом. Были там котлы с водой для питья и для мытья каждому из них. А на земле в доме стояло ведро для помоев. Тогда каждый из них выпил по глотку воды, а остатки плюнул в лица людей, которые были в доме, так, будто былп они уже мертвы. И с тех пор плохо считается, когда есть в доме для каждого котел для питья и для мытья, или огонь остается без битвы, или помои стоят ночью.

Отвел он его снова на мучения, а сам Нера вернулся в Круахан. Увидел он там нечто. Вся крепость перед ним была сожжена, увидел он кучу отрубленных голов людей из крепости. Он направился в пещеру Круахан.

— Вот человек идет по следу, — сказал последний человек Нере.

— Тяжел тот след, — сказал он, и каждый повторил эти слова своему товарищу от первого человека до последнего. Так дошли они до сида Круахан и вошли в него.

— Что будет с человеком, который пришел с вами? — сказал тот человек.

— Пусть он выйдет вперед, чтобы я мог говорить с ним, — сказал король.

Нера подошел к нему, и сказал ему король:

— Что принес ты с воинами в сид?

— Я пришел вместе с гостями, — сказал Нера.

— Пойди тогда в тот дом, — сказал король, — там одна женщина хочет приветствовать тебя. Скажи ей, что посылаю я ей твое мастерство, и приходи каждый день в тот дом с охапкой дров.

Сделал он тогда так, как король ему сказал. Женщина его сердечно приветствовала и сказала:

— Привет тебе, если король прислал тебя.

— Это так, — сказал Пера.

Каждый день приходил Нера с охапкой дров в ту крепость. И каждый день видел он, как выходил из крепости слепой, и хромой сидел у него на шее. Так доходили они до края колодца возле крепости.

— Это здесь? — спрашивал слепой.

— Здесь, конечно, — отвечал хромой.

— Тогда пойдем, — говорил слепой.

Спросил тогда Нера об этом женщину.

— Почему слепой и хромой ходят к колодцу?

— Они ходят смотреть корону, которая лежит в колодце, — сказала женщина. — Это золотой обруч, и король надевает его на голову. А там он хранится.

— Почему они ходят туда вдвоем, — спросил Нера.

— Нетрудно сказать, — сказала она. — Это именно им король доверил хранить корону. А ведь один из них слеп, а другой хром.

— Подойди — сказал Нера женщине, — ты должна мне объяснить все, что случилось со мной.

— А что с тобой случилось?

— Нетрудно сказать, — сказал Нера. — Когда пришел я в этот сид, то казалось мне, что был разрушен весь Рат Круахан, и Айлиль и Медб погибли в нем вместе со всеми своими людьми.

— Нет тут правды, — сказала женщина, — это множество демонов явилось тебе. Все это Окажется правдой, — сказала она, — пока не откроет это кто-нибудь из них своему другу.

— Как передам я все это моим людям? — сказал Нера.

— Садись верхом и поезжай к ним, — сказала она. — Они до сих пор сидят вокруг того котла, и еду даже еще не сняли с огня.

А ему казалось, что провел он уже в том саде три дня и три ночи.

— Скажи им, пусть остерегаются, когда придет тот Самайн, пока не разрушат они весь сид. Предрекаю я: Айлиль и Медб разрушат сид в похитят шлем Бриона.

Тогда вернулся вечером Нера с коровой к своему дому.

— Пропала корова моего сына, — сказал он.

— Не заслужила я того, чтобы ты так поступил с этой коровой, — сказала женщина.

Тут подошла к ним корова.

— Вот странная вещь! Откуда же пришла эта корова?

— Конечно, — сказала женщина, — пришла она из Куальнге, где понесла она от Бурого из Куальнге. Это и видно, — сказала женщина. Поднимайся теперь, а то как бы не пришли сюда твои воины, — сказала она.

— Не может случиться это до следующего Самайна. Через год придут они, на следующий Самайн, когда раскроются опять чудесные холмы во всей Ирландии.

Тогда пошел Нера к своим людям.

— Откуда ты идешь? — спросили его Айлиль и Медб. — Где был ты до этого дня?

— В чудесной стране я был, — сказал Нера, — много там сокровищ и прекрасных вещей, и много одежды и еды и чудесных сокровищ. Хотят они убить вас на следующий Самайн, если не станет это вам известно.

— Мы сразимся с ними, — сказал Айлиль.

И так все было до конца года.

— Если осталось у тебя в том спде что-нибудь, — сказал Айлиль, — пойдп и забери это, о Нера.

Тогда за три дня до Самайна пошел Нера в сид и забрал свое стадо. И когда тот теленок, теленок коровы Аингена — а Аинген было имя сына Неры — выходил из сида, трижды замычал он. В тот час сидели Айлиль и Фергус и играли в фидхелл. Услышали они нечто: было это мычание того теленка в долине. Тогда сказал Фергус:

Не по сердцу мне бычок, Что мычит там в долине, Сын Бурого из Куальнге, Сын быка из Лох Лаэга, Будут бычки без коров В Байрхе там в Куальнге, Пойдет к границам дальним Король из-за теленка.

Аинген было имя мужчины и Бе н-Аинген — имя женщины, когда увидел их Нера, были они похожи на то, что увидел Кухулин во время похищения коровы Регамны.

Встретились тогда в долине Круахан тот бычок и Белорогий. День и ночь бились они, пока Белорогий не победил бычка. И когда понял бычок, что побежден он, громко замычал.

— Почему мычит этот бычок? — спросила Модб своего пастуха, имя которого было Буагле.

— Я знаю, что это, о мой отец Фергус, — сказал Брикриу, — такую песню ты поешь по Утрам от напряжения.

Тогда Фергус взглянул в сторону и ударил Брикриу кулаком по голове, пробил ему голову, и был ему от этого большой вред.

— Скажи мне, Буагле, что сказал тот бык, — сказала Медб.

— Сказал он, — сказал Буагле, — что если бы отец его, Бурый из Куальнге, пришел биться с ним, не было бы этого в долине Ай, и был бы Белорогий побежден по всей долине из конца в конец.

Тогда сказала Медб клятву:

— Клянусь богами, которыми клянется мой народ, что не лягу я и не засну на постели из пуха или шерсти, что не напьюсь я молока и не накормлю свое тело, что не выпью я пива ни красного, ни светлого, что не наемся я досыта, пока не увижу своими глазами схватку этих двух быков.

И тогда люди Коннахта пришли в тот сид и разрушили его, и взяли с собой все, что было в нем. И унесли они шлем Бриона. Это был один из трех чудесных даров в Ирландии, а еще плащ Лоэгайре в Ард Махо и рубашка Дунлайга в Лейнстере в Килл Даре. Остался Нера с людьми в сиде и не вышел оттуда в не выйдет никогда.

Аминь.

О ссоре двух свинопасов

«Как произошла ссора двух свинопасов? Нетрудно сказать.

Охал Охни был королем Сида Коннахта, и был у него свинопас. Был свинопас и у Бодба, короля Сида Мунстера. Звался Сид Охала Сидом Круахан, а Сид Бодба — Снд Фемен. И была между этими двумя королями большая дружба.

Служили у них два свинопаса. Фриух и Рухт звали их. Фриух служил свинопасом у Бодба, а Рухт — у Охала. Крепка была их дружба, и много постигли они в тайном ремесле и колдовском знании — принимать они могли любые обличья, как делал это Монган, сын Фиаху.

Так велика была их дружба, что если больше желудей и орехов оказывалось в Мунстере, приводил туда свое стадо и свинопас с севера, а если в Коннахте лучше был урожай, приходил туда свинопас с юга.

Но нашлись люди, которые захотели поссорить их. Сказали они свинопасу из Мунстера, что, мол, больше у его друга колдовской силы, чем у него. А свинопасу из Коннахта сказали они, что не сравниться ему в колдовстве с его другом из Мунстера.

И вот однажды много желудей уродилось в Мунстере. Свинопас с севера отправился на юг со своими свиньями. Там его приветствовал свинопас из Коннахта.

— Видно, поссорить нас хотят, — сказал он. — Говорят, что больше у тебя колдовской силы, чем у меня.

— Что же, так, наверное, и есть, — сказал свинопас Охала.

— Не верю я в это, — сказал свинопас Бодба. — Вот, смотри, наложу я заклятье на твоих свиней. Пусть едят тут желуди, сколько хо тят. Толще они от этого все равно не станут, а мои свиньи вдвое против прежнего растолстеют!

Так и случилось. Свинопас Охала привел домой свиней тощих да никудышных, будто и не ели они ничего вовсе. Все стали над ним смеяться.

— Да, видно, плохие дни ты там провел, — говорил ему каждый, — Видно, и вправду у друга твоего больше колдовской силы, чем у тебя.

— Неправда это! — сказал он. — Вот, посмотрите, будет тут хороший урожай, тогда и я поступлю с ним, как он со мной.

Так и случилось.

Через год уродилось много желудей в Коннахте, и пришел туда свинопас Бодба со своими свиньями. А свинопас Охала наложил на них заклятье, так что остались они тощими, будто и вовсе ничего не ели. И сказал тогда каждый, кто видел это, что равна у обоих свинопасов колдовская сила.

Свинопас Бодба отправился домой со свиньями худыми да никудышными, и не велел ему Бодб больше пасти свиней. Тогда и на севере свинопас Охала не стал больше ходить за своим стадом.

Приняли они тогда обличье птиц на целых два года. Первый год провели они возле крепости Круахан, на севере Коннахта, а второй год — возле сида Фемен. Собрались там однажды все люди Мунстера.

— Больно много шума от этих птиц, — сказали они. — Вот уже целый год кричат они тут и ссорятся.

Решили тогда послать за управителем дома Охала; Фуйдел, сын Фиадмиере, было его имя. Когда он пришел, все его сердечно приветствовали.

— Больно много шума от этих птиц, — сказал он. — Я уверен, что это те самые птицы, которые год назад никому не давали покоя на севере. А теперь нам от них покоя нет.

И вдруг обе птицы спустились на землю и приняли человеческий облик. Все узнали в них двух свинопасов и сердечно их приветствовали.

— Не стоит нас приветствовать, — сказал свинопас Бодба. Там, где мы, там раздаются стоны битвы и предсмертные хрипы.

— Что вы делали? — спросил их Бодб.

— Ничего хорошего не делали мы, — ответили они. — Провели мы два года в обличье птиц, а что делали мы — сами вы об этом знаете. Год, провели мы в Коннахте и год — в Мунстере, чтобы и на севере, и на юге видели люди нашу силу. А теперь станем мы морскими тварями и проведем два года под водой.

И разошлись они в разные стороны. Бросился один из них в реку Синанн, а другой — в реку Сиур. Два года провели они под водой. Первый год провели они в реке Синанн и пытались там пожрать друг Друга, а второй год провели они в реке Сиур.

Потом превратились они в двух оленей, выбрал себе каждый стадо из молодых олениц и бились они друг с другом за то, кому быть — первым.

Потом превратились они в двух воинов и сражались друг с другом.

Потом превратились они в двух призраков и пугали друг друга.

Потом превратились они в два снежных облака и хотели засыпать снегом земли друг друга.

А потом из снега того закапали они дождем на землю и превратились в двух личинок. Весной поселился один из них в реке Круйнд в Куальнге, и корова Дайре, сына Фиахны, проглотила его случайно, когда пила воду. А другой поселился в реке Гарад в Коннахте, и корова Айлиля и Медб проглотила его случайно, когда пила воду. И когда настал срок, родилось у этих коров два теленка. И выросли из них быки — Финнбенах, Белорогий с Равнины Ай и Дуб, темно-бурый бык из Куальнге.

Фриух и Рухт — были имена двух свинопасов. Инген и Эйте, звали их, когда были они в обличье птиц, Блед и Блод, звали их, когда были они водяными тварями.

Ринн и Фэбур, звали их, когда были они воинами.

Скат и Скиат, звали их, когда были они призраками.

Круйнниук и Туйнниук, звали их, когда были они личинками.

Финдбенах и Донн стали их звать, когда приняли они обличье быков.

Был Бурый Бык из Куальнге Темной масти, здоровым, гордым, Страшным, свирепым, сильным, Могучим, Красивым, бесстрашным, с крутыми боками, С большой головой в крупных кудрях, С крепкой грудью. Был храбрым и грубым Бурый Бык из Куальнге, Ревущий яростно, глазами сверкающий, С жесткой шерстью, широкой шеей, С мокрой мордой. Были у Бурого из Куальнге Брови быка, Волны волнение, Птицы полет, Ярость зверя, Гнев короля, Удар убийцы, Львиная легкость. Тридцать юношей садились свободно На его спине От хвоста до затылка. Подобно герою, гордо ступал он Впереди стада, Хозяин достойный Коров и телок, Не знал на земле он себе подобных, И был он бурым. Были у Быка Белорогого Белая голова и белые ноги, А тело — алое, цвета крови». Весь он казался Облитым кровью, Или в болоте алом увязшим, Или цветами украшенным ярко — — Перед и зад, Бока и спина. Любили коровы с Равнины Ай Его гриву густую, крутые копыта, Хвост тяжелый, Конскую поступь Взгляда влеченье, Рыло лосося, Kрепкие бедра, Когда выходил он, Ранней весною, Ревя победно. Не знала земля подобного чуда, И был он Белым.

Похищение быка из Куальнге начинается

«Как-то однажды, когда преклонили головы Айлиль и Медб на устроенном в Круаханрате, что в Коннахте, королевском ложе, случился меж ними такой разговор.

— Вот уже правда, о женщина, — молвил Айлиль, — хорошо быть женой благородного мужа.

— И вправду так, — отвечала Медб, — но к чему говоришь ты об этом?

— Думал я, сколь приумножились твои богатства с того дня, как я взял тебя в жены, — сказал ей Айлиль.

— И прежде их было немало, — сказала Медб.

— О том ничего я не знал и не слышал, — молвил Айлиль, — были у тебя владения, да враги из окрестных земель грабили их, приходя за добром и поживой.

— Не такой я была, — возразила Медб, — ибо всей Ирландией правил отец мой Эохо Фейдлех, сын Финда, сына Финдомайна, сына Финдеойна, сына Финдголла, сына Рота, сына Ригойна, сына Блатахта, сына Беотехта, сына Энна Агнига, сына Энгуса Турбига. Шесть дочерей имел он: Дербриу, Этне, Эле, Клотру, Мугайн и Медб. Воистину, достойнейшей и благороднейшей была я средь них. Не нашлось бы равной мне в доброте и щедрости, лучшей была я в сражении, бою, поединке. Пятнадцать сотен королевских воинов из сыновей чужеземцев-изгнанников служили мне да столько же сыновей благородных мужей из моих краев, и было десять человек на каждого из них, да девять на каждого воина, да пять на каждого воина, да четыре на каждого воина, да три на каждого воина, да два на каждого воина, да один на каждого воина. Вот что за свита была у меня, и потому передал мне отец одно из королевств Ирландии — Круаху, за что и зовут меня Медб из Круаху. Многие засылали гонцов посватать меня — Финд, сын Роса Руад, король Лейнстера, Кайрприу Ниа Фер, сын Роса, короля Тары, Конхобар, сын Фахтна, король Улада, Эохайд Бик, да никто не получал согласия, ибо ни у одного ирландца не просила дотоле женщина такого диковинного приданого — чтоб был он без зависти, скупости, страха. Как бы жила я со скаредным мужем, когда рядом с моей добротой а щедростью ему б доставались хула и упреки. Никто не корил бы лишь равного мне в благородстве. Как бы жила я с супругом трусливым, коли всегда побеждаю в сражении, бою, поединке, где. трус заслужил бы позор и насмешки. Никто не корил бы лишь мужеством равного мне. Как бы жила я с завистливым мужем, коль издавна падает тень от любимого мною уже на другого? Достался мне желанный супруг — ты, Айлиль, сын Роса Руад из Лейнстера, что не знаешь ни зависти, ни скупости, ни страха. Был уговор между нами, и как положено я принесла тебе в дар колесницу ценой в семь кумалов, платье для двенадцати мужей, красного золота шириною с твое лицо, светлой бронзы весом в твою левую руку, так что теперь за позор и обиду не можешь ты брать возмещения больше чем я, ибо мои получил ты богатства.

— Не был таким я, — ей молвил Айлиль, — Финд и Кайрпре, два моих брата, владели Тарой и Лейпстером. По старшинству уступил я им царство, но не был превзойден в благородстве и щедрости. Не довелось мне услышать ни об одном королевстве, которым владела бы женщина, и тогда по праву моей матери, Мата Муриск, дочери Мага, пришел я и стал королем. Да и мог ли сыскать я лучшую королеву, чем ты, дочь верховного правителя Ирландии!

— И все же богатством тебе не сравниться со мною, — сказала ему Медб.

— Странно мне слышать все это, — ответил Айлиль ей, — ибо уверен, что не был никем превзойден я в богатстве, добре и довольстве.

Тогда принесли им лишь малую долю сокровищ, дабы узнать, кто кого превосходит богатством, добром и довольством. Были средь них деревянные чаши, железные кубки, сосуды, кадки и бочки, чаны для мытья. Было и золото, кольца, браслеты и пллтье зеленое, желтое, красное, черное, синее, серое, рыжее и многоцветное, клетчатое и полосатое. Затем привели им отары овец из загонов, полей и долин, оглядели да сосчитали их, но ни числом, ни размером стада Айлиля не уступали стадам Медб. Был среди овец Медб чудесный баран, ценою в кумал, но и у Айлиля сыскался не худший. Тогда из полей и лугов привели к ним табуны коней, где была у Медб дивная лошадь ценою в кумал, но и тут у Айлиля был конь, что сравнился бы с нею. Потом из лесов, с косогоров и пустошей привели им несметные стада свиней, осмотрели и сосчитали, но снова нашелся у Айлиля боров, не уступавший лучшему борову Медб. Наконец из лесов и дальних краев королевства пригнали стада коров и много другого скота, но опять, сколько ни осматривали их и ни считали, ни в числе, ни в размере не было ни у кого превосходства. Все ж был у Айлиля один удивительный бык по имени Финдбеннах. Хоть и |родился он в стадах Медб, но не желал оставаться под властью женщины и пристал к стадам короля. Не было Медб нужды во всех ее богатствах, коли не могла она найти у себя быка равного этому. Призвала она гонца но имени Мак Рот и велела узнать, где средь владений ирландских искать ей быка, что мог бы сравниться с Финдбеннах.

— Знаю, — ответил Мак Рот, — где есть бык еще больший и лучший, — в королевстве уладов, краю Куальнге, в доме Дайре сына Фиахна. Зовут его Донн Куальнге».

— Иди же туда, о Мак Рот, — молвила Медб, — и попроси одолжить мне на год Донна Куальнге, да скажи Дайре, что в конце того года кроме самого быка получит он в награду пятьдесят телок. Да запомни еще: коли тамошний люд воспротивится и не пожелает отдать свое сокровище, пусть сам Дайре приходит с быком и за то он получит в долине Маг Ай столько земли, сколько раньше имел, колесницу ценой в трижды семь кумалов и мою благосклонность впридачу.

Вскоре пустился в дорогу Мак Рот к дому Дайре, сына Фиахна, и было с ним девять всадников. Когда же они добрались, первым из всех приветствовал Дайре Мак Рота и спросил о цели их странствия. Сказали тогда гонцы зачем пришли и поведали все о споре Айлиля и Медб.

— Я здесь, чтоб просить Донна Куальнге на год, дабы померялся он с Финдбеннах, и передать, что в конце того года получишь ты пятьдесят телок впридачу к быку. Коль пожелаешь, то можешь и сам ты отправиться с нами, и будет тебе наградой столько земли в долине Маг Ай, сколько имеешь ты здесь, колесница ценой в трижды семь кумалов и сверх того благосклонность Медб, — молвил Мак Рот.

Охватила Дайре радость при этих словах, вздрогнул он так, что лопнули на ногах сухожилия, и сказал: — Клянусь головой, что доставлю я в Коннахт к Айлилю и Медб свое сокровище, Донна Куальнге, что б ни сказали об этом улады!

Обрадовался Мак Рог таким словам сына Фиахна.

Приняли их тогда в доме и, постелив свежей соломы да тростника на пол, подали гонцам лучшее угощение и вволю питья, так что вскоре они захмелели. Тут завели два гонца меж собою такой разговор.

— Вот уж воистину щедрый человек хозяин этого дома, — сказал первый.

— И вправду так! — отвечал ему второй.

— А сыщется ли во всем Уладе кто-то щедрее?

— Нетрудно ответить, — сказал второй, — нет здесь щедрей Конхобара, ведь даже если все улады сойдутся к нему, никто не уйдет недовольным.

— Славное это дело, — сказал тот кто начал, — отдать нам девятерым Донна Куальнге, которого лишь все четыре королевства Ирландии вместе смогли бы силой угнать от уладов.

Между тем подошел к ним третий гонец и спросил о чем они беседуют.

— Один из нас сказал, что воистину щедр хозяин этого дома, и другой согласился, — отвечал гонец, — а когда спросил я, найдется ли между уладами кто-то щедрее, сказал, что щедрее лишь сам господин Дайре, Конхобар, ибо даже если все улады сойдутся к нему, никто не уйдет недовольным. Славное это дело, — сказал я, — отдать девятерым Донна Куальнге, которого лишь все четыре королевства Ирландии сумели бы силой угнать от уладов.

— По мне не речам бы, а крови литься из Уст, что промолвили это, — сказал третий гонец, — ибо то, что отдал он добром, мы отняли бы силой.

В этот миг приблизился к ним один из людей Дайре, сына Фиахна, а с ним двое слуг, подносящих напитки и мясо, и услышал то, что говорилось. Ярость нашла на него и, разложив пред гонцами еду и напитки, он не позвал их отведать, но и не вымолвил слово запрета. Потом направился он в дом, где был Дайре, сын Фиахна, и сказал:

— Ты ли отдал гонцам это дивное диво, Донна Куальнге?

— Да, это я, — отвечал ему Дайре.

— Пусть бы осталось без власти достойной то место, где это случилось, ибо правду говорят они, что полученное добром отняли бы сплои воины Айлиля и Медб во главе с Фергусом, сыном Ройга.

— Клянусь же богами, которых я чту, — молвил в ответ Дайре, — что пока не захватят они его силой, добром уж никак не получат!

Так провели они ночь, а рано утром поднялись гонцы и пошли в дом к Дайре.

— Проведи же нас, о благородный муж, туда, где сейчас Донн Куальнге, — сказали они.

— Не бывать тому, — отвечал тогда Дайре, — не в обычае у меня предавать послов да странников, а не то б не уйти вам отсюда живыми.

— О чем это ты? — удивился Мак Рот.

— Или сам ты не знаешь? — сказал ему Дайре, — не вы ли грозили, что воины Медб и

Айлиля во главе с Фергусом силою то отберут, что отдал я добром.

— Нет же, — сказал тут Мак Рот, — что б ни болтали гонцы, отведав твоих угощений в выпив вина, не должно их слушать, ибо они лишь чернят и позорят Айлиля да Медб.

— Все же не отдам я быка, о Мак Рот, — отвечал ему Дайра.

С тем и пустились гонцы в обратный путь к Круаханрату, что в Коннахте, и вскоре принялась Медб расспрашивать их. Сказал ей Мак Рот, что не привели они быка от Дайре.

— В чем же причина? — спросила их Медб, и тогда поведал Мак Рот обо всем, что случилось.

— Нет нам нужды притворяться, Мак Рот, ибо известно, что не отдали б добром то, что должны мы взять силой. Так тому и быть.

Отправились тогда гонцы к семи Мане, чтобы созвать их в Круахан. То были Мане Матремайл, Мане Атремайл, Мане Кондагайб Уили, Мане Мингор, Мане Моргор, Мане Конда Мо Эперт, каждый с отрядом в три тысячи воинов. Отправились другие гонцы к сыновьям Мага — Кету, Анлуану, Мак Кобру, Баскелу, Эпу, Скандалу и Дохе, и вскоре три тысячи воинов явились с ними в Круахан. Послали гонцов и к Кормаку Конд Лонгас, сыну Конхобара и к Фергусу, сыну Ройга, и они тоже привели с собой `три тысячи.

Короткие волосы были у всех, кто пришел с первым войском, на каждом зеленый был плащ с серебряной брошью, на теле рубаха золотой нити с узорами красного золота. Белые рукоятки их мечей отделаны серебром.

— Это ли Кормак? — спросили тут все.

— Воистину, нет, — отвечала им Медб.

Недавно острижены все были в рядом стоявшем отряде. В белоснежных рубахах и серых плащах были те воины. Каждый нес меч с рукоятью из серебра и золотой перекладиной.

— Это ли Кормак? — все снова спросила.

— Воистину, нет, — отвечала им Медб.

Длинными золотистыми прядями падали волосы тех, кто пришел с третьим войском. Пурпурные отороченные плащи с золотыми пряжками были у них на плечах. До пят спускались их мягкие шелковые рубахи. Разом поднимались и снова ступали на землю их ноги.

— Это ли Кормак? — спросили у Медб.

— Да, это он, — был ответ королевы.

К ночи устроен был лагерь, и дымная мгла от костров окутала все меж бродами Ат Мога, Ай, Ат Беркна, Ат Слиссен и Ат Колтна. Всю долгую ночь царило в Круаханрате, что в Коннахте, хмельное веселье, и легче казались героям грядущий поход и сраженья. Меж тем приказала Медб своему вознице запрячь лошадей, ибо желала увидеть своего друида и выслушать его предсказания и пророчества.

О том и спросила она, когда разыскала друида.

— Многие оставляют сегодня своих друзей и близких, — сказала Медб, — родные края, отца и мать. На меня падет хула и проклятья, коли не все воротятся живыми. Все ж, хоть иные уйдут, а иным суждено оставаться, всех мне дороже сама я. Скажи мне, вернусь ли сюда? И отвечал ей друид: — Да, ты вернешься, что б ни ждало остальных.

Тогда повернул колесницу возница, и пустилась Медб в обратный путь. Вдруг открылось ей чудесное видение, и то была юная девушка, шедшая навстречу рядом с колесницей. Девушка ткала бахрому, держа в правой руке ставок нз светлой бронзы с семью золотыми полосками на концах. В зеленых разводах был плащ на ее плечах, скрепленный на груди заколкой с тяжелым навершием. Тонки были алые губы на ее румяном лице, а ясные глаза смеялись. Белизной сверкали ее зубы и всякий решил бы, что это рассыпанный жемчужный град. Цвета новой парфянской кожи были ее губы. Звуки арфы, чьих струн касаются искусные пальцы, напоминал ее дивный голос. Сквозь все одежды светилось ее тело, словно снег, выпавший в одну ночь. Белоснежны были ее стройные ноги с красными, ровными и острыми ногтями. Три пряди золотистых волос девушки были уложены вокруг головы, а четвертая вилась по спине до икр. Оглядела ее Медб и молвила:

— Что ты делаешь здесь, о девушка?

— О твоем благе и процветании забочусь я, созывая четыре королевства Ирландии в поход на уладов для Похищения Быка из Куальнгe, — отвечала девушка.

— Отчего же ты помогаешь мне? — спросила Медб.

— Немалая на то причина, — отвечала девушка, — ведь я одна из тех, кем ты повелеваешь.

— Как зовут тебя? — снова спросила Медб.

— Не трудно сказать — я Фейдельм — веянья из Сид Круахан.

— Поведай же, о Фейдельм-ведунья, что видишь ты, глядя на войско?

— Красное вижу на всех, алое вижу.

— Знаю, — молвила Медб, — что одолела нынче немощь Конхобара в Эмайн.

Побывали там мои гонцы и нечего нам страшиться уладов. Ответь не тая, о Фейдельм, Фейдельм-ведунья, что видишь ты, глядя ыа войско?

— Красное вижу на всех, алое вижу.

— Овладела немощь Кускрайдом Менд Маха, сыном Конхобара на Инне Кускрайд. Побывали там мои гонцы и нечего нам страшиться уладов. Ответь не тая, о Фейдельм, Фейдельм-ведунья, что видишь ты, глядя на войско?

— Красное вижу на всех, алое вцжу.

— Немощью охвачен Эоган, сын Дуртахта в Рат Айртпр. Побывали там мои гонцы и нечего нам страшиться уладов. Ответь же не тая, о Фейдельм, Фейдельм-ведунья, что видишь ты, глядя на войско?

— Красное вижу на всех, алое вижу.

— Охватила немощь Келтхайра, сына Утехайра в его крепости. Побывали там мои гонцы и нечего нам страшиться уладов. Ответь же не тая, о Фейдельм, Фейдельм-ведунья, что видишь ты, глядя на войско?

— Красное вижу на всех, алое вижу.

— Что за дело мне до твоих слов, — сказала Медб, — ведь чуть только сойдутся вместе ирландцы, уж не миновать ссор, драк и буйства, да споров о том, кто поведет войско и кто пойдет сзади, кому первому перейти брод или реку, да кто убьет свинью, корову, оленя или иного зверя. Но ответь не тая, о Фейдельм, Фейдельм-ведунья, что видишь ты, глядя на войско?

— Красное вижу на всех, алое вижу.

Начала тут Фейдельм вещую песнь и предрекла ирландцам деяния Кухулина:

Вижу мужа, что битву вершит. Многими ранами он покрыт. Светятся брови его во мгле. Знак достоинства на челе. Во глубине его грозных очей Сверкают семь драгоценных камней; Острыми копьями вооружен, В красном плаще с застежками он. Дивной красой своего лица Он дев и жен пленяет сердца. Но юноша этот, прекрасный собой, Подобен дракону, идучи в бой. Этот воин, что храбр и пригож, С Кухулином из Муиртемне схож. Пес Кузнеца мне не знаком, Однако уверена я в одном: Будет из-за него твоя рать Землю кровью своей обагрять! Искусен особый прием силача: В каждой руке по четыре меча. Владеет он мощью мечей своих. Особая сила в каждом из них. Умело сражается он с врагом Простым копьем и рогатым копьем. Мужу, что в красный плащ облачен, На поле не страшен ни холм, ни склон, Когда над колесницею боевой Вздымает он лик искаженный свой. Таким я вижу его, хотя Он облик свой изменяет шутя. Не найдется противник ему под стать — Всем вам судьба мертвецами стать! Вызов свой всем бросает один-, Кухулин, Суалтайма сын. Все войско сразит он своей рукой, Напрасно вы теснитесь толпой — Все сложите головы из-за него. Фейдельм речет ему торжество. Кровью тела бойцов истекут. Надолго запомнят об этом тут. Пес Кузнеца! Повинен он В смерти мужей и рыданиях жен.

Вот зачин, открывающий повесть; то, откуда oнa повелась. Вот рассказ о пророчествах и предсказаниях, да о разговоре, что вели меж собой па подушках в Круахапе Айлпль н Медб.

Теперь о начале похода, пути Похищения и о дорогах, какими войска четырех великих королевств Ирландии двигались к границам Улада.

Шли они к Маг Круйн через Туайм Мона, Турлох Теора Крих, Куйл Силинне, Дубфид, Бадбна, Колтан, через Синанд, мимо Глуйне Габур, Маг Трега, Тетба на севере, Тетба на юге, Куйл, Охайн, через Уата к северу, через Тиартехта на восток, через Орд, Сласс, через Иннеонн, Карн, Миде, Ортрах, Финдгласса Асаил, Дронг, Делт, Дуелт, Деланд, Селаг, Слабра, через Слехта, что расчищали мечами на пути Айлиля и Медб, через Куйл Сиблинне, Дуб, Охан, Ката, Кромма, Тромма, Фодромма, Слане, Горт Слане, Друимм Лисси, Ат Габла, Ардахад, Феоранд, Фипдабайр, Айсе, Айрне, Ауртайле, Друпм Салайпн, Друим Каин, Друим Каймтехта, Друим мак Дега, Эодопд Век, Эодонд Мор, Мейде ин Тогмайл, Мейде инд Эойн, Байле, Айле, Дал Скена, Бал Скена, Рос Мор, Скуап, Тимскуап, Кенд Ферна, Аммаг, Фнд Мор в Краннах Куальнге, через Цруим Каин на Слиге Мидлуахра.

К исходу первого дня пути остановилось юйско на ночь у Куйл Сиблинне, и был рас-;инут шатер для Айлнля, сына Роса. По правую руку от него стоял шатер Фергуса, сына Ройга, близ него шатер Кормака Конд Лонгас, а уж за ним расположились Ит, сын Этгайта, Фнаху, сын Фир Аба и Гобненд, сын Лургнига. Так впредь и стоял в походе шатер Айлпля, а справа от него тридцать сотен уладов, дабы легче им было держать совет, а уладам доставались лучшие напитки да кушанья. Слепа от Айлиля был шатер Медб из Круахана, за ним Финдабайр и Флидас Фолтхайн, супруги Айлиля Финд, той самой, что весь поход спала с Фергусом и каждую седьмую ночь утоляла молоком жажду любого ирландца, будь то король, королева и люди их рода, или поэты да мудрецы.

В тот день позади войска шла Медб, ибо прибегла к пророчествам и заклинаниям, чтобы проведать, кто по доброй воле, а кто неохотно отправился в поход. Не велела она них. Так порешили они идти: каждому воинству вокруг своего короля, каждому войску вокруг своего вождя, каждому отряду вокруг своего господина, а каждому королю и его сородичу быть по сторонам на холме. Долго решали они, кто проведет их войска между двух королевств и назвали Фергуса, ибо велика была его ярость в атом походе. Семь лет владел он Упадом в ту пору, когда были убиты сыновья Успеха, что взяли его своим поручителем; тогда покинул он Улад и семнадцать лет провел на чужбине в гневе и ненависти против уладов. Оттого и пристало ему идти впереди войска. Выступил Фергус во главе ирландцев, но тут вспомнилось ему родство и дружба с уладами и послал он к ним гонцов с тревожною вестью, а сам принялся мешкать, уводя войско на юг и на север. Упрекала его Медб, видя все это, и спела такую песнь:

— О Фергус! Что ты скажешь о том Пути, по которому мы идем?! То на юг, то на север — дорога странна: Мы идем сквозь все племена. — О Медб! Беспричинна тревога твоя: Ни тебя, ни войска не предал я! Уладам, о женщина, принадлежит Земля, по которой наш путь лежит. — Айлиль благородный и вся его рать Тебя за изменника стали считать! Не видно, чтоб ты решил нас вести На битву по правильному пути! — Не для того, чтоб вас обмануть, Я то и дело меняю путь, Но для того, чтобы в этот час Пес Кузнеца не выследил нас. — Сын Роса Руада! Тебе не к лицу Предавать нас уладам и их бойцу. Изгнанник, который помочь нам рад, Больше чем прежде будет богат!

— Не поведу я дальше ирландцев, — сказал Фергус, — ищи кого-нибудь другого. Но все же не ушел он и остался во главе войска.

В ту ночь остановились войска четырех великих королевств Ирландии у Куйл Силинни и здесь дошел до Фергуса слух о приближении Кухулина. Предостерег он тогда ирландцев, ибо надвигался на них разящий лев, проклятье врагов, истребитель полчищ, неколебимый вождь, победитель тысяч, щедрая рука и пылающий факел — Кухулин, сын Суалтайма. Поведал он всем о Кухулине и спел песнь, а Медб отвечала ему:

Нетрудно вождю на страже стоять, Когда под началом большая рать. Не зря мы страшимся того, что вот-вот Великий храбрец из Муиртемне придет. Храбрый сын Ройга! За добрый совет Прими благодарность мою в ответ. Немало доблестных воинов здесь. Мы пособьем с Кухулина спесь! О Медб! Да будет известно тебе: Растрачены наши силы в борьбе— Похищение Была из Куальнге Со всадником на Лиат Маха ведем Мы битву упорную ночью и днем. — Я здесь стою, в запасе держа, Воинов для битвы и для грабежа. Тридцать сотен заложников — вождей Из храбрых галеоин в рати моей. Воины из славной круаханской земли, Светлоодетые, что из Луахара пришли, Да четыре пятины Гойделов — ужель В столь крепком щите он отыщет щель? — Кто в Байрхе и в Банна на страже стоит — Древки копий в крови обагрит; Он способен втоптать, смеясь, Тридцать сотен галеоин в грязь. В быстроте соперник ласточке он, Подобно ветру жесток н силен— Поистине Пес мой любимый таков, Когда он в битве разит врагов. — О Фергус, прославленный даром певца, Предупреди-ка ты Пса Кузнеца: Пусть не слишком торопится он! В Круаху ждет его крепкий заслон! — Дочери Бодб принадлежит Край, где битве быть надлежит. От отряда героев Пес Кузнеца Ни единого в живых не оставит бойца!

После этой песни войска четырех великих королевств Ирландии двинулись на восток через Мойн Колтна и там встретились им шестнадцать десятков оленей. Набросились на них воины, окружили и перебили всех до единого. Но лишь пять оленей достались ирландцам, а люди из отряда галеоин, что охотились порознь, завладели остальными.

В тот же день Кухулин, сын Суалтайма и его отец, Суалтайм Сидех отпустили своих лошадей пастись у стоячего камня в Ард Куиллен. Всю траву до самой земли выщипали кони Суалтайма к северу от камня, а кони Кухулина — к югу от него.

— Послушай, отец мой Суалтайм, — молвил Кухулин, — чувствую я, что войско ирландцев уже неподалеку. Отправляйся же к уладам и пусть бросают они поля да получше укроются в лесах и пустошах, чтобы не попасться в руки ирландцев.

— Что же задумал ты сам, о сын мой? — спросил Суалтайм.

— Должен идти я на юг и увидеться в Таре в воспитанницей Фейдельм Нойкрутах, где до утра я останусь с моим поручителем.

— Проклятье тому, кто уходит и оставляет Руладов на поругание врагам-чужеземцам ради свидания с женщиной, — сказал Суалтайм.

— И все же я должен идти, — отвечал Кухулин, — ибо, поступи я иначе, утвердятся речи в женщины, а слова мужа обернутся ложью.

Пустился в путь Суалтайм предостеречь уладов, а Кухулин направился к лесу и одним ударом срубил молодое деревце дуба у самого основания. Стоя на одной ноге и прикрыв один глаз, связал он его одной рукой в кольцо и, начертав письмена на огаме, водрузил на острый верх камня в Ард Куиллен. Затем натянул его Кухулин до самого поперёчья камня и отправился на условленную встречу.

Вскоре приблизилось к Ард Куиллен войско ирландцев, и люди устремили взор на лежащую перед ними незнакомую землю уладов. Так повелось, что в каждом походе первыми шли двое из людей Медб к каждому лагерю, броду, реке и ущелью, дабы не попала грязь на королевское платье в толчее и давке войска. То были два сына Нера, сына Уатайра, сына Та-каина, управителя из Круаху. Эрр и Инел ввали их, а Фраэх в Фохнам была ияена возниц.

Приблизились ирландские воины к камню и принялись в изумлении разглядывать следы конского пастбища и диковинное кольцо. Снял тогда Айлиль кольцо, передал Фергусу, а тот прочитал надпись и возвестил ирландцам ее смысл. Обратился од и ним и спел такую песнь!

Что значит это кольце для нас? Что за тайна в нем скрыта от глаз? Кто сюда его положил? Много ль их было? Один ли он был? Если вы ночью отправитесь в путь Не устроив стоянки, чтоб здесь отдохнуть, Нападет на вас Пес, сокрушитель тел. Опозорится тот, кто смеяться посмел! На погибель войско обречено, Если отсюда уйдет оно. Скорей, о друиды, Поведайте всем, Кем сделано Кольцов и зачем. Срезал меч, что быстр и суров, Это кольцо — ловушку для врагов. Муж, что в битвах знал торжество, Одной рукою срезал его. Ибо пылает гневом на вас Пес Кузнеца из Крэбруада сейчас. Слова, начертанные внутри кольца,— Не бред безумца, но вызов бойца! Он обещает ужас и месть Четырем ирландским пятинам принесть. Об этом кольце и значены! его Мне больше неведомо ничего.

После той песни сказал им Фергус:

— Клянусь, что еще до рассвета смертью поплатитесь вы за насмешки над этим кольцом и героем, что сделал его, коль здесь вы не встанете лагерем на ночь и не найдется средь вас никого, кто, стоя на одной ноге и закрыв один глаз, сделал бы одной рукой как н он такое кольцо. Под землей и за любыми запорами настигнет вас рука героя.

— Вот уже воистину, — молвила Медб, — не желали бы мы проливать свою кровь и мучиться от ран на границе чужого нам края уладов. Куда лучше самим поражать врагов и проливать их кровь.

— Бросим же насмешки над кольцом и героем, который его нам оставил и до утра укроемся в лесу, что лежит от нас к югу — сказал Айлиль.

Направились к тому лесу воины и мечами прорубили дорогу для своих колесниц. С тех пор и называется это место Слехта близ Партрайге Бека, к юго-западу от Кенаннас на Риг, недалеко от Куйл Сибрилли.

Невиданно много снега выпало в Ирландии топ ночью. Но плечи погрузились в него люди, лошади утопали ио самые бока и лишь едва виднелись над ним оглобли колесниц. Сплошным ровным полем казалась тогда вся Ирландия от края до края. Меж тем, ни шатров, ни палаток, ни шалашей не успели поставить ирландцы и никто не запасся едой да питьем, так что не нз чего было приготовить ужин. До утренних светлых часов не ведал никто из ирландцев друг или враг рядом с нам. Не выпадало еще на их долю столь тяжкой и многотрудной ночи, как та, что провели они у Куйл Сибрилли. Дождавшись восхода солнца, направились воины четырех великих королевств Ирландии прочь от этого места через сверкающие снежные равнины.

Не в такую раннюю пору поднялся в то утро Кухулин и перво-наперво отведал еды и кушания, искупался и помылся. Затем повелел он вознице взнуздать лошадей и запрячь колесницу. Когда же лошади были взнузданы и колесница запряжена, поднялся в нее Кухулин и поехал по следу войска. Не малый путь прошли они так из одного края в другой и, наконец, сказал Кухулин:

— Увы, друг Лаэг, лучше бы нам не ходить на свидание с женщиной. Ведь каждый, кто стражу песет у границы, может хоть криком, сигналом иль шумом оповестить о вторжении врага. Мы, ж опоздали, и вот, обойдя нас, тайно проникли к уладам ирландцы.

— Не я ль говорил, о Кухулин, — молвил Лаэг, — что навлечет на тебя бесчестье свидание с женщиной.

— Пойди же по следу ирландцев, о Лаэг, — сказал Кухулин, — выведай и расскажи велико ли их войско.

Пустился Лаэг но следу войска, отошел в сторону и, наконец, воротился.

— Словно хмель затуманил твой разум, о Лаэг, — молвил Кухулин.

— Твоя правда, — ответил Лаэг.

— Поднимись же на колесницу, я сам разузнаю о войске, — сказал Кухулин.

Поднялся на колесницу Лаэг, а Кухулин меж тем двинулся по следам войска, пригляделся к ним, отошел в сторону и, наконец, воротился обратно.

— Твой затуманился разум, о Ку! — молвил Лаэг.

— Неправда, — отвечал Кухулин, — ибо знаю, что было здесь войско числом в восемнадцать отрядов, а восемнадцатый порознь шел средь ирландцев.

Воистину многим был славен Кухулин: красотою, сложением и видом, даром пловца и наездника, даром игры в фидхелл и брандуб, Даром борьбы, поединка, сраженья, даром чудесного зрения и речи, даром совета, даром охотника, даром опустошителя и разорителя чужих земель.

— Хорошо, друг мой Лазг, — сказал Кухулин, — запрягай лошадей в колесницу и быстрей погоняй их бичом. Запряги колесницу и поворотись к врагам левым боком, дабы я знал, где вернее — спереди, сэади иль в центре сможем мы поразить их, ибо не жить мне, коль не смогу я сразить до заката врага или друга в их войске.

Ударил возница кнутом лошадей, повернулся К врагам левым боком и пустил колесницу к Таурлох Кайлле Море, к северу от Кногба на Риг, что зовется Ат Габла. Там вошел Кухулин в лес, ступил с колесницы на землю и с одного удара по стволу и ветвям срубил шест с четырьмя сучьями. Заострил он его и обжег и, написав сбоку письмена на огаме, метнул рукой с колесницы, да так, что две трети его ушли в землю и лишь треть оставалась снаружи. Вскоре заметил Кухулин двух юношей, двух сыновей Нера, сына Уатайра, сына Такайна, что спорили промеж собой, кому первому пристало ранить Кухулина и отрубить ему голову. Бросился на них Кухулин и, срубав всем четверым головы, насадил каждую на сук. Коней же с распущенными удилами пустил он по той же дороге навстречу ирландцам, а в колесницы положил обезглавленные тела врагов, покрытые спекшейся кровью, что сочилась из ран на остовы колесниц. Ибо не в обычаях Кухулина и не по нраву ему было отбирать у мертвых коней, одежду или оружие.

Вскоре увидели ирландцы коней, что влекли обезглавленные тела ушедших вперед воинов, тела, источавшие кровь на остовы колесниц. Те, кто шел впереди, дождались идущих за ними, и всех ирландцев охватил ужас. Меж тем, приблизились к ним Фергус, Медб, семеро Мане и сыновья Мага. Так повелось, что куда бы ни отправлялась Медб, брала она с собой девять колесниц. Две из них ехали впереди, две сзади, да две по бокам, а в середине колесница Медб, так что ни комья земли от копыт лошадей, ни пена с их удил, ни пыль, что вздымало могучее войско, не могли донестись до нее и запятнать золотую корону.

— Что это? — спросила Медб.

— Не трудно ответить, — воскликнули все, — это кони ушедших вперед воинов и их обезглавленные тела в колесницах.

Стали держать меж собою ирландцы совет и решили, что шло на них войско уладов, ибо приняли случившееся за дело рук многих и знак приближения великой армии. И решили ирландцы послать вперед к броду Кормака Конд Лонгас, ибо случись ему встретить уладов, не стали б они убивать сына своего короля. Пустился в путь Кормак Конд Лопгас, сын Конхобара, с тридцатью сотнями воинов, чтобы узнать, кто был у того брода, но когда подошел к нему, увидел лишь сучковатый ствол с четырьмя головами, стоящий в потоке, стекающую по нему кровь, следы колесниц да одинокого воина, уходившего к востоку.

Меж тем приблизились к броду лучшие мужи Ирландии и принялись разглядывать ствол и гадать, кто учинил здесь побоище.

— Как зовется нынче этот брод, о Фергус? — спросил Айлиль.

Ат Грена, — отвечал тот, — а с этого дня и вовеки Ат Габла в память сучковатом стволе. И пропел Фергус:

Брод, что Песчаным раньше звался, Переименован деяньем Пса, Вонзившего ствол о четырех суках, Чтоб нагнать на мужей Ирландии страх. Оставили на первой паре суков Фохнам и Фраэх пару голов, А на двух других супах торчат Головы Инела и Эрра в ряд. О друиды! Всеведущи ваши сердца. Что там за надпись внутри кольца? Кто вое это тут написал? В одиночку ли ствол он в землю вогнал? О Фергус! Тут доблестный воин был. Ствол этот он в одиночку срубил Одним молодецким ударом меча! Приветствую бойца-силача! Заострил он ствол и поднял высоко — А ведь это само по себе нелегко! — И вниз метнул и в землю всадил; Пусть выдернет враг, коль достанет сил! Назывался раньше Песчаным брод, Память об этом досель живет. Но отныне и до скончанья времен Да будет Ствол называться он.

После той песни промолвил Айлиль: Дивлюсь я и разум не в силах понять, о Фергус, кто б мог срубить этот ствол и погубить четырех, что шли впереди нас.

— Лучше уж ты подивись и размысли о том, — отвечал Фергус, — кто с одного удара срубил этот сучковатый ствол, обточил и заострил его, да одной рукой метнул с колесницы так, что на две трети вогнал его в землю и лишь одна треть осталась снаружи. Не вырубали для него ямы мечом и прямо в каменистую землю вошел он. Лежит теперь заклятье на ирландцах, ибо не ступить им на дно брода, доколе один из них не вырвет рукой этот ствол так же, как был он поставлен.

— Вырви из брода ты сам этот ствол, о Фергус, — молвила Медб, — разве не с нашим войском ты в походе?

— Подведите ко мне колесницу, — сказал на это Фергус.

Взошел Фергус на колесницу и принялся тащить шест, но на мелкие куски и щепки развалилась под ним колесница.

— Подведите ко мне колесницу, — снова сказал Фергус.

Подвели к нему колесницу, но и она развалилась па мелкие кусочки и щепки, лишь только стал воин выдергивать ствол.

— Подведите ко мне колесницу, — в третий раз молвил Фергус, но снова остались от колесницы одни обломки ц щепки, когда изо всех сил пытался он выдернуть ствол.

Так развалились под ним па мелкие куски семнадцать колесниц коннахтцев, и все ж не сумел Фергус вырвать из брода тот ствол.

— Оставь это, о Фергус, — молвила наконец Медб, — довольно крушить колесницы моих людей, ведь коли б не ты, давно б мы настигли уладов и поживились скотом да иною добычей. Знаю, что замыслил ты задержать и остановить наше войско до той поры, пока не оправятся улады от немощи и не дадут нам бой, бой Похищения.

— Немедля ведите ко мне колесницу, — вновь приказал Фергус.

Тогда подвели к Фергусу его колесницу и, когда ухватился он за ствол, не дрогнуло и не заскрипело в ней ни колесо, ни обод, ни оглобля. И равна была отвага и могущество воткнувшего шест силе и храбрости выдернувшего его воина — того, кто сотнями рубит врагов, всесокрушающего молота, разящего врагов камня, вождя в защите, грозы полчищ, сокрушителя войск, пылающего факела, предводителя в битве великой. Одной рукой вытянул Фергус ствол до высоты плеча и затем вложил в руку Айлиля. Взглянул на него Айлиль и не мог надивиться на то, что сверху донизу был он обтесан одним ударом.

И вправду чудесен тот ствол, — молвил Фергус и, начав песнь, принялся восхвалять его: Этот ствол, чей вид леденит сердца,— Деяние грозного Пса Кузнеца. На его суках, чтоб страшились вы, Чужеземцев четыре торчат головы. Никогда не отступит отсюда он, Как бы ни был противник жесток и силен. Хоть ныне Пса великолепного нет, На коре багровеет кровавый след. Горе тому, кто и: дальше пойдет За жестоким Донном Куальнге в поход! Готов Кухулина гибельный меч Снести врагам головы с плеч! Могучего быка нелегко добыть! Битве кровопролитной — быть! Оплачут жены Ирландии всей Гибель доблестнейших мужей! Вся правда поведана здесь до конца О сыне Денхтре, о Псе Кузнеца, Чтоб слух прошел по ирландской земле О зловещем броде и ужасном стволе!

После той песни повелел Айлиль ставить шатры и палатки, готовить питье да кушанья и всем приниматься за трапезу, а музыкантам играть, ибо еще ни в одном лагере не случалось ирландцам стерпеть столь тяжкую и много трудную ночь, как та, что выпала накануне. Расположились они лагерем и поставили шатры, приготовили напитки и кушанья и все от ведали их под благозвучные напевы. Меж тем обратился Айлиль к Фергусу:

— Диву даюсь и не в силах помыслить, кто подступил к нам у этой границы и вмиг поразил четырех, что ушли вперед всех. Уж не был ли то сам Конхобар, сын Фахтна Фатаха, правитель уладов?

— Нет уж, сдается мне, — молвил Фергус, — да и не дело хулить его издали. Не сыскать такого, чем не поручился бы он за свою честь. Будь это он, явилось бы с ним его войско н лучшие мужи Улада, и, если бы даже ирландцы, шотландцы, бритты и саксы против него бы всем множеством разом сошлись в одном месте, в одном лагере, на одном холме, в битве бы всех одолел он, не познав поражения.

— Ответь же, кто встретился нам, — спросил тут Айлиль, — по был ли это Кускрайд Менд Маха, сын Конхобара из Инне Кускрайд?

— Сдается мне, что нет, — отвечал Фергус, сын короля королей. Не сыскать такого, чем не поручится он за свою честь и случись ему здесь оказаться, явились бы следом все королевские сыновья и вожди королевской крови, что у него на службе, и, если бы даже ирландцы, шотландцы, бритты и саксы против него бы всем множеством разом сошлись в одном месте, в одном лагере, на одном холме, всех одолел бы он в битве, не познав поражения.

— Ответь же, — спросил тут Айлиль, — не мог ли то быть Эоган, сын Дуртахта, правитель Фернмага?

— Сдается мне, что нет, — отвечал Фергус, — ибо случись ему оказаться тут, пришли бы с ним храбрые мужи из Фернмага, и дал бы он битву и пр..

— Ответь же, не мог ли то быть Келтхайр, сын Утехайра?

— Сдается мне, что нет. Недостойно издалека поносить его. Он камень, разящий врагов, вождь в защите, ворота, сквозь которые в битву стремятся улады. Если бы даже пред ним в одном месте и пр. вместе со всеми ирландцами с юга до севера и с востока до запада, сразился бы ои с ними и всех одолел, ис познав поражения.

— Ответь мне, кто ж мог подступить к нам? — спросил Айлиль.

— Кто же еще, — ответил Фергус, — как не малчик Кухулин на Кердда, что доводится Конхобару и мне самому приемным сыном.

— И вправду, — сказал Айлиль, — помнится мне, что уж как-то в Круаху поведал о нем ты. Сколько ж сейчас ему минуло лет?

— Не возрастом меряй опасность, ибо задолго доныне в делах был подобен он зрелому мужу.

— Что же, — сказала тут Медб, — неужто не сыщется средь одногодков уладов геройством его превзошедший?

— Средь волков не найти там более кровожадного, — ответил Фергус, — ни среди героев дерзейшего, ни средь его одногодков того, кто хоть на треть или четверть сравнялся б с Кухулином в ратных деяньях. Нет там героя ему под стать, всесокрушающего молота, проклятья врагов, соперника в храбрости, что превзошел бы Кухулина. Никого не сыскать, кто бы померился возрастом с ним или ростом, сложеньем и видом, красноречьем и обликом грозным, свирепостью, ратным искусством и храбростью, стойкостью, даром набега и приступа, натиска сплои, кознями злыми, буйством, резвостью, быстротой и жестокостью, сравнился бы с ним в скорой победе приемом девяти человек на каждом острие перед ним.

— Не велика напасть, — отвечала на это Медб, — ибо в теле едином все это. Раны боится избегнувший плена. Годами не старше девицы, не устоит безбородый юнец против славных мужей.

— Не говори так, — сказал ей Фергус, — ведь задолго до этой поры делами был равен он зрелому мужу.

Начинается повесть о юношеских деяниях Кухулина

В родительском доме, что в Айрдиг на Маг Мупртемне, рос этот мальчик, и с детства наслушался он историй о юношах из Эмайн. Ибо вот как текли дни Конхобара с тех пор, как он стал королем. Лишь только поднявшись, решал он дела королевства и всякие споры, остаток же дня разделял на три части; сперва наблюдал он забавы н игры юнцов, затем принимался играть в браидуб и фндхелл, а уж под вечер, пока всех не охватывал сон, вкушал он напитки и яства под навевающую дремоту музыку. Хоть я и был изгнан оттуда, — молвил Фергус, — но клянусь, что в Ирландии и Шотландии не сыскать подобного Конхобару!

Рассказывали ребенку о забавах мальчиков и юношей из Эмайн, и однажды спросил он позволения отправиться туда на поле для игр.

— Не время идти, — отвечала мать, — покуда не будет с тобою отважнейших из отважных уладов или один из людей короля, чтоб заступиться за тебя и защитить от тамошних юношей.

— Не желаю я ждать так долго, — сказал пальчик, — расскажи мне лучше, где стоит Эмайн?

— Не близок путь к тем местам, — через Слпаб Фуайт, что между нами и Эмайн, лежит он, — молвила мать.

— Что ж, сам поищу я дорогу, — сказал мальчик.

Вскоре пустился он в путь, собрав все, что нужно для игр. Взял он свою бронзовую палицу для бросков и серебряный шар, свой маленький дротик для метания и детское копье с закаленным на огне острием и, чтобы скоротать путь, принялся играть с ними. Сперва ударом палицы далеко отбрасывал он серебряный шарик, а затем туда же бросал и саму палицу. Метал он свой дротик и копье, играя бросался за ними, поднимал палицу, шарик и дротик и успевал ухватить копье за древко, прежде чем втыкалось оно в землю.

Так добрался он до того поля в Эмайн, где собирались юноши. Было их там на зеленом лугу ровно трижды пятьдесят во главе с Фолломайном, сыном Конхобара. Встал мальчик на поле посреди юношей и поймал брошенный мяч между ног, не выше колена и не ниже лодыжки, да так крепко сжал его, что ни рывки, ни броски, ни удары юношей не приходились по мячу. Так и пронес он мяч от них до самой цели.

Разом уставились все на ребенка, дивясь и изумляясь. Ах так, — вскричал Фолломайн, сын Конхобара, — бросайтесь на него, ребята, и да настигнет его смерть от моей руки, ибо запрещает нам гейс принимать в игру юношу, пока не заручился он нашим заступничеством. Известно мне, что он сын знатного улада и пришла пора отучить их вступать в игру, не испросив вашей защиты и заступничества. Броситесь же все на него богатства, что молоты, наковальни да щипцы. А потому и просил он Конхобара не приводить с собой много гостей. Пообещал король исполнить его желание. Тогда пустился Кулан в обратный путь к дому готовить напитки и кушанья, а Конхобар остался в Эмайн до исхода дня, пока не пришло время всем расходиться. Затем облачился он в походное легкое платье и отправился проститься с юношами. Подошел он к площадке для игр и не мог надивиться на то, что увидел: трижды пятьдесят юношей было у одного ее края и лишь один у другого, но всех превосходил он в бросках и метании в цель. А когда принялись они метать шары в цель — как издавна играли на поле в Эмайн — и наступал их черед бросать мячи, а его защищаться, все сто пятьдесят мячей ловил он, ни одного не пропуская к цели; если же сам он бросал, а они защищались, не зная промаха попадал он. Потом состязались они, срывая друг с друга одежду, и со всех ста пятидесяти сдергивал мальчик их платье, а те не могли ухватить и заколки из его плаща. Трижды пятьдесят юношей побеждал он в борьбе, повергая их наземь, а они всею силой не могли одолеть его.

Посмотрел Конхобар па мальчика и молил:

— О мои воины, счастливы родные края этого мальчика, коли сумеет он в зрелости прославиться так же, как в детстве!

— Не годится говорить так, — воскликнул Фергус, — ибо с годами умножатся и его деяния.

— Подведите ко мне этого мальчика, — сказал Конхобар, — пусть пойдет он с нами разделить пиршество. Обратился к нему Конхобар, когда приблизился мальчик: Отправляйся со мною и насладись пиром, на который мы приглашены!

— Не могу я пойти, — отвечал ему мальчик.

— Отчего же? — спросил король.

— Оттого что не насытились еще юноши играми и схватками, а до той поры не оставлю я их, — ответил мальчик.

— Не будем мы медлить, о мальчик, — сказал Конхобар, — ибо воистину долгим было бы ожидание.

— Пускайтесь в дорогу, — отвечал ему тот, — я поспею за вами.

И сказал тогда Конхобар, что не догнать ему их, не зная пути.

— По следам воинов, лошадей и колесниц отправлюсь я, — молвил мальчик.

Недолго спустя пожаловал Конхобар в дом кузнеца Кулана. Принял Кулан короля, и никто не был обойден почестями согласно его рангу, занятию, праву, деяниям и благородству. Свежие циновки из тростника постелили гостям, и принялись они пить да веселиться.

— О король, — спросил тут Кулан Конхобара, — не назначал ли ты кому приехать вслед за тобой этой ночью?

— Воистину нет, отвечал Конхобар, ибо уже не помнил о мальчике, что отправился следом, — что же заботит тебя?

И поведал тогда Кулан о псе, что сторожил его дом, да таком огромном, что ни путник, ни случайный прохожий не решался появляться поблизости, если снимали собаку с цепи. Силой стократ превзошел он любую собаку и признавал одного кузнеца.

— Отпустите же пса, пусть стережет он округу, — сказал Конхобар.

Спустили пса с цепи и, быстро обежав окрестности, направился он к холму, где обычно лежал, сторожа дом, и улегся, положив морду на лапы. Воистину грубым, угрюмым, воинственным, диким, жестоким и бешеным был его облик!

Между тем юноши оставались в Эмайн, пока не пришло всем время расходиться. И отправился каждый из них к отчему дому, а кто и к приемным родителям. Мальчик же пустился по следам воинов и вскоре завидел жилище кузнеца Кулана. Коротая время и дороге, развлекался он играми. На зеленом лугу, близ самого дома далеко вперед забросил мальчик свои игрушки, оставив лишь шар, ц в тот самый миг учуял его нес ц всю округу огласил своим лаем. Не на пир зазывал пес ребенка, а жаждал его проглотить целиком, сквозь огромное горло, широкую грудь до желудка. Нечем было мальчику защищаться и тогда с такой силой метнул он свои шар прямо в открытую пасть собаки, что прошиб ее насквозь, выворотив кишки. Потом ухватил он ее за лапы и ударом о камень разорвал в клочья, устлавшие землю.

Меж тем услыхал Конхобар лай собаки и молвил:

— О воины, лучше б и вовсе не быть нам на том пиру!

— Отчего же? — воскликнули разом улады.

— Да ведь сгубил сейчас пес того мальчика, что решил идти следом за нами, сына моей сестры, Сетанта, сына Суалтайма.

Немедля вскочили улады и, хотя двери дома были отворены, все устремились в ноле за ограду. Прежде других подбежал Фергус к мальчику, поднял его на плечо и поднес к Конхобару. Кулан же, пойдя за другими, увидел останки собаки. Дрогнуло сердце в груди его, и, воротившись обратно, промолвил кузнец:

— Рад я приветствовать сына твоих отца и матери, хоть и не добрый случай привел тебя самого, о мальчик.

И спросил тогда Конхобар, что прогневало Кулана.

— Лучше бы вовсе не звать мне вас в дом да не потчевать питьем и кушаньями, ибо отныне добро мое ровно что пустошь, а припасы уж не пополнятся. Верного слуги лишили вы меня, что стерег стада и отары моего скота, — отвечал Кулан.

— Не печалься, о Кулан, — сказал тогда мальчик, — рассужу я это дело по справедливости.

— Что же решил ты, о мальчик? — спросил Конхобар.

— Коли отыщется в Ирландии щенок того же семени, что эта собака, — ответил тот, — обещаю растить его покуда не станет служить он как было н прежде. А до этой поры сам я как пес буду беречь его землю и скот.

— Лучше и не придумаешь, мальчик, — сказал на это Конхобар.

— Да и мне самому не решить бы вернее, — промолвил Катбад, — отчего бы теперь не носить тебе имя Кухулин?

— Нет, — ответил мальчик, — больше мне по душе мое старое имя, Сетанта, сын Суалтайма.

— Не говори так, о мальчик, — сказал Катбад, — ибо всякий в Ирландии и Шотландии прослышит про это имя и не сойдет оно с уст людей.

Согласился мальчик взять это имя, да так с тех пор и пристало оно к нему после расправы с псом кузнеца Кулана.

— И совершил он этот подвиг, — молвил Кормак, — убив кровожадного пса, с которым войска и отряды боялись стоять по соседству, на исходе шестого года жизни. Что ж удивляться, что мог он прийти сюда к броду, срубить этот шест и убить одного, двух, трех или четырех мужей ныне, когда к Похищению минуло ему семнадцать.

И сказал тогда Фиаху, сын Фар Аба:

- Спустя год вновь отличился тот мальчик!

— Чем же? — спросил Айлиль.

— В ту пору друид, что зовется Катбадом, обучал друидической мудрости восьмерых учеников к северо-востоку от Эмайн. Спросил один из них, дурные иль добрые знаки являлись Катбаду в тот день. И отвечал ему Катбад, что слава и доблесть будут уделом того юноши, который пример сегодня оружие, по скоротечны и кратки будут его дни на земле. Услышал эти слова Кухулпн, развлекавшийся играми к юго-западу от Эмайн, отбросил своп игрушки и направился прямо в спальню Конхобара.

— Да не оставит тебя всякое благо, о предводитель воинов, — сказал мальчик, как и пристало говорить испрашивающему милость.

— Чего ты желаешь, о мальчик? — спросил Конхобар.

— Желаю принять я оружие, — отвечал тот.

— Кто надоумил тебя, о мальчик? — снова спросил Конхобар.

— Друид Катбад, — молвил Кухулин.

— Дурного совета не даст он, — сказал Конхобар, и, препоясав Кухулина мечом, подал ему два копья да щит.

Взмахнул Кухулин оружием и затряс им в воздухе, так что разлетелось оно на мелкие кусочки. Два других копья, щит и меч дал ему Конхобар, но снова воздел Кухулин оружие, замахал и затряс им и как прежде разлетелось оно на мелкие кусочки. Было же у Конхобара в Эмайн четырнадцать пар боевого оружия, которым в положенный час наделял он юношей, не знавших потом поражения в битве, и все они вдребезги разлетелись в руках Кухулина.

— Вот уж воистину плохое оружие, о господин мой Конхобар, — сказал мальчик, — не по руке оно мне!

Вынес тогда Конхобар свой собственный меч, Щит и копья и подал Кухулину. Поднял оружие в воздух Кухулин, затряс, замахал им, так что острия меча и копий коснулись потолка, но на этот раз невредимым осталось оно.

— Вот славное оружие, — сказал мальчик, — и вправду под стать мне. Хвала королю, что носит его! Хвала и земле, откуда он родом!

Между тем вошел к ним друид Катбад и молвил: — Уж не принять ли оружие задумал ты, о мальчик?

— Воистину так, — ответил Конхобар.

— Вот уж не желал бы я, чтобы сын твоей матери принял сегодня оружие, — молвил Катбад.

— Что ж так, — сказал Конхобар, — или не по твоему совету пришел он ко мне?

— Не бывало такого, — ответил Катбад.

— Ах так, лживый оборотень! — вскричал Конхобар, — уж не задумал ли ты провести меня?

— Не гневайся, господин мой Конхобар, — молвил мальчик, — воистину это он надоумил меня, ибо когда спросил его ученик о знамениях на нынешний день, отвечал Катбад, что доблесть и слава станут уделом того юноши, что примет сегодня оружие, по скоротечны и кратки будут его дни на земле.

— Правду сказал я, — воскликнул Катбад, — будешь велик ты и славен, но быстротечною жизнью отмечен!

— С превеликой охотой остался бы я на земле всего день да ночь, лишь бы молва о моих деяниях пережила меня, — сказал Кухулин.

— Что ж, юноша, тогда поднимись на колесницу, ибо и это добрый знак для тебя.

Поднялся мальчик на колесницу, но лишь начал трясти ее и раскачивать, как разлетелась она на мелкие кусочки. В щепки разнес он вторую ц третью, да и все семнадцать колесниц, что держал Конхобар в Эмайн для утех юношей, и ни одна не устояла перед ним.

— Нехороши эти колесницы, о господин мой Конхобар, — сказал мальчик, — ни одна мне не в пору.

Кликнул тогда Конхобар Ибара, сына Риангабара и, лишь тот отозвался, велел ему запрячь королевских лошадей в его собственную колесницу. Возница привел лошадей и запряг в колесницу, а мальчик взошел на нее и принялся раскачивать, но невредимой осталась колесница.

— Вот добрая колесница, — молвил Кухулин, — воистину под стать мне!

— Теперь же, о мальчик, — сказал тогда Ибар, — пора пустить лошадей на пастбище.

— Не время еще, — отвечал тот, — поезжай-ка лучше кругом Эмайн, чтобы мог отличиться я в ратной удали в тот день, когда принял оружие. Трижды объехали они Эмайн и вновь попросил его Ибар распрячь лошадей.

— Не время еще, — отозвался мальчик, — поезжай вперед, дабы пожелали мне удачи юноши в день, когда принял я оружие.

Направились они прямо к полю, где были в то время юноши.

— Уж не принял ли ты оружие? — воскликнули все, завидев Кухулина.

— Воистину это так! — ответил Кухулин.

— Тогда пусть дарует оно торжество и победу, да первым омоется кровью в бою, — сказали юноши, — жаль лишь, что поспешил ты, оставляя наши забавы и вправду под стать мне.

— Не бывать нам в разлуке, — ответил ям мальчик, — но все же по доброму знаку я принял сегодня оружие.

Тут вновь обратился к Кухулину Ибар и попросил отпустить лошадей, но прежним был ответ мальчика.

— Скажи-ка мне лучше, — спросил он, — в какие края ведет та большая дорога, подле которой стоим мы?

— Что тебе до нее? — молвил Ибар, — кажется мне, что уж больно назойлив ты, мальчик.

— Надобно мне разузнать про большие дороги, что идут через наши края. Куда ж ведет эта?

— К самому Ат на Форайре у Слиаб Фуайт, — ответил Ибар.

— Знаю, — сказал ему Ибар, денно и нощно стоит там в дозоре один из славнейших уладов, дабы самому сразиться за весь Улад, если задумает недруг пойти на уладов войною. А случись кому из мудрецов и филидов оставить наш край без достойной награды, дело его поднести им сокровищ и разных подарков во славу всей нашей страны. Тем же из них, кто идет ко двору Конхобара, будет в пути он защитой до самого ложа владыки, где прежде всех прочих по праву должны быть пропеты их песни и сказы,

— Кто же сегодня стоит там на страже? — спросил мальчик.

— Знаю и это, — сказал ему Ибар, — ныне на страже у брода бесстрашный и победоносный Копал Кернах, сын Амаргена, первейший воин Ирландии.

Пускайся же в путь и вези меня к броду, о юноша, — повелел Кухулин, и вскоре очутились они у брода, где стоял Конал.

— Уж не принял ли ты оружие, мальчик? — спросил тот.

— Воистину так! — ответил Ибар.

— Тогда пусть дарует оно торжество и победы, да первым омоется кровью в бою, — сказал Конал, — но все же не рано ль тебе приниматься за дело, ведь если придет сюда кто-то просящий защиты, за всех уладов станешь ты поручителем и по твоему зову будут подниматься благородные воины.

— Что же ты делаешь тут, о господин мой Конал? — спросил мальчик.

— Стою я в дозоре на страже границы, о мальчик, — ответил Конал.

— Отправляйся теперь же домой, о господин мой Конал, — сказал Кухулин, — и разреши мне остаться в дозоре на страже границы.

— Нет, мальчик, — возразил Конал, — не достанет у тебя сил сразиться с доблестным мужем.

— Тогда я отправлюсь па юг к Фертас Лоха Эхтранд поглядеть, не окрасятся ль нынче же руки мои кровью врага пли друга.

И сказал Конал, что пойдет вместе с ним, чтоб не остался Кухулин один в порубежной земле. Воспротивился этому мальчик, но Конал стоял на своем, ибо вовеки не простили бы ему улады, если б отпустил он мальчика одного к границе.

Вскоре взнуздали лошадей Конала и запрягли их в колесницу. Пустился в путь Конал охранять мальчика. По лишь поравнялись они и поехали бон и бок, рассудил Кухулии, что помешает ему Копал отличиться каким-нибудь славным деянием, коли представится случай. Подобрал он тогда с земли камень величиной с кулак и метнул в колесницу Копала, да попав в ярмо, перебил его надвое, так что свалялся Копал на землю и повредил кость в плече.

— В чем дело, мальчик? — воскликнул Конал.

— Это я кинул камень, — отвечал Кухулин, — поглядеть, как далеко зашвырну я его, да прямо ли в цель, и могу ль показать себя храбрым бойцом.

— Будь проклят твой камень и ты вместе с ним, — вскричал Конал. — Пусть нынче ж отрубят враги твою голову, не сделаю я теперь и шага, чтобы защитить тебя.

— О том и просил я, — сказал ему мальчик, — ибо гейс запрещает уладам трогаться в путь, если плоха колесница.

Тогда воротился Копал обратно на север к Ат на Форайре, а мальчик направился к югу, в сторону Фертас Лоха Эхтранд и очутился там еще до исхода дня.

— Дозволь сказать тебе, мальчик, — молвил тут Ибар, — самое время сейчас воротиться в Эмайн, ибо верно уж всех обнесли там по справедливости едой и напитками; когда б не случилось тебе оказаться в Эмайн, место твое меж колен короля, мне же сидеть средь гонцов и певцов королевских. Давно уж пора мне идти да потеснить их.

Повелел Кухулпн запрягать лошадей и поднялся на колесницу.

— Скажи-ка мне, Ибар, — молвил он, — какой это холм перед нами?

— То Слиаб Модуйрн, — ответил Ибар.

— А что за белый каирн у него на вершине?

— То Белый Каирн Слиаб Модуйрн, — ответил Ибар.

— Славный каирн, — молвил Кухулин.

— И верно, славный!

— Идем же, приблизимся к нему!

— Сдается мне, что уж больно ты назойлив, — воскликнул Ибар, — в первый раз я поехал с тобою, но уж коль доберусь до Эмайн, то окажется он и последним!

Но все же взошли они на вершину холма, промолвил Кухулин:

— Расскажи-ка мне, Ибар, о крае уладов, что виден отсюда, ибо неведомы мне владения короля Конхобара.

Тогда поведал ему юноша об Уладе, что расстилался вокруг. Поведал ему о взгорьях, холмах и долинах, полях, крепостях и о прочих местах достославных.

— Скажи мне, о Ибар, какая равнина лежит там на юге, полная тайных убежищ, узких долин и затерянных мест?

— Эта равнина Маг Брег, — ответил Ибар.

— Поведай мне о крепостях и о прочих местах достославных на этой равнине, — попросил Кухулин.

Поведал ему юноша о Таре и Тальтиу, Клетах и Кногба, Бруг Менк ин Ок и Дун мак Кехтаин Скене.

— Не те ли это сыновья Нехта, что бахвалились, будто на свете осталось не больше уладов, чем тех, что они погубили? — спросил мальчик.

— Те самые, — ответил Ибар.

— Поезжай вперед к крепости сыновей Heхта, — сказал Кухулин.

— Горе сказавшему это, безумные слышу я речи! — воскликнул Ибар, — Вот уж не я буду тем, кто поедет туда!

— И все ж ты поедешь, живым или мертвым, — промолвил Кухулин.

— Живым я отправлюсь на юг, но знаю уж, что бездыханным останусь в крепости сыновей Нехта.

Вскоре приблизились они к крепости, и спрыгнул Кухулин с колесницы на поле. Вот что за поле лежало вокруг крепости — стоял на нем каменный столб, а вокруг пего обруч железный тянулся, обруч геройских деяний с письменами огама на деревянном креплении. Надпись гласила: Кто б ни явился на поле, если окажется воином, да воспретит ему гейсс удалиться, не сразившись в поединке. Прочитал мальчик надпись, обхватил двумя руками камень с обручем, опустил его в поток, и вода сомкнулась над ним.

— Уж лучше б стоял он на старом месте, — сказал возница, — ибо вижу, что обретешь ты па ноле то, чего ищешь — значения рока, погибели, смерти!

— Послушай-ка, Ибар, — сказал тогда мальчик, — постели мне в. колеснице подстилки и покрывала, я хотел бы немного поспать.

— Горе сказавшему это! — молвил возница, ибо в чужой стороне ты, а не на лужайке для игр.

Разложил Ибар подстилки да покрывала, и прямо на поле охватил мальчика сон. Меж тем появился на поле один из сыновей Нехта, Фойл, сын Нехта.

— Не распрягай лошадей, о возница, — сказал он.

— И не думаю, — ответил Ибар, — ремни и остромки еще у меня в руках.

— Чьи это лошади? — спросил Фойл.

— То лошади Конхобара, две пегоголовые — ответил возница.

— И вправду, признал я их, — молвил Фойл, — кто же привел их сюда, в приграничную землю?

— Мальчик, что принял оружие в наших краях и решил показать свою удаль в чужой стороне.

— Не знать бы ему торжества и победы! — воскликнул Фойл, — если б годами он вышел для схватки, лишь бездыханное тело увез бы ты в Эмайн.

— И вправду он мал, чтоб сражаться, — сказал Ибар, — не пристало и говорить ему об этом. Всего лишь семь лет он прожил от рождения доныне.

Меж тем приподнял мальчик лицо с земли, провел по нему рукой и залился румянцем с головы до ног.

— Готов я приняться за дело, — сказал он, — если и ты не отступишься, буду доволен!

— Будешь доволен, когда мы сойдемся у брода, — молвил Фойл, — вижу, явился сюда ты как трус безоружным; немедля бери оружие, ибо вовеки не наносил я ударов вознице, гонцу или безоружному.

Поспешил мальчик к своему оружию, но остановил его Ибар.

— Воистину следует тебе поостеречься этого человека, о мальчик, — сказал он.

— Отчего же? — спросил Кухулин.

— Перед тобою сам Фойл, сын Нехта. Не берет его ни острие, ни лезвие, ни какое иное оружие, — ответил Ибар.

— Не пристало тебе говорить так, о Ибар, — воскликнул мальчик, — в руку возьму я свой деил клисс, шар из чистого железа, что падет прямо на его щит, да на его лоб и вышибет столько мозгов, сколько весит он сам; как решето я проткну его, так что свет дня будет виден насквозь.

Вышел вперед Фойл, сын Нехта, и схватил тогда мальчик свой, да метнул его прямо в щит, да прямо в лоб Фонда, и вышиб шар столько мозгов, сколько весил он сам; как решето продырявлен был Фойл, так что свет дня сквозь затылок виднелся.

Меж тем вышел в поле второй сын Нехта, Туахал.

— Вижу, о мальчик, задумал хвалиться ты этой победой, — сказал он.

— Не пристало мне похваляться гибелью одного мужа, — ответил Кухулин.

— Да и не бывать тому нынче, ибо падешь ты от моей руки! — воскликнул Туахал. — Как трус ты пришел, подними же немедля оружие! Поспешил Кухулин к своему оружию, но остановил его Ибар.

— Надобно тебе поостеречься этого человека, — сказал он.

— Отчего же? — спросил мальчик.

— Сам Туахал, сын Нехта перед тобою. Коли не поразишь ты его с первого удара, первого броска и первого натиска, уж не сделаешь этого вовсе, столь искусно и ловко владеет он остриями своего оружия, — сказал Ибар.

— Не пристало тебе говорить так, о Ибар, — воскликнул мальчик, — в руку возьму я копье Конхобара, могучее, ядом вспоенное. Падет оно на щит, что прикрывает его грудь, сердце пронзит и пройдет через ребра с другой стороны. То разбойничий будет бросок, а не натиск свободного мужа. Вовеки не оправиться ему от моего удара, где бы ни врачевали его да выхаживали.

Вышел вперед Туахал, сын Нехта, и метнул в него мальчик копье Конхобара, что упало на Щит у груди Туахала, сердце пронзило в груди и прошло через ребра с другой стороны. И отрубил Кухулин голову Туахала, прежде чем повалился тот наземь.

Меж тем вышел в поле самый младший из сыновей, Файндле, сын Нехта.

— Воистину безумцы сражавшиеся с тобой! — молвил Файндле.:

— Почему же? — спросил мальчик.

— Иди к воде, где нога твоя не достанет дна, — сказал на это Файндле и первым поспешил туда.

— Надобно тебе поостеречься его, о мальчик, — молвил Ибар.

— Отчего же, — спросил Кухулин.

— Сам Файндле, сын Нехта перед тобою, — ответил Ибар, — что над водой скользит, словно белка иль ласточка. В целом мире никто из пловцов не сравнился бы с ним!

— Не пристало тебе говорить так, о Ибар, — сказал Кухулин, — помнишь ли реку Калланд, что течет у нас в Эмайн? Так вот, когда сходятся юноши к ней поиграть и вода неспокойна, на каждой ладони несу одного я, да вдобавок еще и на каждом плече, сам не смочив и лодыжек!

Сошлись они посреди потока, и обхватил мальчик Файндле обеими руками, и держал пока не подступила ему вода к самой груди. Тут могучим ударом меча Конхобара снес он Файндле голову с плеч и, оставив тело волнам, взял ее с собой.

Затем направились они к крепости, разорили ее и предали огню, так что сравнялись жилища со внешней стеною, и тогда поворотили обратно к Слиаб Фуант, увозя с собой три головы сыновей Нехта.

Вдруг заметили они стадо диких оленей.

— Что там за звери, о Ибар, — спросил его мальчик, — ручные они или дикие?

— Воистину то дикие олени, — ответил Ибар, — стадо, что бродит в чащобах у Слиаб Фуайт.

— Подхлестни же кнутом лошадей, — .молвил мальчик, — чтоб смог я поймать одного-двух оленей.

Взмахнул кнутом возница, но не угнаться было за оленями раскормленным королевским лошадям. Спрыгнул тогда с колесницы Кухулин, ухватил двух быстроногих и сильных оленей и привязал их к оглоблям, ремням и веревкам колесницы.

Двинулись снова они к холму Эмайн, да только вскоре заметили стаю летящих над ними белых лебедей.

— Что там за птицы, о Ибар, — спросил тут Кухулин, — ручные они или вольные?

— Это воистину вольные птицы, — сказал ему Ибар, — стая, что к нам прилетает со скал, островов и утесов огромного моря кормиться в поля и долины Ирландии.

— Что будет лучше, о Ибар, — спросил его мальчик, — живыми или мертвыми взять их нам в Эмайн?

— Уж верно живыми, — ответил возница, — ибо не каждый поймает свободную птицу.

Кинул тут мальчик в них маленький камень и сбил восемь птиц, метнул большой камень, и пало на землю шестнадцать. Повелел Кухулин вознице принести к нему птиц, но отвечал Ибар, что сулит ему это несчастье.

— Отчего же? — спросил Кухулин.

— Слова мои сущая правда, — ответил Ибар, — ведь стоит мне только сойти с колесницы, как ее железные колеса раздавят меня, ибо сильна и могуча неудержимая поступь коней. Стоит лишь мне шевельнуться, как польются в меня оленьи рога, пронзят и проколют насквозь!

Что ж ты за воин, о Ибар, — сказал тут Кухулин, — или не знаешь, что лишь посмотрю на коней я, и не своротят они с прямого пути, лишь взгляну на оленей, как в страхе и ужасе опустят они головы, и без боязни сможешь ты перешагнуть через их рога.

Тогда привязал Ибар птиц к оглоблям, веревкам, ремням, бечевам колесницы.

Снова поехали они вперед и приблизились к Эмаин. Тут завидела их Леборхам, дочь Ай и Адарк.

— Вижу одинокого воина на колеснице, — молвила она, — чей страшен воистину облик. Окровавленные головы своих врагов везет он в колеснице. Дивные с ним белоснежные птпцы и дикие неукротимые олени, которых сумел он связать, и стянуть, и скрутить. Коли немедля не встретим его, немало уладов падет от руки этого воина.

— Знаю о ком говоришь ты, — сказал Конхобар, — это сын моей сестры, что пошел в приграничные земли и пролил там кровь, да не насытился битвой. Никого не пощадит он в Эмайн, если его мы не встретим.

И вот что они замыслили: выслать навстречу Кухулину в ноле трижды пятьдесят обнаженных женщин во главе со Скандлах чтобы показали они ему твою наготу и срам. Вскоре вышли за ворота все юные девушки и показали мальчику свою наготу и срам. Скрыл от них мальчик свое лицо и оборотился к колеснице, дабы не видеть наготу женщин. Тогда отняли его от колесницы и погрузили в три чана с ледяной водой, чтоб погасить его гнев. Словно ореховая скорлупа разлетелись доски и обручи первого чана, во втором же вспенилась вода на несколько локтей в высоту, а воду из третьего чана стерпел бы не всякий. Изошел тут из мальчика гнев, и тогда облачили его в одежды. Вернулся к Кухулину его прежний облик и покраснел он с головы до пят. Семь пальцев было у него на каждой ноге, да семь на каждой руке. По семи зрачков было в его царственных очах и в каждом сверкало по семь драгоценных камней. Четыре ямочки было на каждой его щеке — голубая, пурпурная, зеленая и желтая. Пятьдесят прядей волос лежали между его ушами, все светло-желтые, словно верхушки берез или сияние на солнце заколок из бледного золота. Пышная копна волос на его голове, прекрасная и светлая, будто вылизанная коровой. На плечах его зеленый плащ и рубаха золотой нити. Усадили мальчика между колен Конхобара, и принялся король поглаживать его волосы.

— И совершил он этот подвиг, сокрушив мужей и героев, сгубивших две трети уладов, что оставались без отмщенья, пока не подрос Кухулин, на исходе седьмого года жизни. Что ж удивляться, что мог он прийти сюда к броду, да убить одного, двух, трех или четырех мужей ныне, когда к Похищению минуло ему семнадцать.

— Здесь кончается рассказ о юношеских деяниях Кухулина до поры Похищения. Зачин повести и описание дорог да пути войска из Круаху. Повесть сама впереди.

На другой день войска четырех великих королевств Ирландии двинулись на восток через гору Круйнд. Впереди ирландцев шел Кухулин и повстречал возницу Орлама, сына Айлиля и Медб, который вырезал из падуба оглобли для колесницы у Тамлахта Орлайм к северу от Дизерт Лохад.

— Послушай-ка, Лаэг, — промолвил Кухулин, — дерзко же ведут себя улады, если это и вправду они рубят лес рядом с войском ирландцев. Побудь здесь, а я разузнаю, кто там.

Направился Кухулин к лесу и встретил возницу.

— Что ты здесь делаешь, о юноша? — спросил он.

— Вырубаю из падуба оглобли для колесницы, — ответил юноша, — ибо вчера износились все наши в погоне за славным оленем, самим Кухулином. Во имя отваги твоей, помоги мне, о воин, пока не напал на меня знаменитый Кухулин!

— Выбирай же, о юноша, — молвил Кухулин, — хочешь ли сам собирать ты шесты иль обдирать с них кору?

— Лучше уж буду я собирал, шесты, — ответил тот, — это полегче.

Принялся тогда Кухулин очищать шесты, пропуская их между пальцами рук и ног, пока не становились они ровными и чистыми, гладкими и лощеными. Столь гладкими были шесты, что когда отбрасывал их Кухулин и муха б не удержалась на них. Посмотрел на это возница и молвил:

— Вижу, что недостойную работу поручил я тебе. Ответь же мне, кто ты, о воин?

— Я тот достославный Кухулин, о ком говорил ты, — ответил Кухулин.

— Гибелью буду наказан за то, что я сделал! — вскричал юноша.

— Я не убью тебя, юноша, — молвил Кухулин, — ибо не проливаю кровь гонцов, возниц и безоружных. Скажи мне, где твой господин?

— Вон там на холме, — ответил юноша.

— Иди же туда и остереги его, — сказал Кухулин, — ведь если мы встретимся, суждено ему пасть от моей руки.

Быстро пустился возница искать своего господина, но быстрее него был Кухулин, что отрубил голову Орлама и воздел ее на виду у ирландцев.

Меж тем приблизились к броду у Ард Кианнахт три сына Араха — Лон, Уалу и Дилыу, чтобы сойтись с Кухулином. МасЛир, МасЛайг и МасЛетайр звали их вознпц. Отправились они сразиться с Кухулином, ибо сочли нестерпимым содеянное им накануне — убийство двух сыновей Нера, сына Нуатайра, сына Такайна у Ат Габла и Орлама, сына Айлиля и Медб, чью голову он поднял ввысь на глазах у ирландцев. И порешили они убить Кухулина, а в знак победы добыть его голову. Направились сыновья Араха к лесу и вырубили из светлого орешника три палки, чтоб и возницы могли вместе с ними сразиться с Кухулином. Однако напал на них Кухулин и всем шестерым отрубил головы. Так пали от его руки. три сына Араха.

Вскоре к броду па реке Нит, что в краю Колайлле Муиртемпе, явился схватиться с Кухулином Летан. Сошлись они посреди брода, что назывался Ат Карпат, ибо в бою у него развалились колесницы воинов. Мулхи пал на холме между двух бродов, и оттого зовется тот холм Гуалу Мулхи. Посреди брода схватились Кухулин и Летан, и пал Летан от руки своего противника. Отрубил ему Кухулин голову, но оставил у тела и с той поры получил брод свое имя — Ат Летан в краю Конайлле Муиртемне.

Тем временем пришли к ирландцам арфисты Кайнбиле из Эсс Руад, чтобы повеселить их, но подумали воины, что явились они от уладов следить за ними и долго с жаром гнались за арфистами, пока те не ускользнули от них, обернувшись дикими оленями у камней Лиа Mop. Ведь хотя и звали их Арфистами Кайнбиле, были они сведущи в великом знании, предсказаниях и магии.

Меж тем дал зарок Кухулин, что где бы ни повстречалась ему Медб, метнет он в нее камень, что уж не пролетит далеко от ее головы. Так и случилось. Лишь только завидел он королеву к западу от брода, как пустил в нее камень из своей пращи и убил любимую птичку на ее плече. На восток через брод перешла королева, и снова метнул в нее камень Кухулин, убив любимую куницу на другом плече. С той поры и поныне зовутся те места Мейде ин Тогмайл и Мейде инд Эойн, брод же, где из пращи метал камни Кухулин, зовется Ат Срете.

На другой день двинулись в путь войска четырех великих королевств Ирландии и принялись разорять Маг Брег и Маг Муиртемне. И дошла до Фергуса, приемного отца Кухулина, тайная весть о его приближении. Сказал тогда Фергус ирландцам, чтоб держались они настороже этой ночью, ибо нападет на них Кухулин. И снова воздал он ему хвалу, как о том уж писали мы прежде, и пропел:

Кухулин из Куальнге па вас нападет Прежде, чем рать из Крэбруада придет! Разоривших Маг Муиртемне мужей Покарает он мощной дланью своей! Дальше ходил он, чем до сих пор, Доходил до самых армянских гор. В схватках тешил отвагу свою, Не раз амазонок сражал в бою, Не стоило ему особых трудов С ложа согнать Нехтана сынов, Равно как подвиг другой совершить— Одной рукою жизни лишить. Вся правда рассказана здесь до конца О сыне Дейхтре, о Псе Кузнеца. Но клянусь — поверьте моим словам — Еще принесет он несчастье вам!

После той песни, на другой день, пришли в Крих Маргин Донн Куальнге и пятьдесят его телок, и принялся бык рыть копытами землю, перебрасывая ее через загривок. В тот же день Морриган, дочь Эрнмаса, вышла из сида, и, присев на камень у Темра Куальнге, решила предостеречь Донна Куальиге от ирландских воинов. Так говорила она:

— Послушай, о несчастный Донн Куальнге, будь осторожен, ибо придут сюда ирландцы и уведут тебя в свой лагерь, коли ты не поостережешься. Снова стала она предостерегать его.

Пошел вперед Донн Куальнге и недолго спустя оказался в Глен на Саманске, что в Слиаб Кулинд. Пятьдесят телок было при нем.

Многим был славен Донн Куальнге: пятьдесят телок покрывал он каждый день, и еще до того же часа назавтра приносили они телят; лопалось брюхо у тех, кто не осиливал родов, ибо тяжким было для них семя Донна Куальнге. Вот и еще одно диво: пятьдесят юношей могли каждый вечер тешиться играми на его чудесной спине. Вот и другое диво: ста воинам давал он приют н защиту в своей тени от зноя и холода. Славился он и за то, что ни дух, ни призрак, ни оборотень из ущелий не смел показаться вблизи от него. Славился он и мычанием, что издавал вечерами у своего сарая, навеса и хлева — тут уж сполна наслаждался напевом всякий на севере, юге иль в центре Куальнге, когда бык мычал вечерами у своего сарая, навеса и хлева. Все это малая доля того, чем был славен Донн Куальнге.

На другой день подступило войско к холмам и скалам Конайлле Муиртемне и повелела Медб сложить ей навес из щитов, дабы не совершил Кухулин броска с высот, скал и холмов. Но в этот день не удалось ему ни поразить, ни напасть на ирландских воинов у скал и холмов Конайлле Муиртемне.

Войска четырех великих, королевств Ирландии разбили свой лагерь в провели ночь в Реде Лохе в Куальнге. Велела Медб одной из своих девушек пойти к реке и набрать воды для питья и умывания. Лохе звали эту девушку, и пошла она к реке с пятьюдесятью женщинами, надев золотую корону королевы. Увидел ее Кухулин и камнем из своей пращи натрое расколол корону и убил девушку на лугу, что зовется с тех пор Реде Лохе в Куальнге. Ибо решил Кухулин, не зная, не ведая правды, что была перед ним сама Медб.

На другой день выступило войско в дорогу и, подойдя к Глайс Круйн, вздумали ирландцы переправиться через нее, но не сумели. Глуан Карпат зовется то место, где впервые вышли они к реке, ибо сто колесниц унесла у них Глайс в море. И сказала Медб своим людям, что кто-нибудь из них должен пойти к реке и испытать ее глубину. Поднялся тогда один из воинов Медб, великий и храбрый муж по имени Уалу, взвалил на плечи тяжелый камень и направился к Глайс испытать ее глубину, но бездыханного отбросила его Глайс, и камень навалился на спину Уалу. Повелела Медб вытащить его тело, вырыть могилу и водрузить на нее камень, С той поры и зовется это место Лиа Уаланд, что в Куальнге.

Весь тот день оставался Кухулин вблизи ирландцев, призывая их помериться силами, в убил сто воинов, средь которых были Роен и Рои, два летописца Похищения.

Меж тем приказала Медб своим воинам сойтись в поединке и схватке с Кухулином, но ни один не согласился:

— Не должен наш род выставлять одного из своих, а коли б и так, все же не я пойду в бой с Кухулином, ибо не легкое это дело справиться с ним, — говорили все.

Не сумев переправиться через Глайс, двинулись воины вдоль берега реки и подошли к тому месту, где она взбирается в гору. Между рекой и горой могли бы пройти воины, если бы пожелали, но воспротивилась этому Медб, повелев рыть и копать ей дорогу сквозь гору на позор ц унижение уладам. С той поры и зовется то место Бернас Тана Бо Куальнге, ибо потом здесь прогоняли скотину.

В ту ночь войска четырех великих королевств Ирландии остановились лагерем у Белат Айлеайн. Так издавна называлось то место, что получило потом имя Глен Таил, ибо великое множество молока надоили тогда ирландцы от своей скотины. Иначе зовется то место Лиаса Лиак, из-за хлевов и загонов, построенных там ирландскими воинами.

Снова тронулись в путь войска четырех великих королевств Ирландии и подошли к Сехайр. Прежде называлась эта река Сехайр, ныне же имя ее Глас Гатлайг, ведь именно там провели ирландцы скот, связанный веревками и путами, которые потом пустили они по течению, перейдя на другой берег. Оттого и зовется река Глас Гатлайг.

Двинулись дальше войска четырех великих королевств Ирландии и вечером остановились лагерем у Друим Эн в краю Конаилле Муиртемые. Неподалеку, у Ферта и Лерга, расположился Кухулин н всю ночь размахивал своим оружием, вздымал его в воздух и тряс, так что погибли от смертного ужаса, страха, боязни сто воинов в ирландском лагере. Тогда повелела Медб одному из уладов по имени Фнаху, сын Фир Аба отправиться к Кухулину и передать условия ирландцев.

— Что же мне предложить ему? — спросил Фиаху, сын Фир Лба.

— Не трудно ответить, — молвила Медб, — воздано будет за убыль, постигшую Улад, и сам он получит награду, какую по праву присудят ирландцы. Во всякое время найдет он усладу я Круаху, меду довольно и вволю вина. Будет он принят на службу ко мне и Айлилю, что не сравнится со службой такому князьку, как его господин.

Никому не сыскать за все время похода более лживых и непотребных речей, чем эти, когда лучший ирландский король Конхобар был обозван князьком.

Между тем пошел Фиаху, сын Фир Аба поговорить с Кухулином, который первым приветствовал его.

— Верю твоим я словам, — сказал Фиаху.

— Воистину можешь им верить, — промолвил Кухулин.

— Послан я был королевой с тобой повидаться, — сказал Фиаху.

— С чем же пришел ты? — спросил Кухулин.

— Сказать, что воздано будет за убыль, постигшую Улад, а сам ты получишь награду, какую по праву присудят ирландцы. Во всякое время найдешь ты усладу в Круаху, меду довольно и вволю вина. Будешь ты принят на службу к Айлилю и Медб, что не сравнится со службой такому князьку, как твой господии.

— Вот уж нет, — отвечал на это Кухулин, — не променяю я брата моей матери на другого короля!

— Тогда приходи ранним утром назавтра к Глен Фохайне на встречу с Медб и Фергусом, — сказал Фиаху.

На другой день рано утром направился Кухулин к Глен Фохайне повидаться с Медб я Фергусом. Оглядела Медб Кухулина и про себя посмеялась над ним, ибо решила, что видит лишь мальчика.

— Это и есть знаменитый Кухулин? — спросила она и, обращаясь к Фергусу, пропела:

— Если мне и впрямь лицезреть довелось Того, кто зовется доблестный Нес, Не найдется среди ирландских мужей Бойца, который был бы сильней — Тот, кто по Маг Муиртемне летит На колеснице, молод на вид, Но никто из рожденных но земле ходить Не в силах в бою его победить. — Передай условия наши бойцу: (Отвергнуть их — лишь безумцу к лицу) Получит половину и жен, и коров, Коль в битве не будет слишком суров. — Пес Кузнеца искусен и смел. Пораженье — отнюдь не его удел. Никому никогда не уступит он, Как бы ни был соперник хитер и силен!

— Поговори сам с Кухулином, о Фергус! — молвила Медб.

— Нет, — отвечал Фергус, — лучше уж ты говори с ним, ибо близко стоишь от него в этой узкой долине.

Тогда обратилась Медб к Кухулину в пропела:

— О Кухулин прославленный! Пощади! Свою пращу от нас отведи! Совсем затопил нас битвы поток, Губителен, зол, кровав и жесток. — О Медб из Мур мак Магах! Пойми Не хочу я трусом прослыть меж людьми. Ни за что не дозволю тебе, пока Я жив, увести из Куальнге быка. — Прими же участие в нашей судьбе! О прославленный пес из Куальнге, тебе Половину коров и женщин дадим, Ибо ты устрашил нас мечом своим. — Доблестны были, кто мной убит! Уладам по праву я крепкий щит! Будет меж нами мир навсегда, Коль всех жен отдадите и все стада! — Грозные воины сражены тобой, Но зря ты тешишься похвальбой: Устрашимся ль, богатства боясь потерять, Одного, когда под началом рать?! — О дочь Эохайда! В споре таком Тот победит, кто силен языком. Я воин и лучше сказать не мог. От этой беседы какой тебе прок? — О сын Дейхтре! Не услышишь от вас Упрека за то, что сказал сейчас. Но наши условия, о Пес Кузнеца И для славнейшего почетны бойца!

Вот, что случилось после той песни: что ни сулили ему, от всего отказался Кухулин. Так и расстались они в той долине, разгневанные друг на друга.

Три дня и три ночи стояли лагерем войска четырех великих королевств Ирландии у Друим Эн в Конайлле Муиртемне. Но на сей раз не расставляли ирландцы шатров и палаток, не готовили яства и кушанья, и не звучала у них музыка или иные напевы. И каждую ночь до рассветного часа убивал Кухулин по сто ирландских воинов.

— Не надолго хватит нашего войска, — молвила Медб, — коли и дальше каждую ночь будет Кухулин губить сто ирландцев. Отчего бы не предложить ему условия и не договориться с ним?

— Какие же это условия? — спросил Айлиль.

— Пусть заберет он нашу молочную скотину, да пленников, что рождены в неволе и, укротив свою пращу, даст ирландцам хотя бы поспать.

— Кто ж передаст ему эти условия? — спросил Айлиль.

— Кто же, как не гонец Мак Рот, — сказала Медб.

Но отказался Мак Рот, ибо не ведал пути а не знал, где разыскать Кухулина.

— Спроси у Фергуса, — сказала Медб Мак Роту, — похоже, что он знает.

— Воистину и я ничего не знаю, — промолвил Фергус, — но думается мне, что он где-то между Фохайн и морем, наедине с ветром и солнцем после бессонной ночи, когда в одиночку разил и крушил он врагов.

Правдой были слова Фергуса.

Много снега выпало той ночью, и оттого казались все королевства Ирландии бескрайним белым простором. Скинул с себя Кухулин двадцать семь рубах, навощенных и твердых, что ремнями и веревками привязывал он к телу, дабы не помутиться в уме от приступов ярости. Велик был воинский пыл Кухулина и такой жар шел от его тела, что растаял снег на тридцать шагов вокруг, н невмоготу стало вознице сидеть близ него, ибо велики были ярость и пыл воина, и страшный жар испускало его тело.

— Идет к нам одинокий воин, о малыш Ку! — молвил Лаэг.

— Каков он собой? — спросил Кухулин.

— Темноволос, широколиц и прекрасен, — отвечал Лаэг, — одет он в чудесный коричневый плащ, скрепленный бронзовой заколкой. Крепкая плетеная рубаха на его теле. Обутые ноги ступают по земле. В одной руке у него жезл из светлого орешника, а в другой заточенный с одной стороны меч с костяной рукоятью.

— Вот что, юноша, — сказал Кухулин, — это знаки гонца. Видно один из ирландцев идет ко мне с вестью.

Между тем приблизился Мак Рот к Лаэгу и молвил:

— Кому ты служишь, о юноша?

— Мой господин вон тот воин, — ответил возница.

Тогда подошел Мак Рот к Кухулину и спросил кто его господин.

— Мой господин Конхобар, сын Фахтна Фатаха, — ответил Кухулин.

— Ответь-ка яснее, — сказал Мак Рот.

— Пока довольно и этого, — молвил Кухулин.

— Укажи мне тогда, — попросил Мак Рот, — где разыскать достославного Кухулина, за которым охотятся ныне ирландцы.

— Что бы сказал ты ему, что не можешь сказать мне? — спросил Кухулин.

— От Айлиля и Медб явился я встретиться с ним и возвестить условия мира, — ответил Мак Рот.

— С чем же идешь ты к нему? — спросил Кухулин.

— Предложить всю молочную скотину, да пленников, что рождены в неволе, лишь бы усмирил он свою пращу, ибо не сладок громоподобный удар, что обрушивает он по ночам на ирландцев.

— Случись тот, кого ты ищешь, поблизости, — молвил Кухулин, — не принял бы он этих условии, ведь чтобы не осрамиться, забьют улады молочных коров для пирушек, гостей и поэтов, коль не сыщется яловых и возложат с собой несвободных женщин, отчего народится уладам дурное потомство.

С тем и вернулся Мак Рот обратно.

— Что ж, разыскал ты его? — спросила Медб.

— Встретил я между Фохайн и морем юношу грозною, гневного, жестокого, угрюмого. Уж и не знаю, был ли это Кухулин.

— Принял он наши условия? — спросила Медб.

— Нет, — отвечал Мак Рот и поведал, что было тому причиной.

— Воистину с ним самим разговаривал ты, — молвил тогда Фергус.

— Пусть объявят ему новые условия, — сказала Медб.

— Каковы же они? — спросил Айлиль.

— Пусть берет он всю яловую скотину а пленников знатных, да усмирит свою пращу, ибо не сладок громоподобный удар, что каждый вечер обрушивает он на ирландцев.

— Кто же передаст ему эти условия? — спросил Айлиль.

— И вправду, кому же идти, как не мне, — молвил Мак Рот, — ибо теперь уж я знаю, где отыскать его.

Снова отправился он к Кухулину и сказал ему:

— Пришел я поговорить с тобой, ибо узнал, что ты и есть достославный Кухулин.

— Что же ты скажешь на сей раз? — промолвил Кухулин.

— Забирай всю яловую скотину и пленников знатных, коли усмиришь ты свою пращу и поводить ирландцам хотя бы поспать, ибо не сладок громоподобный удар, что обрушиваешь ты на них каждую ночь.

— Не соглашусь я на это, — ответил Кухулин, — ведь, чтобы не осрамиться, забьют щедрые улады яловых коров и останутся вовсе без скотины. К грязной и рабской работе у мельниц и квашен женщин свободных приставят улады. Не по душе мне, коли переживет меня хула на то, что знатных девушек и королевских дочерей превратил я в рабынь и прислужниц.

— Есть ли условия мира, с которыми бы ты согласился? — спросил Мак Рот.

— Воистину да! — ответил Кухулин.

— Поведай о них мне, — попросил Мак Рот.

— Клянусь, не услышишь ты их от меня! — воскликнул Кухулин.

— Отчего же?

— Если сыщется в вашем лагере человек, который их знает, — ответил Кухулин, — его расспросите. Если же нет, пусть впредь не приходит никто с предложениями мира, ибо поплатится жизнью за это.

Воротился Мак Рот в лагерь и предстал перед Медб.

— Ну как, разыскал ты его? — спросила королева.

— Да, — отвечал ей гонец.

— Что же, согласился Кухулин?

— Воистину нет, — молвил Мак Рот.

Тут пожелала узнать королева, есть ли такие условия, которые примет Кухулин, и рассказал ей Мак Рот о желанье, героя.

— Если найдется средь пас человек, что их знает, он и расскажет об этом. Если же нет, пусть никто не идет к нему впредь. Одно уж я знаю наверное — сам не отправлюсь к нему, даже если ты дать мне в награду власть над Ирландией.

Взглянула тут Медб на Фергуса и молвила:

— Каких же условий он требует?

— Нет тебе прока от них, — отвечал ей Фергус, но королева стояла на своем.

— Хочет он, чтоб каждый день выходил ним схватиться один из ирландцев, — промолвил Фергус. Пока не расправится с ним он, пусть движется войско вперед. Потом высылают пусть к броду ирландцы другого иль в лагере будут всю ночь до рассветного часа. Должны вы одевать и кормить Кухулина, пока не закончится Похищение.

— Клянусь разумом, не легкие это условия! — молвил Айлпль, но Медб возразила ему:

— Просьба его справедлива и наше согласье получит Кухулин, ибо уж лучше терять одного воина каждый день, чем сотню каждую ночь.

— Кто же пойдет к Кухулину сказать об этом? — спросил Айлиль.

— Конечно же сам Фергус, — ответила Медб.

— Не бывать тому! — воскликнул Фергус.

— Отчего же? — спросил Айлиль.

— Пусть залогом и обеспечением перед Кухулином будут подкреплены эти условия и их исполнение!

— Я согласна на это, — сказала Медб в поручилась перед Фергусом.

Тогда взнуздали лошадей Фергуса и запрягли в колесницу. Двух других лошадей приготовили для Этаркумула, сына Фид в Летрини, юноши из свиты Айлиля и Медб.

— Куда направляешься? — спросил его Фергус.

— С тобой, поглядеть на Кухулина и разузнать, каков он обличьем и видом.

— Не ехал бы ты, коли пожелаешь сделать по-моему, — сказал Фергус.

— Отчего же? — спросил Этаркумул.

— Заносчив и дерзок ты, — ответил Фергус, — и сдается мне, что прежде чем расстанетесь, не миновать вам распри, ибо дик, необуздан и храбр юноша, к которому ты собрался.

— Но разве не сможешь ты вступиться? — сказал Этаркумул.

— Смогу, если и сам ты не будешь искать ссоры, — молвил Фергус.

— Клянусь, что вовеки не пожелаю раздора, — сказал на это Эгаркумул.

Отправились они на поиски Кухулина, который тем часом играл в буанбах со своим возницей между фохайн и морем. Никто не сумел бы приблизиться к ним неприметно для Лаэга и все ж через раз удавалось ему обыграть Кухулина.

— Едет к нам одинокий воин, о малыш Ку! — молвил Лаэг.

— Каков он собой? — спросил Кухулин.

— Мнится мне, что подобна огромной горе на просторной долине его колесница. Кажется мне, будто листва высоченного дерева, что стоит иа лугу перед крепостью славной, покрывают его главу пышные, струящиеся, золотистые волосы. Пурпурный плащ с бахромой на его плечах, скрепленный золотой заколкой. Могучее серое копье сверкает в его руке. С ним шишковатый изукрашенный щит с шишкой из красного золота. Крепкий подвешенный меч, что длиной не уступят рулю корабля, покоится на бедре великого, гордого воина, едущего в колесннце.

— Узнаю я его, — сказал Кухулин, — то господин мой Фергус.

— Вижу другого воина на колеснице, — молвил Лаэг, — дивна, прекрасна, сноровиста поступь его коней.

— То едет один из ирландских юношей, друг Лаэг, — сказал на это Кухулин, — разузнать, каков я обличьем и видом, ибо разнеслась обо мне молва в их лагере.

Когда же приблизился к ним Фергус и соскочил с колесницы, приветствовал его Кухулин.

— Верю тебе, — отвечал ему Фергус.

— Можешь довериться мне, — молвил Кухулин, — ведь если случится над полем лететь стае птиц, будет твоим дикий гусь и по л овин я другого впридачу. Рыбе ли в устье случится зайти, будет всегда тебе лосось, да еще половина другого. Будет тебе и пригоршня водяного салата, да пригоршня морской травы, да пригоршня водяной травы. Вместе мы встанем У брода, случись тебе выйти па бой-поединок, сон и покой буду твой охранять и беречь.

— Слышал я о твоих обычаях гостеприимства в этом походе, — ответил Фергус. — Что ж до условий, которые ты предлагаешь ирландцам, то знай, что не будет тебе отказа. Пришел я, чтоб ты поручился исполнить их все.

— Воистину согласен я поручиться за это, о господин мой Фергус, — сказал ему Кухулин.

— На том и поспешили они закончить разговор, дабы не могли сказать ирландцы, что предает их Фергус во имя своего приемного сына. Взнуздали коней Фергуса, запрягли в колесницу, и пустился он в обратный путь.

Между тем не тронулся с места Этаркумул и долго не спускал глаз с Кухулина.

— Что ты разглядываешь, о юноша, — спросил тот.

— Тебя, — молвил Этаркумул.

— Не в дальнюю даль ты глядишь, о юноша, — сказал Кухулин, — глаза твои уж покраснели. Знай же, что хоть невелик, но разгневав, тот кто стоит пред тобою. Каким же кажусь я тебе?

— Воистину нравишься мне ты, — ответил Этаркумул. И вправду, ты юноша дивный, прекрасный, пригожий, славный и многоискусный в боевых приемах. Все же числить тебя среди лучших героев, воинов знатных, всесокрушающих молотов, в битве первейших, я не могу и о том не помыслю.

— Знаешь, что вышел из лагеря ты под защитой Фергуса, — ответил Кухулин. Если б не это, клянусь богами, которых я чту, лишь твои раздробленные кости и перебитые суставы там очутились бы снова.

— Довольно грозить мне, — вскричал Этаркумул, — и по условию, что требовал ты от ирландцев, схватке один на один, сам я сражусь с гобой завтра.

— Тогда отправляйся и знай, — сказал Кухулин, — что готов я сражаться и как бы рано ты ни пришел, всегда найдешь меня здесь.

Пустился Этаркумул в обратный путь и заговорил со своим возницей.

— Не избежать мне завтра сражения с Кухулином, о юноша, — сказал он.

— И вправду так, коли дал ты слово, — отвечал тот, — не знаю уж, сдержишь его ли.

И спросил у вето Этаркумул, что лучше, сразиться с Кухулин ом завтра, иль нынче же вечером.

— Сдается мне, — молвил возница, — что не одержать тебе завтра победы. Что ж проку приблизить сражение и биться сегодня!

— Повороти колесницу, о юноша, — воскликнул Этаркумул, — ибо, клянусь богами, которых я: почитаю, что не вернусь назад без головы этого олененка Кухулина.

Снова направился возница к броду и повернул колесницу к нему левым боком. Заметил это Лаэг и сказал Кухулину:

— Вижу я воина на колеснице, что лишь недавно уехал от нас, о Ку!

— Так что же? — спросил Кухулин.

— Левым боком повернул он к нам колесницу, двигаясь к броду, — ответил возница.

— Это Этаркумул, что желает сразиться со мною, — сказал Кухулин. — Не стану встречать его не потому, что хочу защитить, а потому, что вышел он из лагеря под защитой моего приемного отца. Принеси мне оружие к броду, возница. Не подобает, чтоб встал он там прежде меня.

Затем приблизился к броду Кухулин, обнажил меч, взмахнув пм через плечо, и приготовился встретить Этаркумула.

— Чего ты желаешь, о юноша? — молвил Кухулин, когда подъехал к броду Этаркумул.

— Желаю сразиться с тобою, — ответил тот.

— Послушался бы ты моего совета и не приходил вовсе, — сказал Кухулин. — Не из желания защитить тебя говорю я это, а оттого, что вышел ты из лагеря под покровительством Фергуса, моего приемного отца.

С этими словами нанес ему Кухулпи удар фоталбейм и вырубил дерн из-под ног соперника, так что распростерся Этаркумул на земле, и дерн засыпал его живот. Надвое рассек бы Этаркумула Кухулин, будь на то его воля.

— Вот тебе урок, а теперь убирайся, — воскликнул Кухулпи.

— Не тронусь я с места, пока не сойдемся мы снова, — ответил Этаркумул.

Тогда обрушил на него Кухулин удар фэбарбейм и словно острой наточенной бритвой срезал Этаркумулу волосы от уха до уха и от лба до затылка, не пролив при этим ни капли крови.

— Убирайся прочь, — снова сказал Кухулин, — ибо покрыт ты позором!

— Не тронусь я с места, — ответил Этаркумул, — прежде чем в новом сраженье один из нас не добудет победу и не унесет с собой голову другого вместе с иною добычей.

— Быть по-твоему, — молвил Кухулин, — добуду в бою я победу, вместе с твоей головой и иною добычей.

С этими словами нанес Кухулин Этаркумулу удар муадалбейм в самое темя и до пупка разрубил его тело. Поперек пришелся второй удар Кухулина, и три обрубка разом рухнули на землю. Так погиб Этаркумул, сын Фид и Летринн.

Фергус, между тем, ничего не ведал о том поединке, да и не мудрено, ибо на ногах иль присевши, в пути иль походе, в битве, сраженьи иль схватке не случалось ему оборачиваться назад, дабы никто не сказал, что сделал он это из страха. Оттого и смотрел он лишь прямо да вровень с собой. Тем временем приблизился к нему возница Этаркумула.

— Где же твой господин? — спросил Фергус.

— Только что пал он у брода от руки Кухулина, — ответил юноша.

— Не пристало этому лживому оборотню, — вскричал Фергус, — бесчестить меня, обходясь так с пришедшим под моей защитой. Поворачивай колесницу, юноша, и поедем поговорить с Кухулином.

Повернули они назад и вскоре подъехали к броду.

— Зачем оскорбил ты меня, — сказал Фергус Кухулину, — обойдясь так с тем, кто пришел под моей защитой и покровительством?

— Взрастил ты меня и берег, — отвечал на это Кухулин, — что же сейчас тебе больше по нраву, мое иль его торжество и победа? Да разузнай у возницы, кто из нас в ссоре повинен.

— Воистину, лучше уж так, как случилось, — молвил тогда Фергус. — Благословение руке, сразившей Этаркумула.

Потом привязали они тело Этаркумула за лодыжки ивовыми прутьями и поволокли за его лошадьми и колесницей. Шел ли их путь через острые камни, оставались на тех камнях и осколках куски легких и печени Этаркумула. Стоило выехать на ровное место, как его раздробленные суставы опутывали ноги лошадей. Так и протащили тело через весь лагерь до самого входа в шатер Айлиля и Медб.

— Вот он, ваш юноша, — молвил Фергус, ибо всякому деянию свое воздаяние.

Громко вскрикнула Медб, показавшись у входа.

— Полным великой отваги и дерзости был юный пес, покидавший сегодня наш лагерь, — сказала она. Думали мы, что порука Фергуса, что охраняла его в том походе, не станется лживой!

— Что помутило ей разум? — воскликнул Фергус. Мыслимо ли простаку нападать на кровавого пса, с которым не могут сразиться и в схватке осилить лучшие воины четырех великих королевств Ирландии? Я и сам был бы рад ускользнуть от него невредимым.

Так погиб Этаркумул.

Здесь кончается рассказ о Схватке Этаркумула с Кухулином.

Тогда поднялся великий и доблестный воин из людей Медб по имени Нат Крантайл и отправился сразиться с Кухулином. Недостойным почитал он брать иное оружие, кроме трижды девяти жердей из падуба, заточенных, заостренных и обожженных на огне. Прежде него успел Кухулин подойти к потоку, над неверными водами которого возвышались лишь девять жердей, с которых он все ж никогда не оступался. Метнул Нат Крантайл жердь в Ку-хулина, но тот наступил на ее острие. Вторую и третью жердь метнул Нат Крантайл в Куху-лина, но с острия второй переступил Кухулип на острие третьей.

Меж тем показалась над равниной стая птиц. Сам словно птица устремился Кухулин за ними в погоню, дабы не упустить их и заполучить себе на ужин. Ибо все Похищение он питался рыбой, дичью и олениной. Увидев это, уверился Нат Крантайл, что в страхе бежал от него Кухулин и воротился к шатру Айлиля и Медб.

— Сам достославный Кухулин, о котором вы говорили, — молвил он, возвысив голос, — сейчас отступил предо мной и обратился в бегство.

— Знали мы, что так и случится, — сказала на это Медб, — куда уж безбородому юноше устоять против храбрых героев и воинов. Выпало ему сразиться с достойным мужем и немедля пустился он в бегство.

Воистину тяжело было слышать Фергусу, как насмехаются над бегством Кухулина, и тогда велел он Фиаху, сыну Фир Аба, отправиться поговорить с ним.

— Да скажи, — молвил Фергус, — что подобало ему нападать на врагов, пока отличался он в подвигах славных, но уж лучше б он спрятался, чем отступил перед одним из них.

С тем и пошел Фиаху, и вскоре приветствовал его Кухулин.

— Верю твоим словам, — сказал Фиаху. — Послал меня твой приемный отец и велел передать, что подобало тебе нападать на врагов, пока отличался ты в подвигах славных, но уж лучше б ты спрятался, чем отступил перед одним из них.

— Кто же из вас похваляется этой победой? — спросил Кухулин.

— Кто ж, как не Нат Крантайл, — ответил Фиаху.

— Как, — воскликнул Кухулин, — неужто но знаешь ни ты, ни Фергус, ни иные улады, что никогда не проливал я крови гонцов, возниц и безоружных. Не могу я напасть на Нат Крантайла, пока не возьмет он оружие, а не деревянную жердь. Скажи ему, пусть приходит завтра на рассвете, и уж тогда я не отступлю.

Долгим казалось Нат Крантайлу ожидание рассветной поры н наконец отправился он сразиться с Кухулином. Рано поднялся в тот день и Кухулин, и яростный дух овладел им. В бешенстве отбросил он складку своего плаща, что обвилась вокруг длинного камня. Вырвал тот камень Кухулин и остался он под плащом на теле. Весь исказился Кухулин и в страшном гневе не ведал, что делает.

Между тем приблизился Нат Крантайл и молвил:

— Где ж тут Кухулин?

— Да вот он, — сказал Корма Коид Лонгас, сын Конхобара.

— Не таков был вчера его облик, — сказал Иат Краптайл.

— Сразись с этим воином, — молвил Кормак, — ибо это все равно, что сразиться с Кухулином.

Вышел вперед Нат Крантайл и обрушил удар меча па Кухулина, но попал меч на камень, что был под плащом и разлетелся на куски. На самую шишку щита Нат Крантайла вспрыгнул тогда с земли Кухулин и ответным ударом поверх щита снес ему голову с плеч. Не медля снова занес меч Кухулип и вторым ударом надвое рассек тело Нат Крантайла. Так пал от руки Кухулина Нат Крантайл. И сказал Кухулин:

О горе! Возрастает битвы накал!

Нат Крантайл от руки моей пал!

А нам в открытом бою и треть

Вражеской рати не одолеть!

Недолго спустя вышла Медб с третью ирландского войска на север и подошла к Дуи Собайрхе. В тот день не отставал от нее Кухулин, пока первой не подошла Медб к Куйб. По пути на север убил Кухулин Фер Тайдле, отчего и название Тайдле, да сыновей Буахалла, отчего название Карн Мак Буахалл, да погубил Луаске в Лейтре, отчего название Лейтре Луаске. В болоте сразил он Бо Булге, отчего и название Греллах Бо Булге. На холме сразил он Муиртемне, отчего и название Делга Муиртемне.

Затем отправился Кухулин на юг охранять свои края и земли, ибо не было у него краев и земель дороже чем эти.

Вскоре повстречались ему Фир Крандке, двое Артинне, два сына Лекка, два сына Дурк-риде, два сына Габала да Друхт, Делт, Датен, Те, Туаланг, Турскур, Торк Глайссе, Глас и Глайсне, что звались двадцатью Фир Фохард. Напал на них Кухулин, когда они ставили лагерь впереди войска, и поразил всех до единого.

Потом повстречался Кухулину Буйде, сын Байн Блаи, что был родом из страны Айлиля и Медб и служил у королевы. Двадцать четыре воина в плащах было с ним. Перед собою поспешно гнали они Донна Куальнге, которого вместе с пятьюдесятью телками похитили из Глен на Самайске, что в Слиаб Кулинд.

— Откуда ты гонишь скотину? — спросил Кухулин.

— Из-за той горы, — отвечал Буйде.

— Как тебя зовут?

— Я тот, кто не любит и не страшится тебя, Буйде, сын Байн Блаи из страны Айлиля и Медб.

— Вот же тебе копьецо, — воскликнул Кухулин и метнул в него копье, что попало в щит Бунде и, пронзив сердце, выбило сзади три ребра. Так погиб Буйде, сын Байн Блан. С той поры и осталось название Ат Буйде в краю Росс.

Пока они так обменивались ударами коротких копий, ибо не сразу закончилась схватка, поспешно угнали от них Донна Куальнге в лагерь, словно простую скотину. За все время похода не было Кухулину большего горя, безумия, бесчестия, чем это.

Каждый брод, у которого останавливалась тогда Медб, зовется Ат Медбе. Каждое место, где стоял ее шатер, зовется Пупал Медба, а то, где случалось ей воткнуть в землю свой хлыст — Бпле Медба.

В ту же пору сразилась Медб против Дун Собайрхе с Финдмор, женой Келтхайра, убила ее и разорила Дуп Собайрхе.

Через две педели войска четырех великих королевств Ирландии во главе с Айлилем и Медб подошли к лагерю, а с ними вместе и люди, гнавшие быка. Не позволил ирландцам погонщик увести Донна Куальнге, но ослушавшись, погнали они быка и телок в узкое ущелье, ударяя палками по щитам, где разорвала скотина тело погонщика на мелкие кусочки и на тридцать шагов вогнала их в землю. Форгемен было его имя. Смерть Форгемена зовется этот рассказ.

Лишь только собрались вместе ирландские воины, Айлиль, Медб и люди, что гнали быка, как принялись говорить, что не бывать бы Кухулину храбрее любого из них, если б не диво, которым владел он — дротик Кухулина. И послали ирландцы к Кухулину барда Медб по имени Редг попросить этот дротик. Сказал об этом Редг Кухулину, по тот не пожелал расстаться с дротиком и не отдал его. Пригрозил тогда бард лишить Кухулина чести, но вослед ему пустил юноша дротик, что вонзился в углубление на его затылке и вывалился изо рта на землю. Лишь успел Редг промолвить «Быстро же мы заполучили это сокровище», как у брода простилось с душой его тело. С той поры и зовется этот брод Ат Соломсет. Бронзовый же наконечник упал в поток и оттого зовется он теперь Умансрут.

Тем временем спорили ирландцы, кому из них подобает выйти на бой с Кухулином и порешили послать Кура, сына Да Лот, ибо не ладили с ним ни на ложе, ни в дружбе. Говорили они, что если падет Кур в сражении, то избавятся они от этого бремени, а коли случится погибнуть Кухулину, то будет и того лучше. Призвали Кура к шатру королевы.

— Чего они хотят от меня? — спросил Кур.

— Желаем, чтоб вышел ты против Кухулина, — молвила Медб.

— Высоко же вы ставите мою доблесть, равняя с этим юнцом, — ответил Кур. Вот уж вовек не явился бы я, если б знал, для чего меня звали. Довольно и того, чтоб сразился с ним у брода такой же юноша из моих людей.

— Странные речи ведешь ты, — сказал гут Кормак Конд Лонгас, сын Конхобара, — не худо бы и с твоею силой одолеть Кухулина.

— К раннему часу назавтра готовьте мне все для похода, — молвил Кур, — ибо не прочь я пойти и недолго заставлю вас ждать гибели этого оленя, Кухулина.

Рано утром поднялся на другой день Кур, сын Да Лот. Повозку оружия взял он с собой для поединка с Кухулином и немедля принялся наносить ему удары. Утром того же дня исполнил Кухулин свои боевые приемы. Вот они все:

Так повелось, что каждое утро, быстро, словно кошка, бегущая к сметане, проделывал Ку-хулян одной рукой боевой прием, дабы не забыть и не растерять их.

Треть того дня, укрываясь за шишкой своего щита, пытался Кур, сын Да Лот поразить Кухулина. И сказал тогда Лаэг своему господину:

— О Ку! Ответь же воину, что силится поразить тебя!

Тогда взглянул на врага Кухулин, взмахнул восемью шарами и высоко подбросил их, а в Кура, сына Да Лот, метнул девятый, что попал в его щит, да в его лоб и вышиб столько мозгов, сколько весил он сам. Так погиб Кур, сын Да Лот, от руки Кухулина.

— Коли теперь признаете вы наш договор и поруку, — сказал тогда Фергус, — посылайте к броду другого воина иль до утра оставайтесь в лагере, ибо сражен Кур, сын Да Лот.

— Помня, зачем мы пришли, — ответила Медб, — можем остаться и в этих шатрах.

Так и стояли ирландцы, пока не погибли Кур, сын Да Лот, Лат, сын Да Бро, Сруб Дайре, сын Федайга, и сыновья трех Аигнех. Все они пали в единоборстве с Кухулином, но здесь не место повествовать о подвигах каждого.

Однажды сказал Кухулин своему вознице Лаэгу:

— Отправляйся к ирландцам, о Лаэг, и поклонись от меня моим молочным братьям, Друзьям и сверстникам. Приветствуй Фер Диада, сына Дамана, Фер Дета, сына Дамана, Бреса, сына Фирба, Лугайда, сына Нойса, Лугайда, сына Соламага, Фер Баета, сына Баетанна, Фер Баета, сына Фир Бенда, а особо Лугайда, сына Лойса, ибо один он хранит со мной дружбу и верность в этом походе. Приветствуй его и пусть он скажет, кто будет завтра сражаться со мною.

Пошел Лаэг в лагерь ирландцев и передал привет друзьям и молочным братьям Кухулина, а затем направился к шатру Лугайда, сына Пойса.

— Верю тебе, — ответил возница на приветствие Лугайда.

— Можешь мне верить, — молвил тот.

— Пришел я от Кухулина, что шлет тебе дружеский привет, поговорить с тобой и узнать, с кем встретится нынче в бою он.

— Будь проклята дружба, приятельство, братство того, кто пойдет с ним сражаться, его собственного молочного брата, Фер Баета, сына Фир Бенда, — ответил Лугайд. Сейчас отвели его в королевский шатер и усадили с ним рядом девушку по имени Финдабайр. Она наполняет ему кубки и всякий раз целует его, она подает ему кушанья. Не каждому уготовила Медб напитки, которыми потчуют Фер Баета, ибо всего пятьдесят повозок нагружены ими.

Не дожидаясь рассвета, отправился Фер Бает к Кухулину отречься от своей дружбы. Их близостью, братством и дружбой заклинал его Кухулип, но не согласился Фер Бает отступиться от боя. В гневе покинул его Кухулин и проткнул себе кожу, мясо и кость на пятке острым ростком надуба. Тогда выдернул Кухулин росток за корень и не глядя бросил через илечо вдогонку Фер Баегу. И случилось так, что попал тот росток ему в затылок и, вывалившись изо рта, упал наземь. Так погиб Фер Бает.

— Вот уж воистину славный бросок, малыш Ку! — воскликнул Фиаху, сын Фир Аба, ибо считал, что лишь славным броском можно сразить воина ростком падуба.

С той поры и зовется то место, где это случилось, Фохерд Муиртемне.

— Ступай, друг Лаэг, — сказал между тем Кухулин, — поговорить с Лугайдом в лагерь ирландцев, да разузнай, не случилось ли чего с Фер Баетом и кто выйдет биться со мною назавтра.

Направился Лаэг прямо к шатру Лугайда и в ответ на приветствие молвил: — Верю тебе!

— Воистину можешь мне верить, — ответил Лугайд.

— Пришел я от твоего молочного брата узнать, воротился ли в лагерь Фер Бает.

— Воистину, да, — сказал тут Лугайд, — и да благословенна будет рука, что сразила его, ибо мертвым упал он недавно в долине.

— Скажи мне, кто выйдет назавтра померяться силой с Кухулином, — спросил Лаэг.

— Просят о том моего брата, надменного юношу, буйного, гордого, но верноразящего, в битвах искусного. Оттого они это задумали, что если сразит его рука Кухулина, отправился б я отомстить за брата. Во веки веков тому не бывать. Ларине, сын И Блгитмик зовут моего брата. Хочу я пойти повидаться с Кухулином.

Тогда взнуздали двух лошадей Лугайда и запрягли в колеспицу. Приехал Лугайд к Кухулину и заговорил с ним.

— Желают ирландцы, чтоб вышел с тобою сразиться мой брат, юноша буйный, надменный и гордый, но сильный и стойкий в сражены!. Оттого они так порешили, что думают будто потом выйду я мстить за смерть брата. Во веки веков не бывать тому. Все ж, заклинаю тебя нашей дружбой не убивать его, а в остальном поступай как желаешь, ибо против моей воли идет он сражаться.

С тем и вернулся Лугайд в лагерь, а Кухулин обратно к себе.

В шатер Айлиля и Медб отвели между тем Ларине, сына Нойса, и усадили подле него девушку по имени Финдабайр, что наполняла ему кубки и всякий раз целовала его, она подносила ему кушания.

— Не каждому уготовила Медб напитки, которыми потчуют Ларине, — сказала Финдабайр, ибо всего пятьдесят повозок нагружены ома.

— О ком это ты говоришь? — спросил тут Айлиль.

— Да вот о нем, — ответила Финдабайр.

— Кто же он?

— Бесславное взор твой не раз привлекало, — ответила Финдабайр, — взгляни же теперь на тех, кто богатством, достоинством, честью превыше всех в Ирландии, — Финдабайр в Ларине, сына Нойса.

— Воистину, так и есть, — молвил Айлиль. Услышав такие слова, подпрыгнул от радости Ларине, так что разошлись под ним швы перин, и луг перед лагерем был весь усеян перьями. Стал он затем дожидаться рассвета, чтобы напасть на Кухулина. Когда же настало утро, направился Ларине к броду, прихватив с собой целую повозку оружия. Ни один из ирландских воинов, что были в то время в лагерэ, не пожелал пойти поглядеть на сражение Ларине, и лишь женщины, юноши да девушки насмехались я потешались над ним.

Меж тем появился у брода Кухулин, но не пожелал он взять с собою никакого оружия и явился безоружным. Выбил он оружие из руки Ларине, словно отнял игрушку у маленького ребенка. Потом, обхватив Ларине, повалил его Кухулин па землю и принялся награждать его ударами, бить, давить и трясти, пока не вывалились из него испражнения и словно туман скрыл борцов. С той поры уж не мог Ларина встать без стенаний, да есть без боли, и не оставляла его тяж-сеть в груди, боль в животе, понос и судороги. Лить один Ларине пережил схватку с Кухулином за все Похищение, но и он скончался позднее от этих увечий.

Вот повесть о битве Ларине при Похищении. Вскоре позвали в шатер Айлиля и Медб Лоха Мор, сына Мо Фибиса.

— Чего вы хотите? — спросил Лох.

— Хотим, чтоб пошел ты сразиться с Кухулином, — ответила Медб.

— Не пойду я сражаться, — ответил Лох, — ибо хоть и не желаю оскорбить Кухулина, все ж что за честь мне схватиться с юнцом безбородым. Знаю я мужа, что выйдет на бой и примет от вас воздаяние, — то Лонг, сын Эмониса.

Привели Лонга в шатер, и посулила ему Медб славную награду: двенадцать пар разноцветного платья, колесницу ценой в четырежды семь кумалов, саму Финдабайр отдать ему в жены, вино и веселье в Круаху во всякое время. Отправился Лонг на поединок с Кухулином и пал от его руки.

Повелела тогда королева женщинам пойти поговорить с Кухулином да просить его сделать себе бороду из сока куманики. Отправились женщины к Кухулину и попросили его об этом.

— Ибо любой из ирландцев почтет недостойным сражаться с тобой безбородым, — сказали они.

Сделал себе Кухулин бороду из сока куманики и, поднявшись па холмик, выставил ее напоказ перед ирландскими воинами.

Увидел это Лох, сын Мо Фебиса и молвил:

— Никак теперь у него борода!

— И я ее вижу, — воскликнула Медб и предложила ему ту же награду за гибель Кухулина. Согласился на это Лох и вышел на битву с Кухулином.

— Пойдем к броду повыше, — сказал он Кухулину, — не станем у этого биться, ибо считал оскверненным тот брод, где погиб его брат.

Тем часом появилась поблизости Морригап из сидов, дочь Эрнмаса, что еще при Похищении коров Регамона поклялась погубить Кухулина, когда сойдется он со славным войной при Похищении Быка из Куальнге. И решила она теперь исполнить свою клятву.

Предстала им Морригап в облике белой красноухой телки, что вела еще пятьдесят телок, скованных попарно цепочками пз светлой бронзы. Наложили тут женщины на Кухулина запреты и гейсы, дабы не дал он уйти Морригап, не изведя и не погубив ее. С первого же броска поразил Кухулин глаз Морригап. Тогда обернулась она скользким, черным угрем, поплыла вниз по течению и обвилась вокруг ног Кухулина. Пока силился он освободиться, нанес ему Лох рану поперек груди. Явилась тогда Морригап в обличье косматой рыжей волчицы и вновь ранил Кухулина Лох, пока тот отгонял ее. Переполнился гневом Кухулин и ударом га булта поразил врагу сердце в груди. Тут попросил его Лох оказать ему милость.

— Чего же ты просишь? — спросил Кухулин.

— Не замыслил я зла и не прошу о пощаде, лишь отступи от меня на шаг, — молвил Лох, — чтобы мот я упасть головой на восток, а не туда где ирландцы, на запад. Сражен я ударом га булга и да не скажет никто из них, будто Спасался я бегством.

— Отойду я, — ответил Кухулин, и отступил на шаг, — ибо воистину это желание воина.

С той поры и зовется брод Ат Трайгед у границы Тир Мор.

Великая грусть охватила в тот день Кухулина, ибо в одиночку сражался он при Похищении. Повелел он Лаэгу отправиться к уладам и привести их защищать свой скот. Напала на Кухулина печаль да истома в сложил он песнь:

О Лаэг! Иди! Пусть поднимется рать! Ты в крепкой Эмайн должен всем повторять, Что длится бой много дней подряд, Что раны Кухулина кровоточат! Боль и в правом и в левом боку. В котором точно — сказать не могу. Повинна в том не Фингина рука: Меня бы он вылечил наверняка. Скажи Конхобару: его боец Истекает кровью, измучен вконец. Скажи, что сам на себя не похож Предводитель дружин, что был так пригож. Пусть узнает мой властелин, Что стада охраняю лишь я один И броды все я один стерегу. На долю свою я пенять могу. Стекает кровь с моего копья. От ран жестоко страдаю я. Не спешат мои други ринуться в бой. Верен мне только возница мой. Слаб одинокого рога звук. Ему внимает лишь близкий друг. А ратнику сладостен мощный зов Многих и верных ему рогов. Хороша пословица, хоть и стара: Из одного долена не разжечь костра. Когда бы их было два или три, Они дарили бы свет до зари. Полено, если оно одно, Тлеть и дымиться обречено. Одиночке победа не суждена. Один жернов не смелет зерна. Одинокого воина без груда Может предатель сгубить всегда. Но целое войско не в силах В одиночку сгубить никакой злодей. Взаимодоверье и дружба хранят Даже и самый малый отряд. Мало варева из одного котла, Чтоб вся дружина сыта была. Я один у брода, от войска вдали, На самом краю Великой Земли, Враги мои — Лох и Бадб — заодно, Как во дай Регомны предречено. Лох бедра мои рассек, Впилась серо-красная волчица в бок, Хитроумный Лох, в битве царя, Вгрызся в печень, обратившись в угря. Бросок волчицы я отразил: Глаз ей малым копьем пронзил;. Изловчившись в схватке смертельной, смог Перебить ей заднюю пару ног. Айфе копье спустив по реке, Лаэг дал оружие моей руке. Метнул я копье из последних сил И сына Эмониса насмерть сразил. Похищение Быка из Куальнге Почему Конхобар войной не идет На Айлиля и Медб, покуда брод Охраняя от них, я насмерть стою, Изнемогая в неравном бою?! Нужно уладам спешить сюда, Покуда не похищены все их стада. Их коров угнали Мага сыны. Их коровы меж ними поделены. Уладам я верен, и клятва тверда: Отсюда я не уйду никогда. Никто — ручаюсь честью бойца! — В одиночку не одолеет Пса Кузнеца! Но в стане Айлиля и Медб ни на миг Не смолкает коршунов радостный клик, А в Маг Муиртемне от кликов тех Раздается плач и смолкает смех. Знаю: Конхобар не начнет поход, Покуда мощной рати не соберет. Знаю, что скорбь его велика Но гнев превзойдет ее наверняка!

Вот повесть о битве Лоха Мор, сына Мо Фемиса с Кухулином. Вскоре послала Медб сразиться с Кухулином шестерых разом. То были Трайг, Дорн, Дерну, Кол, Аккуис, Эрайси — друиды, трое мужчин и трое женщин. Вступил с ними в битву Кухулин и поразил всех до единого. Так преступили ирландцы уговор, и тогда взялся Кухулин за пращу и принялся осыпать войско ирландцев камнями к северу от Делга. Хоть ц немало там было ирландцев, никто не сумел повернуть на юг — ни собака, ни конь, ни человек.

Между тем в обличье старухи приблизилась к Кухулину Морригап из сидов, дочь Эрнмаса и стала доить корову с тремя сосцами. И явилась она оттого, что любой, кого ранил Кухулин, вовеки не поправлялся, если сам герой не лечил его. Мучаясь жаждой, испросил у нее Кухулин молока. Протянула ему Морриган молоко из первого сосца. — Поскорей бы мне стать невредимой, — промолвила она, и тут исцелился ее глаз. Попросил у нее Кухулин молоко из другого сосца. Подала его Морриган и сказала: — Пусть бы скорей излечился дающий! Снова попросил у нее Кухулин напиться, и дала ему Морриган молоко из третьего сосца. — Да благословят тебя боги и смертные! — воскликнул Кухулин. — Чародеи были их богами, а смертными — женатые. — Излечилась тотчас королева.

Сто воинов разом послала Медб сразиться с Кухулином, но все они пали от его руки.

— Беда нам, что гибнет вот так наше войско, — промолвила Медб.

— Не впервые досаждает нам этот человек, — ответил Айлиль.

С тех пор названо место, где были они, Куиенд Кинд Дуне, а брод, что вблизи, не напрасно зовется Ат Кро, ибо немало крови неслось тогда вниз по течению.

Поражение у Маг Муиртемне

«Войска четырех великих королевств Ирландии расположились лагерем у Бреслех Морна Маг Муиртемне. Свою долю скота и иной добычи отправили они на юг к Клитар Бо Улад. Недалеко от них, у Ферта и Лерга, остановился Кухулин, и к вечеру возница Лаэг, сын Риангабара, разжег для пего огонь. Далеко впереди, через головы воинов четырех великих королевств Ирландии, увидел он в лучах уходящего в вечерние облака солнца огненный блеск золотого оружия. Гнев н ярость наполнили его при виде войска, ибо немало там было врагов и немало противников. Взял он тогда два копья, щит да меч и затряс щитом, воздел ввысь копья, замахал мечом, и боевой клич вырвался у него из горла. Ужасен был крик Кухулина, и вторили ему духи, призраки, оборотни и демоны воздуха, а сама Немайп, богиня войны, наслала смятение на лагерь ирландцев. Звон оружия и наконечников копий заполнил лагерь, и сто человек замертво пали в ту ночь от безумия н ужаса.

Между тем вот что увидел Лаэг: человека, что с северо-востока направлялся прямо к ним через лагерь ирландцев.

— Едет к нам воин, о Кухулин! — сказал Лаэг.

— Каков он собой? — спросил Кухулин.

— Не трудно ответить — высок он и строен, свободно лежат его пышные золотистые пудри волос. В зеленый плащ он закутан, что у груди скреплен серебряной заколкой. Рубаха королевского сукна до самых колен прикрывает его белоснежную кожу. Нитью багряной из красного золота прошита рубаха. В руках у него черный щит с тяжелой шишкой из светлой бронза. Несет он пятиконечное копье и раздвоенный дротик. Дивно играет и тешится он тем оружием. Никто не стремится к нему, да и он ни к кому не подходит, словно и не видят его в лагере войск четырех великих королевств Ирландии.

— Так и есть, брат мой, — молвил Кухулин, — это мой друг из волшебных холмов, что пришел облегчить мой дух, ибо там знают, какое мне выпало бремя — сражаться в одиночку с войсками четырех великих королевств Ирландии во время Похищения.

Подъехал к ним воин и, сжалившись над Кухулином, заговорил с ним.

— Поспи теперь крепким сном у Ферта и Лерга до исхода трех дней и трех ночей, — сказал он, — а дотоле я сам буду биться с врагами.

Тогда в глубокий сон погрузился Кухулин у Ферта и Лерга. Долог был этот сон, но велика была и усталость воина, не знавшего отдыха с понедельника перед Самайном до пятницы после весеннего празднества. Лишь после полудня забывался он недолгим сном, склонив голову на кулак, в кулаке зажимая копье, а копье положив на колено, но и тогда он рубил и колол, поражал и крушил войска четырех великих королевств Ирландии. Меж тем растения из сидов, чудные травы и зелья приложил воин к ранениям бессчетным, рубцам и порезам Кухулина, так что тот исцелился во сне, сам не зная об этом.

В ту самую пору пришли на юг из Эмайн трижды пятьдесят юношей, трижды пятьдесят королевских сыновей во главе с Фолломайном, сыном Конхобара. Трижды сразились они с врагами, и втрое больше, чем было их, пало ирландцев, по и средь них никого не осталось в живых, кроме самого Фолломайпа. Поклялся тогда Фолломайн, что во веки веков не вернется он в Эмайн, не унеся с собой головы Айлпля с его золотой короной. Нелегкое дело задумал он, ибо вышли против Фолломайна два сына Бейте, сына Бани, два сына приемных родителей Айлиля, и поразили его насмерть

Вот рассказ о Кончине юношей из Улада и Фолломайна, сына Конхобара.

Между тем, до исхода трех дней и ночей глубоким сном спал Кухулин у Ферта и Лерга. Очнувшись от сна, провел он рукой по лицу и покраснел с головы до ног. Крепок стал духом Кухулин, будто он шел на собрание народа, в поход, па свидание, на пир иль на одно из ирландских торжеств.

— Долго ли спал я сегодня, о воин? — спросил Кухулин.

— Три дня и три ночи, — отвечал тот.

— Горе мне! — вскричал тут Кухулин.

— Отчего же? — молвил воин.

— Да ведь все это время никто не сражался с врагами!

— Вот уж нет, — сказал ему воин.

— Кто же тогда с ними бился?

— С севера из Эмайн пришли сюда трижды пятьдесят юношей, трижды пятьдесят королевских сыновей и с ними Фолломайн, сын Конхобара. Пока отдыхал ты, три дня и три ночи сражались они с врагами и втрое больше, чем было их, пало ирландцев, но и средь них никого не осталось в живых, кроме самого Фолломайна, сына Конхобара. Поклялся Фолломайн и пр.

— Увы, — молвил Кухулин, — силы оставили пеня, а иначе не погибли бы юноши и Фолломайн.

— Полно, о Кукан! — сказал воин, — не попрекнуть твою честь и не опозорить доблесть.

— Останься с нами сегодня, о воин, — промолвил Кухулин, — и вместе отомстим за юношей.

— Пет, не могу я остаться, — ответил воин, — ибо рядом с тобой каждый свершит много славных геройских деяний, но не ему достанутся почести и слава. Вот почему не могу я остаться, ты всей силой обрушься па войско ирландцев, ибо теперь уж не властны они над твоей жизнью.

— Можешь ли ты запрячь косящую колесницу, о друг Лаэг, — сказал тогда Кухулин, — если есть у тебя для нее все, что нужно, тогда запрягай, если нет, то не надо.

Вышел тут Лаэг и облачился в геройское одеяние возницы. Вот каково было это геройское одеяние возницы: рубаха воздушная, тонкая, легкая, что сработана дивно из шкуры оленя и не стесняла движения рук. Черный, словно вороново крыло, плащ надел Лаэг поверх рубахи. Сделал тот плащ Симон Маг для Правителя Рима, Дарий подарил его Конхобару, Конхобар — Кухулину, а уж он отдал его вознице. В гребенчатый шлем облачился возница, четырехугольный с металлическими пластинами, что, меняя оттенки и облик, спускался ниже середины плеч. Был украшением тот шлем, а никак не помехой. Рукою поднес он ко лбу красно-желтый обруч, сработанный па наковальне из пластинки чистейшего красного золота, дабы отличали возницу от его господина. В правой руке он зажал длинные поводья лошадей и свой изукрашенный кнут, в левую руку вложил он ремни, которыми правил возница. От лба до груди он укрыл лошадей железными пластинами, усеянными наконечниками, остриями копий, шипами и колючками, такими же, как на колесах, углах и выступах по сторонам колесницы, что па ходу все вокруг раздирала. Потом произнес он заклятье над лошадьми и своим господином, дабы скрывшись от взоров ирландцев, самим видеть всех в лагере, Воистину не зря произнес он заклятье, ибо три дара возничего снизошли на него в тот день: лейм дар болг, фоскул дириух и имморхор делинд.

Тогда герой и воитель, защитник в сражении всех смертных, Кухулин, сын Суалтайма, поднялся и облачился в боевые одежды для схватки, сраженья и боя. Вот что за платье надел он для боя, сраженья и схватки: двадцать семь нательных рубах, навощенных и твердых, крепко привязанных к телу ремнями, веревками, путами, дабы не помутилось сознание и разум героя от приступов ярости. Поверх надел он свой пояс для боя из шкур семи годовалых быков, крепкий, дубленый, что прикрывал его тело от пояса до подмышки. От дротика, пики, стрелы, острия и копья защищал его пояс, ибо скользили они по нему, словно наткнувшись на камень скалу или рог. Потом повязал Кухулин тонкий передник из шелка, по краям расцвеченный светлым золотом, что прикрывал нижнюю часть его тела. Поверх шелкового передника облачился Кухулин в передник из мягкой коричневой кожи, на который пошли лучшие куски шкур четырех годовалых быков. Боевой пояс из коровьих шкур был поверх передника топкого шелка.

Потом достославный герой взял боевое оружие для схватки, сраженья и битвы. Из боевого оружия для битвы взял он свой меч светлоликий с рукоятью из кости и к нему восемь малых мечей; пятирогое взял он копье и к нему восемь маленьких копий; взял он свой деил клисс и восемь маленьких дротиков; взял он изогнутый щит темно-красный — в шишку его поместился б кабан — с краем заточенным, острым, разящим, что волос легко разрубал на воде, столь был заточен, разящ он и остр, и к нему еще восемь щитов. Когда пускал юноша в ход прием лезвия, равно искусно сражался / мечом он, копьем и щитом. Затем водрузил он гребенчатый шлем свой для боя, сражения и схватки — клич боевой стоголосый раздался оттуда и отразился протяжно в каждом углу и изгибе. То разом вскричали демоны и оборотни, духи земли и воздуха, что куда бы не шел Кухулин, витали вокруг него и над ним, предвещая кровавую гибель героев и воинов. Поверх всего облачился Кухулин в заговоренное платье из Тир Тайрнгире, что досталось ему от Мананнана, сына Лера, правителя Тир на Сорха.

Тут в первый раз исказился Кухулин, став многоликим, ужасным, неузнаваемым, диким. Вздрогнули бедра его, словно тростник на течении, иль дерево в потоке, задрожало нутро его, каждый сустав, каждый член. Под оболочкою кожи чудовищно выгнулось тело, так что ступни, колени и голени повернулись назад, а пятки, икры и ляжки очутились впереди. Сухожилия икр стянулись впереди голени, и каждый могучий округлый их узел был не меньше кулака воина. У затылка сошлись мышцы головы и любой из их непомерных, бессчетных, могучих, увесистых круглых бугров был подобен голове месячного ребенка.

Меж тем обратилось лицо его в красную вмятину. Внутрь втянул он один глаз, да так, что и дикому журавлю не изловчиться бы вытащить его из черепа на щеку. Выпал наружу другой глаз Кухулина, а рот дико искривился. От челюсти оттянул он щеку и за ней показалась глотка, в которой до самого рта перекатывались легкие и печень Кухулина. Верхним небом нанес он львиный удар по нижнему, и каждый поток огненно-красных клочьев, хлынувший из горла в рот, в ширину был не менее шкуры трехлетней овцы. Громовые удары сердца о ребра можно было принять за рычание пса или грозного льва, что. напал на медведя. Факелы богинь войны, ядовитые тучи и огненные искры виднелись в воздухе и в облаках над его головой, да кипение грозного гнева, поднимавшееся над Кухулином.

Словно ветви боярышника, которыми заделывают дыру в изгороди, свились волосы на голове юноши. Если бы клонящуюся под тяжестью плодов благородную яблоню потрясли над его головой, ни одно яблоко не упало бы наземь, наколовшись на его грозно топорщащиеся волосы. Геройское сияние исходило со лба Кухулина, длинное и широкое, будто точильный камень воина. Будто мачта огромного корабля был высокий, прямой, крепкий, могучий и длинный поток темной крови, что вздымался над его макушкой и расходился магическим темным туманом, словно над домом струящийся дым, когда зимним вечером останавливается там король.

Так исказившись, поднялся Кухулин на свою боевую колесницу, усеянную железными остриями, тонкими острыми лезвиями, крючками, колючками, геройскими остриями; запорами, гвоздями, что были на ее оглоблях, ремнях, петлях и узлах.

Потом проделал он громовой прием ста, да громовой прием двухсот, да громовой прием трехсот, да громовой прием четырехсот, а на громовом приеме пятисот остановился, ибо считал, что не меньше того поразит в первой схватке и первом сражении с войсками четырех королевств Ирландии. Так и пустился он в путь на поиски врагов и, мощно правя колесницей, издалека объехал кругом войска четырех великих королевств Ирландии. Глубоко врезались в землю железные колеса его колесницы, и вровень с ними подымались насыпи, скалы, валуны и кучи камней, что могли бы сойти за валы или крепость. И потому воинственно объехал он вокруг войск четырёх великих королевств Ирландии, что не желал упустить их, пока не напавши, не отомстит он за гибель юношей Улада.

В самый центр войска врубился Кухулин и окружил его огромным валом трупов. Натиск врага на врагов он обрушил на войско, и обезглавленные тела ирландцев теснились вокруг Кухулина шея к шее, пята к пяте. Так трижды объехал он вокруг войска, оставляя за собой полосу шириной в шесть трупов, так что трое ногами упирались в шеи троих.

Называется эта повесть в Похищении Сесрех Бреслиге, и это одна из трех битв, что случились в то время, — Сесрех Бреслиге, Имслиге Гленнамнахт, да сражение при Гайрех и Ил-гайрех. Но лишь в первой битве настигла погибель равно лошадей и собак и людей. Иные говорят, что Луг, сын Этлена сражался там вместе с Кухулином.

Никто не знает и не упомнит, много ли пало в той битве простых воинов, да того и не исчислить; памятны лишь имена их вождей. Вот они: двое по имени Круайд, двое по имени Калад, двое по имени Кир, двое по имени Киар, двое по имени Эйкел, трое по имени Кромм, трое по имени Кур, трое по имени Комбирге, четверо по имени Феохар, четверо по имени Фурахар, четверо по имени Кае, четверо по имени Фота, пятеро по имени Каур, пятеро по имени Керман, пятеро по имени Кобтах, шестеро по имени Саксан, шестеро по имени Дауйт, шестеро по имени Дайре, семь по имени Рохайд, семь по имени Ронан, семь по имени Руртех, восемь по имени Рохлад, восемь по имени Рохтад, восемь по имени Рипнах, восемь по имени Мулах, девять по имени Дайгит, девять по имели Дайре, девять по имени Дамах, ` десять по имени Фиак, десять по имени Фиаха, десять по имени Фейдлимид. Шестнадцать раз по двадцать королей поразил Кухулин у Бреслех Мор на Маг Муиртемие и без счета собак, лошадей, женщин, детей, мальчиков и простого народа, ибо и одному из троих ирландцев не удалось ускользнуть без разбитого глаза, бедра, головы иль какой-то иной вековечной отметины.

Назавтра отправился Кухулин оглядеть войско и самому показаться ирландским женщинам, девушкам, девочкам, филидам и прочим искусным людям в облике дивном и кротком, ибо не почитал он достойным и славным тот темный магический образ, который явил он им ночью. Вот и отправился он показаться ирландцам в облике дивном и кротком.

Воистину прекрасен был юноша, что появился тогда перед войском, Кухулин, сын Суалтайма. Трех цветов были его волосы — черные у кожи, кроваво-красные посередине, а сверху, словно корона, были они золотые. Чудно лежали они тремя кольцами у затылка и будто золотая нить был каждый из этих волос, золотистых, прекрасных, невиданно дивных цветов, что длинными прядями падали сзади на плечи. Сто сверкающих золотом красных спиралей пламенели на его шее, сто нитей драгоценных камней обвивали голову. Четыре ямочки было У него на щеках — желтая с зеленой, да голубая с красной. По семь драгоценных каменьев сверкали в его королевских очах. Семь пальцев было на каждой его ноге, семь на каждой руке и всякий был цепок, как коготь ежа или ястреба.

Потом облачился Кухулин в платье собраний и празднеств. Надел он свой плащ с бахромой, что ниспадал пятью складками, дивный, пурпурный, сработанный ладно. Белая брошь светлого серебра, изукрашенная золотом, скрепляла тот плащ на белоснежной груди; словно глядя ца яркий светильник, глаз бы людской не стерпел ее блеска. Тело его прикрывала рубаха из шелка с расцвеченной кромкой, тесьмой, бахромою из золота, серебра и светлой бронзы, что спадала до темно-красного боевого передника из королевской ткани. Диковинный щит был при нем темно-красный, с кромкой из чистейшего белого серебра. Изукрашенный меч с костяной рукоятью нес он на левом боку. Подле него в колеснице лежало копье с наконечником серым, да кинжал для схватки с подвесками и заклепками светлой бронзы. Девять голов держал Кухулин в одной руке, да десять в другой и потрясал ими в знак своего бесстрашия и доблести. Скрыла свое лицо Медб за заслоном щитов, опасаясь удара Кухулина.

Принялись тогда ирландские женщины просить воинов поднять их к плечам на настил из щитов, дабы могли они поглядеть на Кухулина. Странен им был его дивный и кроткий облик после магического злокозненного видения, представшего прошлой ночью.

Меж тем глядя па свою жену, охватила Дубтаха Доел Улад злоба, великая зависть и радость, и стал он склонять ирландцев предать и погубить Кухулина, устроив ему со всех сторон засаду. Молвил он:

— Искаженный грядет! Быть беде! Будут мертвецы валяться везде! Под стенания жен коршуны во дворах Будут когтить окровавленный прах! Побоища вы не видали страшней; Будет для могил не хватать камней! Воин, от ярости сошедший с ума, Беспощаден к застигнутым на склоне холма! Вижу безумца страшный улов: На подушках колесницы девять голов Вижу победителя бесценный трофей: Десять голов ирландских мужей. Жен ваших вижу: стеная, они Бродят по полю великой резни. Вижу королеву: горем сражена, От побоища взор отвращает она. Совет мой: в засаде стоять должна Дружина, надвое разделена, Чтобы покончить, с разных напав сторон, С тем, чей лик яростью искажен.

Слышал все это Фергус, сын Ройга и опечалился, что склоняет ирландцев Дубтах погубить Кухулина. Ударил Дубтаха Фергус что есть силы ногой и поверг лицом наземь. Принялся тогда Фергус попрекать Дубтаха всеми бедами, всеми постыдными, неправыми и дурными делами, что всегда терпели от него улады. Так говорил он:

В схватках Дубтах Лживый Язык За чужой спиною таиться привык. Ничего он благого не совершил С той поры как женщин жизни лишил. Деянием гнусным Дубгах знаменит: Им Фиаху, сын Конхобара, убит. Известен он и деяньем другим: Кайрпре, сын Федлимида, загублен им. Сын Лугдаха, сына Косруба, умен: К власти над Уладом не рвется он. Но того, кого не в силах убить, Клеветой и хитростью стремится сгубить. Не хотим мы, изгнанники, чтобы герой погиб, вовлечен в нечестивый бой. Придут улады к вам — и тогда В отместку угонят все наши стада. Да и вас не минует праведный гнев, Коль придут они, немощь преодолев. Разнесется молва о деяньях бойцов! Королевы оплачут своих мертвецов! Не хватит могильщиков на них на всех! Будет воронье пировать без помех! Будут щиты валяться в золе! Будет великое зло на земле! Жен ваших вижу: стеная, они Бродят по полю великой резни. Вижу королеву: горем сражена, От побоища взор отвращает она. Сыну Лугдаха все нипочем: Языком он сражается, а не мечом, Горе королю, что поднимет бойцов По совету Злокознейшего из Лжецов! Вот повесть о Косящей Колеснице.

Между тем, напал па ирландцев один из храбрых уладов по имени Оенгус, сын Оенлаиме Габе, и гнал их перед собой от Мода Лога, что зовется ныне Лугмуд, до Ат Да Ферт на Слиаб Фуапт. Ученые люди говорят, что если бы по одному выходили ирландцы против Оенгуса, не избежать бы им гибели, но они заманили его в устроенную со всех сторон засаду и убили около Ат Да Ферт, что на Слиаб Фуайт.

Здесь начинается рассказ Имрол Белайг Эойн.

Вскоре пришел к ним Фиаха Фиалдана из уладов поговорить с сыном сестры своей матери, Мане Андое пз коннахтцев. Вместе с ним был и Дубтах Доел Улад, а с Мане Андое — Дохе, сын Мага. Увидел Дохе, сын Мага, Фиадха Фиалдана и метнул в него копье, что пронзило насквозь его друга Дубтаха Доел Улад.

В свой черед метнул Фиаха копье в Дохе, сына Мага, и поразил своего друга Мане Андое из коннахтцев. И сказали тогда ирландцы:

— Мимо цели метнули они копья, ибо случилось каждому поразить своего друга иль родича.

Оттого и называется этот рассказ Неверный Бросок у Белах Эойн, или, иначе, Другой Неверный Бросок у Белах Эойн.

Здесь начинается рассказ Тунге им Тамон.

Однажды уговорили ирландцы шута по имени Тамун надеть платье Айлиля и его золотую корону и отправиться к броду впереди них, а сами принялись кричать, насмехаться да поносить его, приговаривая:

— Словно увенчанный непь ты, шут Тамуп, красуясь с короной и в платье Айлиля!

Оттого и называется рассказ Тунге им Тамон — Увенчание Пня.

Между тем приметил Тамуна Кухулин и ничего не зная, не ведая, принял его за самого Айлиля, пришедшего к броду. Метнул юноша камень из своей пращи, и замертво свалился Тамун у брода. С той поры и зовется он Ат Тамуйн, а рассказ Тунге им Тамон.

В тот вечер войска четырех великих королевств Ирландии расположились лагерем у стоячего камня в Крих Росс. И спросила туг Медб у ирландцев, кто из них выйдет назавтра на бой-поединок с Кухулином.

— Вот уж не я, — Не тронусь я с места, не должен наш род выставлять одного из своих — отвечали ирландцы.

Так, не склонив никого из ирландцев, попросила королева самого Фергуса выйти на бой-поединок с Кухулином.

— Не пристало мне, — отвечал тот, — сражаться с безбородым юнцом, да еще и моим приемным сыном.

Но неотступно заклинала его Медб и, наконец, согласился Фергус взять на себя поединок. С тем и разошлись они на ночь, а ранним утром подвился Фергус и отправился к броду сражений, где дожидался Кухулин. Увидел Фергуса юноша и молвил:

— Ко мне без достойной защиты идет господин мой Фергус. Нет с ним меча, что покоится в ножнах огромных.

Верно говорил Кухулин, ибо за год до того, о чем здесь повествуется, встретил Айлиль Фергуса и Медб на склоне холма в Круаху. Неподалеку от них на холме лежал меч Фергуса и тогда, вынув его из ножен, вложил в них Айлиль деревянный меч, поклявшись что не вернет прежний, пока не наступит день Великого сражения.

— Что мне за дело, дитя мое, — ответил Фергус, — ведь и случись он при мне, никогда б не направил его на тебя и не занес над тобою. Все ж, честью твоей и воспитанием, что дал тебе я, Конхобар и улады, я заклинаю тебя отступить предо мной на глазах у ирландцев.

— Не годится мне пускаться в бегство от одного воина во время Похищения, — сказал Кухулин.

— Не бойся позора, — промолвил Фергус, — ибо и я отступлю пред тобою, когда в битве Похищения будешь исколот ты, кровью покрыт и изранен. Если же я отступлю, то побежит все ирландское войско!

Все бы исполнил Кухулин для блага уладов, и повелел он тогда подвести колесницу, поднялся на нее и обратился в бегство.

— Он отступил пред тобой! Он отступил пред тобой, о Фергус! — вскричали тут все.

— В погоню за ним, о Фергус! В погоню! — воскликнула Медб, — не дай ему уйти от тебя.

— Вот уже нет, — отвечал ей Фергус, — не стану я гнаться за ним и, уж если угодно вам думать, что, обратив его в бегство, свершил я немного, помните, что никто пз ирландцев, сражавшихся с ним во время Похищения, не достиг и того. Покуда ирландцы теперь не померятся силами с ним в поединке, и я но желаю сражаться.

Зовется же эта повесть Схватка Фергуса. Жил в ту пору один коннахтец по имени Фергус Лойнгсех, что грабил и опустошал владения Айлиля и Медб. С того дня, как начали они править, ни разу не пожаловал он к их шатрам, не являлся к походу и бою, в пору нужды или бедствий, а вместо того разорял земли у них за спиною и занимался разбоем на границах королевства. Случилось ему быть тогда на востоке Маг Ай с дюжиной своих людей. Дошло до него, что какой-то улад, в одиночку сражаясь, задерживал войско четырех великих королевств Ирландии с кануна Самайна до начала весны, днем убивая у брода но одному из них, а ночью по сотне. Собрал тогда Ферку своих людей и молвил:

— Лучше и не придумаешь, чем пойти и напасть на того человека, что один отражает нашествие войск четырех великих королевств Ирландии, и в знак нашей победы поднести его голову Айлилю и Медб. Хоть и немало снесли они зла и обид, примиримся мы, коль сразим их врага.

На том они и порешили и немедля выступили против Кухулина, а разыскав его, не уговорились о честной поединке и всей дюжиной бросились в бой. Сошелся с врагами Кухулин и одолев их, срубил у всех головы. В землю вкопал он двенадцать камней и на каждый водрузил голову воина. С топ поры и зовется то место, где сложил голову Ферку Лоингсех Киннит Ферхон, то есть Кеннайт Ферхон.

Между тем принялись спорить ирландцы, кому надлежит рано утром назавтра выйти на бой-поединок с Кухулином. И решили они послать к броду Галатина Дана с его двадцатью семью сыновьями и внуком по имени Глас, сын Делга. Ядом были напитаны их тела и оружие, что всегда попадало в цель. Любой, кого настигало оно, погибал в тот же миг иль до исхода девятого дня. Немалую награду посулила им Медб, и согласились воины сразиться с Кухулином. Видел все это Фергус, но не мог воспротивиться, ибо называли они поединком свой бой с Кухулином, говоря, что сыновья Галатина Дана и внук по имени Глас, сын Делга все равно что члены да части его тела в принадлежат ему.

Воротился Фергус в шатер к своим людям и горестно вздохнул.

— Печалит меня то, что завтра свершится, — сказал он.

— Что ж будет завтра? — спросили его.

— Гибель Кухулина, — молвил Фергус.

— Кто же задумал убить его?

— Галатин Дана, — сказал Фергус, — и двадцать семь его сыновей, да внук по имени Глас, сын Делга. Ядом напитаны их тела и оружие, что всегда попадает в цель. Любой, кого оно настигнет, погибает немедля иль до исхода девятого дня. Кто бы из вас ни пошел посмотреть на сражение, чтоб, если погибнет Кухулин, мне весть принести, получит мое благословение ц упряжь для колесницы.

— Я пойду, — сказал Фиаху, сын Фир Аба. Ночь каждый провел у себя, а утром поднялись Галатин Дана и двадцать семь его сыновей, да внук Глас, сын Делга, и направились к Кухулину. Пошел с ними и Фиаху, сын Фир Аба.

Лишь только успели они приблизиться к Кухулину, как разом метнули в него двадцать девять копий, и ни одно не пролетело мимо цели. Все же проделал Кухулин щитом своим прием фебарклес, и все копья до половины древка вонзились в щит. Так, хоть и не пролетели копья мимо цели, ни одно не попало в Кухулина и не пролило его крови. Меж тем выхватил юноша свой меч из боевых ножен, чтоб обрубить древки копий и облегчить вес щита. Тогда обступили его враги и двадцать девять кулаков разом обрушили на его голову. Принялись они осыпать Кухулина ударами и клонить его к воде, так что вскоре коснулся герой лицом, головой и щеками камней да песка брода. Тогда испустил Кухулин геройский клич, что заглушил бы толпу, и не было улада, не спавшего в тот миг, который не услышал бы его. Приблизился к броду Фиаху, сын Фир Аба, посмотреть, что случилось, и опечалился, видя в беде человека из своего народа. Выхватил он меч из боевых ножен и одним ударом отрубил все двадцать девять державших Кухулина рук, ц оттого повалились его враги на спину, ибо воистину крепко вцепились они и с великой силой держали героя,

Тут приподнял Кухулин голову, глотнул воздуха и, вздохнув от истомы, увидел человека, пришедшего ему на помощь.

— В самую пору пришлась твоя помощь, о названным брат мой, — промолвил Кухулин.

— Может и в пору тебе, да не нам, — ответил на это Фнаху, сын Фир Аба, — ведь что б ты ни думал об этом ударе, если узнают о нем ирландцы, то три тысячи лучших мужей клана Рудрайге, что стоят у них в лагере, погибнут от копья и меча.

— Клянусь, — сказал тут Кухулин, — что раз уж поднял я голову и перевел дух, никому не удастся поведать об этом.

Кинулся на врагов Кухулин и принялся разить и рубить их, разметав куски тел и обрубки по всему броду на восток и на запад. Лишь один Глас, сын Делга изловчился подняться на ноги и бросился прочь. Устремился за ним Кухулин, и едва успел Глас обежать вокруг шатра Айлиля и Медб, крича „фиах, фиах!“, как от удара меча слетела его голова.

— Скоро же настигла его смерть, — сказала Медб, — о каком это долге кричал он, Фергус?

— Не знаю, — ответил Фергус, — но быть может пришел ему на ум кто-то, с кого причитается долг. Так или нет, все ж этот долг был из плоти и крови. Клянусь, что сполна заплатили ему в этот миг все долги.

Так пал от руки Кухулина сам Галатин Дана, двадцать семь его сыновей, да внук Глас, сын Делга. До сей- поры стоит в броде камень, вокруг которого они сражались и боролись, что хранит следы рукоятей мечей, древков копий, колен и локтей. И зовется тот брод, что лежит к западу от Ат Фир Диад, Фуйл Иарн, ибо омылись там лезвия кровью.

Здесь кончается повесть о Схватке с Сыновьями Галатнпа.»

Бой с Фер Диадом

«Мед; тем, принялись спорить ирландцы, кому надлежит утром назавтра выйти на бой-поединок с Кухулином. И сказали они, что пойдет Фер Диад, сын Дамана, сына Дайре, храбрый воин из Фир Домнаи. Ибо равны и достойны друг друга были Фер Диад и Кухулин в искусстве сражения и схватки, у одних приемных матерей Скатах, Уатах и Айфе выучились они приемам сражения и закалили свой дух, так что ни один ни в чем не уступал другому. Все же владел Кухулин приемом га булга, а Фер Диад в час сражения и схватки у брода облачался в роговой панцирь.

Сейчас же послали гонцов и посыльных к Фер Диаду, но тот отказал им, отверг и не принял. Не пошел с ними Фер Диад, ибо знал, чего хотят от него ирландцы — боя-сражения с Кухулином, другом любимым, товарищем, названным братом. Вот отчего не пошел он за ними. Тогда отправила к нему королева друидов, заклинателей и певцов, что бы пропели они три леденящие песни и трижды закляли его да возвели на лицо Фер Диада три порчи — позора, стыда, поношения, что, откажись он идти, сулили гибель немедля иль в девять дней срока. Последовал за ними Фер Диад, не желая поступиться честью, ибо смерть от копья боевого искусства, геройства и силы считал достойней, чем гибель от жала заклятья, упрека, позора. Когда же он прибыл и с честью был принят, стали потчевать Фер Диада хмельными сладчайшими напитками, отчего опьянел он и развеселился. Славную награду сулили ему за грядущую битву: колесницу ценой в четырежды семь кумалов, пестроцветных одежд полного платья — для двенадцати воинов, столько земли, сколько раньше имел он, в плодородной долине Маг Аи, свободу от податей, дали, постройки валов и военных походов, поборов, неправых для сына и внука, и правнука во веки веков, а впридачу саму Финдабайр в жены, да золотую пряжку из плаща Медб.

Молвила Медб, исчисляя награды, и отвечал Фер Диад:

— Щедро мы тебя наградим: Золото, леса, пашни дадим, Тебя и потомство твое освободим От податей всех отныне и навсегда. О сын Дамана! Доблестный Фер Диад! Сверх ожиданий будешь богат! Или и впрямь ты богатству не рад, Что позволит жить без забот и труда?! — Воин, искусный в метанье копья, Иоруки по Ирану требую я, Ибо завтра утром вся сила моя, Все уменье потребуется сполна! Тот, кто зовется Псом Кузнеца, Страшен для доблестнейшего бойца. Будет не легко выстоять до конца — Для того и отвага и воля нужна! Коль желаешь, в поручители дадим мужей, Которые самых верных верней! Добрую упряжь, добрых коней Даруем, дружбу твою ценя! О Фер Диад! Ты умен и смел! Если бы только ты захотел, Свободный от всех подневольных дел, Советником стал бы ты у меня! Без поруки я не пойду туда, Где проклятого брода бежит вода! До Страшного будут помнить Суда Этот бой, кровавый и затяжной! Только тех в поручители я хочу, Кем ты клятву дашь моему мечу— Морем, землей, солнцем, луной! Дорого время! Окончим спор! Если ты сам на решенья не скор, Короли и владыки за такой договор Десницей поручатся перед тобой! Что пожелаешь — то и возьмешь, Ибо уверены мы, что убьешь Мужа, с которым ты примешь бои! Поручителей нужно не меньше шести! Лишь тогда я согласен к броду идти, Лишь тогда, на виду у войска всего, Пораженье приму я иль торжество В битве с Кухулином, братом моим, Бойцом, с которым никто не сравним! За меня поручатся Кайрпре, Домнал, Ниаман, который в битвах блистал! Любой из бардов согласье бы дал! Коль желаешь свершенья клятвы моей, Пусть у нас четвертым будет Моран, Пятым поручится честный Монан, А в придачу двое моих сыновей! — О Медб! Твои речи хвастливы, пусты! А жених? Что тебе до его красоты? У тебя, владычица круаханских холмов, Зычен голос ц воля крепка! Так неси же парчу, неси шелка, Серебро и золото, и жемчуга — Я все, что сулила, принять готов! — Боец, доказавший, что всех сильней, По праву круглой пряжкой моей Будет владеть до скончанья дней! Ее без обмана получишь ты! О воин, чья слава столь велика! Поскольку всесильна твоя рука, Все богатства, все земли наверняка Поздно иль рано получишь ты! Коль Пса Кузнеца одолеешь в бою, Финдабайр, красавицу, дочь мою, Королеву, что в западном правит краю О сын Дамана, получишь ты!

Тогда взяла Медб у Фер Диада поручительство, что наутро он выйдет на бой-поединок вместе с шестью воинами, а если пожелает, то сразится один на одни с Кухулином. Взамен взял Фер Диад поручительство с королевы, что пошлет она шесть воинов исполнить ее условия, если падет Кухулин от руки Фер Диада.

— Вскоре взнуздали лошадей Фергуса, запрягли в колесницу и отправился он к Кухулину поведать о том, что случилось. Приветствовал его Кухулин и молвил:

— В добрый час ты приехал, о господин мой, Фергус!

— Верю я слову привета, о названный сын мой, — ответил Фергус. — Пришел я сказать, кто завтра в рассветную пору выйдет на бой-поединок с тобою.

— Слушаю тебя, — сказал Кухулин.

— То друг твой, товарищ и названный брат, что в ловкости, подвигах славных и во владении оружием тебе не уступит, Фер Диад, сын Дамана, сына Дайре, храбрый воин из рода Домнан.

— Клянусь рассудком, не в сраженье желал бы встречать я друзей, — воскликнул Кухулин.

— Оттого-то и должен ты поостеречься и быть наготове, что никому не сравниться из тех, кто сражался с тобою в бою — поединке при Похищении, с Фер Диадом, сыном Дамана, сына Дайре, — молвил Фергус.

— Все же, — ответил Кухулин, — я крепко стою, отбивая войска четырех великих областей Ирландии с понедельника перед Саманном до начала весны, и еще не случалось мне отступить хоть па шаг в поединке. Не отступлю и пред ним.

Вот как говорил Фергус, предостерегая Кухулина, и вот каковы были его ответы:

Фергус: Недобрую весть тебе я принес. Скреплен договор. Поднимайся, о Пес! К бою с тобой готов Фер Диад, Сын Дамана, твой названный брат. Кухулин: Что ж! Нелегко оборону держать И натиск ирландцев здесь отражать, Но я никогда не отступал ни на шаг, Как бы ни был силен мои враг. Поистине твой соперник суров: Меч его стал от крови багров. Роговой волшебный панцирь на нем: Его не рассечь ни мечом, ни копьем! Кухулин: Полно хвалить его, Фергус! Молчи! Я ль не слыхал, как скрежещут мечи?! Годен для битвы мне край любой, С кем угодно я выйду на бой! Множество подвигов содеяно им. Был он доселе непобедим. Сразиться с сотней — не считает за труд. Его ни копье, ни меч не берут. Кухулин: Коль встретить у брода мне суждено Фер Диада, чья слава гремит давно, Будет этот поединок жесток — Со звоном столкнется с клинком клинок! Ничего на свете я так не хочу, Как того, чтоб ты на восток унес Окровавленный труп Фер Диада, о Пес! Кухулин: О Фергус! Не склонен я к похвальбе, Но ныне готов поклясться тебе: Над сыном Дамана я верх возьму, Уступит он натиску моему! Фергус За обиды, что улады мне нанесли, Собрал я изгнанников из их земли. Воины эти, ведомые мной, Врагами пройдут по земле родной! Кухулин: Конхобар сейчас недужен и слаб — Не то вам жестокая встреча была б! Досель на такие гибельные дела Медб из Маг ин Скаля еще не шла! Фергус Небывалый тебя ожидает бой: Идет Фер Диад сразиться с тобой. Да поможет тебе, о сын мой, твое В песнях прославленное копье!

Так и воротился Фергус в лагерь и крепость ирландцев, а между тем в шатер к своим людям пришел Фер Диад и рассказал как взяла с него Медб поручительство выйти наутро на бой-поединок вместе с шестью воинами или, если будет на то его воля, сразиться один на один с Кухулином. Поведал он и об уговоре с королевой, что пошлет она тех шестерых воинов исполнить ее обещание, случись Кухулину пасть от руки Фер Диада.

В ту ночь не царили в шатре Фер Диада покой и веселье, да хмель и задор, но охватили людей Фер Диада томление, грусть и печаль, ибо знали они, что если сойдутся в бою два героя — крушителя сотен, погибнет один из них иль оба сразу. И думалось им, что коли пасть суждено одному, то уж не миновать гибели их господину, ибо не легким делом было выдержать бой-поединок с Кухулином во время Похищения.

Крепко спал Фер Диад глухой ночью, а под утро отлетел от него хмельной сон, и стали терзать его мысли о скором сражении да бое. Повелел он вознице взнуздать лошадей и запрячь колесницу, но принялся слуга отговаривать своего господина.

— Лучше б остался ты здесь и не ездил туда, — молвил он.

— Замолчи, юноша, — ответил Фер Диад, и от речи его и возницы:

Фер Диад Приспело время для схватки! Вперед! Сразимся с бойцом, что давно нас ждет Там, где этот проклятый брод, Над которым Бодб разносится вой. Да явит каждый отвагу свою! Пора пронзить моему копью Кухулина грудь в кровавом бою. Дабы сражен был грозный герой! Возница: Лучше бы тебе не ездить сейчас: Поединок будет на этот раз Гибельным для одного, из вас. Смотри, Фер Диад! Пожалеешь потом! На бой с могучим уладом идти — Значит верную гибель найти! Надолго запомнят о сражении том. Фер Диад: Не пристало так говорить тебе! Худое дело — робость в борьбе! Я не стану слушать твоих речей! Победы достоин лишь тот, кто смел! Не годится трусость для ратных дел! Мы поедем на битву. Запрягай коней!

Тогда взнуздали коней Фер Диада, запрягли в колесницу и направился он к броду сражений, хоть и не взошел еще день полным светом.

— Послушай-ка, юноша, — сказал Фер Диад, — возьми в колеснице подстилки да покрывала и расстели мне, чтоб мог я забыться дремотой и сном, ибо под утро не спал я от дум о сражении да бое.

Распряг тут коней возница, освободил колесницу, где и забылся дурманною тяжестью сна Фер Диад.

Меж тем, спал Кухулин, пока не настал ясный день, ибо не хотел, чтоб решили ирландцы, будто поднял его страх иль боязнь. Когда же совсем рассвело, повелел он вознице взнуздать лошадей и запрячь колесницу.

— Не мешкай, юноша, — сказал он, — взнуздай лошадей, да запряги колесницу, ибо рано встает герой, с которым должны мы сразиться, — Фер Диад, сын Дамана, сына Дайре.

— Кони уж взнузданы, колесница запряжена, — ответил возница, — взойди на нее и да не ляжет позор на твое оружие!

Тогда ступил на колесницу Кухулин, сын Суалтайма, воин разящий, в сражении искусный, в бою победитель, с мечом пламеневшим. В тот же миг взвыли вокруг демоны и оборотни, духи земные и воздушные, ибо тем криком Племена Богини Дану множили трепет, боязнь, содрогание и ужас, что всякий раз внушал Кухулин на поле сражения, в бою, поединке иль схватке.

Не долго пришлось дожидаться вознице Фер Диада — вскоре услышал он шум, грохот, стук, громовые удары, треск, завывание. Это сшибались щиты, трещали копья, мощно мечи ударялись, завывали шлемы, звенели нагрудники, тешась боевыми приемами, пели канаты, стучали колеса, скрипела колесница, лошади били копытом, и громогласный клич издавал к броду спешащий герой.

Тогда приблизился слуга к своему господину в тронул его рукой.

— О, Фер Диад, — сказал он, — вставай, ибо тот, кого ждешь ты, уж близится к броду. Так говорил возница:

Гром колесницы мне все слышней, Прекрасна серебряная дуга на ней. Огромен воин: над гривами коней, Над колесницей возвышается лицо его! Чрез Брегроос, чрез Брайне, в сиянии дня, Чрез Банле ин Биле, на тебя и меня, Мчится он, верность уладам храня! Победоносно его торжество! То Пес, ведомый ратной страдой. То боец колесничный, что играет уздой, То ястреб благородный, воин младой, К югу коней устремляет гон. Тело Пса кровью обагрено. Не устрашиться его мудрено. К чему молчать? Известно давно; С нами на битву несется он. Горе тому, кто на холме ждет, Покуда доблестный Пес придет! Предсказал я в прошлом году: нападет Однажды, в самый нежданный час, Пес из Эманн Махи, чей лик Изменить окраску способен вмиг, Грозный Пес, что в битвах велик! Берегись, Фер Диад! Он увидел нас!

— Эй, юноша, — ответил Фер Диад, — отчего восхваляешь ты этого мужа с той самой поры, как ушли мы из дома? Уж слишком возносишь его ты и берегись, как бы нам не поссориться. Предрекли ведь мне Айлилъ и Медб, что надет он от моей руки, а уж за такую награду не стану я медлить с расправой. Пришло тебе время помочь мне. Вот что говорил Фер Диад, и что отвечал ему слуга:

Теперь ты должен мне пособлять. Замолчи! Довольно его восхвалять! Пристало ль другу мой гнев распалять? Твое предсказанье не более чем сон! Тот, на кого ты смотришь сейчас, Спешит на битву в последний раз! Он будет моей рукою сражен! Благородного Пса я вижу сейчас! Смотри, Фер Диад! Он заметил нас! Пес из Куальнге мчится сюда! Он, как на крыльях, летит на конях, Бежит он, как быстрый гром в облаках, Бежит, как с высокой скалы вода!

Не долго пришлось дожидаться вознице Фер Диада — вскоре увидел он чудесную пятиугольную колесницу о четырех колесах, что стремительно и неудержимо неслась к ним, направляемая искусной рукой. То была колесница геройских деяний с зеленым пологом, остовом спереди узким, высоким как меч и несравненным для подвигов ратных.

Две лошади влекли колесницу, быстрые, скачущие, широкоухие, прекрасные и неудержимые, широкогрудые с сердцем горячим, раздувающимися ноздрями, высоким пахом, огромными копытами, топкими ногами, дивные, резвые. Одна из них, серая, крутобедрая и длинногривая, неслась частыми скачками. О бок с ней была черная лошадь со вьющейся гривой, стремительным шагом, могучей спиною. Подобны соколу, настигающему добычу в ветренный день, подобны жестоким порывам весеннего ветра, что дует в долине мартовским днем, подобны обезумевшему оленю, впервые спугнутому собаками, были кони в колеснице Кухулина, что, казалось, неслись по сверкающим, жгучим камням, так, сотрясаясь, дрожала земля от неистовой скачки.

Вскоре приблизился Кухулин к броду. Фер Диад ожидал уж его с южной стороны брода, а Кухулин встал у северного берега.

— В добрый час ты явился, Кухулин! — приветствовал его Фер Диад.

— Доныне верил я твоему слову, — ответил Кухулин, — а сегодня уж нет. Да к тому же, спорее пристало не тебе, а мне приветствовать тебя, ибо ведь это ты пришел в мои родные края и владения; скорее уж я, а не ты, должен искать поединка и схватки с тобою, ведь перед тобою гонят моих женщин и детей, юношей, лошадей, стада и иную скотину. — О, Кухулин, — молвил в ответ Фер Диад, — зачем ты решился на бой-поединок со мною? Ведь бывало, у Скатах, Уатах и Айфе ты прислуживал мне, застилая постель и готовя копья. — Воистину так, — отвечал Кухулин, — ибо в ту пору был молод и юн. Иное теперь, когда не сыскать во всем свете бойца, которому б я уступил. Тут принялись они горько укорять друг друга за отступничество от прежней дружбы, и вот что говорил Фер Диад, а Кухулин отвечал ему:

Фер Диад: Неужто со мною, кривой Щенок, Ты на смертную схватку отважиться смог?! Ужо получишь кровавый урок! Кони от ужаса захрапят под тобой! Из полена одного, сколь ни трать труда, Не удастся костер разжечь никогда. Будет тебе во враче нужда, Если добраться сможешь домой! Кухулин: Я пред младыми бойцами стою, Как старый вепрь, все крушащий в бою! Потешу пред войском отвагу свою: Утоплю тебя в этой реке! Сто ударов должны твое тело рассечь, Покуда не снимет голову с плеч Меч, зажатый в моей руке! Фер Диад: Фер Диаду под силу тебя разрубить! Пришел я, чтобы тебя убить, Твоей хвастливой лжи вопреки! Пусть поглядят улады на бой! Пусть надолго запомнит любой, Что герой их пал от моей руки! Кухулин: Когда же сойдемся мы? Дай ответ! Лучше места для боя нет — Чем плох для нас этот брод?! Мечами ль мы будем вооружены, Копьями большой иль малой длины, Все равно тебя гибель найдет! Фер Диад: У гор Баирхе до темноты Мною будешь повержен ты! Участи ты не дождешься иной! Улады, воззвавши к тебе в нужде, Попали в плен к неминучей беде, Ибо победа будет за мной! Кухулин: Ты у бездны стоишь, скажу ве тая! В твою грудь направлены острия! Смерть твоя не будет легка! Победитель твой будет славен всегда: А тебе в награду — позор Да беда! Тебе не водить в битву войска! Фер Диад Хватит с меня твоих клевет, Ты болтун, которых не видел свет! Ты верх надо мной не возьмешь никогда! Ты сердцем с трепещущим птенчиком схож! Мальчишка! Трусливее редко найдешь! Чужда тебе храбрость и мощь чужда! Кухулин: У Скатах — вспомни о тех временах!— Не знали мы, что такое страх! Вместе грелись у одного огня. Друга любимей не ведал я. Ты мой родич, и гибель твоя Раны смертельной страшней для меня! Фер Диад: Вспомни о чести, коль вправду смел! Будет, покуда петух не пропел, Вздета твоя голова на копье! Пес из Куальнге! Пойми, сейчас Безумье тебе отдает приказ! Знай, что сам заслужил свое!

— Знай же, Фер Диад, — сказал Кухулин, — что не пристало тебе выходить на сражение и схватку со мною из-за вражды да раздора, затеянных Медб и Айлилем. Каждый, кто был здесь, погиб без успеха и славы. Так, без успеха и славы, погибнешь и ты. Вот, что говорил он дальше, а Фер Диад слушал его;

О Фер Диад благородный! Постой! Зря ты со мной затеваешь бой! Не избегнешь ты моего копья! Опечалит многих гибель твоя! Тебя увлекает в сражение ложь! Остановись или гибель найдешь! Избежать не сумеешь ударов моих! Наготове мой меч — для тебя ль, для Тебя не спасут ни ловкость, ни твой Непробиваемый панцирь роговой! Да и та, кого жаждешь всего сильней, Не будет, о сын Дамана, твоей! Финдабанр, дочь Медб, хороша, Но как бы ты не обманулся, спеша! Великая ей красота дана, Но не будет твоей женою она. Многих Финдабайр, дочь короля, Погубила, себя в награду суля! Коль правду молвить, из-за ее красоты Много погибло таких, как ты! Наших клятв безрассудно не рушь! Подумай о дружбе, доблестный муж! Узы верности кровной ценя, Не выходи на поединок против меня! Той, кого хочешь назвать своей, Домогались уже пятьдесят мужей. Всех отправил в могилу я, Отведали все моего копья! Уж на что Фер Бает был спесив и силен! Дружиной по праву гордился он. Но я легко расправился с ним, Сокрушив его спесь ударом одним! А Срубдайре, которого я убил? Счастливым любимцем ста жен он был. Покоится слава его в пыли. Ни одежды, ни золото его не спасли. Если обещана была бы мне Женщина, что нравится всей стране, Не стал бы пронзать я грудь твою, В каком бы то ни случилось краю!

— О Фер Диад, — сказал Кухулин, — вот отчего не пристало тебе выходить на бой-поединок со мною, ведь когда жили мы у Скатах, Уатах и Айфе, вместе стремились мы в каждую схватку, на поле сражения, в бой, поединок, в лес или чистое поле, в чащу или глушь.

Так говорил он дальше:

Кухулин: Друзьями сердечными были мы. Вместе бродили по дремучим лесам. По-братски делили ложе одно, Погружаясь вместе в глубокий сон После тяжких походов и битв. Вместе во многих чужих краях Нам довелось побывать с тобой. Никакие леса не страшили нас, Когда у Скатах обучались мы. Фер Диад: О Пес, совершенный в ратной игре! Одному искусству обучались мы. Но расторгнуты узы дружбы былой: Кровью оплатишь свою вину. Что вскормлены вместе, не поминай! Не спасет тебя былое, о Пес! Довольно нам медлить, — сказал тут Фер Диад, — с какого оружия начнем, о Кухулин?

— Сегодня до ночи тебе выбирать, — ответил Кухулин, — ибо прежде меня явился ты к броду.

— Помнишь ли ты искусные боевые приемы, в которых мы упражнялись у Скатах, Уатах и Анфе? — спросил Фер Диад.

— Воистину, помню, — ответил Кухулин.

— Коли так, начнем, — молвил Фер Диад.

Порешили они начать с искуснейших боевых Приемов. Каждый взял в руки изукрашенный щит, восемь охарклес, восемь копий, восемь мечей с костянок рукоятью, да восемь боевых дротиков. Полетели они в обе стороны, словно пчелы в ясный день, и что ни бросок, то прямо в цель. С самого рассвета до полудня обменивались они ударами и немало притупили оружия о шишки и борта щитов. Все ж, сколько ни билисъ они, никому не удавалось окровавить иль ранить другого, ибо столь же умело отбивали они удары, сколь и наносили их.

— Отложим это оружие, о Кухулин, — сказал Фер Диад — ибо не разрешит оно нашего спора.

— И вправду отложим, если пришло время, — ответил Кухулин.

Тут, кончив биться, передали они оружие в руки воэниц.

— Каким ж о оружием сразимся теперь мы? — спросил Фер Диад.

— Сегодня до ночи тебе выбирать, — ответил Кухулин, — ибо прежде меня явился ты к броду, — ответил Кухулин.

— Возьмемся тогда за наши блестящие, гладкие, крепкие, острые копья с веревками из прочного льна, — молвил Фер Диад.

— Пусть будет так, — отвечал Кухулин.

Вооружились они боевыми равнопрочными щитами и взялись за блестящие, гладкие, крепкие острые копья с веревками из прочного льна. Принялись Фер Диад и Кухулин метать их друг в друга и не кончали боя с полудня до самого вечера. Как ни искусно они защищались, неотвратимы их были удары, и каждый в той битве истекал кровью и ранил другого.

— Оставим это, о Кухулин, — сказал, наконец, Фер Диад.

— Оставим, раз пришло время, — ответил Кухулин.

Кончили они биться и передали оружие в руки возниц. Тогда подошли они друг к другу и, обнявшись за шею, трижды расцеловались. Ту ночь лошади их провели в одном загоне, а возницы — у одного костра, и каждый из них приготовил для своего господина постель из свежего тростника с изголовьем. Вскоре пришли к броду лекари и знахари, чтобы залечить и исцелить их раны. На раны, порезы, язвы и бессчетные следя ударов положили они целебные травы, растения и магические зелия. И половину всех трав, целебных растений и магических зелий, что наложили на его раны, порезы, язвы и следы бессчетных ударов, отсылал Кухулин Фер Диаду на запад от брода, дабы, случись Фер Диаду погибнуть, не говорили ирландцы, что Кухулина лучше лечили.

И от каждого пупка ни я, от каждого доброго, крепкого, веселящего напитка, что несли Фер Диаду ирландцы, равную долю слал он на север от брода Кухулину, ибо меньше людей доставляли тому пропитание. Все до одного подносили ирландцы еду Фер Диаду, лишь бы избавил он их от Кухулина, а к нему лишь раз в день, то есть каждую ночь, приходили люди из Бреги.

Так провели они ночь, а с рассветом поднялись и направились к броду сражений.

— Какое оружие испытаем сегодня, о Фер Диад? — спросил Кухулин.

— До ночи тебе выбирать, — ответил Фер Диад, — ибо я выбирал накануне.

— Тогда испытаем тяжелые длинные копья, — сказал Кухулин, — быть может удары копья быстрее разрешат наш спор, чем вчерашнее метание. И пусть приведут лошадей, до запрягут в колесницы, ибо не пешими будем сегодня сражаться.

— Пусть будет так, — отвечал Фер Диад.

В тот день они взяли широкие крепкие щиты и тяжелые длинные копья. С самого рассвета до заката каждый пытался пронзить, ударить, опрокинуть и сбросить другого. Если бы птицам случалось летать сквозь людские тела, в тот день могли бы они пролететь сквозь тела героев и из бессчетных порезов и ран ввысь в облака уносили б пни куски их спекшейся плоти и крики. Когда же настал вечер, истомились лошади героев, устали возницы и сами бойцы.

— Оставим его, о Фер Диад, — сказал Кухулин, — лошади паши истомились, возницы устали, а уж если устали они, как могли б не устать и мы сами.

Так говорил Кухулин дальше: Сокрушила усталость гигантов-коней, И нам отдохнуть приспела пора. Да сойдут бойцы со своих колесниц! Да смолкнет битвы шум до утра!

— Что же, оставим, раз пришло время, — ответил Фер Диад.

Кончили они биться и передали оружие в руки возниц. Тогда подошли друг к другу воины и, обнявшись за шею, трижды расцеловались. Ту ночь лошади их пропели в одном загоне, а возницы у одного костра, приготовив для раненых воинов постели из свежего тростника с изголовиями. Ночью пришли к ним лекари и знахари, чтобы осмотреть и позаботиться о воинах, и оставались с ними до рассвета. Столь ужасны были раны, порезы, язвы и бессчетные следы ударов на телах героев, что ничего не могли они поделать, и лишь произнесли заклятья и заговоры да наложили на тела воинов магические зелья, чтобы унять и успокоить их кровь и не дать разойтись повязкам. И от каждого зелья, что прикладывали к порезам н ранам Кухулина. половину отсылал он через брод на запад Фер Диаду. От каждого из кушаний, от каждого крепкого, доброго, веселящего напитка, что несли Фер Диаду ирландцы, равную долю слал он на север от брода Кухулину. Все до одного подносили ирландцы еду Фер Диаду, лишь бы избавил он их от Кухулина, а к нему лишь раз в день, то есть каждую ночь, приходили люди из Бреги. Так провели они ночь, а ранним утром, поднявшись, направились к броду сражений. И заметил Кухулин хворь да истому на лице Фер Диада. — Воистину плох ты сегодня, о Фер Диад, — сказал он, — потемнели твои волосы, затуманились глаза и нет уже прежней повадки, обличья и вида. — Вот уж не от страха или боязни такой я сегодня, — ответил Фер Диад, — ибо не сыскать во всей Ирландии воина, который меня одолел бы. Заговорил тут Кухулин, жалея и оплакивая Фер Диада, а тот отвечал ему:

Кухулин: О Фер Диад! Не могу я молчать; На твоем лице — смерти печать! Женщине позволив помыкать собой, Ты с названым братом вышел на бои! Фер Диад: О Кухулин! Мудрость твоя велика! Ты герой, каких не знавали сока! Но каждому, куда б ни вели пути, Подземное ложе суждено обрести. Кухулин: Финдабайр, дочь Медб, хороша, Но ты обманулся в ней, спета, Не любила она, но хотела в бою Испытать королевскую силу твою. Фер Диад: О Пес, наделенный благородством сполна! Давно моя сила подтверждена! Мне воина не приходилось встречать, Чья сила была бы моей под стать! Кухулин: Проклинай самого себя, Фер Диад! В том, что случилось, ты сам виноват! Позволить женщине помыкать тобой! С названым братом выйти на бой! Фер Диад: О Пес Благородный! О названый брат! Должен я биться, хоть сам не рад! Иначе решат, что честь моя — пыль, Королева Медб и король Айлиль! Кухулин Пищу к губам не подносили — нет, Скорей еще не рождались на свет, Король с королевой, выгоду чью Я б выше поставил, чем дружбу твою! Фер Диад: О Пес! Твою доблесть я видел не раз! Не ты, но Медб предала нас. Если мне гибель и впрямь суждена, Знай, что в том не твоя вина! Кухулин: Сердце мое — кровавый комок. Сейчас я с жизнью расстаться б мог. О Фер Диад! Биться мы не должны Силы наши с тобой не равны.

— Довольно горевать обо мне, о Кухулин, — сказал Фер Диад, — какое оружие мы испытаем сегодня?

— Тебе выбирать до сегодняшней ноет, — ответил Кухулин, — ибо я выбирал накануне.

— Возьмемся за наши тяжелые грозноразящие мечи, — молвил Фер Диад, — быть может скорей разрешат они спор наш, чем вчерашние удары копий.

— Пусть будет так, — отвечал Кухулин.

Длинный, увесистый щит взял в тот день каждый из воинов, да тяжелый, грозноразящий меч. Принялись биться герои и каждый старался ударить, пронзить, поразить и повергнуть другого. С голову месячного ребенка были куски мяса, что вырубали они из бедер, плечей и лопаток друг друга. Так рубились они с рассвета до самого вечера, и тогда сказал Фер Диад:

— Оставим это, о Кухулин!

— Оставим, коли пришла пора, — отвечал он.

Кончили они биться и передали оружие в руки возниц. Радостными, беспечными, веселыми и довольными встретились воины у брода расставаясь в тот вечер, были они удрученными, грустными, озабоченными. Ту ночь провели их лошади в одном загоне, а возницы у одного костра.

Так провели они ночь, а рано утром поднялся Фер Диад и один направился к броду сражений, ибо знал, что наступает решающий день и один из них будет сражен в поединке, коль не случится погибнуть обоим. Не дожидаясь Кухулина, Фер Диад облачился в одежды для боя, сражения и схватки. Облачаясь в одежды для боя, сражения и схватки, сначала надел он на тело передник из шелка с каймой разноцветного золота. Поверх повязал он передник из мягкой коричневой кожи и привязал к нему камень размером с мельничный жернов, а уж поверх, опасаясь га булга, надел он тяжелый и крепкий железный передник. На голову он водрузил свой шлем для боя, сражения и схватки, украшенный сорока драгоценными камнями, пурпурной эмалью и сверкающими самоцветами из восточных стран. В правую руку взял он свое крепкое, разящее копье, с левого бока привесил боевой меч с золотой рукоятью и перекладиной красного золота. На крутую спину закинул он щит неохватный, огромный, с пятьюдесятью шишками, из которых любая вместила б лик вепря, и гигантской шишкой из красного золота посередине. Потом испытал Фер Диад высоко в воздухе немало чудесных, невиданных боевых приемов, которым дотоле ни у кого не обучался — ни у приемного отца и матери, ни у Скатах, Уатах и Айфе. Впервые проделал их все Фер Диад в этот день, готовясь схватиться с Кухулином.

Между тем приблизился к броду Кухулин и увидел множество чудесных искуснейших боевых приемов, что проделывал Фер Диад высоко в воздухе.

— Погляди, друг мой Лаэг, — сказал Кухулин, — на эти чудесные искуснейшие боевые приемы, что проделывает Фер Диад высоко в воздухе, В час битвы обратит он их против меня. Так вот, если случится мне уступать в сражении, черни, поноси и порочь меня, раздувая мой боевой пыл и ярость. Если же буду брать верх я, хвали, славословь и превозноси меня, чтобы умножить мою храбрость.

— Так я и сделаю, о Кукулин! — ответил Лаэг.

Тогда облачился Кухулин в одежды для боя, сражения и схватки и проделал высоко в воздухе немало чудесных, блистательных боевых приемов, которым прежде не обучался у Скатах, Уатах и Айфе.

Увидел Фер Диад те боевые приемы и понял, что в должный час обратятся они против него.

— Какое оружие мы выбираем, о Фер Диад, — спросил Кухулин.

— Сегодня до ночи тебе выбирать, — отвечал Фер Диад.

— Тогда испытаем игру в брод, — молвил Кухулин.

— Согласен, — ответил Фер Диад.

Хоть и ответил так Фер Диад, знал он, что труднее всего ему уберечься от этого приема, ибо любого героя и воина побеждал Кухулин при игре в брод. Великое дело совершилось у брода в тот день — два героя, два первых воина, два колесничных бойца западной Европы, два пламенеющих факела доблести среди ирландцев, два расточителя даров, наград и милостей в северо-западном мире, два столпа доблести в Ирландии пришли издалека, чтобы сразиться друг с другом из-за раздора и распри, затеянных Медб и Айлилем.

С самого рассвета до полудня каждый из них старался поразить другого, а когда настал полдень, распалилась ярость бойцов, и сошлись они близко друг с другом. Тут в первый раз прыгнул Кухулин со своего края брода прямо на щита Фер Диада, сына Дамана, задумав срубить ему голову над верхней кромкой щита. Левым локтем встряхнул свой щит Фер Диад, и словно птица отлетел Кухулин обратно на кран брода. Снова прыгнул тут Кухулин со своего края брода прямо на шишку щита Фер Диада, задумав срубить ему голову над верхней кромкой щита. Ударил Фер Диад по щиту левым коленом, и словно ребенка отбросил Кухулина к его краю брода. И сказал Лаэг, увидев все это:

— Увы, враг обошелся с тобой как любящая мать, наказывающая ребенка. Он истрепал тебя, как треплют лен в воде. Он размолол тебя, как мельница мелет зерно. Он разрубил тебя, как топор разрубает дуб. Он обвил тебя, как вьюнок обвивает дерево. Он обрушился на тебя, как ястреб обрушивается на маленьких птичек. Вовек не иметь тебе права назваться храбрейшим или искуснейшим в битве, о ты, маленький бешеный оборотень!

Тогда в третий раз со скоростью ветра, быстротой ласточки, грозный, словно дракон и могучий, как воздух метнулся Кухулин прямо на шишку щита Фер Диада, задумав срубить ему голову над верхней кромкой щита. Но снова встряхнул свой щит Фер Диад, и очутился Кухулин на середине брода, будто и не прыгал вовсе.

Тут в первый рая исказился Кухулин. Стал он расти и шириться, словно надутый пуэырь и сделался подобен ужасному, грозному многоцветному, чудному луку. Ростом с фомора или морского разбойника, словно башня возвышался могучий герой над Фер Диадом.

Так тесно сошлись бойцы в схватке, что поверху сшиблись их головы, внизу ноги, а за шишками и кромками щитов руки. Так тесно сошлись они, что от бортов к середине треснули и лопнули их щиты. Так тесно сошлись они, что копья бойцов искривились, согнулись и выщербились от острия до заклепок. Так тесно сошлись они, что демоны и оборотни, духи земли и воздуха испустили клич с их щитов, рукоятей мечей и наконечников копий. Так тесно сошлись они, что вытеснили реку из ее ложа и русла, а там, где был брод, смогли бы устроить постель королю с королевой, ибо здесь не было больше ни капли воды, не считая той, что давя и топча выжимали бойцы из земли. Так тесно сошлись они, что в ужасе обезумели кони ирландцев и разорвали путы, Ремни и веревки, а женщины, юноши, дети, негодные к бою и слабоумные устремилось через лагерь на юго-запад.

Между тем заиграли бойцы лезвиями мечей. И случилось Фер Диаду застать врасплох Кухулина и тогда своим мечом с костяной рукоятью нанес он ему удар прямо в грудь. Хлынула кровь на пояс Кухулина и густо окрасила воду у брода. Не стерпел Кухулин той раны, ибо осыпал его Фер Диад градом губительных мощных ударов, и допросил га булга у Лоэга, сына Риангабара. Вот что это было яа копье: оно опускалось под воду и металось пальцами ноги; одну рану оставляло оно, впиваясь в тело, но скрывало тридцать зазубрин, и нельзя было его выдернуть, не обрезав мясо кругом.

Услыхал Фер Диад эту просьбу и опустил свой щит, прикрывая низ тела. Тогда рукой метнул Кухулин тонкое копье, направив его выше кромки щита Фер Диада и его рогового панциря, и оно поразило сердце в груди воина, до половины выйдя наружу. Поднял свой щит Фер Диад, прикрывая верх тела, но было поздно. Уже опустил возница га булга в воду, а Кухулин, поймав его пальцами, метнул в Фер Диада. Пробило га булга прочный и крепкий передник литого железа, натрое раскололо камень, огромный, как мельничный жернов, проникло в тело, впившись в каждый член и сустав своими зазубринами.

— Довольно, — сказал Фер Диад, — теперь ты сразил меня насмерть. Воистину грозен удар твоей правой ноги, но и не подобало мне пасть от твоей руки. И еще сказал он:

О Пес, искусный в ратной игре! Честной победу свою не зови! На тебе вина, что на мне была! О Кухулин! Руки твои в крови! Не знать ни удач, ни побед вовек Тем, кто на смерть обречен судьбой! С каждым мгновением все грустней И слабей становится голос мой. Совсем разбиты ребра мои. Из сердца крови течет струя. Не в силах я подняться с земли. Пес Кузнеца, умираю я!

Тут поспешил к Фер Диаду Кухулин, обхватил его обеими руками и, подняв вместе с оружием, доспехами и одеждой, перенес на северную сторону брода, чтобы не досталась его добыча ирландцам на западной стороне. Здесь опустил он тело на землю, а когда поднялся, напал на него дурман, слабость да немощь. Заметил это Лаэг и испугался, что явятся к ним ирландцы и разом набросятся на Кухулина.

— Поднимайся, о Кукук, — сказал он, — ибо скоро нападут на вас ирландцы и уже не согласятся на поединок, раз ты убил Фер Диада, сына Дам а на, сына Дайре.

— К чему мне вставать, — ответил Кухулин, — если я погубил его.

Заговорил тогда возница, а Кухулин отвечал ему:

Лаэг: — О Пес боевой из Эмайн, воспрянь! Время спешить на новую брань! Пал Фер Диад, сраженный тобой! Богом клянусь, тяжек был бой! Кухулин: — Не в радость победа, когда вконец Истерзан тоскою победивший боец. Новый день для меня не мил Без брата, которого я сразил Лаэг: — Чем плакать, тебе подобает скорей Гордиться этой победой своей! Ты рыдаешь, над грозным врагом скорбя! А если бы он одолел тебя? Кухулин: — Пускай он руку или ногу мою Отрубил бы в этом проклятом бою — Все легче, чем знать, что воин младой Колесничной не будет играть уздой. Лаэг: — Девушкам Красной Ветви такой Исход желаннее, чем другой. Ты жив, Кухулин, а он убит. Им оплакать лишь одного предстоит. — С тех пор, как ты из Куальнге пришел И Медб противился, смел и зол. Для ее войска — считает она — Побоищем стала эта война. — Ты долго спокойного сна не знавал, Покуда стада от врага охранял! До света тебе приходилось вставать. Легко ль в одиночку сдерживать рать?!

Принялся тогда Кухулин. горевать и оплакивать Фер Диада, говоря:

— О Фер Диад, горе тебе, что ни у кого не узнал ты о моих доблестных деяниях и искусстве владения оружием до того, как сошлись мы в бою! Горе тебе, что Лаэг, сын Риангабара, не пристыдил тебя памятью о нашем детстве и дружбе! Горе тебе, что не послушался ты мудрого слова Фергуса! Горе тебе, что благородный, победоносный, ликующий, непобедимый в сражении Конал не выручил тебя. Ибо не следуют эти мужи наветам, желаниям, словам или лживым посулам прекрасноволосых женщин из Коннахта. Знают они, что не родится вовеки средь коннахтцев тот, кто сравнялся б с тобой в славных подвигах, владении разящим щитом, копьем и мечом, игре в брандуб и фидхелл, вождении коней и колесниц. Не сыщется теперь руки, так же разящей врагов, как рука Фер Диада, стройного побега. Красногубая богиня войны не проделает больше пролома в валах крепостей, полных блестящих щитов. Теперь уж во веки веков никому не судить и ни от кого не добиться Круаху такого согласия, как было с тобой, о краснощекий сын Дамана!

Поднялся тогда Кухулин и встал над телом Фер Диада. — О Фер Диад, — молвил он, — великую измену и предательство совершили ирландцы, отправив тебя на бой-поединок, ибо не легкое Дело сражаться и спорить со мною во время Похищения!

Принялся он говорить и сказал так:

Из-за предательства, о Фер Диад, Гибель твоя мне горше стократ! Ты умер. Я жив. Наш жребий таков. Не встретимся мы во веки веков! Когда мы жили в восточном краю, У Скатах, учась побеждать в бою, Казалось, что будем друзьями всегда, Вплоть до дня Страшного суда! Мил мне был облик прекрасный твой Нежных ланит цвет огневой, Синяя ясность твоих очей, Благородство осанки, мудрость речей! Не ходил в бой, не получал ран, Гневом битвенным не был пьян, Рамена не прикрывал щитом из кож,— Кто на сына Дамана был бы похож! Как пал Айфэ единственный сын — С той поры боец ни один Ни красотой, ни силой, ни ловкостью боевой Не мог напомнить мне облик твой! Фнндабайр, дочь Медб, хороша, Но ты обманулся и в ней, спеша, Ибо никто остановить бы не смог Ивовым прутом зыбучий песок.

Тут взглянул Кухулин на Фер Диада и молвил:

— Вот что, друг Лаэг, раздень Фер Диада, сними с него доспехи, и платье, чтобы мог я увидеть заколку, ради которой пошел он сражаться.

Приблизился Лаэг и раздел Фер Диада. Снял он с него доспехи и платье, и увидел Кухулин ляколку. Тогда, сокрушаясь и оплакивая Фер Диада, сказал он:

Золотая пряжка обернулась бедой. О Фер Диад! Боец молодой! Меткоразящий! Была крепка И победоносна твоя рука! Не счесть всех примет твоей красоты! Волосы твои были густы, До самой смерти, о Фер Диад, Твои стан был поясом тонким объят. Наша дружба, названый брат, Прекрасна, как ока твоего взгляд, Как щита твоего золотой узор, Как доска для фидхелл, что тешит взор! Увы! Воле моей вопреки Ты погиб от моей руки. Вовек не бывать бы битве той! Золотая пряжка обернулась бедой!

— О друг Лаэг, — сказал Кухулин, — разрежь теперь тело Фер Диада и освободи мое копье, ибо не могу я лишиться га булга.

Приблизился Лаэг, разрезал тело Фер Диада и освободил га булга. Увидел Кухулин свое обагренное кровью оружие подле тела Фер Диада и молвил:

О Фер Диад! Зачем, скорбя, Должен я окровавленным видеть тебя? Не смыть с оружия крови следы. На кровавой постели покоишься ты. Будь мы с тобою в восточных краях, Как в прежнее время у Скатах и у Уатах, Не были б губы свои бледны, Не были б мы оружием разделены. Помню, Скатах призвала нас. Был строг и ясен ее приказ: „Все вставайте на битву тотчас! Идет на нас Герман Гарбглас“. Милого Фер Диада взял я с собой, Луганда Щедрого, что рвался в бой И сына Баэтана, сказавши им: „Навстречу Герману мы поспешим“. Сражение начал наш отряд У скал над берегом Лох Линдформат. С Островов Победителей четыреста бойцов К нам присоединились в конце концов. Когда я и Фер Диад — храбрец До крепости Германа добрались наконец, Сын Ниула был мной сражен, А сына Форниула сразил он. Снял Фер Бает голову с плеч Блату, сжимавшему острый меч! Убил Лугайд славного бойца — Мугайрне, с Моря Тирренского пришлеца! Мне заплатили смертью своей Четыре сотни грозных мужей. А Фер Диаду — германовой рати цвет: Дам Диленд и Дам Дремед! Крепость (над морем стояла она) Была нами полностью разорена. Живого Германа мы потом Привели к Скатах с широким щитом! Велела наша приемная мать Согласья и дружбы нам впредь не ломать С прекрасным племенем Элг. С тех пор Мы чтили свято тот договор! Горька кровавая круговерть, Где повстречал сын Дамана смерть. Увы! Кровавую чашу друг Принял из моих собственных рук. Если бы эллином был я! Вмиг, Услышав брата предсмертный крик, С жизнью своей расстался б и я! Мы вместе прервали б нить бытия! Настал поистине скорбный час! Воспитала Скатах обоих нас. Из ран моих сочится кровь, А ты не взойдешь на колесницу вновь. Настал поистине скорбный час. Воспитала Скатах обоих нас. Кровь сочится из ран моих, А тебя нет и не будет в живых! Настал поистине скорбный час. Вместе Скатах воспитала нас. Ты погиб, а я уцелел! Беспощадность битвы — мужей удел!

— О Кукук, — сказал тогда Лаэг, — уйдем брода, слишком долго и так уж мы здесь.

— И вправду пойдем, друг Лаэг, — ответил Кухулин, — и все ж лишь игрой да забавой было доныне любое сражение и схватка в сравнении со сражением и схваткой с Фер Диадом. Принялся он говорить и сказал так:

Все было игрой, забавой для нас, Пока не столкнул нас проклятый брод. Одному и тому же обучались мы. Чем этот владел, тем владел и тот. Нас воспитала приемная мать, Чье имя превыше всего для нас! Все было игрой, забавой для нас, Пока с Фер Диадом не столкнул нас брод! Равно врагов ужасали мы, Плечом к плечу прорубаясь вперед! Нам Скатах дала от своих щедрот Два крепких щита, отправляя в поход. Все было игрой, забавой для нас, Пока не столкнул нас проклятый брод. О друг любимый! О столп золотой, Поверженный мною в проклятый брод. О могучий! Гордился тобою род! Ты был храбрее всех среди нас! Все было игрой, забавой для нас, Пока не столкнул нас проклятый брод. О Лев Свирепый! О ярость волны, Что в Судный день на землю придет! Все было игрой, забавой для нас, Пока не столкнул нас проклятый брод! Казалось, что брат не познает невзгод, Покуда Судный день не придет! Вчера Фер Диад, как гора, был — и вот В тень превратил его битвы исход! Целых три полчища покоится здесь! Удалось мне посбить с похитителей спесь! Сколько людей, коров, лошадей Гибель нашло от руки моей! Нет числа воинам, что пришли К нам из жестокой Круаханской земли! Моя заслуга — не придет впредь Этого войска целая треть! В гуще битвы победы не добывал, Банб вскормлен никогда не бывал, Ни по суше, ни по морю не ходил ни один Славой мне равный королевский сын!

Здесь кончается повесть о гибели Фер Диада.

Тем временем явились на помощь и выручку Кухулину улады Сенал Уатах, два Мак Фекке, Муйредах и Котреб. Отвели они его к ручьям в потокам Конаилле Муиртемне, чтобы омыть и освежить его раны, порезы, следы от бессчетных ударов и язвы в воде тех ручьев и потоков. Ибо, храня и оберегая Кухулина, погружали Племена Богини Дану целебные травы и зелья в ручьи и потоки Конаилле Муиртемне, отчего поверхность их стала зеленой и пятнистой. Вот названия рек, что исцелили Кухулина: Сас, Буас, Бит-лан, Финдглайс, Глеойр, Гленамайн, Бедг, Тадг, Теламейт, Ринд, Вир, Брениде, Дихаем, Муах, Милиук, Кумунг, Куиленн, Гайнемайн, Дронг, Делт, Дубгласс. Между тем велели ирландцы своему первому гонцу Роту отправиться охранять и стеречь их на Слиаб Фуайт, чтобы не напали та них улады неслышно и незаметно. Пошел Мак Рот к Слиаб Фуайт и недолго пробыв там, заметил человека на колеснице, что ехал прямо к нему с севера. И был человек в колеснице совершенно нагим, безо всякой одежды или оружия, не считая железного прута в руке, которым он погонял лошадей и своего возницу. И казалось тому человеку, что, когда доберется, уж не застанет в живых воинов. Воротился Мак Рот к Айлилю, Медб, Фергусу и другим благородным ирландцам, чтобы рассказать об увиденном. — Ну как, Мак Рот, — спросил Айлнль, — видел ли ты кого из уладов, идущих по следу войска? — О том ничего я не знаю, ответил Мак Рот, — видел зато одинокого воина на колеснице, что ехал прямо через Слиаб Фуайт. Был тот человек совершенно нагим, безо всякой одежды или оружия, не считая железного прута в руке, которым он погонял лошадей и своего возницу, ибо казалось ему, что, когда доберется, уж не застанет в живых наше войско.

— Не скажешь ли, кто это был, о Фергус? — спросил Айлиль.

— Не иначе, — сказал тут Фергус, — как едет Кетерн, сын Финтана.

Не ошибся Фергус, ибо и вправду ехал к ним Кетерн, сын Финтана. Вскоре приблизился он к ирландцам и напал на крепость и лагерь воинов, разя их повсюду вокруг, но и сам отовсюду вокруг получая удары. Вскоре, с висящими наружу кишками и внутренностями, покинул он лагерь и направился туда, где лечился и исцелялся Кухулин. И попросил он у Кухулина лекаря, что исцелил бы и вылечил его.

— Что ж, друг мой Лаэг, — сказал тогда Кухулин, — иди теперь в лагерь и крепость ирландцев и позови их лекарей исцелить Кетерна, сына Финтана. Клянусь, что если они не придут, то хоть под землей или в запертом доме настигнет их смерть и погибель еще до этого часа назавтра.

Отправился Лаэг в лагерь и крепость ирландцев и позвал их лекарей исцелить Кетер-на, сына Финтана. Воистину не рады были они отправляться лечить своего врага, чужеземца и недруга, но устрашились они гибели и смерти от руки Кухулина и оттого пошли. И к каждому, кто приближался к нему, обращал Кетерн свои кровавые раны, порезы, следы от ударов и язвы, и всякому, кто говорил „Не будет он жить. Нельзя его вылечить“, отвешивал кулаком правой руки удар посередь лба, выдавливая мозги через уши и швы черепа. Так погубил он ни много ни мало четырнадцать ирландских лекарей, по лбу же пятнадцатого лишь скользнул его удар, но и тот долго лежал без памяти среди тел остальных. Звали его Итал н был он врачевателем Айлиля и Медб.

Попросил тогда Кетерн у Кухулина другого лекаря, что исцелил бы и вылечил его.

— Что же, друг Лаэг, — сказал Кухулин, — отправляйся к знахарю Фингину к Ферта Фингин у Леккайн Слебе Фуайт, что лечит самого Конхобара, и приведи его к нам исцелять Ке-терна, сына Финтана.

Отправился Лаэг к знахарю Фингину, что лечит самого Конхобара, к Ферте Фингин у Леккайн Слебе Фуайт, и попросил его пойти исцелить Кетерна, сына Финтана. Согласился Фпнгин, а когда пришел, обратил к нему Кетерн свои кровавые раны, порезы, следы от ударов и язвы.

— Взгляни на эту рану, о Фингин, — попросил Кетерн.

Оглядел Фингин рану и молвил:

— Это легкая рана, что ненароком нанес тебе твой сородич, — от нее не умрешь ты до срока. — И верно, — сказал Кетерн, — приблизился там ко мне воин, пышноволосый, с плащом голубым и серебряной заколкой. Был у него гнутый щит с зубчатой кромкой, а в руке пятиконечное копье да маленькое зазубренное копье. Нанес он ту рану, да и я легко ранил его. — Знаю я этого человека, — сказал тут Кухулин, — то Илланд Нларклес, сын Фергуса. Не желал он своей рукой погубить тебя. Лишь чтоб не решили ирландцы, будто он им изменил или предал, нанес он этот легкий удар. — Взгляни на эту рану, о Фингин, — сказал Кетерн. Оглядел Фингин рану и молвил:

— Это дело рук благородной женщины.

— И верно, — сказал Кетерн — приблизилась ко мне женщина, высокая, прекрасная, длиннолица», бледная, с золотистыми прядями волос. На ней был пурпурный плащ, а в нем на груди золотая заколка. Прямое, остроконечное копье сверкало в ее руке. Нанесла она мне эту рану, да и я легко ранил ее.

— Знаю я эту женщину, — молвил Кухулин, — то была Медб, дочь Эоху Фейдлеха, верховного правителя Ирландии. Похвальбой, ликованием и славной победой обернулась бы для нее твоя гибель.

— Взгляни на эту рану, о Фингин, — сказал Кетерн.

Оглядел Фингин рану и молвил:

— Два героя нанесли ее.

— И верно, — ответил Кетерн, — приблизились ко мне два мужа, пышноволосых, одетых в плащи голубые, с серебряными заколками на груди. На шее у каждого был обруч чистейшего белого серебра.

— Знаю я этих двоих, — молвил Кухулин, — то были Ол и Отине, люди из свиты Айлиля и Медб. Всякий раз, как идут они в битву, знают, что не уберечься кому-то от раны. Похвальбой, ликованием и славной победой обернулась бы для них твоя гибель.

— Взгляни на эту рану, о Фингин, — сказал Кетерн.

Оглядел Фингин рану.

— Два воина приблизились ко мне, — сказал Кетерн, — величавых, прекрасных. Каждый нанес по удару копьем, да и я поразил вот этим одного из них.

Оглядел Фингин рану и молвил:

— Рана уж вся почернела, ибо, пронзив его, сердце скрестились те копья. Здесь не могу я провидеть лечения, но все же пришлю я Целебных растений и трав, чтоб не погиб от нее ты до срока.

— Знаю я этих двоих, — молвил Кухулин, — то были Бун и Меккон из свиты Айлиля и Медб, и желали они твоей гибели.

— Взгляни на эту рану, о Фингин, — сказал Кетерн.

Оглядел Фингин рану и молвил:

— Это кровавый удар двух сыновей короля Кайлле.

— И верно, — сказал Кетерн, — приблизились ко мне два воина, чернобровых, пригожих, одетых в зеленые плащи с заколками белого серебра на груди. По пятиконечному копью держали они в руках.

— Немало ран нанесли они тебе, — молвил знахарь, — в горло пришлись их удары, и наконечники копий сошлись там. Не легко вылечить эту рану.

— Знаю я этих двоих, — сказал Кухулин, — то были Броен и Брудни, сыновья трех огней, два сына короля Кайлле. Похвальбой, ликованием и славной победой обернулась бы для них твоя гибель.

— Взгляни на эту рану, о Фингин, — сказал Кетерн.

Оглядел Фингин рану и молвил:

— Это удар двух братьев.

— И верно, — сказал Кетерн, — приблизились ко мне два славных воина, золотоволосых, одетых в темно-серые плащи с бахромой я заколками светлой бронзы, что были словно листья. Могучие сияющие копья держали они в руках,

— Знаю я этих двоих, — сказал Кухулин, — то были Кормак Колома Риг и Кормак, сын Маеле Фога из свиты Айлиля и Медб, что желали твоей гибели.

— Взгляни на эту рану, о Фингин, — сказал Кетерн.

Оглядел Фингин рану и молвил:

— Это след нападения двух братьев.

— И верно, — сказал Кетерн, — приблизились ко мне два юных воина, что не отличишь друг от друга. Вьющиеся коричневые волосы у одного, золотистые у другого. Были одеты они в два зеленых плаща, с заколками из белого серебра на груди. Были на них две рубахи тонкого золотистого шелка. Два меча с блестящими рукоятями висели у пояса юношей. Два сверкающих щита несли они, изукрашенных ликами зверей из белого серебра. В руках у них были пятиконечные копья с кольцами чистейшего белого серебра.

— Знаю я этих двоих, — молвил Кухулин, — то были Мане Матремайл да Мане Атремайл, два сына Айлиля и Медб. Похвальбой, ликованием и славной победой обернулась бы для них твоя гибель.

— Взгляни на эту рану, о Фингин! — сказал Кетерн. — Приблизились ко мне два статных, прекрасных, высоких воина. Странное, невиданное платье было на них. Пронзил меня каждый копьем, да и я нанес раны обоим.

Оглядел Фингин рану и молвил:

— Тяжкие раны нанесли они, перебив мышцы сердца в груди, что перекатывается в тебе, словно яблоко или клубок нитей в пустой сумке, ибо ни одна мышца не держит его. Не в силах я вылечить эти раны.

— Знаю я этих двоих, — сказал Кухулин, — то были два воина из Ируата, выбранных Айлилем и Медб, чтобы погубить тебя, ибо не часто из рук их уходят живыми. Воистину хотели они сразить тебя.

— Взгляни на эту рану, о Фингин, — сказал Кетерн.

Оглядел ее Фингин и молвил:

— То был удар отца с сыном.

— И верно, — молвил Кетерн, приблизились ко мне два воина, высоких, огненнооких, со сверкающими золотыми коронами на головах. Были одеты они в королевское платье, изукрашенные мечи с золотыми рукоятками в ножнах чистейшего белого серебра с кольцами пестроцветного золота висели у пояса воинов.

— Знаю я этих двоих, — сказал Кухулин, — то был Айлиль и его сын Мане Кондасгейб Уле. Похвальбой, ликованием и славной победой обернулась бы для них твоя гибель.

Здесь кончается повесть о Ранах Кетерна при Похищении.

— О мудрый лекарь Фингин, — спросил тогда Кетерн, — какой же совет ты мне дашь в какое предложишь лечение?

— Вот что скажу я тебе, — молвил Фингин, — в этом году не меняй ты коров на телят годовалых, ибо не принесут они тебе добра.

— Тот же совет давали мне и другие лекари, — сказал Кетерн, — и уж верно немного нажили на этом, пав от моей руки. Немного и ты наживешь, ибо погибнешь, как те.

Тут отвесил он Фингину жестокий и страшный удар, так что тот рухнул между колес колесницы.

— Нечестив этот удар старика, — молвил Кухулин.

С той поры и доныне зовется это место Уахтар Луа в Крих Росс.

Все ж лекарь Фингин предложил Кетерну на выбор: долгую хворь, а уж потом излечение и помощь, или лечение в три дня и три ночи, чтоб с той поры мог он с полною силой сражаться с врагами. И пожелал Кетерн лечиться три дня и три ночи, чтобы затем с полной силой сражаться с врагами, говоря, что не оставить ему после себя никого, кто бы больше желал расквитаться с врагами, чем сам он. Тогда попросил лекарь Фингин у Кухулина месиво из костного мозга, дабы излечить и исцелить Кетерна, сына Финтана. Отправился Кухулин в лагерь и стан ирландцев и собравши весь скот, что нашел там, приготовил месиво из мяса, костей и шкур. Потом посадили в то месиво Кетерна, и оставался он в нем три дня и три ночи, понемногу пропитываясь им. Наконец проникло оно во все раны, порезы и следы от бессчетных ударов и язвы. Когда же минули три дня и три ночи, вылез он из того месива, а вылезая, прижимал к животу борт колесницы, дабы не выпали наружу его внутренности.

В ту пору пришла с севера из Дун Да Бенн жена его Финд, дочь Эоху и принесла Кетерну его меч. Выступил тогда Кетерн навстречу ирландцам, дав знать им об этом через Итала, лекаря Айлнля и Медб. Долго пред тем лежал Итал без памяти в глубоком забытьи среди тел других лекарей.

— Слушайте, ирландцы, — сказал лекарь, — Кетерн, сын Финтана, идет с вами биться, ибо исцелил и вылечил его лекарь Фингин. Будьте ж готовы ответить ему!

Тогда взяли ирландцы платье Айлиля и его золотую корону и водрузили на стоячий камень в Крих Росс, дабы изошла на него ярость Кетерна. Увидел Кетерн золотую корону Айлиля и его одеяние на стоячем камне в Крих Росс и, ничего не зная, не ведая, решил, что пред ним сам Айлиль. Устремился он к камню и вонзил в него меч но самую рукоятку.

— Меня провели, — вскричал Кетерн, — но клянусь, что пока не отыщется тот, кто наденет корону и платье, не перестану крушить и разить их!

Услышал эти слова Мане Андое, сын Айлиля и Медб, надел на себя корону и платье Айлиля и выступил вперед из рядов ирландцев. Бросился на него Кетерн и обрушил на Мане Андое удар щита, чей зазубренный край разрубил его натрое до самой земли вместе с колесницей, лошадьми и возницей. Тогда со всех сторон накинулись на Кетерна ирландцы, я пал он под их ударами не сходя с места.

Здесь кончаются повести Каладглео Кетирн и Фуйле Кетирн.

«Финтан был лыном Нейлла Ниамглоннах из Дун Да Бенн и приходился Кетерну отцом. Вскоре пришел он, чтобы постоять за честь уладов и отомстить за смерть своего сына. Трижды пятьдесят воинов явилось с ним, и было у каждого их копья два острия; одно у наконечника и одно на другом конце древка, так что разили они врагов и сзади и спереди. Трижды бились они с врагами и трижды сто пятьдесят воинов сразили, но погибли и все люди Финтана, сына Нейлла, кроме его сына Кримтана, скрытого Айлилем и Медб за заслоном щитов. И объявили тогда ирландцы, что не опозорит себя Фнитан, если уйдет из лагеря, а они отпустят его сына Кримтана и сами отойдут на один дневной переход к северу. Отныне пусть отвратит он от них свое оружие, пока не сойдется с ирландцами вновь в день великой битвы Похищения при Гайрех и Плгакрех, где, как предвещали друиды, соберутся войска четырех великих королевств Ирландии. Согласился на это Финтан, сын Нейлла и лишь только отпустили ирландцы его сына, покинул лагерь. Ирландцы, меж`тем, отошли на дневной переход к северу, то и дело останавливаясь и оглядываясь. Так и случилось, что у всех ирландцев и у всех людей Фпнтана губы и нос одного оказались в зубах Другого. Заметили это ирландцы и молвили:

— Выпало нам биться зубами, биться зубами с людьми Финтана и с ним самим.

Вот повесть Фиакалглео Финтан.

Начинается повесть Руадрукке Минд.

Менд, сын Салхолгана был из Рена на Боинне. Двенадцать воинов имел он при себе в у каждого копье было с двумя остриями, одццу у наконечника и другим на конце древка, так что разили они врагов и спереди и сзади. Трижды бились они с врагами и трижды двенадцать мужей погибло ирландцев, но пали и двенадцать людей Менда, а сам он был тяжко изранен и обагрен кровью. И сказали тогда ирландцы:

— Красен позор Менда, сына Салголхана, ибо люди его сокрушены и убиты, а сам он изранен и обагрен кровью!

Вот что такое Красный Позор Менда.

Тогда объявили ирландцы, что не обесчестит себя Менд, если покинет их лагерь, а они снова отойдут на дневной переход к северу. Отныне пусть отвратит он от них свое оружие, пока не оправится от немощи Конхобар и не даст битву ирландцам у Гайрех и Илгайрех, как предсказали друиды, мудрецы и провидцы ирландцев.

Согласился на это Менд, сын Салголхана, и тогда ирландцы снова отошли на дневной переход к северу, то и дело останавливаясь и оглядываясь.

Начинается Айрекур Арад.

Тем временем явились к ирландцам возницы уладов, числом трижды пятьдесят. Трижды бились они с врагами и трижды пятьдесят ирландцев погибло, но и сами возницы все пали в долине.

Это и есть Аирекур Арад.

Начинается повесть Банглео Рохада.

Жил в то время один улад по имени Реохайд, сын Фатемайна и было с ним трижды пятьдесят воинов. Встали они на холме против войска ирландцев. Заметила их Финдабайр, дочь Ацлпля и Медб и сказала своей матери:

— С давних уж пор люблю я вон того воина, он мой любимый и суженый.

— Если и вправду ты любишь его, — отвечала Медб, — проведи с ним эту ночь и склони к миру до той поры, пока не явится он вновь в день великой битвы у Гайрех и Илгайрех, где соберутся войска четырех великих королевств Ирландии.

Согласился на это Реохайд, сын Фатемайна и провел ночь вместе с Финдабайр.

Узнал о том один из правителей Мунстера, что стоял тогда в лагере ирландцев, и сказал своим людям:

— Давно уж была мне обещана эта девушка, и лишь из-за нее выступил я в поход.

И случилось так, что все семь правителей Мунстера, бывших при этом, тоже говорили, что выступили лишь из-за нее.

— Почему бы не отомстить нам за эту женщину и нашу честь Мане, — говорили они, — что стоит на страже позади войска у Имлех и Глендамрах?

И порешили они выступить со своими семью отрядами по три тысячи в каждом. Тогда выступил против них Айлиль со своими тремя тысячами, да сыновья Мага с отрядами по три тысячи. Вышли и воины Галеоин, и мунстерцы, и люди из Тары. Затеяли воины переговоры, и хоть пока что сидели они подле друг Друга и своего оружия, к исходу дня пало их восемьсот храбрецов. Когда же дошло до Финдабайр, дочери Айлиля и Медб, сколько погибло из-за нее воинов, то словно орех от стыда и смятения разорвалось сердце в груди девушки. Финдабайр Слебе зовется с той поры место, где испустила она дух. Ирландцы меж тем говорили:

— Бела эта схватка для Реохайда, сына Фатемайна, ибо погибли из-за него восемьсот храбрых воинов, а сам он ушел не раненные и не обагренным кровью.

Это и есть Банглео Рохада.

Начинается Меллглео Илиах.

Илпах был сыном Каса, сына Байсса, сына Роса Руайд, сына Рудрайге. Однажды узнал он, как с понедельника перед Самайном до прихода весны разоряют и грабят Улад и страну круитни войска четырех великих королевств Ирландии. Стал тогда Илиах держать совет Со своими людьми.

— Лучше и не придумать, — сказал он, — чем пойти мне напасть на ирландцев, разбить их и отомстить за честь Улада. Что до того, что и сам я погибну!

Так они и решили. Тогда взнуздали двух старых, измученных, дряхлых коней Илнаха, что паслись на берегу за крепостью, и запрягли в ветхую колесницу без единой подстилки и покрывала. Сам он взял свой крепкий и темный железный щит, окаймленный серебром. У левого бока повесил он свой крепкий, грозноразящий меч с серой рукоятью. Подле себя положил Илпах в колесницу два кривых, выщербленных копья. Люди его навалили камней, булыжников и огромных плит в колесницу, из которой наружу свисал детородный член Илиаха, да так и отправился тот навстречу ирландцам.

— Воистину хорошо бы, — сказали ирландские воины, — чтоб впредь так всегда приходили улады.

Тут вышел вперед Дохе, сын Мага, и приветствовал Илиаха.

— В добрый час ты явился, о Илиах, — скаэал он.

— Верю твоим словам, — отвечал Илиах. — Подойди же ко мне в тот час, когда истощится сила моего оружия и ослабеет дух, дабы сам, а никто иной из ирландцев, срубил ты мне голову. Меч же мой прибереги для Лоэгайре.

Стал он разить врагов своим оружием, пока не истощилась его сила. Когда же истощилась сила его оружия, принялся Илпах крушить ирландцев камнями, булыжниками да огромными плитами, пока и они не иссякли. Тут начал он ловить ирландцев и давить их руками, обращая в месиво кожу и мясо, кости и мышцы. И до сей поры остались рядом месиво, приготовленное Кухулином из костей скота для лечения Кетерна, сына Финтана, и то, что Илпах сделал из костей самих ирландцев. Гибель же тех, кого сразил Илиах, зовется одним из трех бессчетных истреблений Похищения, а повесть о том — Меллглео Илиах, оттого, что сражался он камнями, булыжниками да огромными плитами.

Меж тем приблизился к Илиаху Дохе, сын Мага.

— Ты ли это, Илиах? — спросил он.

— Да, это я, — отвечал Илиах, — теперь подойди и сруби мне голову, а меч прибереги для своего друга Лоэгайре.

Тут подошел к нему Дохе и одним ударом меча снес голову Илиаха.

Здесь кончается Меллглео Илиах.

Начинается Онслиге Амаргин ин Тальтиу.

Амаргин был сыном Каса, сына Байка, сына Роса Руайд, сына Рудрайге. Напал он на войско ирландцев, когда оно шло на запад через Тальтну, и заставил его повернуть па север. Сам же он прилег у Тальтиу, облокотившись на левый локоть, а его люди подавали ему камни, булыжники и огромные плиты. Целых три дня и три ночи разил он ирландцев.

Повесть о Ку Руи, сыне Дайре.

Сказали как-то Ку Рун, что некий воин в одиночку смиряет и сдерживает войска четырех великих королевств Ирландии с понедельника перед Самайном до начала весны. Опечалился он и, решив, что слишком долго оставались одни его люди, отправился в путь сразиться в бою-поединке с Кухулином. Когда ж разыскал он Кухулина, то увидел его распростертого и стонущего от множества ран и ударов. Не пожелал тут Ку Руи сражаться с Кухулином после схватки его с Фер Диадом, ибо мог погибнуть Кухулин от ран и ударов, нанесенных ему Фер Диадом, а не им самим. Все ж сам Кухулин вызвался выйти на бой-поединок с Ку Руи.

Пошел тут Ку Руи навстречу ирландскому войску и неподалеку от него увидел Амаргина, лежащего опершись на левый локоть к западу от Тальтиу. Удалился Ку Руи на север от войска, а его люди принесли ему камни, булыжники, да огромные плиты. Когда же принялся он метать их прямо в Амаргина, боевые камни героев стали сшибаться в облаках и воздухе над их головами, разлетаясь на сотни кусков.

— Заклинаю тебя твоей доблестью, о Ку Руи, — молвила тогда Медб, — перестань метать камни, ибо кроме беды ничего это нам не приносит.

— Клянусь, — отвечал ей Ку Руи, — что не кончу во веки веков, пока не сделает того же и Амаргин.

— Да будет так, — сказал Амаргин, — коли впредь не придешь ты на помощь и выручку войску ирландцев.

Согласился на это Ку Руи и вернулся в родные края к своим людям,

Между тем двинулось войско на запад от Тальтиу.

— Не таков был наш уговор, — сказал тогда Амаргин, — чтоб не мог я и дальше разить их камнями.

Отправился Амаргин за войском на запад и, повернув его на северо-восток от Тальтиу, долго осыпал ирландцев камнями.

Объявили тогда ирландцы, что не обесчестит себя Амаргин, если ирландское войско отойдет на дневной переход к северу. Отныне пусть отвратит от них Амаргин свое оружие До той поры, когда явится он в день великой битвы Похищения у Гайрех и Илгайрех, где соберутся войска четырех великих королевств Ирландии. Согласился на это Амаргии, я ирландское войско отошло на дневной переход к северу.

Здесь кончается Оислиге Амаргин ин Тальтиу.

Начинается повесть Сирробуд Суалтайм.

Суалтайм был сыном Бекалтаха, сына Моралтаха и приходился отцом Кухулину. Раз услышал он о мучениях своего сына, что бился в неравном сражении с Галатином Дана и его двадцатью семью сыновьями, да внуком, по имени Глас, сын Делга.

— Издалека доносится это, — сказал Суалтайм. — То ли рушатся небеса, то ли мелеют моря, то ли раскалывается твердь, то ли томится мой сын в неравном бою-поединке Похищения.

Правду говорил Суалтайм и хоть и не сразу, но все же отправился к своему сыну. Отыскав Кухулина, принялся Суалтайм горевать и оплакивать его. Не по душе было Кухулину, что отец его горюет и убивается, ибо хоть и лежал он увечный да раненый, все ж знал, что не сможет Суалтайм отомстить за него. Правду сказать, ничем не приметен был Суалтайм и не слыл ни героем, ни трусом.

— О господин мой Суалтайм, — сказал Кухулин, — отправляйся немедля к уладам в Эмайн и зови их сюда за скотом, ибо не в силах я больше защищать их в проходах и ущельях Дхонайлле Муиртемне. Один выстоял я с понедельника перед Саманном до начала весны, убивая днем одного человека у брода и сотню воинов ночью. Теперь уж не ставят мне честных условии, и не согласны ирландцы на бой-поединок, а все никто не идет мне на помощь и выручку. Обручи из молодого орешника не дают плащу касаться моего тела. Сухие клочья пряжи запеклись в моих ранах. С головы до пят не сыскать волоска на моем теле, что прошел бы в иголку, ибо на кончике каждого запеклась капля алой крови, не считая левой руки, в которой держу я свой щит, да и на ней уж трижды пятьдесят ран. Если тотчас же не отомстят за это улады, то уж не бывать тому до скончания времен.

С тем и отправился Суалтайм предостеречь уладов на своей единственной лошади, по прозвищу Серый из Махи. Вскричал он, лишь только приблизился к Эмайн:

— Мужей убивают, женщин уводят, скот похищают, о улады!

Не услышав в ответ ничего от уладов, встал он против Эмайн с другой стороны и снова молвил:

— Мужей убивают, женщин уводят, скот похищают, о улады.

Снова не дождался он ответа уладов и вот почему: гейс воспрещал уладам говорить прежде своего короля, а королю прежде друидов. Направился тогда Суалтайм к камню заложников в Эмайн Махе и в третий раз воскликнул:

— Мужей убивают, женщин уводят, скот похищают!

— Кто похищает, уводит и убивает? — спросил тогда друид Катбад.

— Айлиль и Медб разоряют вас, — отвечал Суалтайм, — уводят ваших жен, юношей и сыновей, похищают стада, лошадей и скотину. Лишь один Кухулин смиряет и сдерживает войска четырех великих провинций Ирландии в проходах ы ущельях Конайлле Муиртемне. Не ставя г ему уже честных условий и не согласны ирландцы па бой-поедииок, а все не идет нему никто на помощь и выручку. Изранен уж юноша, кровь запеклась в его ранах. Обручи из молодого орешника поддерживают его плащ. С головы до пят не сыскать волоска на его теле, что прошел бы в иголку, ибо на кончике каждого запеклась капля алой крови, не считая левой руки, которой держит он щит, да и па пей уж трижды пятьдесят ран. Если тотчас не отомстите вы за него, уж никогда вам не сделать того до скончания времен.

— Достоин тот смерти и гибели, кто так говорит с королем, — молвил в ответ друид Катбад.

— Воистину так, — сказали улады.

Тогда в гневе и ярости угнел от них Суалтайм, ибо не услышал желанного ответа. И случилось так, что поднялся на дыбы Серый из Махи и поскакал прочь от Эмайн, а щит Суалтайма выскользнул из его рук и краем своим отрубил ему голову. Тогда повернула лошадь обратно к Эмайн, и на спине ее лежал щит с головой Суалтайма. Вновь молвила голова:

— Мужей убивают, женщин уводят, скот похищают, о у Лады!

— Не в меру громко кричит он, — молвил Югда Конхобар, — ведь небо пока у нас над головой, земля под ногами и море везде вокруг нас. Доколе небеса с множеством звезд не падуг на земную твердь, доколе сама она не лопнет от сотрясения, доколе многорыбное море с голубыми берегами не хлынет на сушу, каждую корову верну я в ее стойло и хлев, каждую женщину в ее дом и жилище, после победы в бою, поединке ц схватке. Потом позвал Конхобар одного из своих гонцов, Финдхада Фер Бенд Ума, сына Фраехлетана и велел ему идти поднимать и собирать уладов. И заговорил Конхобар, охваченный дурманом ц немощью, называя живых и мертвых:

— Вставай, о Финдхад, я посылаю тебя. Не годится скрывать это от уладов. Отправляйся к Дергу, Делайду, что у залива, Лемайну, Фоллаху, Илланду в Габар, Дорпалу Фейк в Имхлак, Дергу Пндирг, Фейдлимиду Хнлайр Хетайг в Эллан, к: Ригдонну, Реохайду, Лугайду, Лугдайгу, Катбаду, что у залива, Кайрбре в Эллне, Лаэгу, что у плотины, Геймену в долину, Сеналу Уатах в Диабул Арда, Кетерну, сыну Финтана в Каррлог.

Нетрудно было Фчгадхаду поднять и созвать всех по велению Конхобара, ибо все улады к северу, востоку и западу от Эмайн явились немедля по воле своего короля, по велению своего властелина и провели ночь в Эмайн, ожидая исцеления Конхобара. Те же, что были на юге, тотчас двинулись вслед, войску по До роте, изрытой копытами скота.

Вскоре вышли улады в поход с Конхобаром и после первого же перехода, остановились на ночь в Ирард Куилленн.

— Чего ожидаем мы здесь, о воины? — спросил Конхобар.

— Твоих сыновей, — отвечали улады, — Фиаха и Фиахна. Ушли они к Эрку, сыну твоей дочери Фейдлнмлд Нойкрутах и Кайрпре Ниа Фер, звать его к нам со всеми людьми и народом, со всей силой и воинством.

Недолго спустя двинулись Конхобар и Келтхайр с тридцатью сотнями колесничных бойцов к Ат Ирмиди и настигли там сто шестьдесят могучих воинов из свиты Айлиля и Медб, что вели сто шестьдесят пленных женщин. Одна женщина на одного воина — таков был обычай ирландцев, грабивших Улад. Сто шестьдесят голов снесли тогда Конхобар и Келтхайр и отпустили на волю сто шестьдесят женщин. Ат Ирмиди прежде звалось это место, а с той поры — Ат Фейнне и вот отчего: отряд воинов с запада и отряд воинов с востока сошлись там в сражении и битве у края брода.

Меж тем Конхобар и Келтхайр воротились обратно и провели ночь со своими людьми в Ирард Куилленн. Теперь о видении Келтхайра. Так говорил он той ночью уладам в Ирард Куилленн: <…>

Той же ночью Кормак Конд Лонгас так говорил ирландцам у Слемайн Миде: <…>

Той же ночью так говорил ирландцам Дубтах Доел Улад у Слемайн Миде: <…>

Лишь только очнулся Дубтах от забытья, навела Немаин дурман на ирландцев, и со звоном сшиблись мечи да наконечники копий; сто воинов пади тут замертво наземь, не вынеся страшиого гула. Верно, уж не была эта ночь самой мирной, что знали вовеки ирландцы, и все из-за явленных им видений и знаков, пророчеств и предсказаний.

Так говорил Айлиль;

— Счастливо грабил я земли уладов и круитни с понедельника перед Самайном до прихода весны. Мы угоняли их женщин, сыновей и юношей, похищали стада, лошадей и иную скотину. Сравняли с землей мы холмы за спиною уладов, чтобы все они были одной высоты. Ныне же здесь поджидать их не стану — коль пожелают улады, пусть бьются со мною в долине Маг А и. Вот мое слово, но все же отправим одного из нас к великому полю Миде, поглядеть, не идут ли улады. Если они уже там, то и мы не отступим, ибо не в обычаях короля уклоняться от боя.

— Кому же идти? — спросили ирландцы.

— Кому же, как не Мак Роту, первому гонцу.

Оставил их Мак Рот и пошел взглянуть на великое поле Миде. Недолго пробыл он там, как вдруг услышал вдали содрогания и гул, шум и грохот. Мнилось ему, будто небеса рухнули на землю или многорыбное, голубокрайнее море хлынуло на земной мир, или сама твердь раскололась, дрожа, или, быть может, Довалились лесные деревья на стволы, развилки да ветви друг друга. По полю же мчалось великое множество диких зверей, и земля Миде едва виднелась за ними. Воротился Мак Рот и поведал об этом Айлилю, Медб, Фергусу и знатным ирландцам.

— Чего ожидаем мы здесь, о воины? — спросил Конхобар.

— Твоих сыновей, — отвечали улады, — Фиаха и Фиахна. Ушли они к Эрку, сыну твоей дочери Фейдлнмид Нойкрутах и Кайрпре Ниа Фер, звать его к нам со всеми людьми и народом, со всей силой и воинством.

Недолго спустя двинулись Конхобар и Келтхайр с тридцатью сотнями колесничных бойцов к Ат Нрмиди и настигли там сто шестьдесят могучих воинов из свиты Айлиля и Медб, что вели сто шестьдесят пленных женщин. Одна женщина ыа одного воина — таков был обычаи ирландцев, грабивших Улад. Сто шестьдесят голов снесли тогда Конхобар и Келтхайр и отпустили на волю сто шестьдесят женщин. Ат Ирмиди прежде звалось это место, а с той поры — Ат Фейнне и вот отчего: отряд воинов с запада и отряд воинов с востока сошлись там в сражении и битве у края брода.

Меж тем Копхобар и Келтхайр воротились обратно и провели ночь со своими людьми в Ирард Куилленн. Теперь о видении Келтхайра. Так говорил он той ночью уладам в Ирард Куилленн: <…>

Той же ночью Кормак Конд Лонгас так говорил ирландцам у Слемайн Миде: <…>

Той же ночью так говорил ирландцам Дубтах Доел Улад у Слемапн Миде: <…>

Лишь только очнулся Дубтах от забытья, навела Немаин дурман на ирландцев, и со звоном сшиблись мечи да наконечники копий; с воинов пали тут замертво наземь, не вынеся страшного гула. Верно, уж не была эта ночь самой мирной, что знали вовеки ирландцы, и все из-за явленных им видений и знаков, пророчеств и предсказаний.

Так говорил Айлиль:

— Счастливо грабил я земли уладов и круитни с понедельника перед Самайном до прихода весны. Мы угоняли их женщин, сыновей и юношей, похищали стада, лошадей и иную скотину. Сравняли с землей мы холмы за спиною уладов, чтобы все они были одной высоты. Ныне же здесь поджидать их не стану — коль пожелают улады, пусть бьются со мною в долине Маг Ай. Вот мое слово, но все же отправим одного из нас к великому полю Миде, поглядеть, не идут ли улады. Если они уже там, то и мы не отступим, ибо не в обычаях короля уклоняться от боя.

— Кому же идти? — спросили ирландцы.

— Кому же, как не Мак Роту, первому гонцу.

Оставил их Мак Рот и пошел взглянуть на великое поле Миде. Недолго пробыл он там, как вдруг услышал вдали содрогания и гул, шум и грохот. Мнилось ему, будто небеса рухнули на землю или многорыбное, голубокрайнее море хлынуло на земной мир, или сама твердь раскололась, дрожа, или, быть может, Повалились лесные деревья на стволы, развилки да ветви друг друга. По полю же мчалось великое множество диких зверей, и земля Миде едва виднелась за ними.

Воротился Мак Рот и поведал об этом Айлилю, Медб, Фергусу и знатным ирландцам.

— Что это было, о Фергус? — спросил Айлиль.

— Не трудно ответить, — сказал тот, — шум, гул и грохот, гудение, вой, громовые раскаты слышались из лесу, где было войско уладов. Немало героев и воинов рубили мечами деревья против своих колесниц. Оттого и неслось множество диких зверей, так что земля Миде едва виднелась за ними.

Снова пошел Мак Рот к полю и увидел, что густая серая пелена скрыла там все меж землею и пебом. Мнилось ему, что проступали в ее клубах острова на озерах, и в тумане виднелись глубокие пещеры. Мнилось ему, что виднелись в тумане льняные одежды чистейшего белого цвета и кружащийся снег. Мнилось гонцу, будто видит он стан бесчисленных, дивных, невиданных птиц или мерцание светящихся звезд ясной морозной ночью, или будто сверкание огненных искр. Слышал он грохот и шум, вой, гул, гудение и громовые раскаты. Воротился Мак Рот чтоб поведать об этом Айлилю, Медб, Фергусу да и знатным ирландцам и все рассказал им.

— Что это было, о Фергус? — спросил Айлиль.

— Не трудно ответить, — сказал тот, — серый туман, что увидел Мак Рот между небом и землей, был лишь дыханием героев и их лошадей, да облаками пыли с земли и дорог, что увлекаются ветром, становясь серой дымкой в облаках и воздухе. Острова на озерах, вершины холмов и утесов были головами мужей и героев да их колесницами. Глубокие пещеры в тумане были ноздрями копей и ртами воинов, вдыхавшими и выдыхавшими солнце и ветер с быстротою воинственной скачки. Льняные одежды чистейшего белого цвета или кружащийся снег были пеной и мылом, что под железом узды вылетало из пасти могучих огромных коней, несущихся в бешеной скачке. Стаи бесчисленных, дивных, невиданных птиц были пылью с дорог и земли, что поднималась от ног и копыт лошадей и неслась вслед за ветром. Грохот, шум, вой, гул, гудение и громовые раскаты, что слышал Мак Рот, были ударами щитов и копий, звонким лязгом мечей, грохотом шлемов и нагрудников, гулом оружия, проделывавшего неистовые боевые приемы: то натягивались поводья, стучали колеса, лошади били копытами, скрипели колесницы и разносились громкие голоса идущих на нас мужей и героев.

То, что казалось мерцанием светящихся звезд ясной ночью или сверканием огненных искр, было грозными, наводящими ужас глазами героев, что виделись из-под искусно сработанных, изукрашенных шлемов. Яростью и гневом полнится их взор, это они привели сюда воинов — дотоле не знали над героями победы ни в правом бою, ни огромною силой, да с не бывать тому во веки веков.

— Полно уж, — молвила Медб, — найдутся среди нас мужи и герои, что потягаются с ними.

— Не верю я этому, о Медб, — сказал Фергус, — ибо не сыскать в Ирландии и Шотландии воинов, что сдержали бы натиск уладов, охваченных яростью боя.

Той ночью войска четырех великих королевств Ирландии встали лагерем у Клатра, оставив отряд наблюдать и следить за уладами, чтобы не напали они неслышно и незаметно.

Меж тем Конхобар и Келтхаир выступили с отрядом в три тысячи колесничных бойцов-копьеносцев и остановились позади войска ирландцев у Слемайн Миде. Однако, хоть мы и говорим так, на деле они не стояли на месте, а продвигались к лагерю Айлиля и Медб, желая первыми обагрить руки кровью.

Недолго пробыл там Мак Рот, как вдруг увидел несметное войско всадников, подступавших с северо-востока прямо к Слемайн Миде.

Воротился Мак Рот обратно к Айлилю, Медб, Фергусу и знатным ирландцам и тогда принялся король расспрашивать его.

— О, Мак Рот, — сказал Айлиль, — видел ты нынче уладов, идущих по следам войска?

— Воистину не знаю, — ответил гонец, — лишь несметное конное войско шло с северо-востока прямо к Слемайн Миде.

— Много ль там воинов? — спросил Айлиль.

— По мне их не меньше тридцати сотен, — ответил Мак Рот, — иначе десять сотен, да еще двадцать сотен бойцов-копьеносцев.

— О, Фергус, — воскликнул Айлиль, — отчего ж ты пугаешь нас пылью, дыханием и дымом огромного войска, коли не знаешь иного отряда, чем этот?

— Рано ославил ты их, — ответил Фергус, ведь может случиться, что сила их больше, чем говорит Мак Рот.

— Решим же скорее, что делать, — молвила Медб, — ведь скоро нападет на нас величайший, жестокий и яростный муж, Конхобар, сын Фахтна Фатаха, сына Роса Руайд, сына Рудрайге, верховный король Улада, сын верховного короля Ирландии. Пусть в боевом строю выйдут ирландцы навстречу уладам, а три тысячи встанут сзади. Пусть не разят они врагов, а берут в плен, ибо сколько идет на нас воинов, столько и нужно нам пленников.

Это была одна из трех смехотворных речей, которые только слышали при Похищении, ведь решила королева, что можно захватить Конхобар а невредимым и с ним три тысячи знатных уладов.

Услышал такие слова Кормак Конд Лонгас, сын Конхобара и решил, что если тотчас не отомстит он Медб за надменные речи, то уж не сделает того во веки веков. Двинулся он с тридцатью сотнями своих воинов в битву и схватку с Айлилем и Медб. Вышел ему навстречу Айлиль, и было с ним три тысячи бойцов да столько же и у самой королевы. Тогда поднялись и Мане с тремя тысячами, сыновья Мага с тремя тысячами. Вышли за ними лейнстерцы, мунстерцы да люди из Тары. Поодиночке сидели воины недалеко друг от друга, каждый подле своего оружия. Между тем поставила Медб свое войско изогнутым строем против Конхобара, а тридцать сотен Ирландцев расположила сзади. Вскоре приблизился Конхобар и, не отыскав прохода в строю, прорубил против себя дорогу для одного воина, а справа и слева для сотни; смятение и ужас навел он на войско, и восемьсот храбрых воинов пало там от руки Конхобара. Тогда целый и невредимый покинул он ирландцев и остановился у Слемайн Миде, поджидая уладов.

— О, ирландцы, — говорил тем временем Айлиль, — пусть кто-нибудь из нас пойдет к великому полю Миде взглянуть на пришедших уладов и расскажет нам об их оружии да снаряжении, о воинах, мужах и героях, да прочих людях из их краев.

— Кому же идти? — спросили ирландцы.

— Кому же как не Мак Роту, первому гонцу.

Пустился Мак Рот в дорогу и, подойдя к Слемайн Миде, стал поджидать уладов. Между тем, с раннего утра до вечерней зари у холма собирались отряды уладов. Множество было там войск и все это время едва виднелась за ними земля, ибо каждое войско шло со своим королем, каждый отряд со своим вождем, а все короли, вожди да знатные улады пришли со всеми своими людьми и народом, со всей силой и воинством. Когда же наступили сумерки, все улады уже собрались у холма в Слемайн Миде.

Воротился Мак Рот к Айлилю, Медб, Фергусу и знатным ирландцам, чтобы рассказать о первом, войске. Тут принялись король и королева расспрашивать гонца.

— О, Мак Рот, — сказал Айлиль, — ответь, каковы же улады, что явились к холму в Слемайн Миде?

— Не знаю, — ответил гонец, — только лишь видел как подошел к Слемайн Миде свирепый, могучий, прекрасный отряд. На взгляд в нем не меньше трех тысяч бойцов и все они, сбросив одежду, принялись возводить из дерна троп синему вождю. Воин высокий, стройный, могучий н гордый был во главе того войска. Первейшим вождем в целом мире казался он среди своих воинов, в гневе иль ярости, сражении иль мире. Волосы у него светло-золотистые, коротко стриженые, вьющиеся, прекрасно уложенные. Благородно его румяное лицо, свиреп и пронзителен взгляд серых глаз, внушающих ужас. У его подбородка вьется золотистая раздвоенная борода. Алый плащ с бахромой пятью складками спадает с плеч воина и скреплен золотой заколкой над его грудью. На белом теле воина белоснежная рубаха с капюшоном, изукрашенная златоткаными узорами красного золота. Белый щит у него в руках со звериными ликами красного золота. Держит он изукрашенный меч с золотой Рукоятью и могучее серое копье. Лишь только уселся воин на вершине холма, как приблизились все его люди и опустились на землю вокруг него.

— Подошло и еще одно войско к холму в Слемайн Миде, — сказал Мак Рот. — Не меньше тридцати сотен бойцов было в том войске, а во главе его шел благородный муж. Светло-золотистые волосы были у него и светлая борода со множеством завитков у подбородка.

На нем зеленый плащ, скрепленный выше груди заколкой из чистейшего серебра. На белом теле воина темно-красная рубаха бойца 1Э», что доходит ему до колен, и украшена узорами красного золота. Словно факел из королевского дворца сверкает его копье с серебряными лентами и золотыми кольцами на древке. Невиданные боевые приемы совершает это копье в руках воина: сперва серебряные ленты, кружась вокруг золотых колец, спускаются от наконечника у рукояти, а потом золотые кольца, кружась вокруг серебряных лент, движутся от рукояти к ремню. Нес он разящий щит с зазубренной кромкой, а на боку меч с костяной рукоятью, изукрашенной золотой нитью. Слева, от пришедшего первым воина, опустился он, а люди его сели вокруг. Все ж, хоть и сказано, что они сели, лишь приклонили колени воины, упершись подбородками в кромки щитов, исполненные желанием броситься на нас. Меж тем, показалось мне, что заикался высокий, свирепый воин.

— Пришло и еще одно войско к холму в Слемайн Миде, — сказал Мак Рот, — схожее с прежним обличьем, числом и одеждой. Муж благородный, большеголовый шел во главе того войска. Пышные темно-золотые волосы были у него и темно-синие, острые, беспокойные глаза. Светлая, вьющаяся, раздвоенная борода сужается к низу от подбородка. В темно-серый плащ с бахромой был одет он. Словно лист была заколка из светлой бронзы, что скрепляла тот плащ на груди. На теле его рубаха с белой накидкой. Воий тот нес белый щит с ликами зверей из серебра. На поясе у него меч в боевых ножнах с рукоятью, украшенной шишкой из белого серебра, а за спиной копье, словно столб из дворца. Уселся тот воин на возвышение из дерна, против пришедшего первым героя, а его люди опустились на землю вблизи. Слаще звуков арфы в руках искусного музыканта был голос воина, когда заговорил он с пришедшим первым героем и принялся давать ему советы.

— Кто эти люди? — спросил тогда Айлиль Фергуса.

— Воистину, знаю их, — ответил Фергус, — первый воин, которому сложили на вершине возвышение из дерна, где должен он ждать остальных, был Конхобар, сын Фахтна Фатаха, сына Роса Руайд, сына Рудрайге, великий правитель уладов, сын верховного короля Ирландии. Могучий заикающийся воин, усевшийся по левую руку от Конхобара, не кто иной, как Кускрайд Менд Маха, его сын, что привел с собой сыновей знатных уладов и сыновей королей Ирландии. Копье с золотыми кольцами и лентами из серебра зовется Факел Кускрайда; так уж повелось, что лишь перед близкой победой кружатся серебряные ленты вокруг золотых колец — вот и теперь, видно, близок тот час.

Благородный, большеголовый воин, что сел против героя, пришедшего первым, был Сенха, сын Айлиля, сына Майлхло, чьим речам внимает весь Улад, усмиритель войск ирландцев. Слово мое порукой, однако, что не к двоедушию и трусости склоняет он ныне в день битвы своего господина, а к подвигам смелым, великим, могучим, геройским. Слово мое порукой и тому, что люди, поутру сошедшиеся к Конхобару, воистину добрые воины и в силах свершить их.

— Это еще ие беда, — сказала Медб, — найдутся и среди нас герои и храбрые воины, что потягаются с ними.

— Не верю я этому, — молвил Фергус, — ибо клянусь, не сыскать во всей Ирландии и Шотландии воинов, что сдержали бы натиск уладов, охваченных яростью боя.

— Пришло и еще одно войско к холму в Слемайн Миде, — сказал Мак Рот, — а во главе его воин высокий, могучий, прекрасный, с пылким и смуглым лицом. Тонкие, гладкие, темно-коричневые волосы падали ему на лоб. Плащ был на воине серый, скрепленный на груди серебряной заколкой. Белая рубаха на его теле. Был у него гнутый щит с зазубренной кромкой, в руке пятиконечное копье, а на поясе меч с костяной рукоятью.

— Знаешь ли, кто это был? — спросил Айлиль Фергуса.

— Воистину знаю, — отвечал тот, — он разжигатель розни, воитель, стремящийся в битву, гроза врагов. Это Эоган, сын Дуртахта, стойкий правитель Фернмага.

— Пришло и еще одно войско к холму в Слемаин Миде, — сказал Мак Рот, — воистину дерзко подступило оно к холму и внушало великий страх и безмерный ужас. Во главе воинов, отбросивших платье прочь, шел большеголовый, бесстрашйый воин, свирепый, внушающий трепет. Тонкие седые волосы были у него и огромные желтые глаза. В желтый плащ был одет он, шириной в пять локтей, скрепленный на груди золотой заколкой. На теле его желтая отороченная рубаха. В руке нес он копье с заклепками, длинным древком и широким наконечником, на котором виднелась капля крови.

— Кто это был? — спросил Айлиль у. Фергуса.

— Знаю его, — отвечал Фергус, — он не отступит от боя, сражения иль схватки. Это Лоэгайре Буадах, сын Коннайда Буйде, сына Илиаха из Рат Иммнл, что на севере.

— Пришло и еще одно войско к холму в Слемайн Миде, — сказал Мак Рот, — широкая шея, могучее тело у воина, что шел во главе тех бойцов. У него темные, коротко стриженые волосы и зловещее багровое лицо, на котором светились серые глаза. Над головой воина блестел окровавленный наконечник копья. Он нес черный щит с кромкой из светлой бронзы.

Одет был он в плащ темно-серый из вьющейся шерсти, скрепленный на груди заколкой из светлого золота. Тонкая полотняная рубаха на его теле. Поверх плаща, изукрашенного золотой нитью, он препоясан мечом с костяной рукоятью.

— Знаешь ли ты его? — спросил Айлиль Фергуса.

— Воистину да, — отвечал тот, — он разжигатель раздора, всезатопляющая бурная волна, человек трех кличей, море, рвущееся через преграды, Мунремур, сын Герркинда, из Модорна, что на севере.

— Пришло и еще одно войско к холму в Слемайы Миде, — сказал Мак Рот, — могуч, словно бык, тот, кто вел это войско, крупноголов, свиреп и обликом темен. Недвижны были его круглые, надменные глаза. Волосы его желтые, со множеством завитков. Нес над собой красный щит он, круглый, с кромкой из твердого серебра. Плащ полосатый на нем был, скрепленный выше груди бронзовой заколкой. До икр у него опускалась рубаха с накидкой. На левом боку у него меч с костяной рукоятью.

— Кто это был? — спросил Айлиль Фергуса.

— Знаю его, — отвечал Фергус, — опора сражения, победа в любом поединке тот, кто явился сюда, словно разящее оружие. Это Коннуд, сын Морна с Калланда, что на севере.

— Пришло и еще одно войско к холму в Слемайн Миде, — сказал Мак Рот, — воистину безжалостной и сокрушительной была поступь воинов, и охватило смятение пришедшие раньше отряды. Красивый и знатный воин шел впереди этого войска. Никого не найти в целом свете прекраснее плотью, обличьем и видом, оружием и снаряжением, ростом, достоинством, честью, телом и отвагой и статью.

— Верно не лжешь ты, — сказал на это Фергус, — все это сущая правда. Он в наготе не безумен. Он враг всем. Он неудержимая сила. Он налетающая вона. Мерцание льда этот воин, Фейдлимид Хилайр Хетарь из Элланна, что на севере.

— Пришло и еще одно войско к холму в Слемайн Миде, — сказал Мак Рот, — немного найдется героев прекрасней, чем воин его возглавлявший. Рыжие волосы его острижены, а лицо узко внизу и широко у лба. У него быстрые серые глаза, веселые и сверкающие. Статен и величав был тот воин — высокий, узкобедрый и широкоплечий. За тонкими алыми губами блестят, словно жемчужины, зубы. Телом он нежен и бел. Светло-красный плащ был на плечах воина, скрепленный золотой заколкой повыше груди. Белый нес щит он, со звериными ликами красного золота. На левом боку у него изукрашенный меч с золотой рукоятью. Поистине королевского полотна была на его теле рубаха с оторочкой из красного золота. В руках его длинное копье с блестящим наконечником и боевое копье для метания с чудесными ремнями и заклепками из белой бронзы.

— Кто это был? — спросил Айлиль Фергуса.

— Знаю его, — отвечал Фергус, — он сам половина сражения. Он храбрейший в битве. Он бешенство сторожевого пса, тот кто пришел к холму, — Реохайд, сын Фатемайна из Ригдонн, что на севере.

— Пришло и еще одно войско к холму в Слемайн Миде, — сказал Мак Рот, — во главе его муж смуглоногий, широкобедрый. Руки и ноги его с человека размером. У него коричневые стриженые волосы и круглое румяное лицо. Высоко на лице его многоцветные глаза. Славный, стремительный воин, вел он черноглазых надменных бойцов, своенравных, с красным, пылающим флагом, что не вступают ни с кем в поединок, а сами стремятся в неравную схватку и не стоят под защитой Конхобара.

— Кто это был? — спросил Айлиль Фергуса.

— Знаю его, — отвечал тот, — отважен и храбр этот воин, свиреп, кровожаден. Сплотитель он войск и оружия. Он острие сражения и схватки ирландцев севера, мои названный брат Фергус, сын Лейте из Лине, что на севере.

— Пришло и еще одно войско к холму в Слемайн Миде, — сказал Мак Рот, — стойкое, несокрушимое. Его вел пригожий, стремительный воин. На нем искусно сшитое платье из голубой кожи с бахромой, тонкотканым узорами светлой бронзы и сверкающими шишечками красного золота на груди и разрезах. Из множества лоскутов сшит его плащ пестроцветный. Щит его из пяти золотых колец, а в руке он сжимает рукоять могучего, прямого тяжелого меча, висящего на левом боку. В руке у него блестело прямое, остроконечное копье.

— Кто это был? — спросил Айлиль Фергуса.

— Знаю его, — отвечал тот, — он первейший из королевских филидов. Он разрушитель крепостей. Он — путь к цели. Неудержима доблесть пришедшего туда, Амаргина, сына Экелскелага Гобан, достойного филида из Буаса на севере.

— Пришло и еще одно войско к тому же холму в Слемайд Миде, — сказал Мак Рот, — а впереди его шел прекрасный золотоволосый воин. Всем был хорош он — бородой, волосами, глазами, бровями и платьем. У него был отдела кромкою щит, а на левом боку изукрашенный меч с золотой рукоятью. Над головами всех воинов высилось, сверкая, его пятиконечное копье.

— Кто это был? — спросил Айлиль Фергуса.

— Знаю его — отвечал тот, — возлюбленный воин пришел к нам. Возлюбленный грозноразящий герои. Возлюбленный вепрь, чей сокрушительный натиск вершит славные подвиги в схватке с врагами, Ферадах Финд Фехтнах из Немут Слебе Фуайт, что на севере.

— Пришло и еще одно войско к холму в Слемайн Миде, — сказал Мак Рот, — два славных воина вели его. В два зеленых плаща они были одеты, скрепленных двумя заколками из белого серебра выше груди. Две рубахи из тонкого желтого полотна были у них на теле. На поясах висели мечи с белыми рукоятями, а в руках воинов были пятиконечные копья с лентами чистейшего белого серебра. Казалось, один был чуть старше другого.

— Кто эти люди? — спросил Айлиль у Фергуса.

— И вправду нетрудно узнать их, — ответил Фергус, — то два храбреца, два равносверкающих огня, два равносверкающих факела, два героя, два крепкошеих, два победителя, двэ главных хозяина, два дракона, два пламена, два разрушителя, два храбрейших отпрыска, два удальца, два свирепых мужа, два излюбленных людьми короля уладов, Фиаха и Фиахна, два сына Конхобара, сына Фахтна Фатаха, сына Рудраиге.

— Пришло и еще одно войско к холму в Слемайн Миде, — сказал Мак Рот, — размером, как море, краснотой, как огонь, несметно числом, неколебимо, как скала, как рок неотступно в сражении, ужасно, как громовые раскаты. Вел его воин чудовищный, жуткий и грозный, с большими ушами и носом, глазами, как яблоки. Волосы у него седые и жесткие. Плащ его был полосатый, с железной каймой от плеча до плеча. На теле его грубая плетеная рубаха. У спины его меч чистейшего железа, семь раз закаленный в огне. Щит у него, словно коричневая гора. В руках нес он грозное серое копье с тридцатью заклепками на древке. Казалось, что` ужас охватил тех, кто заметил приближающееся к холму войско.

— Кто это был? — спросил Айлиль Фергуса.

— Знаю его, — отвечал тот, — он половина сражения. Он вождь в бою. Он величайший храбрец. Пришедший туда, словно море, что сносит преграды, Келтхайр Величайший, сын Утехайра из Детлас, что на севере.

— Пришло и еще одно войско к холму в Слемайн Миде, — сказал Мак Рот, — могучие и свирепые, полные ненависти и наводящие ужас были его бойцы. Герой, что их вел, был с большим животом, ртом широченным, огромной головой, светлыми щеками, длинными руками. У него коричневые вьющиеся волосы, просторный черный плащ, скрепленный выше груди круглой бронзовой заколкой. На теле его прекрасная рубаха, у пояса длинный меч, в правой руке грозное копье. Нес он огромнейший щит.

— Кто это был? — спросил Айлиль Фергуса.

— Знаю его, — отвечал тот, — он чудовищный лев с покрытыми кровью когтями. Он жестокий и жуткий медведь, сокрушающий храброго. То Эйррге Эхбел из Бри Эйррге, что на севере.

— Пришло и еще одно войско к холму в Слемайн Миде, — сказал Мак Рот, — вел его воин: могучий, прекрасный. У него багровые волосы и огромные багровые глаза, да каждый из этих королевских глаз не уже пальца воина. Плащ был на нем разноцветный, в руках серый щит и тонкое голубое копье. Вокруг него были израненные и окровавленные воины, да и сам он, что стоял посреди них, был ранен и покрыт кровью.

— Кто это был? — спросил Айлпль Фергуса.

— Знаю его, — отвечал тот, — он дерзок и безжалостен. Он наводящий ужас орел. Он крепкое копье. Он впивающийся зверь. Он воитель Колпта. Он победитель при Байле. Он лев Лорг. Он громкоголосый герой из Берна. Он бешеный бык. Это Менд, сын Салхолгана из Рена на Бопнне.

— Пришло и еще одно войско к холму в Слемайн Миде, — сказал Мак Рот, — вел его Муж длиннощекий и бледный. Черноволос, Длинноног он. Плащ на нем красный из вьющейся шерсти, скрепленный выше груди заколкой из светлого серебра. Полотняная рубаха на его теле. Щит у него ярко-красный, с шишкой из золота, а у левого бока меч с серебряной рукоятью. Ввысь поднимая, держал он изогнутое копье с золотой рукояткой.

— Кто это был? — спросил Айлиль Фергуса.

— Знаю его, — отвечал тот, — это муж трех тропинок, трех дорог, трех путей, человек трех разгромов, трех побед, трех сражений, Фергна, сын Финдхона, господин Бурах Улад, что на севере.

— Пришло и еще одно войско к тому же холму в Слемайн Миде, — сказал Мак Рот, — вел его воин могучий, красивый, подобный мудрецу-усмирителю Айлилю достоинством, видом, величием, оружием, доспехами, отвагой, доблестью, щедростью и великими подвигами. Щит голубой у него с золотой шишкой. Меч с золотой рукоятью на левом боку. Золото на пятиконечном копье, что держал он в руке. На голове у него золотая корона.

— Кто это был? — спросил Айлиль Фергуса.

— Знаю его, — отвечал тот, — он твердость мужа. Он натиск на полчища. Он победитель людей, Фурбайде Фер Бенд, сын Конхобара, из Сил ин маг Инис, что на севере,

— Пришло и еще одно войско к холму в Слемайн Миде, — сказал Мак Рот, — могуче оно и не схоже с другими отрядами. Одни из бойцов были в красных плащах, а другие в серых, зеленых иль синих. Поверх плащей блестело дивное желтое, белое платье. Средь них был веснушчатый маленький мальчик в пурпурном плаще, скрепленном на груди золотою заколкой. На его белом теле рубаха королевского полотна с узорами красного золота. Белым был щит у него со звериными ликами красного золота, золотой шишкой и золотой кромкой. У пояса мальчика был короткий меч золотой рукоятью. Сверкало воздетое ввысь легкое разящее копье.

— Кто это был? — спросил Айлиль Фергуса.

— Воистину не ведаю, — отвечал тот, — и не припомню, чтоб в пору, когда я покинул уладов было у них это войско иль маленький мальчик. Все ж кажется мне, что это люди из Тары с Эрком, сыном Фейдлимид Нойкрутах, сыном Кайрпре Ниа Фер. Если это и вправду они… пришел этот мальчик на помощь своему деду не спросясь у отца. Если это и вправду они, то, словно морем, ты будешь сметен и поражение узнаешь в бою с этим войском и мальчиком.

— Отчего же так? — снова спросил Айлиль.

— Не трудно сказать. Не зная боязни и страха, будет разить и крушить твое войско тот мальчик, пока не сойдется с тобой в его гуще. Звон меча Конхобара, что услышишь тогда ты, будет, как лай волкодава или рычание льва, что напал на медведей. Воздвигнет Кухулин четыре огромных стены из тел, сам не вступая в сражение. В тот час поразят тебя удары вождей уладов, любящих свой народ. Отважен будет клич могучих быков, выручающих телку от их коровы в завтрашней схватке.

— Пришло и еще одно войско к холму в Слемайн Миде, — сказал Мак Рот, — в нем не меньше тридцати сотен бойцов, окровавленных, жутких. Прекрасные светлые, голубые и багровые люди. Длинные золотистые волосы были у них, прекрасные светлые лица, ясные королевские глаза. Чудесное лучезарное платье было у воинов, а на нем дивные золотые заколки. На каждом из них полотняная, тонкотканая рубаха. Блестящие голубые копья несли эти люди, да желтые разящие щиты. У каждого на бедре изукрашенный меч с золотой рукоятью. Тревожные голоса доносились из войска. Печальны все всадники. Горестны королевские вожди. Осиротело славное войско без своего господина, что защищал их границы.

— Знаешь ли ты их? — спросил Айлиль Фергуса.

— Воистину знаю, — отвечал тот, — это свирепые львы, победители в битве, тридцать сотен из Маг Муиртемне. И потому они скорбны, грустны и печальны, что нет с ними их властелина Кухулнна, победоносного, торжествующего, усмирителя с алым мечом.

— Есть отчего им скорбеть и грустить, и печалиться, — молвила Медб, — ибо не придумать беды, что они бы от нас не познали. Мы грабили и разоряли их земли с понедельника перед Саманном до прихода весны. Мы угоняли их женщин, детей и юношей, похищали стада, лошадей и скотину. Холмы за спиною у них мы сравняли друг с другом, дабы ни один не возвышался над другим.

— Не пристало тебе насмехаться над ними, о Медб, — сказал тут Фергус, — ведь за бедствия все отомстил властелин того славного войска, так что отсюда до самых восточных краев не сыскать и гробницы, могилы, холма или камня, что не были б камнем, гробницей, холмом и могилой героя да славного мужа, сраженного храбрым вождем того войска. Счастье тому, за кого они будут сражаться. Горе тому, кто сразился бы с ними. В завтрашней битве, вождя своего защищая, будут они половиной всей силы, что выступит против ирландцев.

— С запада от поля битвы слышались громкие крики, — сказал Мак Рот.

— Что это были за крики? — спросил Айлиль Фергуса.

— Воистину знаю, — сказал тот, — что слышал он крики, рвущегося в битву Кухулина, распростертого на ложе в Ферт Скиах, стянутого деревянными обручами, ремнями и путами. Сражаться его не пускают улады, ибо после ударов и ран, нанесенных ему Фер Диадом не устоять ему в битве и схватке.

Воистину, так оно и было. То кричал Кухулин, распростертый на ложе в Ферт Скиах, стянутый деревянными обручами, ремнями и путами.

Меж тем вышли из стана ирландцев две женщины филида, Фетан и Коллах и принялись горевать да оплакивать Кухулина, говоря, что разбиты улады, пал Конхобар, и что с ними сражаясь, нашел свою гибель Фергус.

В ту самую ночь появилась Морриган, дочь Эрнмаса и стала сеять вражду да раздор между двумя лагерями. Так говорила она.

И сказал тогда Кухулин Лаэгу, сыну Риангабара:

— Горе тебе, о Лаэг, если ныне мне все не расскажешь о том, что случится в сражении.

— Что бы я ни узнал, — отвечал ему Лаэг, — расскажу об всем, малыш Ку! Взгляни, видишь ли ты маленькую стаю, летящую к полю па лагеря с запада, и юношей, что желают поймать и схватить их? А еще взгляни на юношей, что гонятся за ними из лагеря на востоке.

— И вправду так, — ответил Кухулин. — Это предвестье большого сражения, великой вражды. Через поле летит птичья стая, и сойдутся на нем юные воины.

Так и случилось. Полетели птицы над полем, и сошлись на нем юноши.

— Кто начал сражение, о друг мой Лаэг? — спросил тут Кухулин.

— Юные улады, — ответил Лаэг.

— Как они бьются?

— Храбро, о Кукук! — сказал Лаэг, — те, что явились на поле с востока, пробивают дорогу на запад, а те, что пришли с запада, прорубают проход на восток.

— Горе мне, — молвил Кухулин, — что не достанет мне сил отправиться пешим на поле, ибо, случись я там, и мой проход виднелся бы ясно средь прочих.

— Довольно, о Кукук! — сказал тогда Лаэг, — нет в том упрека твоей честп, позора доблести. Ты славно сражался доныне, да так же будешь и впредь!

— Что ж, друг мой Лаэг, — сказал Кухулин, — поднимай уладов на битву, ибо пришло

же время.

Отправился тогда Лаэг созывать уладов и молвил:

Разом поднялись улады по приказу своего короля, по слову своего властелина в ответ на призыв Лаэга, сына Риангабара. И были они обнаженными, оставив в руках лишь оружие. Каждый, чей выход из шатра обращен был к востоку, пошел прямо сквозь шатер на запад, не желая мешкать, обходя его.

— Как движутся в битву улады, о Лаэг? — спросил Кухулин.

— Отважно, о Кукук, — ответил возница, — они без одежды и каждый, чей выход из шатра обращен был к востоку, шел сквозь шатер на запад, не желая мешкать, обходя его.

— Слово мое порукой, — сказал Кухулин, — что уж если улады сошлись поутру к Конхобару, не запоздает ответ на тревожный призыв.

Меж тем говорил Конхобар Сенха, сыну Айлиля:

— О друг мой, Сенха, сдержи уладов и не пускай их в сражение, доколе не явятся с полною силой знамения и знаки, да солнце не поднимется на небо, осветив долины и взгорья, холмы и скалы Ирландии.

Так и стояли на месте улады, пока не явились с полной силой знамения и знаки, и солнце не осветило долины и взгорья, холмы и утесы всего того края.

— Теперь веди в битву уладов, о Сенха, — сказал Конхобар, — ибо пришло уже время идти им.

— Принялся Сенха поднимать уладов, говоря:

Не долго пробыл там Лаэг, как вдруг заметил, что разом поднялись ирландцы и, взяв свои копья, щиты, мечи, шлемы, довели пред собою в сражение войска. Стали они рубить и колоть, разить, убивать да крушить врагов, и длилось это долгое время и немалый срок. Когда же светлое облако скрыло солнце, спросил Кухулин своего возницу, Лаэга, сына Риангабара о том, как шла битва.

— Смело дерутся они, — отвечал ему Лаэг, — если бы я поднялся на свою колесницу, а Эн, возница Ковала, на свою, и проехали бы с одного края поля до другого вдоль наконечников их оружия, ни копыта коней, ни колеса, оглобли иль оси не коснулись бы земли, столь сильно и крепко сжимают воины свое оружие.

— Увы, нет у меня сил быть сегодня средь них, — молвил Кухулин, — ибо, случись по-иному, и мой натиск был бы заметен средь прочих.

— Довольно, о Кукук! — сказал Лаэг, — нет здесь упрека твоей чести или позора доблести. Ты славно сражался доныне да также будешь и впредь.

Меж тем снова принялись ирландцы рубить и колоть, разить, убивать и крушить врагов, и длилось это долгое время и немалый срок. Тогда приблизились к ним девять колесничных бойцов из людей Ируата да трое пеших, и девять воинов на колесницах не могли опередить пеших.

Вскоре стали по-трое приходить к ирландцам стражи Медб, которым назначено было убить Конхобара, случись тому быть побежденным, или спасти Айлиля и Медб, если б они проиграли сражение.

Вот их имена: три Конайре из Слиаб Мне, три Луссин из Луахра, три Ниад Койрб из Лойсхте, три Доэлфер из Дел, три Дамалтах из Лох Дергдерге, три Бодар с Буас, три Бает с Буайднех, три Буагелтах с Маг Брег, три Сунбне с Сиур, три Эхдах из Ане, три Маллейт с Лох Эрне, три Абратруайд с Лох Ри, три Мак Амра из Эсс Руад, три Фиаха из Фид Немайн, три Мане Муриск, три Муйредаха из Майрге, три Лоэгайре из Лик Дерг, три Бродон с Берба, три Брухнех из Кен Арбат, три Дескертах из Дромма Форнохта, три Финна из Финдабрах, три Копала из Коламайр, три Койрпре из Клиу, три Мане из Моссуд, три Скатглана из Скайре, три Эхтаха из Эйрк, три Тренфер из Тайте, три Финтана из Фемен, три Ротанаха из Райгне, три Саркорайга из Суйде Лаген, три Этерскела из Этарбан, три Аэда из Айдне, три Гайре из Габайла.

И тогда сказала Медб Фергусу:

— Пришло тебе время помочь нам, себя не Щадя, ибо прогнали тебя из родных краев и земель, а у нас ты нашел и владения, и кров, и немало заботы впридачу.

— Был бы со мною мой меч, — отвечал ей Фергус, — высоко взгромоздил бы тела на тела, руки на руки, макушки голов на макушки голов, головы на кромки щитов; столько рук а ног уладов раскидал бы я на восток и на запад, сколько градин меж двух сухих полей, вдоль которых скачут королевские кони, если б только при мне был мой меч.

И сказал тогда Айлиль своему вознице Фер Лога:

— Принеси же скорее мой меч, что разит человечьи тела, о возница! Слово мое порукой, что, если ныне ты будешь владеть и сражаться не хуже, чем в день, когда взял ты его у меня на склоне Круахнайб Ай, все воины Ирландии и Шотландии, не уберегут тебя от моей кары.

Тут вышел вперед Фер Лога, неся драгоценный меч, сияющий словно факел, и передал его Айлилю, а тот вложил в руки Фергуса. Приветствовал его Фергус и молвил:

— В добрый час, о Каладболг, меч Лейте! Истомились герои богини войны. Против кого обратить этот меч?

— Против врагов, что подступают к тебе отовсюду, — сказала Медб, — пусть никто, кроме верного друга, не знает сегодня пощады и милости.

Взял тогда Фергус свое оружие и двинулся в бой. Взялся Айлиль за оружие. Взялась Медб за оружие и двинулась в бой. Трижды они побеждали у северного края сражения, пока лес мечей и копий не заставил их вновь отступить. Услыхал Конхобар, что на севере трижды в бою побеждали ирландцы и сказал своим воинам, вернейшим из Крэбруада:

— Смените меня ненадолго в сражении, что бы мог я пойти и узнать, кто трижды брал верх на севере.

— Воистину исполним мы это, — отвечали воины, — ибо небеса у пас над головой, а земля под ногами и море вокруг. Доколе небо со множеством звезд не обрушится наземь, доколе голубокрайнее многорыбное море не покроет землю, доколе не разверзнется твердь, ни на шаг не отступим от этого места, пока не придет тебе время вернуться.

Отправился тогда Конхобар на север, где трижды клонилась победа к ирландцам, и поднял свой щит против щита Фергуса, сына Ройга. Щит же его, Окайн Конхобуйр, был с четырьмя золотыми углами и покрыт четырьмя слоями красного золота. Три могучих, геройских удара обрушил Фергус на Окайп Конхобуйр, и застонал тогда щит короля. Когда же стонал он, ему отвечали щиты всех уладов.

Но как ни сильны и могучи были удары Фергуса, еще вернее и крепче удерживал щит Конхобар, так что угол щита не коснулся и уха.

— О, воины, — молвил Фергус, — кто против меня поднимает свой щит в день битвы Похищения у Гайрех и Илгайрех, где сошлись войска четырех великих королевств Ирландии?

— За этим щитом стоит воин моложе тебя и сильнее, — отвечали ему, — чья мать и отец благородней твоих, тот, кто изгнал тебя из родных краев, земель и владений, тот, кто принудил тебя жить среди зайцев, лисиц и оленей, тот, кто не дал тебе клочка земли длиной и в шаг в твоих краях и владениях, тот, кто запятнал тебя убийством трех сыновей Уснеха, которым давал ты защиту, кто сокрушит тебя ныне перед лицом всех ирланд цев, Конхобар, сын Фахтна Фатаха, сына Роса Руайд, сына Рудрайге.

— Воистину это и выпало мне! — воскликнул Фергус, и, обхватив обеими руками рукоять Каладборга, замахнулся, так что острие прикоснулось к земле за спиною, желая обрушить три могучих геройских удара на уладов, чтобы осталось средь них меньше живых, чем убитых.

Заметил это Кормак Конд Лонгас, сын Конхобара, бросился к Фергусу и схватил его обеими руками.

— Готов, хоть и не готов, о господин мой Фергус, — сказал он, — враждебно и недружелюбно это, о господин мой Фергус. Не приветливо, но не заботливо это, о господин мой Фергус. Не должно убивать и разить уладов могучими ударами, подумай лучше в день битвы об их чести!

— Отойди от меня, юноша, — ответил Фергус, — ибо не жить мне, коль не нанесу я врагам три могучих геройских удара, чтоб осталось средь них меньше живых, чем убитых.

— Подними руку повыше и снеси верхушки холмов над головами воинов, — сказал Кормак, — тем усмиришь ты свой гнев.

— Скажи Конхобару, чтобы он вышел сразиться со мною, — промолвил Фергус.

Вышел Конхобар сразиться с Фергусом. Вот был каков меч Фергуса, меч Лейте из сидов — словно радуга светился он в воздухе, когда заносили его для удара. Фергус, между тем, приподнял свою руку и снес верхушки трех холмов, что и до сей поры стоят, напоминая об этом, на болотистой равнине. Зовутся они три Маела Миде.

Когда же услышал Кухулин удары Фергуса по Окайн Конхобуйр, то молвил:

— Скажи, друг мой Лаэг, кто посмел нанести удары по Окайну господина моего Конхобара, пока я жив?

— Это могучий меч, огромный, словно радуга, проливает кровь, возбудитель сражения.

Это герой Фергус, сын Ройга. Меч колесничный сокрыт был у сидов. Движутся в битву всадники господина моего Конхобара.

— Ослабь деревянные обручи над моими ранами, о юноша! — сказал Кухулин и содрогнулся с такой силой, что отлетели обручи к самому Маг Туага, что в Коннахте. Повязки Кухулина отлетели к Бакка в Корко Руад. Сухие пучки пряжи, что запеклись в ранах Кухулина, взлетели в воздушную высь и на небо, куда в погожий безветреный день залетают жаворонки. Раны его раскрылись, и кровь из них переполнила борозды и земные расселины. Поднявшись со своего ложа, перво-наперво расправился Кухулин с двумя женщинами-филидами, Фетан и Коллах, что притворно горевали и оплакивали его. Столкнул их герой головами, так что их кровь да мозги окрасили его в алый и серый цвет. Не оставалось при нем никакого оружия, не считая его колесницы. Взвалил ее на плечи Кухулин и, приблизившись к ирландскому войску, принялся крушить и разить его, пока не сошелся с Фергусом, сыном Ройга,

— Повернись ко мне, господин мой, Фергус! — молвил он.

Не ответил ему Фергус, ибо не слышал призыва Кухулина.

— Повернись ко мне, господин мой Фергус, — снова сказал Кухулин, — ведь если ты не обернешься, я перемолю тебя, как мельница мелет доброе зерно, я оплету тебя, как вьюнок оплетает деревья, я паду на тебя, как ястреб падает на птиц,

— Вот что мне выпало, — молвил в ответ Фергус, — кто смеет так гордо и дерзко со мной говорить в день битвы Похищения, когда к Гайрех и Илгайрех сошлись войска четырех великих королевств Ирландии?

— Твой приемный сын, — ответил Кухулин, — приемный сын Конхобара и всех уладов, Кухулин, сын Суалтайма. Ты обещал отступить предо мною в день битвы Похищения, когда я буду исколот, изранен и покрыт кровью, ибо однажды и я отступил пред тобою.

Услышал это Фергус, обернулся и сделал три грозных геройских шага, а с ним повернулись все ирландцы и пустились бежать через холмы на запад. Тут начался бой с коннахтцами, и к полудню вступил в него Кухулин. К вечерней заре последний отряд коннахтцев отступил через холмы на запад. К той поре осталась в руках Кухулина лишь пригоршня спиц, да немного жердей от колесницы, но все же без устали крушил и разил он войска четырех великих королевств Ирландии.

Тогда встала Медб па защиту бегущих ирландцев. И отослала она Донна Куальнге с пятьюдесятью телками и восемью гонцами в Круаху, ибо пусть кому-то суждено вернуться, а кому-то нет, все ж, как и обещано, доставят туда Донна Куальнге. Вскоре сделалось у Медб излияние мочи, в она обратилась к Фергусу:

— О Фергус, встань на защиту бегущих ирландцев, пока отойдет моя моча!

— Клянусь рассудком, — ответил тот, — недоброе время нашла ты и творишь непотребное.

— Ничего не могу я поделать, — сказала королева, — ибо иначе погибну.

Встал тут Фергус на защиту бегущих ирландцев. Меж тем, отошла моча у Медб и оставила на земле три борозды, да таких огромных, что любая вместила бы дом. С тех пор и зовется то место Фуал Медба.

Кухулин, застав королеву за этим, не ранил ее, ибо не желал нападать сзади.

— Окажи мне милость, Кухулин! — молвила Медб.

— Чего же ты просишь? — сказал тот.

— Прошу тебя заступиться и защищать войско, пока не перейдет оно Ат Мор на западе.

— Обещаю тебе это, — ответил Кухулин.

Тогда обошел Кухулин их войско и поодаль встал на защиту ирландцев. Тройки ирландцев встали с другой стороны, а королева обошла войско сзади.

Тем временем возвратили меч Кухулину, и в ответ на три Маел Миде нанес он мотучий удар по холмам Ат Луан и снес три вершины.

Оглядел Фергус войско ирландцев, двигавшееся к западу от Ат Мор, и сказал:

— Воистину, тяжкая битва выпала сегодня войскам женщины. Ныне истреблено и повержено войско. Как жеребята, идущие за кобылой в чужие края без совета и помощи, погибли те воины.

Меж тем собирала да созывала Медб своих людей в Круаху наблюдать за сражением быков.

Трижды громко взревел Донн Куальнге, когда открылись ему незнакомые земли. Финдбеннах из Ай услышал его и, грозно подняв голову, направился к Круаху, ибо до той поры ни один самец между четырьмя бродами Маг Ай — Ат Мога, Ат Колтна, Ат Слиссен и Ат Верха, не осмеливался издать звука громче мычания коровы.

Стали тогда спрашивать ирландцы, кому быть свидетелем поединка быков и сошлись на том, что не найти лучше Брикриу, сына Гарбада. За год до Похищения ходил Брикриу из одного края в другой, упрашивая Фергуса, и тот, наконец оставил его охранять свои стада и добро. Однажды повздорили они за игрою в фидхелл, и дерзкие речи повел Брикриу. В ответ ударил его Фергус кулаком, и фигурка, что была в нем зажата, пробила голову Брикриу и расколола кость. Все время, пока воевали ирландцы в походе, Брикриу лечили в Круаху, и поднялся он в тот день, когда воротилось их войско. И потому выбрали его ирландцы, что равно справедлив был к врагу он и к другу. Отвели Брикриу в расщелину, где были быки.

Меж тем, оглядели друг друга быки и принялись бить копытами, осыпая себя землей, через загривки и спины летела земля из-под ног, а глаза быков сверкали, словно раздувшиеся огненные шары. Ноздри и щеки их раздувались, словно кузнечные мехи, когда с грохотом сшибались они, и каждый старался проткнуть, поразить и изранить друг друга. И случилось так, что подстерег Финдбеннах истомленного долгим путем и дорогой Донна Куальнге и, излив свою ярость, пронзил ему рогом бок. В яростной схватке сцепившись, налетели быки на Брикриу и на человеческий рост вогнали в землю копыта быков испустившее дух тело.

Это и есть ужасная смерть Брикриу. Увидел все это Кормак Конд Лонгас, сын Конхобара и, зажав в руке копье, нанес Донну Куальнге три могучих удара от уха до хвоста.

— Не на век и на славу нам это богатство, — молвил Кормак, — коли не может он выдержать боя с быком одногодком.

Донн Куальнге понимал человеческую речь и, услышав эти слова, снова бросился на Финдбеннах. Долгое время и немалый срок бились они, прежде чем опустилась ночь на ирландцев и тогда могли они лишь слышать грохот в рев быков. Всю Ирландию прошли быки этой ночью.

Немного времени прошло с утренней зари, как вдруг заметили ирландцы Донна Куальнге, бредущего мимо Круаху, неся на рогах израненного Финдбеннах.

— О люди, — молвил тогда Фергус, — оставьте его одного, если это Финдбеннах, и приветствуйте, если пред вами Донн Куальнге! Слово мое порукой тому, что все случившееся доныне из-за быков не сравнится с грядущим.

Тут приблизился Донн Куальнге. Правым боком повернулся он к Круаху и бросил на-эемь кусок печени Финдбеннах. Отсюда и название Круахна Ай.

Потом подошел бык к броду Ат Мор я там бросил заднюю часть Финдбеннах. Отсюда название Ат Луайн.

Потом он свирепо встряхнул головой и перебросил Финдбеннах через всю Ирландию. Бедро его упало у самого Порт Ларге. Грудь его упала у самого Дублпнд, что зовется Ат Клиат. Потом повернулся Донн Куальнге к северу и, увидев землю Куальнге, направился к ней. Тем временем женщины, юноши и дети из тех краев оплакивали Донна Куальнге. Увидели они лоб идущего к ним быка и вскричали:

— Лоб быка идет к нам!

Отсюда название Таул Тарб.

Тогда набросился Донн Куальнге на женщин, детей и юношей Куальнге и многих из них сокрушил. Потом бык повернулся спиною к холму, и сердце, словно орех, раскололось у него в груди.

Вот повесть, рассказ в конец Похищения

Благословение каждому, кто достоверно запомнит Похищение, как записано здесь, и ни в чем от него не отступит.

Я же, который записал эту повесть, или, вернее, вымысел, не беру на веру рассказанных тут историй. Ибо многое здесь наущение лукавого, иное причуда поэзии. Одно возможно, другое нет. Иное назначено быть развлечением глупцам.

«…не слышал я жалоб женщин и детей, без того, чтобы немедля не помочь им, — сказал Кухулин.

Вышли тогда к нему пятьдесят женщин королевского рода и обнажили перед ним свою грудь. И обнажили они на его глазах свою грудь, дабы удержать героя от славных подвигов и не пустить из Эмайн. К тому же принесли они три чана с водой, желая смирить боевой пыл Кухулина и уберечь его в этот день от сражения.

— Вижу я, что не идет Кухулин к сыновьям Галатина, ибо магическими наговорами смутили его, — сказал Лугайд. Долго придется ждать пришедшим сюда из Дун Керна, Белайб Кон Глайс, Темры Луахра и Три Усце, что у Беойя Менболг. Недобрыми чарами держат Кухулина, и не скоро явится он. Отправимся же туда сами!

На другой день подступило войско сыновей Галатина к Эмайн Махе, и вся она скрылась за дымом пожарищ, а оружие в ней попадало с крюков. Плохие вести несли Кухулину.

И тогда сказала Леборхам;

— Поднимись, о Кухулин, встань на защиту Маг Муиртемне от мужей Галеопн, о ты, Лугом зачатый, славно взращенный, обрати против врага свои боевые приемы. О Кухулин, поднимись, чтобы от отчаяния били руками после твоего нападения на великую Маг Мупртемне, о воин битвы. Пусть не успокоит тебя Кормак. Далеко люди Конхобара, и не близок Конал к Кормаку. Не смехом, а убийством творит Лугайд это дело. Приготовься же, о непобедимый, о внук Катбада, поднимись!

Так отвечал ей Кухулин:

— Оставь меня, о женщина. Не один я в краю Конхобара способен отбросить жестоких врагов, не один. Воистину велика моя усталость, и не мне уж с охотою к ранам стремиться.

Так сказала тогда Ниам, дочь Келтхайра, что приходилась супругой Коналу Кернаху:

— Известно тебе, о Кухулин, что не колесницы Конала видишь ты, сражающиеся с уладами у бродов победы…

— О женщина, — сказал Кухулин, — даже если бы я знал, что обречен на смерть, то ради чести своей не стал бы избегать погибели.

Потом подошел Кухулин к своему оружию и принялся облачаться для боя. Когда надел он свой плащ, заколка выпала у него из рук. Так сказал тогда Кухулин:

— Нет здесь вины моего плаща, дающего не знак. Виновата заколка, что ранит мою плоть, пройдя сквозь ногу. Щитом будут разбросаны останки добычи. Разделение мечом. При деснице мои кулаки. Быстрый удар. Кровь исторгнут из ран руки мужей.

Потом облачился Кухулин, взял свой щит с разящей кромкой и сказал Лаэгу, сыну Риангабара:

— Запряги нам колесницу, друг Лаэг!

— Клянусь богом, которым клянется мой народ, — отвечал Лаэг, — что даже если бы все улады из королевства Конхобара собрались нынче у Серого из Махи, то и они не смогли бы запрячь его в колесницу. Никогда до сего дня не упирался он и привык лишь угождать мне. Если желаешь, пойди сам и спроси Серого.

Подошел Кухулин к коню, а тот трижды повернулся к нему левым боком. Накануне ночью Морриган разбила колесницу Кухулина, ибо не желала пускать его в битву. Знала она, что тогда уж не вернуться герою в Эмайн Маху.

Сказал тут Кухулин Серому из Махи:

— Не в твоем обычае было, о Серый, чтобы… оставалось от меня слева. О жестокий ворон, не сделаю я того, от чего обесценится смерть. Не поворачивается дух мой к равнине, из которой скакал бы я на тебе. Велики красные потоки. Вечные кони и колеса, остов, упряжь, подстилка, на которой приятно нам было сидеть — все разбила нам Бадб в Эмайн Махе.

Тогда посмотрел на Кухулина Серый из Махи, и выкатились из его глаз большие кровавые слезы. Вскочил Кухулин на колесницу и устремился на юг по дороге в Мид Луахар. Вдруг увидел он перед собой девушку, и была это Леборхам, дочь Ай и Адарк, раба и рабыни при дворе Конхобара. Так сказала Леборхам:

— Не покидай нас, не покидай нас, о Кухулин! Благородно лицо твое, прекрасны щеки твои, пламенеет дивный твой лик, что назначен израненным быть. Оплакана будет твоя погибель. Горе женщинам, горе сынам! Горе нашим очам, долог будет плач по тебе. Поступью королевски-благородного отправишься ты в бой, где умрешь, о великий бог Маг Муиртемне!

Так сказала она и тут испустили ужасный стон трижды пятьдесят женщин из Эмайн Махи,

— Лучше бы нам не выезжать, — сказал Лаэг, — ибо до сего дня не изменяла тебе сила, что получил ты в наследство от материнского рода.

— Нет уж, — ответил Кухулин, — поезжай вперед, ибо дело возницы — править конями, воина — встать на защиту, мудрого — дать совет, мужа — быть сильным, женщины — платать. Поезжай вперед навстречу сражению, ибо сетования уже ничему не помогут.

Направо повернула колесница, и тогда испустили женщины крик страдания, скорби в жалости, зная, что уже не вернуться герою в Эмайн Маху.

Встретился им на пути дом кормилицы, которая вырастила Кухулина. Заходил к ней Кухулин всякий раз, когда ехал на юг или с юга. Всегда был у кормилицы для него кувшин пива. Выпил Кухулин пива и распрощался с кормилицей. Потом поехал он дальше по дороге в Мид Луахар мимо Равнины Могна. И вот, что он здесь увидел: трех старух, слепых на левый глаз, стоящих перед ним на дороге. На ветках рябины поджаривали они собачье мясо, сдабривая его ядом и говоря заклинания.

Потом облачился Кухулин, взял свой щит с разящей кромкой и сказал Лаэгу, сыну Риангабара:

— Запряги нам колесницу, друг Лаэг!

— Клянусь богом, которым клянется мой народ, — отвечал Лаэг, — что даже если бы все улады из королевства Конхобара собрались нынче у Серого из Махи, то и они не смогли бы запрячь его в колесницу. Никогда до сего дня не упирался он и привык лишь угождать мне. Если желаешь, пойди сам и спроси Серого.

Подошел Кухулин к коню, а тот трижды повернулся к нему левым боком. Накануне ночью Морриган разбила колесницу Кухулина, ибо не желала пускать его в битву. Знала она, что тогда уж не вернуться герою в Эмайн Маху.

Сказал тут Кухулин Серому из Махи:

— Не в твоем обычае было, о Серый, чтобы… оставалось от меня слева. О жестокий ворон, не сделаю я того, от чего обесценится смерть. Не поворачивается дух мой к равнине, из которой скакал бы я на тебе. Велики красные потоки. Вечные кони и колеса, остов, упряжь, подстилка, на которой приятно нам было сидеть — все разбила нам Бадб в Эмайн Махе.

Тогда посмотрел на Кухулина Серый из Махи, и выкатились из его глаз большие кровавые слезы. Вскочил Кухулин на колесницу я устремился на юг по дороге в Мид Луахар. Вдруг увидел он перед собой девушку, и была это Леборхам, дочь Аи и Адарк, раба и рабыни при дворе Конхобара. Так сказала Леборхам:

— Не покидай нас, не покидай нас, о Кухулин! Благородно лицо твое, прекрасны щеки твои, пламенеет дивный твой лик, что назначен израненным быть. Оплакана будет твоя погибель. Горе женщинам, горе сынам! Горе нашим очам, долог будет плач по тебе. Поступью королевски-благородного отправишься ты в бой, где умрешь, о великий бог Маг Муиртемне!

Так сказала она и тут испустили ужасный стон трижды пятьдесят женщин из Эмайн Махи.

— Лучше бы нам не выезжать, — сказал Лаэг, — ибо до сего дня не изменяла тебе сила, что получил ты в наследство от материнского рода.

— Нет уж, — ответил Кухулин, — поезжай вперед, ибо дело возницы — править конями, воина — встать на защиту, мудрого — дать совет, мужа — быть сильным, женщины — плакать. Поезжай вперед навстречу сражению, ибо сетования уже ничему не помогут.

Направо повернула колесница, и тогда испустили женщины крик страдания, скорби и жалости, зная, что уже не вернуться герою в Эмайн Маху.

Встретился им на пути дом кормилицы, которая вырастила Кухулина. Заходил к ней Кухулин всякий раз, когда ехал на юг или с юга. Всегда был у кормилицы для него кувшин пива. Выпил Кухулин пива и распрощался с кормилицей. Потом поехал он дальше по дороге в Мид Луахар мимо Равнины Могна. И вот, что он здесь увидел: трех старух, слепых на левый глаз, стоящих перед ним на дороге. На ветках рябины поджаривали они собачье мясо, сдабривая его ядом и говоря заклинания. Был у Кухулина гейс, который запрещал ему отказываться от пищи с любого очага. И еще не мог Кухулин есть мясо своего тезки». Пожелал он проехать мимо старух, ибо знал, что не будет ему пользы останавливаться. Тогда сказала одна из старух:

— Остановись у нас, о Кухулин!

— Вот уж нет, — отвечал тот.

— У нас всего только и есть, что собачье мясо, — сказала старуха, — будь у нас на очаге еда посытнее, ты бы остался, а так не желаешь. Недостойно великого человека проходить мимо ничтожного дара и не принять его.

Тогда подъехал к ним Кухулин, и подала ему старуха левой рукой кусок мяса из собачьего бока. Стал Кухулин есть мясо и класть его под свое левое бедро. Оттого и рука его и то бедро, под которое он клал мясо занемогли на всю длину и не стало в них прежней крепости.

Поехали Кухулин и Лаэг дальше по дороге в Мид Луахар и обогнули гору Фуат с юга.

— Что видишь ты впереди, друг мой Лаэг? — спросил тогда Кухулин.

— Много врагов и великую победу, — ответил Лаэг.

— Горе мне, — сказал на это Кухулин, — шум битвы, темно-красные кони…

Отправился Кухулин дальше на юг по дороге в Мид Луахар и увидел крепость, стоящую на Маг Муиртемне. Так сказал тогда Эрк, сын Кайрпре:

— Вижу я дивную колесницу, прекрасно сработанную, великолепную, с зеленым пологом, множеством боевых приемов, с прекрасным навесом. Вот какова та колесница: два коня влекут се, узкоголовые, узкобедрые, узкомордые. Достойны друг друга те кони и равно выносливы, но не схожи между собой. Один из коней с огромными ноздрями, широкими глазами, крутыми бедрами, огромным животом, громоподобный, стремительный, выгнутый. Второй конь черный, как смоль, белоголовый, высоколобый, с черными бровями. Па тех конях два высоких золотых хомута. На самой колеснице вижу я воина с длинными светлыми волосами. В его руках красное, пламенеющее, сверкающее копье. Неудержимо мчится воин на колеснице. Три пряди в его волосах — темная на макушке, красные, словно кровь, по бокам. Золотой обруч удерживает их. Прекрасна голова воина, и прекрасны его волосы, тремя потоками струящиеся вокруг головы. Они, словно золотые нити, лежащие на наковальне под рукой искусного умельца, или цветы лютика под лучами солнца в летний день середины мая. Сверкает каждая прядь волос этого юного воина.

Стремится к нам этот воин, о мужи Ирландии, не вступайте с ним в битву!

Между тем, возвели для Эрка холм из дерна и окружили его рядом щитов. Три кровавых боя выдержали тогда ирландцы. И сказал тогда Эрк:

— Вступите же в схватку с Кухулином, о ирландцы!

И еще говорил он так:

— Поднимайтесь, о мужи Ирландии, идет сюда Кухулин, славный защитой, победоносный, с кровавым мечом.

— Как встретить его нам? Как защититься? — спросили ирландцы.

— Не трудно ответить, — сказал им Эрк. Вот вам мой совет. Из четырех королевств Ирландии собрались вы тут, так сойдитесь же все вместе и окружите войско заслоном из щитов. На каждом возвышении вокруг войска поставьте троих из вас. Пусть двое будут храбрейшими воинами, что примутся сражаться друг с другом, а подле них встанет певец. Он обратится к Кухулину с просьбой отдать его копье, что зовется Славное из Славных. Такова будет эта просьба, что не сможет отказать Кухулин, и тогда в него самого будет пущено это копье. Есть пророчество, что суждено тому копью поразить короля, если не выпросим мы его у Кухулина. Потом издайте вы крик скорби и призыва, и тогда не сможет он сдержать пыл и ярость коней. Оттого и не удастся ему вызывать вас ноодиночке на битву, как бывало это при Похищении Быка из Куальнге.

Как сказал Эрк, так все и было сделано. Тем временем приблизился к войску герой и с колесницы обрушил на него мощь своих громовых приемов: громового приема ста, да громового приема трехсот, да громового приема трижды девяти мужей, и рассеял войско по Маг Мунртемне. Потом налетел Кухулин на врагов и принялся разить их своим оружием. Копьем, мечом и щитом своим бился он так, что не меньше, чем в море песчинок, звезд в небе, капель росы в мае, снежинок зимой, градин в бурю, листьев в лесу, колосьев на равнине Брега, травы под копытами лошадей в летний день было половин голов, половин черепов, половин рук, половин ног и красных костей на широкой равнине Муиртемне. Серой сделалась она от мозгов убитых в том побоище и ударов, что обрушил на врагов Кухулин.

Потом увидел Кухулин двух воинов, так тесно сошедшихся в схватке, что было их не оторвать друг от друга.

— Позор тебе, о Кухулин, если не разнимешь ты этих воинов, — сказал певец.

Тогда бросился на них Кухулин и ударил каждого кулаком по голове с такой силой, что мозг вытек у них наружу через уши и ноздри.

— Воистину, ты разнял их, — сказал певец, — в уж не причинят они теперь зла друг другу.

— Не уняться бы им, если бы не твоя просьба, — ответил Кухулин.

— Дай мне твое копье, о Кухулин, — попросил тогда певец.

— Клянусь тем, чем клянется мой народ, — ответил Кухулин, — не больше тебе нужды в нем, чем мне. Нападают на меня ирландские воины и я бьюсь с ними.

— Если не отдашь, я сложу на тебя песнь поношения, — сказал певец.

— Не случалось мне быть опозоренным за отказ в подношении и скупость, — ответил Кухулин.

Тут метнул он копье древком вперед с такой силой, что пробило оно насквозь голову певца и поразило девятерых, что стояли за ним.

Потом проехал Кухулин сквозь войско врагов до самого конца.

Поднял тогда Лугайд, сын Ку Рои, готовое к битве копье, что было у сынов Галатина.

— Кого поразит это копье, о сыновья Галатина? — спросил он.

— Король падет от этого копья, — ответили сыновья Галатина.

Метнул тогда Лугайд копье в колесницу и попал Лаэгу в самую середину тела, так что все его внутренности вывалились на подстилку колесницы. И сказал тогда Лаэг:

— Жестока моя рана

Сияет каждое облако — утоление прекрасно, скал беспокойство человек, прекраснее слова — будет в любви, сладки слова жениха.

Вытащил тогда Кухулин копье из раны и распрощался он с Лаэгом. Потом сказал Кухулин:

— Воистину, придется мне быть сегодня и воином, и возницей.

Проехал Кухулин по вражескому войску до самого конца и снова увидел перед собой двух бьющихся воинов и певца подле них.

— Позор тебе, о Кухулин, если не разнимешь ты этих людей, — сказал певец.

Кинулся тогда на них Кухулин и отбросил воинов в стороны с такой силой, что клочья их тел усеяли камни вокруг.

— Дай мне твое копье, — сказал тут певец.

— Клянусь тем, чем клянется мой народ, — ответил Кухулин, — не больше у тебя нужды в нем, чем у меня. Своей рукой, своей доблестью и своим оружием должен изгнать я сегодня с Маг Муиртемне воинов четырех королевств Ирландии,

— Тогда я ославлю тебя, — сказал певец.

— Лишь один раз в день должен я исполнять просьбу, — ответил Кухулин, — в сегодня уж я искупил свою честь.

— Из-за тебя я ославлю весь Улад, — сказал певец.

— Никогда доныне не бывал опозорен Улад из-за моей скупости или корысти. Немного осталось мне жизни, но и теперь не бывать тому, — ответил Кухулин.

Древком вперед метнул он тогда свое копье, что прошибло насквозь голову певца и убило девятерых, что стояли за ним. Потом снова проехал Кухулин сквозь войско, как уже говорили мы раньше.

Между тем поднял Эрк, сын Кайпре, готовое к битве копье, что было у сынов Галатина.

— Кто падет от этого копья, о сыновья Галатина? — спросил он.

— Не трудно ответить. Король падет от этого копья, — сказали сыновья Галатина.

— Уже слышал я это от вас, когда поднял копье Лугайд.

— Так и случилось, — сказали сыновья Галатина, — ибо пал от него король возниц Ирландии, возница Кухулина, Лаэг.

— Клянусь тем, чем клянется мой народ, — сказал Эрк, — не тот еще это король, кому суждено быть.

Тут поднял он копье и метнул его так, что попало оно в Серого из Махи. Вытащил Кухулин копье из раны, и простились они с Серым из Махи. Потом покинул Кухулина Серый из Махи с половиной хомута на шее бросился в Серое Озеро, что у горы Фуат. Оттуда добыл его Кухулин и воротился в него раненый конь. И сказал тогда Кухулин:

— Воистину буду я ныне с одним конем и половиной хомута.

Потом оперся Кухулин ногой о хомут и снова проехал сквозь войско врагов.

Тут увидел он двоих бьющихся воинов и певца подле них. Разнял Кухулин воинов так же, как прежде других четырех.

— Отдай мне свое копье, — сказал певец.

— Нет тебе в нем большей нужды, чем мне, — ответил Кухулин.

— Я ославлю тебя, — сказал певец.

— Довольно я уже сделал для своей чести и не должен больше одного раза в день исполнять просьбы, — ответил Кухулин.

— Из-за тебя я ославлю весь Улад, — сказал певец.

— Довольно я сделал для чести уладов, — ответил Кухулин.

— Я ославлю твой род, — сказал певец.

— Хоть и мало осталось мне жизни, — ответил Кухулин, — но пусть до земель, где я не бывал, не дойдут прежде меня слухи о моем позоре, — ответил Кухулин.

Тогда метнул он копье древком вперед, и пробило оно насквозь голову певца да поразило еще трижды девять мужей.

— Воистину, это дар ярости, о Кухулин, — промолвил певец.

Потом в последний раз проехал Кухулин сквозь войско до самого конца.

Тем временем поднял Лугайд готовое к битве копье, что было у сынов Галатина.

— Кого поразит это копье, о сыновья Галатина? — спросил он.

— Оно поразит короля, — ответили те.

— То же самое слышал я, когда метнул его утром Эрк, — сказал Лугайд.

— Воистину так и случилось, — ответили сыновья Галатина, — ибо пал от него король коней Ирландии, Серый из Махи.

— Клянусь том, чем клянется мой народ, — сказал Лугайд, — не тот это король, которому оно назначено.

Тут метнул Лугайд копье в Кухулина, и в этот раз попало оно прямо в него, так что все внутренности вывалились на подстилку колесницы. Тогда убежал от него Черный из Чудесной равнины с половиной хомута на шее и устремился к Черному озеру, что в краю Мускрайге Тире. Оттуда добыл его Кухулин, туда и воротился он напоследок, и все озеро при том закипело.

Остался Кухулин на колеснице один средь равнины. И тогда сказал он:

— Желал бы я добраться до того озера, чтобы напиться из него.

— Не воспротивимся мы этому, если только ты вернешься обратно.

.— Прошу вас только прийти за мной, — сказал Кухулин, — если не смогу я вернуться сам.

Потом подобрал он рукой свои внутренности а отправился к озеру. Добрался он до него, поддерживая рукой внутренности и прижимая их к телу. У озера напился он воды ц выкупался. Оттого и зовется это озеро Озером Помогающей Руки, что на Маг Муиртемне. Иначе зовется оно Озером Поддерживающей Волны.

Потом немного прошел Кухулин и позвал ирландцев, дабы они приблизились к нему. Приблизилось к нему немало воинов. Посмотрел на них Кухулин и подошел к высокому камню, что стоял на равнине, и привязал себя к нему, ибо не хотел умирать ни сидя, ни лежа, а только стоя. Окружили его тогда воины, но не решались тронуть Кухулина, полагая, что он еще жив.

— Позор вам, — сказал Эрк, сын Кайрпре, — если не отсечете вы ему голову и не отомстите за моего отца, которому он отрубил голову, что захоронена у затылка Экдаха Нна Фер. Отнесли ее в Сид Цента.

Тут прискакал к Кухулину Серый из Махи, дабы защитить его, пока была еще в нем душа, и ото лба исходил луч света. Три кровавых броска совершил на врагов Серый из Махи и пятьдесят из них разорвал зубами, а по тридцать сокрушил каждым копытом. Оттого-то и говорится, что не бывает натиска сокрушительнее того, что обрушил на врагов Серый из Махи после смерти Кухулина.

Потом прилетели птицы и сели на плечи Ку-хулина.

— Не прилетали доныне птицы на этот камень, — сказал Эрк, сын Кайрпре.

Потом ухватил Лугайд из-за спины волосы Кухулина и отрубил ему голову. Тогда выпал из руки Кухулина его меч и отсек Лугайду правую руку, так что свалилась она на землю. В отместку отсекли Кухулину правую руку. Потом ушли оттуда воины, унося с собой голову Кухулина и его руку.

Пришли они в Тару и там погребли голову и руку, завалив щит Кухулина землей доверху.

Так сказал Кенд Файлад, сын Аилиля:

Пал Кухулин — прекрасный столб, воин могучий из Аирбиу Рофир остановил воинов — моя защита Лугайда, Сына Трех Псов. Многих сразил он — ясная сила — не смертью труса погиб он. Четырежды восемь воинов, четырежды десять, четырежды пятьдесят — прекрасная битва, четырежды тридцать — огромно число, четырежды сорок — деяние кроваво. Четырежды двадцать — найден с честью — сразил сын Суалтама. Убиты — долог плач — тридцать королей от ударов его, семижды пятьдесят героев. Конец пришел его пути — великого героя — на холме Тары, приставлена голова его к затылку Кайрпре Ниа Фера. Воистину, голова Экдаха лежит в Сид Нента за Усциу приставлена голова Кайрпре — прекрасный король — к затылку Экдаха в Тетба.

Потом двинулось войско дальше на юг я подошло к реке Лафи. Сказал тут Лугайд своему вознице:

— Стал тяжел мне мой пояс. Хотелось бы мне выкупаться.

Отделился Лугайд от войска, которое пошло дальше, и выкупался. Вдруг заметил он между своих икр плывущую рыбу. Отдал ее Лугайд вознице на берег, а тот разжег огонь, чтобы изжарить ее.

Между тем, войско у ладов двигалось от Эмайн Махи на юг к горе Фуат, дабы собрать там дань. И был уговор между соперниками в подвигах, Коналом Кернахом и Кухулином, что кто бы из них ни умер первым, он будет отмщен другим. И говорил Кухулин, что если погибнет он первым, то должен быть отмщен немедля, и сам отомстит за Копала, лишь только прольется его кровь на землю.

Ехал Конал на своей колеснице впереди войска, как вдруг встретился ему Серый из Махи, что весь в крови бежал к Серому Озеру. Так сказал тогда Пенал Кернах:

— Если бежит он с хомутом к Серому озеру, значит пролилась кровь и разбита колесница. Пролилась кровь людей и лошадей вокруг правой руки Лугайда. Лугайд, сын Ку Рои, сына Дайре — вот кто убил моего названного брата Кухулина.

Потом двинулись вперед Конал Кернах и Серый из Махи и добрались до того места, где было сражение. Увидели они Кухулина подле камня, и тогда подошел к нему Серый из Махи и положил голову на его грудь.

Большая печаль Серому из Махи это тело, — сказал Конал.

После этого отошел Конал и поставил ногу на вал.

— Клянусь тем, чем клянется мой народ, — сказал он, — это вал великого воина.

— Воистину нарек ты его, — сказал друид, — отныне и до конца времен будет он называться Валом Великого Воина.

Потом отправился Конал дальше по следу войска. Лугайд же в то время купался.

— Погляди по сторонам, — сказал он своему вознице, — дабы никто не застал нас врасплох.

Посмотрел по сторонам возница и сказал:

— Едет к нам всадник, о Лугайд. Велика быстрота и поспешность, с которой он мчится. Кажется, будто все вороны Ирландии вьются над ним. Мнится мне, словно все поле перед ним устлано хлопьями снега.

— Не по душе мне тот воин, — ответил Лугайд, — ибо это сам Конал Кернах на Красной Росе. Не вороны вьются над ним — то летят комья земли из-под копыт его коня. Не снег устилает равнину — то хлопьями падает пена с морды его коня и с удил. Посмотри, какой дорогой он едет.

— Едет он к броду, — ответил возница, — той же дорогой, где шло наше войско.

— Пусть бы проехал он мимо, — сказал Лугайд, — ибо не по душе мне встреча с этим всадником.

Между тем, подъехал Конал Кернах к броду и, зайдя на его середину, посмотрел в сторону

— Запах лосося там, — сказал он.

Во второй раз посмотрел оп в сторону.

— Запах возницы там, — сказал он.

В третий раз посмотрел он в сторону.

— Запах короля там, — сказал он.

Потом подъехал Конал ближе и сказал:

— Приятна мне наша встреча и мило лицо должника, когда можно требовать уплаты долга. Долг за тобой, ибо ты убил моего товарища Кухулина. За этим-то долгом я пришел к тебе.

— Воистину несправедливо и недостойно мужа сделаешь ты, если не станешь сражаться со мною в Мунстере, — сказал Лугайд.

— Так тому и быть, но отправимся туда не по одной дороге, дабы не быть нам вместе и не разговаривать, — ответил Конал.

— Это не трудно сделать, — ответил Лугайд, — ибо поеду я через Белах Габруайн, Бе-лах Смехунь, Габур и Майрг Лаген до Маг Аргетрос.

Первым прибыл туда Лугайд, а за ним явился и Конал. Метнул Конал свое копье и попал в Лугайда, что стоял тогда упершись ногой в один из камней на Маг Аргетрос. Оттого и зовется с тех пор этот камень Камнем Лугайда.

Получив первую рану, ушел оттуда Лугайд и вскоре оказался у Ферта Лугайд близ Дройктиб Осайрге. Вот что говорили там воины:

— Хотелось бы мне, чтобы поступил ты по чести, — сказал Лугайд.

— Чего же ты хочешь? — спросил Конал.

— Должен ты биться одной рукой, ибо и у меня лишь одна рука, — сказал Лугайд.

— Я согласен на это, — сказал Конал.

Тогда привязали они одну руку Конала к его боку. Потом начали они биться и никто из них не мог одолеть врага от одной стражи дня до другой. Не по силам было Коналу победить Лугайда, и тогда взглянул он на своего коня, Красную Росу, что стоял неподалеку. И была у того коня песья голова, так что в сражении и схватке грыз он тела людей. Подскочил конь к Лугайду и вырвал у него кусок мяса из бока. так что все внутренности вывалились к его ногам.

— Горе мне, — вскричал Лугайд, — не по чести поступил ты, о Конал!

— Поручился я лишь за себя, — отвечал на это Конал, — а не за лошадей да скотину.

— Знаю я, что не уйдешь ты теперь без моей головы, — сказал Лугайд, — так же, как мы ушли с головой Кухулина. Пусть же теперь будет моя голова при твоей голове, мое королевство при твоем королевстве, а мое оружие при твоем оружии. Желаю я, чтобы теперь ты стал лучшим воином во всей Ирландии.

И тогда Конал Кернах отрубил ему голову. Потом двинулся он в путь, увозя голову, и догнал войско уладов у Ройре, что в лейнстерских землях. Там водрузил он голову на камень и так оставил ее. Потом пришли они в Грис. И спросил там Конал Кернах, взял ли кто-нибудь с собой голову.

— Мы не брали, — ответили все.

Так сказал тогда Конал Кернах:

— Клянусь тем, чем клянется мой народ, — это непростительное деяние.

Отсюда в пошло название Мидбине у Ройре.

Тогда снова двинулось войско туда, где осталась голова и увидели, что викто не взял ее, и не прошла она сквозь камень.

В ту неделю ве вступили улады с победой в Эмаин Маху. Лишь душа Кухулина явилась пятидесяти женщинам королевского рода, что были опечалены в день, когда выехал Кухулин иа битву. Увидели они Кухулина в воздухе над Эмайн Махой, стоящего на колеснице. Так пропел ом им:

— О, Эмаин, Эмавн, великая, великая своими землями!

„Собрались однажды улады на большую попойку в Эмайн Махе. Начали они спорить, кто из них совершил больше подвигов, Конал, Кухулин или Лоэгайре.

— Принесите мне, — сказал Конал, — мозг Мес Гетры, чтобы мог я рассказать вам о своем подвиге.

Был в то время у уладов обычай вынимать мозг из головы каждого мужа, убитого имя в поединке. Мозг этот смешивали потом с известью и делали из него крепкий шар, чтобы держать его в руках, когда заходили споры о превосходстве в воинской силе и доблести.

— Добро же, Конхобар, — сказал Конал, — ни у кого из воинов нет такого трофея, как у меня.

— Воистину, это так, — сказал Конхобар.

И тогда мозг Мес Гегры отнесли туда, где он всегда хранился. А на следующий день каждый занялся своим делом.

Пришел тогда в страну уладов Кет, сын Матах а поискать себе забавы. Не было в ту пору в Ирландии худшего зла, чем этот Кет. Проходил он через поля Эмайн, неся в руках три головы уладских воинов.

В то время шуты играли мозгом Мес Гегры. Один шут рассказал другому, что это было. Услышал это Кет. Кинулся он, выхватил мозг из рук и унес его. Знал он предсказание Мес Гегры, что сам он после смерти своей сумеет отомстить за себя. С тех пор в каждой битве и в каждом сражении, которое было между кониахтами и уладами, обвязывал Кет мозг споим поясом и так убил он многих славных уладов.

Однажды пришел Кет на восток и угнал коров у Людей Росс. Пустились улады за ним в погоню. Вышли коннахты им навстречу, и завязалась между ними битва. Сам Конхобар вступил в ту битву. Стали просить его коннахтские женщины выйти вперед, чтобы могли они увидеть его облик. Не было тогда на земле равного Конхобару по красоте и обличью и одежде, по величине и осанке и стати, по глазам и волосам и белизне лица, по учтивости, учености и красноречию, по одеянию, благородству и вооружению, по оружию и боевой выучке, по достойности и знатности. Не было у Конхобара недостатков. Не понравилось Кету, что смотрят все женщины на Конхобара. Любил он, чтобы на него одного смотрели женщины.

Подошел тут Кет и стал посреди женщин. Вложил он мозг Мес Гегры в пращу и так метнул его в голову Конхобара, что расколол ему череп. На две трети вошел в голову Конхобара этот мозг. Упал он на землю. Кинулись к нему все улады и защитили его от Кета. Было это у Брода Дайре Да Бета. В том месте, где упал Конхобар, сейчас стоят два камня: один там, где была голова его, а другой там, где — ноги.

Разбили тогда коннахтов у Ски Арда-на-Кон. А улады вернулись на восток к Броду Дайре Да Бета.

— Унесите меня отсюда, — сказал Конхобар. — Я отдам королевство уладов тому, кто отнесет меня до моя.

— Я отнесу тебя, — сказал Кенн Беррайд, его слуга.

Он обвязал его веревкой и понес назад в Ардахад в Слиаб Фуайт. Разорвалось сердце слуги от этого. С тех пор и появилась поговорка „Правление Кенна Берраида уладами“, говорят ее о тех, кто не по силам своим многого хочет, а сил их хватает лишь на полдня.

Битва же длилась еще целый день многие улады в ней пали.

Пришел тогда к Конхобару его врачеватель Финген. Мог он по виду дыма, выходящего из дома, узнать, кто в этом доме болен и какой болезнью.

— Добро же тебе, Конхобар, — сказал Финген, — если вытащу я этот камень из твоей головы, ты сразу умрешь. Если же оставить его, я смогу тебя выходить, но покроет тебя пятно позора.

— Легче нам, — сказали улады, — перенести его позор, чем смерть.

Была тогда голова его исцелена, и был тот камень в ней покрыт золотом под цвет волос Конхобара, ибо волосы его и золото были одного цвета. Сказал Конхобару его врачеватель, что не должен он теперь ездить верхом, общаться с женщинами, наедаться досыта и бегать.

Прожил он так семь лет и мало что делал, больше сидел на королевском сидении своем. Вдруг услышал он о том, что Христос был распят иудеями. В то время все вокруг пришло в волнение, и небо, и земля дрожали в горе от того, что Иисус Христос, Сын Божий, был распят и погиб безвинно.

— Что это? — сказал Конхобар своему друиду, — видно, сегодня случилось в мире большое зло.

— Воистину, это так! — сказал друид.

— Великое это дело! — сказал Конхобар.

— Человек же этот, — сказал друид, — родился: с тобой в одну ночь, в восьмой день январских календ, только годы были разные.

И тогда Конхобар уверовал. Был он одним из двоих в Ирландии, кто поверил в Бога еще до прихода истинной веры. Моранн был другим человеком.

— Добро же, сказал Конхобар. — Сердце уст застыло страшным злом. Славой вечной Высшего Владыки все вокруг полно. Тело сына на кресте распято. Власть святая над людьми и небом. О, горе скорбное Христовой плоти.

Сказал Конхобар эти слова после того, как Брахрах, друид Лагенов, рассказал ему о распятии Христа.

И тогда мозг Мес Гегры выпал из головы его и он умер. И взят был на небо, хотя и не был окрещен святым крещением, но сильна была его вера.

Аминь.

Битва при Маг Туиред

«О Битве при Маг Туиред повествуется здесь, и о рождении Бреса, сына Элата, и о его царствовании.

На северных островах земли были Племена Богини Дану и там постигали премудрость, магию, знание друидов, чары и прочие тайны, покуда не превзошли искусных людей со всего света.

В четырех городах постигали они премудрость, тайное знание и дьявольское ремесло— Фалиасе и Гориасе, Муриасе и Финдиасе.

Из Фалиаса принесли они Лиа Фаил, что был потом в Таре. Вскрикивал он под каждым королем, кому суждено было править Ирландией.

Из Горнаса принесли они копье, которым владел Луг. Ничто не могло устоять пред ним или пред тем, в чьей руке оно было.

Нз Финдиаса принесли они меч Нуаду.

Стоило вынуть его из боевых ножен, как никто уже не мог от него уклониться, и был он воистину неотразим.

Из Муриаса принесли они котел Дагда. Не случалось людям уйти от него голодными.

Четыре друида были в тех четырех городах: Морфеса в Фалиасе, Эсрас в Горпасе, Ускиас в Финдиасе, Семиас в Мурпасе. У этих четырех филидов и постигли Племена Богини премудрость и знание.

И случалось Племенам Богини заключить мир с фоморами, и Балор, внук Нета отдал свою дочь Этне Киану, сыну Диан Кехта. Чудесным ребенком разрешилась она, и был это сам Луг.

Приплыли племена Богини на множестве кораблей, дабы силой отнять Ирландию у Фир Болг. Сожгли они свои корабли лишь только коснулись земли у Корку-Белгатан, что зовется ныне Коннемара, чтобы не в их воле было отступить к ним. Гарь и дым, исходившие от кораблей, окутали тогда ближние земли и небо. С той поры и повелось считать, что появились Племена Богини из дымных облаков.

В первой битве при Маг Туиред сразились они с Фир Болг и обратили их в бегство и поразили сто тысяч воинов вместе с королем Эохайдом, сыном Эрка.

В этой-то битве и отрубили руку Нуаду я совершил это Сренг, сын Сенгана. Тогда Диан Кехт, врачеватель, приставил ему руку из серебра, что двигалась словно живая, и в том помогал ему Кредне, искусный в ремеслах.

Многих потеряли Племена Богини Дану в этом сражении и среди прочих Эдлео, сына Ала, Эрнмаса, Фиахра и Туирилла Бикрео.

Те из Фир Болг, что спаслись с поля битвы, отправились прямо к фоморам и остались на Аран, Иле, Манад и Рахранд.

И тогда начался раздор меж Племенами Богини и их женщинами из-за того, кому править Ирландией, ибо не мог королем быть Нуаду с тех пор как лишился руки. Говорили они, что лучше всего отдать королевскую власть Бресу, сыну Элата и тем подкрепить договор с фоморами, ибо Элата был их властелином.

Теперь же о том, как появился на свет Брес.

Как-то однажды случилось Эри, дочери Делбаета, женщине из Племен Богини смотреть на море и землю из дома в Мает Скене, и горе перед ней было так спокойно, что казалось бескрайнею гладью. Вдруг увидела она что-то, и был это плывший по морю серебряный корабль, немалый па вид, хотя и не могла женщина различить его облик. Пригнали волны корабль к берегу и увидела на нем Эри прекрасною воина. До самых плеч спадали его золотистые волосы. Платье его было расшито золотой нитью, а рубаха золотыми узорами. Золотая пряжка была на его груди, и от нее исходило сияние бесценного камня. Два копья с серебряными наконечниками и дивными бронзовыми Древками держал он в руках. Пять золотых обручей были на шее воина, что нес меч с золотой рукоятью, изукрашенный серебром и золотыми заклепками.

И сказал ей тот человек: — Настал ли час, когда можем мы соединиться?

— Не было у нас уговора, — молвила женщина.

— Иди без уговора, — ответил человек.

Тогда возлегли они вместе, а когда увидела Эри, что воин поднимается, принялась плакать.

— Отчего ты плачешь? — спросил тот.

Две причины моему горю, — отвечала женщина. — Расставание с тобой после нашей встречи. Юноши Племен Богини напрасно домогались меня, а теперь ты овладел мной, и лишь тебя я желаю.

— Избавишься ты от своей печали, — сказал человек. Со среднего пальца снял он свое золотое кольцо и вложил в руку женщине и наказал не дарить и не продавать его кроме как тому, на чей палец придется оно впору.

— Еще одно томит меня, — молвила женщина, — не знаю я, кто приходил ко мне.

— Не останешься ты в неведении, — отвечал ей воин, — Элата, сын Делбаета был у тебя. И от нашей встречи понесешь ты сына и не иначе он будет наречен как Эохайд Брес, Эохайд Прекрасный. Все, что ни есть прекрасного в Ирландии, долину иль крепость, пиво иль факел, мужчину, женщину или лошадь будут сравнивать с этим мальчиком, так что станут говорить: это Брес.

Тут удалился человек как и пришел, а женщина отправилась в дом и совершилось в ней великое зачатие.

Вскоре родила она мальчика и назвала его, как и сказал Элата, Эохайд Брес. К исходу первой недели вырос он словно за две, да так и рос дальше, пока за семь лет не сравнялось ему четырнадцать.

Так из-за распри меж Племенами Богини отдали власть над Ирландией этому мальчику. Семь заложников передал он лучшим мужам Ирландии, дабы не знала ущерба королевская власть, если его неправые дела будут тому причиной. Потом мать наделила его землей, и на той земле возвели ему крепость. Сам Дагда построил ее.

В пору, когда принял Брес королевскую власть, три правителя фоморов — Индех, сын Де Домнан, Элата, сын Делбаета и Тетра обложили Ирландию данью, так что ни один дым из крыш страны не был от нее свободен. Сами великие мужи принуждены были нести службу: Огма таскал дрова, а Дагда возводил валы — это он построил Крепость Бреса.

Так томился Дагда и случалось ему встречать в доме уродливого слепца по имени Криденбел, рот которого был на груди. Думал Криденбел, что ему доставалось мало еды, а Дагда много.

— Во имя твоей чести, пусть три лучших куска от твоей доли достаются мне, — сказал он.

И стал после этого Дагда отдавать три куска каждый вечер — воистину немалой была доля шута, ибо каждый кусок был словно хорошая свинья. Треть всего, что имел, отдавал Дагда и оттого нелегко приходилось ему.

Как-то раз, когда Дагда копал рвы, заметил он идущего к нему Мак Ока.

— Добро же тебе, о Дагда! — сказал Мак Ок.

— Воистину так, — отвечал тот.

— Отчего ты мне кажешься хворым? — спросил Мак Ок.

— Есть на то причина, — молвил Дагда, — три лучших куска из моей доли требует шут Криденбел каждый вечер.

— Дам я тебе совет, — сказал на это Мак Ок, засунул руку в свою сумку и, достав три золотые монеты, подал их Дагда.

— Положи три монеты в куски, что относишь ему па исходе дня. Воистину станут они лучшим, что у тебя есть. Станет золото перекатываться в животе Криденбела, и тогда уж не миновать ему смерти. Неправым будет суд Бреса, ибо люди скажут королю; — Дагда сгубил Криденбела, подсыпав ему ядовитой травы.

И велит король предать тебя смерти, но ты скажешь ему: — Недостойны владыки твои слова, о король фениев»! Смотрел на меня Криденбел, пока я трудился, а потом говорил: «Отдай, о Дагда, три лучших куска из твоей доли. Пусто в моем доме сегодня!» Так бы и погиб я, если бы не помогли мне найденные сегодня три золотые монеты. Положил я их в мясо и отдал Криденбелу, ибо и вправду не было у меня ничего дороже золота. Ныне золото в утробе Криденбела, и оттого он уж мертв.

— Хорошо же, — ответил король, — пусть разрежут живот Криденбела и поищут там золото. Коли не будет его, ты умрешь, а если найдется, останешься жив.

Тогда разрезали живот Криденбела и отыскали там три золотые монеты. Так был спасен Дагда.

Когда на другое утро отправился Дагда работать, приблизился к нему Мак Ок и сказал:

— Скоро уж ты закончишь, но не ищи за это награды, доколе не приведут к тебе скотину Ирландии. Выберешь ты из нее черную телку с черной шерстью.

Когда ж довершил свой труд Дагда, пожелал узнать Брес, какую он хочет награду. И отвечал Дагда: — Желаю, чтобы согнали ко мне всю скотину Ирландии. Исполнил король, что просил его Дагда, а тог по совету Мак Ока нашел себе телку. И посчитал это Брес невеликой наградой, ибо думал, что выберет Дагда получше того.

В ту пору Нуаду страдал от увечья, и Диан Кехт приставил ему руку из серебра, что двигалась словно живая. Не по нраву пришлось это сыну Диан Кехта Миаху и направился он к отрубленной руке и молвил:

— Сустав к суставу и мышца и мышце!

Так исцелил он Нуаду в трижды три дня и три ночи. До исхода трех дней держал он руку у бока, и наросла на ней кожа. Вторые три дня держал он ее у груди, а напоследок прикладывал к ней белую сердцевину тростинок, обугленных на огне.

Недобрым показалось такое лечение Диан Кехту и обрушил он меч на голову сына и рассек кожу до мяса. Исцелил эту рану искусный Миах. Тут вторым ударом меча разрубил Диан Кехт ему мясо до самой кости, но вновь исцелил эту рану Миах. В третий раз занес меч Диан Кехт и расколол кость до самого мозга, но Миах и тут исцелил свою рану. В четвертый же раз мозг поразил Диан Кехт, говоря, что уж после этого удара не поможет ему ни один врачеватель. Воистину так и случилось.

Потом похоронил Диан Кехт Миаха, и на его Могиле выросли триста шестьдесят пять трав, ибо столько было у Миаха мышц и суставов. Тогда Аирмед, дочь Диан Кехта, расстелила свой плащ и разложила те травы по их свойствам, но приблизился к ней Дпап Кехт и перемешал их, так что теперь никто не ведает их назначения, если не просветит его Святой дух. И сказал Диан Кехт: — Останется Аирмед, коли нет уже Миаха.

Брес, между тем, оставался владыкой, как было ему назначено. Но величайшие из Племен Богини стали все больше роптать, ибо ножи их в ту пору не покрывались жиром и сколько б не звал их король, изо ртов уж не пахло хмельным. Не было с ними их филидов, бардов, шутов, волынщиков и арфистов, да прочих потешных людей, что прежде веселили их. Не ходили они уж на схватки бойцов, и никто не отличался доблестью перед королем, кроме одного Огма, сына Этайн.

Выпало ему доставлять дрова в крепость и всякий день приносил он вязанку с островов Мод. Но уносило море две трети запаса, ибо от голода оставляли героя силы. Лишь треть доносил он до места, но всех должен был наделить.

Племена не несли больше службу и не платили эрик и богатства племен не раздавались по воле всех.

Как-то раз пришел ко двору Бреса филид Племен Богини по имени Корпре, сын Этайн. Затворился он в сумрачной, тесной и темной каморке, где не было ни огня, ни сидений, ни ложа. Три маленьких черствых лепешки подали ему. Поднявшись наутро, он был недоволен. И проходя по двору, молвил Корпре:

Без пищи, что явится быстро на блюде, Без молока коровы, в утробе которой теленок, Без жилья человечьего в темени ночи, Без платы за песни поэтов пребудет пусть Брес.

— Нет отныне силы у Бреса. И было это правдой, ибо ничего, кроме пагубы не знал он с того часа. Вот первая песнь поношения, которую сложили в Ирландии.

Недолго спустя сошлись Племена Богини и отправились поговорить со своим приемным сыном, Бресом, сыном Элата. Потребовали они своих заложников, и Брес передал им возмещение за царство, хоть и не хотел идти против обычая. Испросил Брес позволения остаться королем до исхода семи лет.

— Будь по-твоему, — ответили все, — но от того же поручительства не достанется плода твоей руке, дома и земли, золота и серебра, скота и еды, податей и возмещения до той поры.

— Получите все, как желаете, — отвечал на это король.

И оттого просил он об отсрочке, что желал собрать могучих мужей из сидов, как прозвали фоморов, и подчинить Племена силой. Воистину Нелегко ему было расставаться с царством.

Потому пошел Брес к своей матери и пожелал узнать какого он рода.

— Знаю о том, — ответила Эри и отвела сына к холму, с которого некогда заметила в море серебряный корабль. Подошла она к берегу и Достала кольцо, что хранила для сына, и пришлось оно Бресу впору на средний палец. Никогда прежде не желала женщина продавать иль дарить кольцо, ибо до того дня никому оно не было впору.

Пустились они в путь и вскоре достигли земли фоморов. Там предстала пред ними бескрайняя равнина со множеством людских сборищ. Приблизились они к тому, что каралось им самым прекрасным, и там принялись их расспрашивать. И сказали они в ответ, что были из людей Ирландии. Тогда спросили те люди, нет ли с ними собак, ибо по их обычаю, собираясь вместе, вызывали друг друга на состязание.

— Есть у нас собаки, — отвечал Брес, а когда пустили их наперегонки, оказалось, что собаки Племен Богини проворнее. Пожелали узнать те люди, не привели ли они лошадей для скачек,

— Есть у нас лошади, — молвил Брес, и снова кони Племен Богини обогнали коней фоморов.

И спросили тогда, есть ли средь них человек, чья рука отличится в искусстве владения мечом, но не нашлось никого, кроме самого Бреса. Лишь только взялся он за рукоять меча, как отец его увидел перстень и захотел узнать, кто был тот воин. Отвечала за Бреса Эри, что перед ним королевский сын и рассказала все то, о чем мы поведали прежде.

Опечалился отец и молвил: — Что привело тебя к нам из краев, где ты правил? И отвечал ему Брес: — Лишь одна моя лживость и дерзость тому причиной. Я лишил их сокровищ, богатств и еды. Ни возмещения, ни дани не платили они до сего дня.

— Недоброе это дело, — ответил отец. — Лучше их благо, чем их королевская власть. Просьбы их лучше проклятий. Зачем ты явился?

— Пришел я просить у тебя воинов, — ответил Брес, — дабы подчинить эту землю силой.

— Не пристало неправдой захватывать то, что не удержал ты честью, — сказал Элата.

— Какой же совет ты мне дашь? — молвил Брес.

И отослал его Элата к величайшим героям — Эалору, внуку Нета, правителю Островов, Инцеху, сыну Де Домнанн, владыке фоморов, и те собрали воинство от Лохланна к западу, дабы силой отнять королевскую власть и обложить данью Племена Богини. Сплошная вереница их кораблей тянулась от Островов Чужеземцев до самой Ирландии.

Дотоле не знала Ирландия силы грозней и ужасней, чем войско фоморов. Люди из Скифии Лохланн и с Островов Чужеземцев были соперниками в этом походе.

Теперь же о Племенах Богини.

После Бреса снова Нуаду стал их королем и как-то однажды позвал Племена Богини на славный пир в Тару. Меж тем, держал туда путь воин по имени Самилданах. Два привратника были тогда в Таре и звали их Гамал, сын Фигала, да Камал, сын Риагала. Заметил один из них незнакомых людей, приближавшихся к Таре, и во главе их был благородный юный воин, отмеченный знаками королевского сана.

Повелели они привратнику объявить о них в Таре, а тот пожелал узнать, кто перед ним.

— Видишь ты Луга Лоннансклеха, сына Киана, сына Диан Кехта и Этне, дочери Балора, того, что приемный сын Таллан, дочери Магмора, короля Испании и Эхайда Гайрух, сына Дуаха.

И спросил привратник Самылданаха: — Каким ремеслом ты владеешь? ибо не знающий ремесла не может войти в Тару.

— Можешь спросить меня, — отвечал Луг, — я плотник.

— Ты нам не нужен, — молвил привратник, — есть уж у нас плотник, Лухта, сын Луахайда.

— Спроси меня, о привратник, я кузнец, — сказал Луг.

— Есть между нами кузнец, — ответил привратник, — Колум Куалленех трех невиданных приемов.

— Спроси меня, я герой, — сказал Луг.

— Ты нам не нужен, — ответил привратник, — воитель могучий есть в Таре, Огма, сын Этлиу.

— Спроси меня, я играю на арфе, — снова сказал Луг.

— Ты нам не нужен, ибо есть уж среди нас арфист, Абкан, сын Бикелмоса, что был призван из сидов людьми трех богов.

— Спроси меня, — молвил Луг, — я воитель.

— Не нужен ты нам, — ответил привратник, — в Таре бесстрашный Бресал. Эхарлам, сын Эхайда Баетлама.

Снова Луг молвил: — Спроси меня, я филид и сведущ в делах старины.

— Нет тебе места средь нас, — отвечал тот, — наш филид Эн, сын Этомана.

И сказал Луг: — Спроси меня, я чародей. Ты нам не нужен, — отвечал привратник, — есть уж у нас чародеи, да немало друидов и магов.

Сказал Луг: — Спроси меня, я врачеватель. Ты нам не нужен, — промолвил привратник, врачеватель средь нас Диан Кехт.

— Спроси меня, — снова сказал он, — я кравчий.

— Ты нам не нужен, — ответил привратник, — наши кравчие это Делт, Друхт, Дайте, Тае, Талом, Трог, Глеи, Глан и Глези.

— Спроси меня, — сказал Луг, — я искусный медник.

— Ты нам не нужен, есть среди нас уже Кредне.

И тогда снова заговорил Луг. — Спроси короля, — сказал он, — есть ли при нем человек, что искусен во всех тех ремеслах. Если найдется такой, то покину я Тару.

Направился привратник в королевские покои и обо всем рассказал королю.

— Юный воин пришел к входу в Тару, — сказал он, — что зовется Самилданах. Все, в чем народ твой искусен, постиг он один, человек всех и каждого дела.

И тогда повелел король расставить перед Самилданахом доски для игры в фидхелл и всякий раз тот выигрывал, сделав Кро Луга. Надо сказать, что хотя игра в фидхелл и была придумана во времена троянской войны, в ту пору еще не знали ее ирландцы, ибо разрушение Трои и битва при Маг Туиред случились в одно время.

Когда ж рассказали о том Нуаду, то король молвил: — Пропустите его, ибо до сей поры равный ему не подходил к этой крепости.

Тут пропустил Луга привратник, а тот вошел в крепость и воссел на место мудреца, ибо и вправду был сведущ во всяком искусстве.

Поднял тогда Огма величайший камень, сдвинуть который было под силу разве лишь восьмидесяти упряжкам быков, и метнул его через покои за стены крепости. Желал он испытать Луга, но тот зашвырнул его обратно на середину королевского покоя, а потом поднял отколовшийся кусок и приставил к камню.

— Пусть сыграет для пас на арфе, — молвили люди короля. И тогда дремотною песнью погрузил их Луг в сон, и проспали они до того же часа назавтра. Грустную песнь сыграл им воин, и все горевали да плакали. Песнь смеха сыграл им потом, и все они веселились да радовались.

Когда же проведал Нуаду о многоискусности воина, то подумал, что поможет он им избавиться от кабалы фоморов. Принялись Племена Богини держать о нем совет, и порешил Нуаду обменяться местами с Лугом. Сел тогда волн на королевское место, и сам Нуаду вставал перед ним до исхода тринадцати дней.

А затем встретился он с двумя братьями, Дагда и Огма, у Греллах Доллайд, куда явились и братья Нуаду — Гоибниу и Диап Кехт.

Наедине целый год вели они там разговор, отчего и зовется Греллах Доллайд Амрун Людей Богини.

Тогда призвали они к себе друидов Ирландии, своих врачевателей и возниц, кузнецов в хозяев заезжих домов и брегонов, дабы в тайне расспросить их.

И спросил Нуаду у чародея по имени Матген, какова была власть его чар. Отвечал тот, что своим тайным искусством сумеет повергнуть ирландские горы на войско фоморов и обрушить наземь их вершины. Объявил Матген, что двенадцать величайших гор Ирландии придут на помощь Племенам Богини Дану и поддержат их в битве: Слиаб Лиаг, Денда Улад, Беннан Боирхе, Бри Рури, Слиаб Бладмаи, Слиаб Снехте, Слиаб Мис, Блаи слиаб, Немтенн, Слиаб Макку Белгодон, Сегойс и Круахан Аигле.

Спросил Нуаду кравчего, в чем его могущество. И отвечал тот, что обратит против фоморов двенадцать великих ирландских озер, где уж не сыскать им тогда ни капли воды, как бы ни мучила их жажда. То будут Дерг лох, Лох Луимниг, Лох Орбсен, Лох Ри, Лох Мескде, Чох Куан, Лох Лаэг, Лох Эках, Лох Фебайл, Лох Дехет, Лох Рнох, Марлох. Изольются они в двенадцать величайших рек Ирландии — Буас, Боанн, Банна, Нем, Лай, Синанн, Муаид, Слигех, Самайр, Фионн, Руиртех, Сиур. Будут сокрыты те реки, и воды не найти в них фоморам. Ирландцы же вволю получат питья, хотя бы пришлось им сражаться до исхода семи лет.

Молвил тут друид Фигол, сын Мамоса: — Напущу я три огненных ливня на войско фоморов, и отнимутся у них две трети храбрости, силы и доблести. Не дам я излиться моче из тел лошадей и людей. А каждый выдох ирландцев прибавит им храбрости, доблести, силы и не истомятся они в битве, хотя бы продлилась она до исхода семи лет.

И сказал Дагда: — Все, чем вы хвалитесь здесь, совершил бы я сам,

Поднял тогда Огма величайший камень, сдвинуть который было под силу разве лишь восьмидесяти упряжкам быков, и метнул его через покой за стены крепости. Желал он испытать Луга, но тот зашвырнул его обратно на середину королевского покоя, а потом подннл отколовшийся кусок и приставил к камню.

— Пусть сыграет для нас на арфе, — молвили люди короля. И тогда дремотною песнью погрузил их Луг в сон, и проспали они до того же часа назавтра. Грустную песнь сыграл им воин, и все горевали да плакали. Песнь смеха сыграл им потом, и все они веселились да радовались.

Когда же проведал Нуаду о многоискусности воина, то подумал, что поможет он им избавиться от кабалы фоморов. Принялись Племена Богини держать о нем совет, и порешил Нуаду обменяться местами с Лугом. Сел тогда воин на королевское место, и сам Нуаду вставал перед ним до исхода тринадцати дней.

А затем встретился он с двумя братьями, Дагда и Огма, у Греллах Доллайд, куда явились и братья Нуаду — Гоибниу и Диан Кехт.

Наедине целый год вели они там разговор, отчего и зовется Греллах Доллайд Амрун Людей Богини.

Тогда призвали они к себе друидов Ирландии, своих врачевателей и возниц, кузнецов в хозяев заезжих домов и брегонов, дабы в тайне расспросить их.

И спросил Нуаду у чародея по имени Матгей, какова была власть его чар. Отвечал тот, что своим тайным искусством сумеет повергнуть ирландские горы на войско фоморов и обрушить наземь их вершины. Объявил Матген, что двенадцать величайших гор Ирландии придут на помощь Племенам Богини Дану и поддержат их в битве: Слиаб Лиаг, Дснда Улад, Беннан Боирхе, Бри Рури, Слиаб Бладмаи, Слиаб Снехте, Слиаб Мис, Блаи слиаб, Немтенн, Слиаб Макку Белгодон, Сегойс и Круахан Аигле.

Спросил Нуаду кравчего, в чем его могущество. И отвечал тот, что обратит против фоморов двенадцать великих ирландских озер, где уж не сыскать им тогда ни капли воды, как бы ни мучила их жажда. То будут Дерг лох, Лох Луимниг, Лох Орбсен, Лох Ри, Лох Мескде, Лох Куан, Лох Лаэг, Лох Эках, Лох Феба ил, Лох Дехет, Лох Рпох, Марлох. Изольются они в двенадцать величайших рек Ирландии — Буас, Боанн, Банна, Нем, Лай, Синанн, Муаид, Слигех, Самаир, Фионн, Руиртех, Сиур. Будут сокрыты те реки, и воды не найти в них фоморам. Ирландцы же вволю получат питья, хотя бы пришлось им сражаться до исхода семи лет.

Молвил тут друид Фигол, сын Мамоса: — Напущу я три огненных ливня на войско фоморов, в отнимутся у них две трети храбрости, силы в доблести. Не дам я излиться моче из тел лошадей и людей. А каждый выдох ирландцев прибавит им храбрости, доблести, силы и не истомятся они в битве, хотя бы продлилась она до исхода семи лет.

И сказал Дагда: — Все, чем вы хвалитесь здесь, совершил бы я сам.

— Воистину ты Дагда! — воскликнули все, и с тех пор это имя пристало к нему.

На том и расстались они, согласившись сойтись в этот день через три года.

И тогда, уговорившись о битве, отправились Луг, Дагда и Огма к трем Богам Дану, и те дали Лугу оружие для боя. Семь лет готовились они к тому и выделывали оружие.

В Глен Этин, что на севере, было жилище Дагда. Условился он встретить там женщину через год в пору Самайна перед битвой. К югу от тех мест текла река Униус, что в Коннахте, в заметил Дагда на той реке у Коранд моющуюся женщину, что стояла одной ногой у Аллод Эхе на южном берегу, а другой ногой у Лоскуйн на северном. Девять распущенных прядей волос спадали с ее головы. Заговорил с ней Дагда, и они соединились. Супружеским Ложем стало зваться то место отныне, а имя женщины, о которой мы поведали, было Морриган.

И объявила она Дагда, что ступят на землю фоморы у Маг Скене, и пусть по зову Дагда все искусные люди Ирландии встретят ее у Брода Униус. Сама же она отправится к Скетне и сокрушит Индеха, сына Де Домнан, иссушив кровь в его сердце и отняв почки доблести. Две пригоршни той крови отдала она вскоре войску, что ожидало у Брода Униус. Брод Сокрушения зовется он с той поры, в память о сокрушении короля.

Вот что совершили меж тем чародеи Племен Богини: пропели они заклинания против войска фоморов.

И расстались все на неделю до Самайна, пока вновь не сошлись ирландцы накануне празднества. Шесть раз по тридцать сотен было их там, иначе два раза по тридцать сотен в каждой трети.

И послал Дагда Луг разузнать про фоморов и, коли сумеет, задержать их покуда не двинутся в битву ирландцы.

Отправился Дагда в лагерь фоморов и испросил перемирия перед сражением. Получил он на это согласие фоморов, и те в насмешку приготовили для него кашу, ибо с большой охотой ел ее Дагда. Наполнили ей королевский котел в пять локтей глубиной, что вмещал четырежды двадцать мер свежего молока, да столько же муки и жира. Вместе с кашей сварили они козлятину, свинину и баранину, а потом вылили ее в яму, и сказал Индех Дагда, что не миновать ему смерти, если не опустошит он ту яму и не наестся до отвала, дабы после не попрекать фоморов негостеприимством.

Тогда ухватил свой ковш Дагда, а в нем без труда улеглись бы мужчина и женщина, и были в ковше половинки соленой свиньи, да четверть сала.

И сказал Дагда: — Добрая это еда, если только сытна под стать вкусу. И еще молвил он, поднося ковш ко рту: — Не испорть ее, говорит почтенный.

Под конец он аасунул свой скрюченный палец в землю и камни на дне ямы и погрузился в сон, наевшись каши. Словно домашний котел раздулось его брюхо, и над тем потешались фоморы.

Потому ушел от них Дагда к берегу Эба и немало претерпел, волоча свои огромный живот. Непотребен был его облик, ибо лишь до локтей доходил плащ, а бурая рубаха до зада. К тому же свисала она на груди, а сверху была лишь простая дыра. Из лошадиных шкур щетиной наружу были башмаки Дагда, а за собой он тащил раздвоенную палицу, что лишь восемь мужей могли разом поднять. След от нее был под стать рву на границе королевств, и оттого он зовется След Палицы Дагда. <…>

Меж тем выступили фоморы и подошли к Скетне. Ирландцы же встали у Маг Аурфолайг, и каждое войско грозилось истребить другое.

— Решили ирландцы помериться силами с нами, — сказал Брес, сын Элиера Нндеху, сыну Де Домнан.

— Немедля сразимся, — ответил Индех, — и пусть измельчатся их кости, если не возместят они дани.

Воистину многоискусен был Луг, и потому решили ирландцы не пускать его в битву. Девять воинов оставили они охранять его: Толлус-дам, Эх-дам, Эру, Рехтайда Финн, Фосада, Федлпмпда, Ибора, Скябара и Минна. Скорой смерти героя из-за его всеведения страшились ирландцы и потому не пустили сражаться.

Собрались у Луга величайшие из Племен Богини Дану, и спросил он у своего кузнеца Гоибниу, как сможет тот послужить всем своим искусством.

— Нетрудно ответить, — промолвил кузнец, — коли даже случится ирландцам сражаться семь лет, то вместо любого копья, соскочившего с древка, или меча, что расколется в схватке, смогу отковать я другой. И уж тогда ни одни наконечник, откованный мною, не пролетит мимо цели, а кожа, пронзенная им, вовек не познает жизни. Не под силу это Долбу, кузнецу фоморов. Готов я теперь для сражения при Маг Туиред.

— А ты, о Диан Кехт, — сказал Луг, — какова твоя власть?

— Не трудно сказать, — отвечал тот, — кого бы ни ранили в битве, если только не отрубят ему голову и не поразят спинной мозг или оболочку мозга, мной исцеленный наутро сможет сражаться.

— О, Кредне, — сказал тогда Луг, — чем поможешь ты нам в этой схватке?

— Не трудно сказать, — молвил Кредне, — заклепки для копий, кромки щитов, клинки да мечей рукояти — все я смогу изготовить.

— А ты, о Лухта, — спросил Луг плотника, — как послужишь своим искусством?

— Не трудно сказать, — отвечал на это Лухта, — всех наделю я щитами и древками копий.

— А ты, Огма, спросил Луг, — против кого обратишь свою мощь в этой битве?

— Что я;,— отвечал тот, — трижды девять друзей короля да его самого сокрушу я и вместе с ирландцами погублю треть врагов.

— А ты, Морриган, — молвил Луг, — против кого обратишь свою власть?

— Не трудно сказать, — отвечала она. <…>

— О, чародеи, — спросил тогда Луг, — в чем ваша сила?

— Не трудно сказать, — отвечали ему, — белыми пятками вверх падут они, пораженные нашим искусством, доколе не погибнут их герои. Две трети силы отнимется у врагов, ибо не изольется их моча.

— А вы, о кравчие, — спросил Луг, — чем нам поможете в битве?

— Не трудно сказать, — молвили кравчие, — мы нашлем на них неодолимую жажду и нечем будет врагам утолить ее.

— А вы, о друиды, — сказал Луг, — на что вашу власть обратите?

— Не трудно сказать, — отвечали они, — на лица фоморов нашлем мы потоки огня, так что уж не поднять им головы, и тогда со всей силой станут разить их герои.

— А ты, о Кайрпре, сын Этайн, — спросил Луг своего филида, — чем в битве нам сможешь помочь?

— Не трудно сказать, — молвил Кайрпре, — врагов прокляну я и стану хулить да порочить, так что властью своей отниму у них стойкость в сражении.

— А вы, о Бекуйлле и Дианан, — спросил Луг двух колдуний, — как нам послужите в схватке?

— Не трудно сказать, — отвечали они, — чары нашлем мы и камни, деревья да дерн на земле встанут войском с оружием, что обратит врагов в бегство в отчаянии и страхе.

— А ты, о Дагда, — спросил Луг, — чем поможешь одолеть фоморов?

— Не трудно сказать, — молвил Дагда, — в сече, сражении, и колдовстве приду я на помощь ирландцам. Столько костей раздробит моя палица, сколько камней топчет табун лошадей, лишь только сойдемся мы в битве у Маг Туиред.

Так, в свой черед, каждого спрашивал Луг о его искусстве и власти, а потом предстал перед войском и преисполнил его силой, так что всякий сделался крепок духом, словно король или вождь.

Каждый день бились фоморы и Племена Богини, но короли и вожди до поры не вступали в сражение рядом с простым и незнатным народом.

И не могли надивиться фоморы на то, что открылось им в схватке: все их оружие, мечи или копья, что было повержено в битве, и люди, убитые днем, наутро не возвращались обратно. Не так было у Племен Богини, ибо все их притупленное и треснувшее оружие на другой день оборачивалось целым, оттого что кузнец Гоибниу без устали выделывал копья, мечи и дротики. И совершал он это тремя приемами, а потом Лухта Плотник вырубал древки тремя ударами, да так, что третьим насаживал наконечник. Напоследок Кредне медник готовил заклепки тремя поворотами и вставлял в наконечники, так что не было нужды сверлить для них дыры — сами они приставали.

Вот как вселяли они ярость в израненных воинов, дабы еще отважнее делались они назавтра. Над источником, имя которого Слане, говорили заклятия сам Диан Кехт, сыновья его Октриуйл и Миах, да дочь Аирмед. И погружались в источник сраженные насмерть бойцы, а выходили из него невредимыми. Возвращались они к жизни благодаря могуществу заклинаний, что пели вокруг источника четыре врачевателя.

Не по нраву пришлось это фоморам и подослали они одного из своих воинов, Руадана, сына Бреса и Бриг, дочери Дагда, проведать о войске и кознях Племен Богини, ибо приходился он им сыном и внуком. Объявил Руадан фоморам о деяниях кузнеца, плотника и медника, да о четырех врачевателях у источника. Тогда отослали его обратно, дабы поразил он самого Гоибниу. И попросил у него Руадан копье, а к нему заклепки у медника, да древко у плотника. Все, что желал, получил он и сама Крон, мать Фианлуга заточила его. Тогда вождь подал копье Руадану, отчего и до сей поры говорится в Ирландии, о веретенах «копья вождя».

Лишь только подали копье Руадану, как обернулся он и нанес рану Гоибниу, но тот выдернул его и метнул в Руадана и пронзил его насквозь, так что дух испустил Руадан на глазах своего отца и множества фоморов. Выступила тогда Бриг и, крича да рыдая, принялась оплакивать сына. Никогда прежде не слыхали в Ирландии крика и плача, и та самая Бриг научила ирландцев по ночам подавать знаки свистом.

Потом погрузился Гоибнну в источник и оттого исцелился. Был же среди фоморов воин по имени Октриаллах, сын Индеха, сына Де Домнан, короля фоморов. И сказал он им, что каждый должен взять по камню из реки Дробеза и бросить в источник Слапе у Ахад Абла, что к западу от Маг Туиред и к востоку от Лох Арбах. Отправились к реке фоморы и каждый принес камень к источнику, отчего и зовется стоящий там каирн Каирн Октриаллаха. Другое же имя тому источнику Лох Луйбе, оттого что Диан Кехт опускал в него по одной из всех трав, что росли в Ирландия.

В день великого сражения выступили фоморы из лагеря и встали могучими несокрушимыми полчищами, и не было среди них вождя иль героя, что не носил бы кольчуги па теле, шлема на голове, тяжелого разящего меча на поясе, крепкого щита на плече, да не держал в правой руке могучего звонкого копья. Воистину, биться в тот день с фоморами было, что пробивать головой стену, держать руку в змеином гнезде или подставлять лицо пламени.

Вот короли и вожди, вселявшие доблесть в отряды фоморов: Балор, сын Дота, сына Нета, Брес, сын Элата, Туйри Тортбуйллех, сын Лобоса, Голл и Ирголл, Лоскенн-ломм, сын Ломглуннеха, Индех, сын Де Дамнан, правитель фоморов, Окктриаллах, сын Индеха, Омна и Багма, да Элата, сын Деблаета.

Против них поднялись Племена Богини Дану и, оставив девять мужей охранять Луга, двинулись к полю сражения. Но лишь только разгорелся бой, ускользнул Луг вместе с возницей от своих стражей и встал во главе воинства Племен Богини. Воистину жестокой и страшной была эта битва между родом фоморов и мужами Ирландии, и Луг неустанно крепил свое войско, дабы без страха сражались ирландцы и уж вовеки не знали кабалы. И вправду легче им было проститься с жизнью защищая край своих предков, чем вновь узнать рабство и дань. Возгласил Луг, обходя свое войско на одной ноге, закрыв один глаз: <…>

Громкий клич испустили воины, двигаясь в битву, и сошлись и принялись разить друг друга.

Немало благородных мужей пало сраженными насмерть. Была там великая битва и великое погребение. Позор сходился бок о бок с отвагой, гневом и бешенством. Потоками лилась кровь по белым телам храбрых воинов, изрубленных руками стойких героев, что спасались от смертной напасти.

Ужасны были вопли что глупых, что мудрых героев и доблестных воинов, чьи сшибались тела, мечи, копья, щиты, меж тем как соратники их сражались мечами и копьями. Ужасен был шум громовой, исходивший от битвы, крики бойцов, стук щитов, звон и удары кинжалов, мечей с костяной рукоятью, треск и скрип колчанов, свист несущихся копий и грохот оружия.

В схватке едва не сходились кончики пальцев бойцов, что скользили в крови под ногами и, падая, стукались лбами. Воистину многотрудной, тесной, кровавой и дикой была эта битва, и река Униус несла в ту пору немало трупов.

Меж тем Нуаду с Серебряной Рукой и Маха, дочь Эрнмаса пали от руки Балора, внука Нета. Сражен был Кассмаел Октриаллахом, сыном Индеха. Тогда сошлись в битве Луг и Балор с Губительным Глазом. Дурной глаз был у Балора и открывался только на поле брани, когда четверо воинов поднимали его веко проходившей сквозь него гладкой палкой. Против горсти бойцов во устоять было многотысячной армии, глянувшей в этот глаз. Вот как был наделен он той силой: друиды отца Балора варили зелья, а Балор меж тем подошел к окну, и проник в его глаз отравленный дух того варева. И сошелся Луг с Балором в схватке.

— Поднимите мне веко, о воины, — молвил Балор, — дабы поглядел я на болтуна, что ко мне обращается.

Когда же подняли веко Балора, метнул Луг камень из пращи и вышиб глаз через голову наружу, так что воинство самого Балора узрело его. Пал этот глаз на фоморов, и трижды девять из них полегло рядом, так что макушки голов дошли до груди Индеха, сына де Домнан, а кровь потоком излилась на его губы.

И сказал Индех: — Позовите сюда моего филида Лоха Летглас. Зеленой была половина его тела от земли до макушки. Приблизился Лох к королю, а тот молвил: — Открой мне, кто совершил этот бросок? <…>

Меж тем явилась туда Морриган, дочь Эрнмаса и принялась ободрять воинов Племен Богини, призывая их драться свирепо и яростно. И пропела она им песнь: —Движутся в бой короли <…>.

Бегством фоморов закончилась битва, и прогнали их к самому морю. Воитель Огма, сын Элата и Индех, сын Де Домнан, правитель фоморов, пали в поединке.

Лох Летглас запросил пощады у Луга.

— Исполни три моих желания! — отвечал тот.

— Будь по-твоему, — сказал Лох, — до судного дня отвращу от страны я набеги фоморов, и песнь, что сойдет с моего языка до конца света исцелит любую болезнь.

Так заслужил Лох пощаду и пропел он гойде-лам правило верности:

— Пусть успокоятся белые наконечники копий и пр.

И сказал тогда Лох, что в благодарность за пощаду желает он наречь девять колесниц Луга, и объявил Луг, что согласен на это. Обратился к нему Лох и сказал: — Луахта, Анагат и пр.

— Скажи, каковы имена их возниц?

— Медол, Медон, Мот и пр.

— Каковы имена их кнутов?

— Не трудно ответить: Фее, Рее, Рохес и пр.

— Как же зовут лошадей?

— Кан, Дориада и пр.

— Скажи, много ли пало в сражении?

— О народе простом н незнатном не ведаю я, — молвил Лох, — что до вождей, королей, благородных фоморов, детей королевских, героев, то вот что скажу: пять тысяч, трижды по двадцать и трое погибли; две тысячи и трижды по пятьдесят, четырежды двадцать тысяч и девять раз по пять, восемь раз по двадцать и восемь, четырежды двадцать и семь, четырежды двадцать и шесть, восемь раз двадцать и пять, сорок я два, средь которых внук Пета, погибли в сражении — вот сколько было убито великих вождей и первейших фоморов.

Что же до черни, простого народа, людей подневольных и тех, что искусны во всяких ремеслах, пришедших с тем войском — ибо каждый герой, каждый вождь и верховный правитель фоморов привел свой свободный и тяглый народ — всех их не счесть, кроме разве что слуг королей. Вот сколько было их по моему разумению: семь сотен, семь раз по двадцать и семь человек заодно с Сабом Уанкеннах, сыном Карпре Колк, сыном слуги Индеха, сына Де Домнан, слугой самого короля фоморов.

А уж полулюдей, не дошедших до сердца сражения и павших поодаль, не сосчитать никогда, как не узнать, сколько звезд в небесах, песка в море, капель росы на лугах, хлопьев снега, травы под копытами стад да коней сына Лера в бурю.

Вскоре заметил Луг Бреса без всякой охраны, и сказал Брес: — Лучше оставить мне жизнь, чем сгубить!

— Что же нам будет за это? — спросил его Луг.

— Коль пощадите меня, вовек не иссякнет молоко у коров Ирландии.

— Спрошу я о том мудрецов, — молвил Луг, — в, придя к Маелтне Морбретах, сказал: — Пощадить ли Бреса, дабы вовек не иссякло молоко у коров Ирландии?

— Не будет ему пощады, — ответил Маелтне, — ибо не властен Брес над их породой и потомством, хоть на нынешний век он и может коров напитать молоком.

И сказал тогда Луг Бресу: — Это не спасет тебя, ибо не властен ты над их породой и потомством, хоть и можешь коров напитать молоком.

Отвечал ему Брес: <…>

— Чем еще ты заслужишь пощаду, о Брес? — молвил Луг.

— А вот чем, — сказал тот, — объяви ты брегонам, что если оставят мне жизнь, будут ирландцы иметь урожай каждую четверть года.

И сказал Луг Маелтне: — Пощадить ли нам Бреса, чтобы снимать урожай каждую четверть года?

— Это нам подойдет, — ответил Маелтне, — ибо весна для вспашки и сева, в начале лета зерно наливается, в начале осени вызревает и его жнут, а зимой идет оно в пищу ирландцам.

— И это не спасет тебя, — сказал Бресу Луг.

— <…>,— молвил тот.

— Меньшее, чем это, спасет тебя, — сказал Луг.

— Что же?

— Как пахать ирландцам? Как сеять? Как жать? Поведай о том и спасешь свою жизнь.

— Скажи всем, — ответил на это Брес, — пусть пашут во Вторник, поля засевают во Вторник, во Вторник пусть жнут.

Так был спасен Брес.

В той битве воитель Огма нашел меч Тетра, короля фоморов и назывался тот меч Орна. Обнажил Огма меч и обтер его, и тогда он поведал о всех совершенных с ним подвигах, ибо по обычаям тех времен обнаженные мечи говорили о славных деяниях. Оттого воистину по праву протирают их вынув из ножен. И еще, в эту пору держали в мечах талисманы, а с клинков вещали демоны, и все потому, что тогда поклонялись оружию люди, и было оно их защитой. О том самом мече Лох Летглас сложил песнь. <…>

Меж тем Луг, Огма и Дагда гнались за фоморами, ибо увели они с собой арфиста Дагда по имени Уаитне. Подойдя к пиршественной вале, увидели они восседавших там Бреса, сына Элата и Элата, сына Делбаета, а на стене ее висела арфа, в которую сам Дагда вложил звуки, что раздавались лишь по его велению. И молвил Дагда:

Приди Даурдабла, Приди Копр кетаркуйр, Приди весна, приди зима, Губы арф, волынок и дудок.

Два имени было у той арфы — Даурдабла, «Дуб двух зеленей» и Койр Кетаркуйр, что значит «Песнь четырех углов».

Тут сошла со стены арфа и, поразив девятерых, приблизилась к Дагда. Три песни сыграл он, что знают арфисты, — грустную песнь, Сонную песнь и песнь смеха. Сыграл он им грустную песнь, и зарыдали женщины. Сыграл он песнь смеха, и женщины вместе с детьми веселились. Сыграл он дремотную песнь, и кругом все заснули, а Луг, Дагда и Огма ушли от фоморов, ибо желали те погубить их.

И принес Дагда с собой… из-за мычания телки, что получил он в награду за труд. Когда же подзывала она своего теленка, то паслась вся скотина Ирландии, что угнали фоморы.

Когда закончилась битва, и расчистили поле сражения, Морриган, дочь Эрнмаса, возвестила о яростной схватке и славной победе величайшим вершинам Ирландии, волшебным холмам, устьям рек и могучим водам. И о том же поведала Бадб. — Что ты нам скажешь? — спросили тут все у нее.

Мир до неба, Небо до тверди, Земля под небом, Сила в каждом. А потом предрекла она конец света и всякое зло, что случится в ту пору, каждую месть и болезнь. Вот как пела она: Не увижу я света, что мил мне, Весна без цветов, Скотина без молока, Женщины без стыда, Мужи без отваги, Пленники без короля, Леса без желудей, Море бесплодное, Лживый суд старцев, Неправые речи брегонов, Станет каждый предателем, Каждый мальчик грабителем, Сын возляжет на ложе отца, Отец возляжет на ложе сына, Зятем другого тогда станет каждый, Дурные времена, Сын обманет отца, Дочь обманет мать.