sci_history science А. В. Меликсетов Л. С. Васильев З. Г. Лапина А. А. Писарев История Китая

В учебнике излагается история Китая с древнейших времен до наших дней. Авторы книги — известные историки-китаеведы, преподаватели кафедры истории Китая ИСАА при МГУ.

Для студентов, изучающих всемирную историю, а также для всех интересующихся историей Китая.

Китай, история, учебник, Меликсетов, Высшая школа, 2002, 2 издание 2002-01-01 ru ru
А. В. Меликсетов Л. С. Васильев З. Г. Лапина А. А. Писарев htmlDocs2fb2, FictionBook Editor Release 2.6, DirectHand plugin v1.0, Brain plugin v1.0 07.01.2012 37274B63-3E46-4295-B385-2905C080E0B9 1.0 История Китая Высшая школа Москва 2002 5-211-04413-4

УДК 93/99

ББК 63.3(5)

И89 Авторы учебника:

Л.С. Васильев — гл. I—IV; З.Г. Лапина — гл. V—VIII; А.В. Меликсетов - гл. XIII—XVIII; § 5 гл. XIX, § 3 гл. XX; А.А. Писарев — гл. IX—XII, XIX (кроме § 5), XX (кроме § 3)

Рецензенты:

кафедра востоковедения МГИМО МИД РФ; доктор исторических наук, профессор А.А. Бокщанин; доктор исторических наук, профессор A.M. Григорьев

История Китая; Учебник / Под редакцией А.В. Меликсетова. 2-e изд., испр. и доп. — М.: Изд-во МГУ, Изд-во «Высшая школа», 2002. — 736 с.

ISBN 5-211-04413-4

В учебнике излагается история Китая с древнейших времен до наших дней. Авторы книги — известные историки-китаеведы, преподаватели кафедры истории Китая ИСАА при МГУ.

Для студентов, изучающих всемирную историю, а также для всех интересующихся историей Китая. УДК 93/99

ББК 63.3(5) Учебное издание ИСТОРИЯ КИТАЯ Под редакцией А.В. Меликсетова Зав. редакцией Г.М. Степаненко. Редакторы Т.М. Ильенко, Л.В. Кутукова.

Переплет художника В.В. Гарбузова. Технический редактор Н.И. Смирнова.

Корректоры Г.А. Ярошевская, В.А. Ветров Изд. лиц. № 040414 от 18.04.97.

Подписано в печать 18.12.01. Формат 60 х 90. Бумага офсетная № 1.

Гарнитура Таймc. Офсетная печать. Усл. печ. л. 46,0. Уч.-изд. л. 47,29.

Тираж 3000 экз. Заказ № 5247. Изд. № 6993

Ордена «Знак Почета» Издательство Московского университета

103009, Москва, Б. Никитская ул., 5/7. Тел.: 229-50-91. Факс: 203-66-71.

Тел.: 939-33-23 (отдел реализации). E-mail: kd_mgu@df.ru

В Издательстве МГУ работает служба «КНИГА — ПОЧТОЙ»

Тел.: 229-75-41

ФГУП «Издательство "Высшая школа"»,

127994, ГСП-4, Неглинная ул., д. 29/14. Факс: 200-03-01, 200-06-87.

E-mail: info@v-shkola.ru http: // www.v-shkola.ni

Отпечатано в полном сотгветствии с качеством предоставленных диапозитивов

в ОАО «Можайский полиграфический комбинат».

143200, г. Можайск ул. Мира, 93. ISBN 5—211—04413—4 © Издательство Московского университета, 2002 

Предисловие

Огромный интерес российской общественности к прошлому и настоящему нашего великого соседа, его культуре и экономическим успехам, ко всем аспектам его жизни сегодня удовлетворяется публикацией значительного числа книг и статей самой разнообразной тематики. В настоящее время российское китаеведение — одна из наиболее плодотворно работающих отраслей российского востоковедения. Это в полной мере относится и к историкам-китаеведам, за последние годы опубликовавшим книги и статьи почти по всем периодам долгой и непрерывной китайской истории. Однако явно не хватает работ обобщающего характера, которые могли бы претендовать на изложение всей истории нашего великого соседа. Между тем потребность в написании таких книг очевидна. «История Китая» — попытка заполнить пустующую нишу. Авторы книги — историки-китаеведы, в течение многих лет работающие над исследованием разных исторических периодов Китая, что и позволило объединить их усилия для достижения поставленной задачи. В этом смысле написание данной книги — определенное историографическое подытоживание предшествующей исследовательской работы ее авторов.

Будучи преподавателями кафедры истории Китая Института стран Азии и Африки при МГУ, в течение десятилетий читавшими и читающими общие и специальные курсы по истории Китая и истории стран Азии и Африки, участвовавшими в написании многих учебных пособий, авторы предлагаемого вниманию читателя издания накопили немалый педагогический опыт, который послужил основательным фундаментом при работе над данной книгой, которая ставит своей целью дать сводное обобщающее изложение всей истории Китая.

Приступая к работе, авторы понимали всю сложность поставленной перед ними задачи. Речь шла о Китае — стране истории, стране непрерывной культурной традиции, в том числе и традиции историописания. Начиная с глубокой древности, профессионально умелые и старательные чиновники фиксировали на гадательных костях, бронзовых сосудах, бамбуковых планках и шелковых свитках, а затем и на бумаге все то, что они видели и слышали, что происходило вокруг них и заслуживало упоминания.

Это поддерживавшееся государством летописание всегда являлось важной составной частью духовной жизни Китая. Первое и титаническое по характеру обобщение такой повседневной историографической работы принадлежит кисти великого китайского историка Сыма Цяня (выходца из семьи потомственных историографов) на рубеже II—I вв. до н.э. Созданная им книга «Шицзи» («Исторические записки», или «Записки историка») — это огромное по объему и глубокое по мысли сочинение, которое стало своего рода образцом, дидактической моделью для исторических исследований в Китае. В последующие два тысячелетия труд Сыма Цяня послужил основой для создания так называемых династийных историй.

Обычно каждая новая династия после своего утверждения на престоле создавала комиссию профессиональных историков, в задачу которых входило написание истории предшествующей династии. Всего таких историй традиционно насчитывается 24. Они составлялись высококвалифицированными специалистами, стремившимися достаточно объективно изложить исторические события предшествующей династии и подвести читателя к выводам, которые должны были подтвердить легитимность правящей династии. Естественно, что доказательство легитимности новой династии подчас требовало новой интерпретации и событий далекого прошлого. В этом случае члены этих комиссий (они все таки были не просто историками, а чиновниками по ведомству истории!) препарировали в нужном духе исторический материал. Однако это «переписывание» истории происходило при строгом соблюдении накопленной веками конфуцианской этики и дидактики, нравоучительной заданности: история всегда должна была подтверждать, что небесную санкцию на управление Китаем (Поднебесная империя) может получить только тот, кто обладает наивысшей благодатью-добродетелью дэ. Именно обладание дэ и его потеря лежали в основе закономерности движения династийных циклов. Поэтому история, трактуемая в конфуцианском духе, косвенно доказывала, что люди (прежде всего правители) сами определяют судьбу страны и тем самым творят историю. Небо в этом смысле было лишь регулирующе-контролирующей инстанцией.

Многовековая работа историков всегда в Китае считалась очень важной и высоко ценилась. Канонические символы (в первую очередь конфуцианские) и исторические труды были главными предметами гуманитарного образования (а традиционный Китай другого образования и не знал), открывавшего дорогу к замещению чиновничьих должностей, повышению социального статуса и росту политического престижа. История при этом воспринималась как школа жизни, своего рода собрание поучительных рассказов о деяниях правителей и исторических прецедентах. Апеллирование к истории, к прецеденту, к примеру древних было одним из наиболее весомых аргументов в политических спорах имперского Китая. В XIX-XX вв. в обращении к истории, к древности искали себе идейную опору реформаторы, да и революционеры обращались к тому же источнику.

Современная китайская историография генетически восходит, что вполне естественно, к своей национальной историографической традиции. Крутой идеологический поворот, связанный с приходом к власти коммунистов и образованием КНР, не отменил важнейшей особенности китайской историографии — она продолжала оставаться официальным, государственным, партийным делом, важным идеологическим и политическим оружием в руках государственно-партийного руководства. Еще до завоевания власти в апреле 1945 г. VII расширенный пленум ЦК КПК (шестого созыва) после серьезного обсуждения принял «Решение по некоторым вопросам истории нашей партии», в котором давалась маоистская версия развития КПК и всего освободительного движения китайского народа. Этот партийный документ на многие годы определил развитие историографии нового Китая. На историческом переломе от утопического коммунизма Мао Цзэдуна к прагматической политике рыночного социализма Дэн Сяопина в июне 1981 г. VI пленум ЦК КПК (одиннадцатого созыва) принял «Решение по некоторым вопросам истории КПК со времени образования КНР», в котором во многом по-новому были осмыслены пути развития китайской революции. Вместе с тем начавшееся с конца 70-х гг. постепенное обновление всей духовной жизни страны сказалось и на современной китайской историографии — в научный оборот вводятся новые источники, складывается критический подход к исследованию некоторых исторических сюжетов, возникают плодотворные различия в трактовке исторического процесса.

Авторы с большим уважением и вниманием относятся к достижениям китайской историографии, стремясь в полной мере использовать их при написании данной книги. Однако при всем этом мы остаемся российскими историками, стремящимися с наших современных позиций понять и истолковать китайскую историю.

Изложить в рамках одной книги многотысячелетнюю историю Китая всегда было весьма трудным и сложным делом. И все-таки, несмотря на ограниченность книжной «территории», мы стремились наполнить ее максимально возможным количеством фактического материала. Цель была в том, чтобы читатель смог найти в этой книге не схематический исторический очерк, но весомо и убедительно продемонстрировать характерные черты и особенности истории китайского общества и государства.

Не менее (а может быть, и более) трудной и важной задачей было теоретическое истолкование огромного материала с общих для авторского коллектива позиций. Отметим, что авторы книги — единомышленники в основных методологических подходах к исследованию китайской истории при всех различиях в тематике их научной и педагогической деятельности. В течение многих лет мы стремились избежать гнета официальной «пятичленной» формационной концепции, отстаивали свое право рассматривать развитие китайского общества на определенном историческом этапе как «восточное», «азиатское», развивающееся по законам, весьма отличным от тех, которые управляли становлением европейской цивилизации. Отсюда — большое внимание к описанию и анализу традиционных общественных институтов, специфике экономического строя.

Для авторов этой книги духовные условия жизни человека и нормативные традиции, коими он в этой своей жизни руководствуется, имеют первостепенное значение. Поэтому религия, идеология, общественная мысль рассматриваются как не менее существенные факторы исторического развития, чем способы обработки земли или формы землевладения и отношения собственности. В этой связи мы стремились уделить особое внимание проблемам культурного развития, без изучения которых, на наш взгляд, невозможно достаточно глубоко осветить исторический процесс. Так, изучение процессов и результатов «встречи» китайской цивилизации — после «открытия» Китая — западной культурой и проникновение в эту страну европейской «машинной цивилизации» помогают понять особенности генезиса и развития китайского капитализма. Авторы стремились избежать упрощенных подходов в анализе этого взаимодействия и дать реальную картину сложного процесса цивилизационного взаимодействия.

Как нам представляется, большую роль в истолковании развития традиционного Китая играет правильное освещение проблемы династийных циклов. В этом контексте мы пытались во многом по-новому рассмотреть также и историческую роль массовых народных восстаний и выступлений, связанных с острыми социальными проблемами Китая. При исследовании взаимоотношений революционных и реформистских тенденций общественного развития авторы стремились отказаться от априорных оценок, желая показать реальное место этих тенденций в истории Китая. Учитывая огромную роль утопической традиции, существенно повлиявшей на китайскую политическую культуру, в книге обращено внимание на проблему соотношения утопизма и прагматизма в общественной жизни страны. Крах «реального социализма» позволил более критично и более объективно показать проанализировать и оценить взаимоотношение «китаизированного марксизма» и национализма, борьба между которыми в настоящее время обретает характер экономической и социальной конкуренции между континентальным Китаем (КНР) и Тайванем (Китайская республика). В этой связи развитие Тайваня впервые в нашей историографии рассматривается как интегральная часть истории Китая во второй половине XX в.

Надеемся, что внимательный читатель легко увидит глубокое уважение авторов к нашему великому соседу, его истории и культуре, стремление объективно и доброжелательно понять и истолковать китайскую историю и максимально убедительно донести до российского читателя это прочтение китайской истории.

* * *

Авторы глубоко признательны рецензентам А.Н.. Григорьеву, А.А.. Бокщанину, В.А.. Корсуну — известным историкам-китаеведам и опытным преподавателям — за поддержку и ценные профессиональные замечания, которые мы постарались учесть.

Мы благодарны нашим коллегам К.М. Тертицкому и М.В. Карпову за помощь в подготовке данной книги к изданию, а также И.С. Спириной и Н.П. Чесноковой за внимательное отношение к рукописи нашей книги.

Глава I. Формирование основ государства и общества в Китае

1. Археология о предыстории Китая

Достижения современной антропологии и археологии — вначале преимущественно западной, затем главным образом китайской — позволили вскрыть мощные пласты предыстории Китая. Имеются в виду не те историзованные легенды, коими насыщены многие древнекитайские источники, начиная с «Книги документов» («Шуцзин»), главы первого (наиболее раннего) слоя которой написаны преимущественно в начале эпохи Чжоу (остальные чуть позже, а затем все они были отредактированы Конфуцием). Об этих легендах будет сказано несколько ниже. Подлинная предыстория начинается с так называемого синантропа, т.е. обнаруженной в районе Пекина разновидности человекообезьяны, или архантропа. Найденные на рубеже 20—30-х гг. нашего века в пещере Чжоукоудянь костные останки синантропа, и прежде всего его зубы, в частности лопаткообразные резцы, столь обычные для монголоидов, позволили выдвинуть гипотезу, что чжоукоудяньский синантроп, как и обнаруженные позже близкие к нему ланьтяньский и юаньмоуский архантропы, является прямым предком-предшественником китайцев. Гипотеза эта не беспочвенна, но сомнительна (хотя бы потому, что современная физическая антропология все больше склоняется в пользу точки зрения, что синантроп был тупиковой ветвью развития человекообразных и что, следовательно, в происхождении современных сапиентных монголоидов существенную роль должны были сыграть иные предковые линии, возможно смешавшиеся с потомками синантропа). Об этом, в частности, свидетельствуют некоторые явно западные черты и признаки нижнепалеолитической культуры Динцунь, датируемой много позже эпохи синантропа — примерно 200—150 тыс. лет назад.

Процесс сапиентации, как известно, протекал около 40 тыс. лет назад, и потому весьма трудно сказать, какую роль в нем сыграл динцуньский человек, костных останков которого не было обнаружено (нашли только культурные вещные памятники), не говоря уже о синантропе. Да и протекал этот процесс на Ближнем Востоке, а не в Китае, куда сапиентные люди пришли, судя по находкам археологов, достаточно поздно. Для обеих групп монголоидных неоантропов, т.е. людей сапиентного типа в Китае (череп из Люцзяна на юге и три черепа из Шандиндуна в Чжоукоудяне на севере), характерна морфологическая нечеткость, а именно сочетание различных расовых черт в разной пропорции — при заметном, однако, преобладании монголоидных.

Учитывая все сказанное, заметим, что даже те признанные специалисты, такие, как К. Кун, например, которые считаются сторонниками аутентичного процесса генезиса монголоидов на территории Китая, вынуждены признать, что о чистоте линий не может идти речи и что в процессе мутаций, которые способствовали трансформации досапиентного монголоида в сапиентный тип шандиндунца, был «кто-то еще», кто «вмешался» в этот процесс со стороны, т.е. из числа сапиентных людей, прибывших в Китай извне.

Верхнепалеолитические культуры, характерные для ранних сапиентов, на территории Китая представлены слабо, как и культуры развитого мезолита, пришедшего на смену верхнему палеолиту 14—12 тысячелетий назад. Мезолитический микролит северных степей можно обнаружить на крайних северных рубежах современной территории Китая, а несколько отличный от него в культурном плане юго-восточноазиатский мезолит с его каменными орудиями типа чопперов (орудия из гальки) — на крайнем юге этой территории. Трудно, однако, сказать, какую роль тот и другой сыграли в процессе генезиса китайского неолита.

Дело в том, что неолит — это не просто качественный этап в истории культур каменного века. Это великий исторический рубеж для всего человечества, ибо именно в эпоху так называемой неолитической революции (X—VI тыс. до н.э.) произошел решающий переход от свойственной палеолиту присваивающей экономики собирателей и охотников к производящему хозяйству земледельцев и скотоводов. В этом смысле земледельческий неолит является сложным комплексом взаимосвязанных нововведений и изобретений, включающим в себя окультуривание злаков и иных растений, одомашнивание различных видов животных, а также переход к оседлому образу жизни, изобретение прядения и ткачества, строительство домов и иных сооружений, изготовление сосудов из керамики для хранения и приготовления пищи и т.д. и т.п. Результатами неолитической революции были мощный демографический взрыв, приведший к быстрому распространению неолитических земледельцев по ойкумене, а также появление избыточного продукта, позволяющего в случае нужды иметь запасы или содержать часть общества, не связанную с производством пищи.

Как известно, следы неолитической революции в полном ее объеме и на протяжении ряда тысячелетий прослеживаются археологами — в пределах Старого Света — лишь в одном регионе, на Ближнем Востоке. Во всех остальных, тем более в отдаленных районах Старого Света, включая и Китай, неолит появился уже в более или менее сложившемся виде извне. Доказать это, как в случае с Китаем, подчас трудно. Но одно несомненно: неолитической революции типа ближневосточной более нигде не обнаружено, хотя в юго-восточноазиатском регионе прослеживается аналогичный процесс, но не в зерновом, а в клубнеплодном варианте, что резко меняет дело (известно, что к урбанистической, т.е. городской, цивилизации такого рода неолит не привел, оказавшись в Юго-Восточной Азии на достаточно примитивном уровне).

Если оставить в стороне проблему субнеолита, т.е. мезолитических культур, знакомых с отдельными элементами неолита, то первые неолитические культуры появились на территории Китая (комплекс вариантов Яншао в бассейне Хуанхэ и отдельные культуры типа Хэмуду на юге) в виде неолита расписной керамики, который в те времена (VI—V тыс. до н.э.) был уже хорошо известен на Ближнем Востоке. И хотя китайские варианты серии неолита расписной керамики заметно отличались от ближневосточных (основное зерно — чумиза, одомашненное животное — свинья восточно-азиатской породы, иные формы жилищ и некоторые другие важные различия), общим для всех них был неолитический комплекс как таковой, включая и едва ли не наиболее ценное в нем для исследователя — роспись на сосудах. Элементы росписи, стандартные и отражающие духовный мир и мифологические представления неолитического земледельца, в главном и основном были общими и одинаковыми для всех, что явственно свидетельствует о единстве процесса генезиса и распространения по ойкумене неолитического человека с его развитой материальной и духовной культурой. Впрочем, кроме росписи сосудов об этом же единстве свидетельствует и стандартная в главных своих чертах практика захоронения покойников.

Варианты яншаоского неолита бассейна Хуанхэ (Баньпо, Мяодигоу, Мацзяяо и др.) хорошо изучены и детально описаны китайскими археологами. Жилища представляют собой в основном квадратные или круглые полу землянки с жердево-земляным покрытием, небольшим очагом и обращенным к югу входом. Рядом с жилищами — загоны для свиней, амбары для хранения пищи. Поселок состоял из нескольких домов, здесь же были расположены мастерские для изготовления каменных орудий, обжига керамики и т.п. Одно из зданий обычно выделялось размерами и видимо, было своего рода ритуально-культовым общинным центром, а также, возможно, и местожительством старейшины-первосвященника. Орудия труда из камня (топоры, ножи, тесла, долота, молотки, зернотерки, серпы, песты и т.п.) тщательно обрабатывались и шлифовались. Такие орудия, как шилья, иглы, крючки, наконечники, вкладыши, пилы, ножи, делались из кости. Главным оружием был лук со стрелами. Из камня, кости и раковин изготовлялись и различные украшения. Разнообразной по типу, форме и назначению была керамика, лучшую часть которой составляла расписная, с орнаментальным узором и рисунками, обычно нанесенными черной краской по красно-коричневому фону. Захоронения, как правило, располагались неподалеку от поселков, чаще всего с немалым погребальным инвентарем, преимущественно с ориентацией головы покойника на запад.

Культура расписной керамики в форме чаще всего недолговечных (два-три века) поселений просуществовала в бассейне Хуанхэ до рубежа III—II тыс. до н.э., когда она была достаточно резко замещена неолитической культурой черно-серой керамики типа Луншань. Луншаньско-луншаноидный слой позднего неолита с изготовленной на гончарном круге керамикой — уже безо всякой росписи, хотя порой и очень хорошей, иногда с тончайшими стенками, — возник на базе Яншао, но явно под влиянием извне. Влияние это видно в появлении гончарного круга (круг, как и колесо, не изобретались везде и случайно — это разовое кардинального характера изобретение, распространявшееся, как и металлургия, затем по ойкумене), ближневосточных по происхождению новых сортов зерна (пшеница и др.) и пород скота (коза, овца, корова). Кое-что в этом варианте китайского неолита было весьма специфическим (скапулимантия, т.е. практика гадания на костях; сосуды типа ли с тремя ножками в виде вымени), возможно, указывающим на развитый скотоводческий комплекс; впоследствии так и не прижившийся в земледельческом Китае. Хэнаньский и шэньсийский Луншань, Цицзя и Цинляньган, Давэнькоу и Цюйцзялин — все это различные луншаноидные варианты, каждый со своей спецификой, со своими связями. Но все они свидетельствуют о наступлении эпохи позднего неолита, а некоторые, как западная Цицзя (пров. Ганьсу), — и в знакомстве с изделиями из металла. Все новое в луншаноидном комплексе было, скорее всего, результатом культурной диффузии, спорадических импульсов извне, проявлявшихся в виде проникновения в бассейн Хуанхэ различного рода мигрантов.

Нововведения луншаноидного комплекса при всей их значимости не слишком сказались на образе жизни неолитических земледельцев Китая. Как и прежде, жили они главным образом на высоких берегах речных долин в небольших поселках с жилищами яншаоского типа. Занимались в основном мотыжным земледелием, уделяя некоторое внимание скотоводству, охоте, рыбной ловле и собирательству. Необходимые в хозяйстве изделия ремесла изготовлялись обычно самими крестьянами, хотя уже и возникало специализированное производство, прежде всего изготовление керамики на гончарном круге. Одежда, питание и образ жизни людей были предельно простыми, а законы мотыжного переложного земледелия вынуждали крестьян время от времени (раз в несколько десятилетий) менять местожительство, осваивая новые земли и соответственно основывая новые поселки. Ситуация стала существенно иной лишь с переходом неолитических земледельцев к веку металла.

Появление бронзы в древности обычно шло рука об руку с возникновением урбанистической цивилизации, т.е. со строительством городских центров с их храмами и дворцами. В развитии передовых древних обществ это был принципиальный качественный рубеж, знаменовавший формирование надобщинных (протогосударственных) политических образований. Как известно, очень важная для понимания процесса социальной эволюции проблема политогенеза до сих пор, во всяком случае в отечественной историографии, прояснена недостаточно. Однако совершенно очевидно, что для возникновения протогосударственных структур нужны были какие-то существенные предпосылки, важные условия, оптимальное сочетание которых рождалось далеко не везде. Не случайно наука насчитывает лишь очень немного так называемых первичных очагов урбанистической цивилизации, причем и они, эти первичные очаги, обычно были как-то связаны между собой. Одним из таких очагов и был бассейн Хуанхэ.

Заметим, что нормативные принципы организации, свойственные ранним восточным обществам, находившимся на уровне первобытности, но уже знакомым с комплексом развитого неолита, хорошо изучены современной антропологией. Специалистами доказано, что к числу этих принципов относится обязательность эквивалентного (реципрокного) обмена-дара, включая обмен материальных ценностей на престиж, т.е. на подчеркнутое уважение коллектива по отношению к тем, кто способней других и чаще приносит им свою богатую добычу или щедро делится со всеми тем, что имеет. На этой основе эквивалентного взаимообмена складывалась традиционная система патронажно-клиентных связей, в рамках которой получатели даров и потребители дарованной всем продукции оказывались в зависимости от тех, кто щедрой рукой дарил и давал остальным то, чем обладал.

Другим важным нормативным принципом, с особой силой проявившим себя именно в поселениях неолитических земледельцев, где каждое домохозяйство обычно принадлежало большой семейно-клановой группе (отец-патриарх с его женами, младшими братьями и взрослыми сыновьями; жены и дети братьев и сыновей; иногда также прибивавшиеся к группе одинокие аутсайдеры), стала практика централизованной редистрибуции (перераспределения). Ее суть сводилась к тому, что глава группы имел право от имени коллектива распоряжаться всем его совокупным имуществом. Право редистрибуции помогало главе семейно-клановой группы с помощью щедрых раздач имущества группы повышать свой престиж, обзаводиться клиентами и благодаря этому претендовать на выборные должности старейшины общины или его помощников. Именно эти два института обязательный реципрокный взаимообмен и право редистрибуции — создали условия для возникновения усложненной структуры общества в виде земледельческой общины с ее выборным руководством.

Земледельческая община стала фундаментом первичных протогосударств, появление которых было первым шагом в процессе политогенеза. Первичные протогосударственные образования, формирование которых шло бок о бок со сложением урбанистической цивилизации, возникали отнюдь не везде и лишь при условии сочетания ряда благоприятствовавших этому обстоятельств. Обстоятельства, о которых идет речь, включают в себя климатическо-экологический оптимум для земледелия, необходимую демографическую насыщенность данного региона, прежде всего плодородной долины реки, а также высокий уровень производственного потенциала, достигнутый лишь в позднем неолите и в эпоху бронзы. Все эти условия, объективно достаточные для регулярного производства такого количества продуктов, прежде всего пищи, которое позволяет коллективу содержать необходимые для функционирования аппарата администрации и освобожденные от обязательного физического труда по ведению земледельческого хозяйства слои (имеются в виду правитель с его родственниками, чиновники, жрецы, воины, обслуживающие их нужды ремесленники, слуги и рабы), уже существовали в бассейне Хуанхэ в середине II тыс. до н.э. Дворцовые комплексы, представленные, в частности, находками в Эрлитоу и Эрлигане, наглядно свидетельствуют именно об этом.

Эрлитоу-эрлиганский комплекс культурных нововведений не ограничивается строениями дворцового типа. Более важной его характеристикой является бронза, причем не ранняя, но весьма развитая — хорошо выделанные изделия, включая оружие и сосуды с богатым орнаментом. Заметных и явных следов ранней бронзы китайского происхождения пока не обнаружено. Условно именно эрлитоу-эрлиганскую бронзу считают ранней, но она может считаться таковой лишь по сравнению с пришедшей ей на смену аньянской бронзой, т.е. зрелой, высококачественной, разнообразной и даже вычурной. Если же ставить вопрос о технологии и об искусстве бронзолитейного дела, то уже в Эрлитоу то и другое соответствует весьма продвинутому уровню. И несмотря на очевидные особенности бронзолитейного дела, присущие именно китайской бронзе и отличающие ее от западных аналогов, проблема происхождения металлургии бронзы в Китае остается загадкой. Во всяком случае на базе примитивных и, скорее всего, импортных металлических изделий западной луншаноидной культуры Цицзя за несколько веков, отделяющих Цицзя от Эрлитоу, столь развитая металлургия появиться просто не могла. Нужны были все те же ускоряющие развитие импульсы извне. О существовании такого рода импульсов убедительно свидетельствует аньянский этап развитого бронзового века в Китае, т.е. урбанистическая цивилизации Шан-Инь.

В районе Аньяна, расположенного в средней части бассейна Хуанхэ, чуть к северу от реки (северный край совр. пров. Хэнань), археологи в конце 20-х гг. нашего века открыли городище и могильники эпохи развитой бронзы. Раскопки позволили обнаружить огромный архив надписей на гадательных костях, расшифровка которых дала специалистам материал необычайной ценности и, в частности, позволила отождествить обнаруженное городище близ Аньяна (район дер. Сяотунь) с хорошо известным по древним письменным памятникам государством Шан-Инь.

Тексты надписей, содержавшие имена шанских правителей, позволили заключить, что аньянский очаг урбанистической цивилизации просуществовал около двух-трех веков (XIII—XI вв. до н.э.) и являл собой заключительную фазу шанской истории, которая по данным письменных памятников, прежде всего многотомного сочинения Сыма Цяня, незадолго до начала нашей эры написавшего свой огромный труд «Шицзи», просуществовала значительно дольше. Не вполне ясно, можно ли считать эрлитоу-эрлиганский этап ранней фазой Шан; на этот счет существуют разные точки зрения. Но, фиксируя многие черты сходства сложившегося на луншаноидной неолитической основе эрлитоу-эрлиганского комплекса развитой бронзы с аньянским, отметим принципиальное различие между обеими фазами. Оно сводится

прежде всего к двум основным элементам — письменности (гадательные надписи) и царским гробницам.

Письмо в аньянском архиве предстает в виде гадательных надписей со многими сотнями идеограмм-иероглифов и хорошо продуманным календарем с циклическими знаками. Раскопки же свыше десятка царских гробниц поразили специалистов неожиданными находками: рядом с царственным покойником и многими сотнями сопровождавших его на тот свет сподвижников, жен и слуг были обнаружены великолепные изделия из бронзы, камня, кости и дерева (оружие, украшения, сосуды с высокохудожественным орнаментом и горельефными изображениями) и, что самое важное, — великолепные боевые колесницы с тонкими и прочными колесами со множеством спиц, а также запряженные в эти колесницы боевые лошади. Ни колесниц, ни повозок, ни просто колес, за исключением гончарного круга, китайский неолит не знал. Не было в неолитическом Китае и одомашненной лошади, не говоря уже о том, что пригодные для колесниц породы лошадей вообще не водились и поныне не водятся в степях Сибири — они были выведены на Ближнем Востоке митаннийцами и хеттами, которые, к слову, изобрели и боевые колесницы, куда запрягались прирученные ими лошади. Обнаруженные археологами в царских гробницах Аньяна колесницы по своему типу являются копией хетто-митаннийских и вообще индоевропейских.

Можно упомянуть также, что значительная часть бронзового оружия шанцев была снабжена украшениями в весьма специфическом, так называемом «зверином стиле» — с изображением животных в позе стремительного рывка, широко распространенном в зоне сибирских и евроазиатских степей. Сказанного вполне достаточно для обоснованного вывода о том, что нововведения аньянской фазы шанской урбанистической цивилизации не были результатом только автохтонного развития неолитических земледельческих племен луншаньско-луншаноидного круга и пришедших им на смену ранних протогосударственных структур эрлитоу-эрлиганского комплекса бронзового века. По меньшей мере частично элементы аньянского комплекса появились в Китае откуда-то извне. Что касается колесниц и лошадей, то здесь все достаточно ясно. Вопрос лишь в том, как, каким образом индоевропейского типа боевые колесницы (не говоря уже о лошадях) появились в средней части бассейна Хуанхэ — если принять во внимание, что следов колесниц к востоку от Алтая (да и там, скорее, были телеги, чем колесницы) археологами пока не обнаружено.

2. Протогосударство Шан

Как уже упоминалось, для возникновения надобщинных политических структур (протогосударств) необходим был комплекс сопутствовавших этому условий нормативно-институционального и природно-производственного характера. При этом первичные протогосударственные образования обычно возникали одновременно с элементами урбанистической цивилизации, т.е. в зонах, где складывались условия для развитого урбанизма. Одной из таких зон и был бассейн Хуанхэ, где сложилось протогосударство Шан.

Прежде чем приступить к характеристике шанского общества и его культуры, необходимо обратить внимание еще на некоторые нормативные институты, выявленные в процессе изучения достижений современной антропологии. Первый из них — феномен власти-собственности. Суть его, тесно связанная с реципрокным взаимообменом и централизованной редистрибуцией, сводится к праву верховного правителя надобщинного коллектива распоряжаться всем его достоянием как бы от его имени и в его интересах. Это право основано не на собственности — собственности как таковой общество, о котором идет речь, не знает, — оно основано только на власти правителя. Высшая власть, нередко и осознанно сакрализованная (носитель ее приравнивается к божеству или сыну божества), именно в силу специфики позиции ее носителя, ставшего над коллективом, обретает права и прерогативы верховного собственника. Вначале власть порождает представление и понятие о собственности в ее наиболее понятном коллективу смысле — собственности всеобщей, коллективной, распоряжается которой от имени коллектива сакрализованный его правитель. Это и есть феномен власти-собственности в обществе, уже знакомом с властью, но еще незнакомом с собственностью, тем более частной. Существенно заметить, что К. Маркс, стремившийся разобраться в сущности структуры восточных обществ, одним из первых обратил внимание на то, что отсутствие частной собственности — ключ к восточному Небу. Руководствуясь этим, он выдвинул, как известно, идею о существовании особого «азиатского» способа производства, суть которого в его понимании как раз и сводилась к противостоянию аппарата власти во главе с верховным собственником («восточным деспотом») коллективам земледельческих общин. Идеи Маркса об «азиатском» («государственном») способе производства вписываются в современные представления о Востоке, излагаемые в нашей книге, опирающейся в этом смысле на фундамент современной антропологии.

Второй нормативный институт, о котором необходимо упомянуть, приступая к характеристике Шан, — это процесс трибализации (от лат. triba — «племя»). Современная наука использует понятие «племя» только для обозначения структурированной этнополитической общности, т.е. этнической группы, имеющей вождя. Неструктурированную стоит именовать просто этнической общностью. Этническая общность рождает племя или группу родственных племен в процессе трибализации. Что касается сущности этого процесса, то следует заметить, что он не возникает сам собой, но является результатом контакта данной этнической общности с уже существующим в зоне той либо иной урбанистической цивилизации государственным образованием, по образу которого как раз и структурируется племя, причем для этого не обязательно наличие элементов урбанизма. Существование в формирующемся племени вождя и некоторых его помощников уже является достаточной основой для последующей его эволюции в направлении к более развитым институтам государственности.

Теперь, обратив внимание на проблемы власти-собственности и трибализации, попытаемся проанализировать государственность Шан и взаимоотношения шанцев с их соседями, а также выяснить, кем были шанцы, откуда они появились в бассейне Хуанхэ. Начнем с характеристики их расового типа. Хотя среди многочисленных изображений человека (в основном на бронзе) встречаются различные расовые типы, включая европеоидов, шанцы в массе своей были монголоидами, что относится и к хозяевам царских гробниц, т.е. к правителям. Загадка индоевропейских по типу боевых колесниц с одомашненными на Ближнем Востоке лошадьми, имеющая самое непосредственное отношение к шанской аристократии (как-никак, а колесницы с лошадьми обнаружены в основном в царских гробницах), остается неразгаданной.

Напомним, однако, что к западу от бассейна Хуанхэ в эпоху Шан жило индоевропейское племя тохаров. Известный исследователь тохаров Э. Паллиблэнк еще в 1966 г. предположил, что это племя могло сыграть посредническую роль в проникновении в Китай элементов урбанистической цивилизации. Кроме того, некоторые лингвисты находят очевидные параллели между раннечжоуским языком и индоевропейским (сравнить с шанским языком невозможно — от Шан сохранились лишь надписи на костях; только чжоуский текст канонической книги песен «Шицзин» с его рифмами помог шведскому синологу Б. Карлгрену совершить великое открытие — расшифровать звучание раннечжоуских иероглифов), а специалисты широкого плана, включая виднейшего историка китайской культуры Д. Нидэма, обнаруживают впечатляющие параллели в календарно-астрономических и астрологических традициях шанско-чжоуского Китая и Ближнего Востока. Тем не менее факт остается фактом: в шанском протогосударстве жили преимущественно (если даже не исключительно) монголоиды, к тому же многими корнями связанные с неолитом бассейна Хуанхэ. Можно напомнить, что в процессе метисации монголоидный тип оказывается, как правило, сильнее европеоидного, что хорошо видно и в наши дни. Если учесть, что гипотетическая внешняя примесь европеоидов в Шан была в любом случае крайне небольшой и никак не может в этом плане быть сопоставлена, скажем, с ариями, которые прибывали в бассейн Ганга многочисленными волнами и к тому же хорошо защищали свой расовый тип варно-кастовыми брачными запретами, то есть основания предположить, что многочисленные мигранты сравнительно быстро и безболезненно были ассимилированы без остатка, причем об этом не сохранилось даже воспоминаний (это было связано с феноменом исторической амнезии шанцев, о котором будет идти речь чуть ниже).

Если не считать дворцов, то в основном шанцы жили в таких же хижинах-хижинах-полу землянках, что и их предшественники, насельники культур китайского неолита. Что касается шанских — это относится и к эрлитоу-эрлиганским — дворцов и городских стен, то они отличались от ближневосточных, изготовлявшихся из камня и кирпича. Делали их методом хан-ту: уплотнявшиеся каменными пестами слои земли или глины, ограниченные в ширину дощатыми переборками, ряд за рядом — по высыхании — клали друг на друга. Создавалась толстая глиняно-земляная стена, снаружи напоминающая кирпичную кладку. Стену, видимо, чем-то крепили — она была достаточно прочной и кое-где сохранилась до наших дней, что и позволило археологам обнаружить остатки фундаментов строений и стен. Сходство с кирпичом, пусть внешнее, наводит на аналогии с ближневосточной древностью, где кирпичная кладка господствовала. Но кирпича шанцы, однако, не знали. Хан-ту — его функциональная замена.

Ближневосточные по происхождению злаки — пшеница, ячмень (знакомые, видимо, уже и луншаньцам), а также бобы, фасоль, конопля, различные овощи и фрукты, не говоря уже о чумизе, были хорошо известны шанцам. Но они знали и то, что в те времена не знал еще никто в мире, — имеется в виду шелководство, уникальное китайское изобретение. Из домашних животных, насколько можно судить по надписям, преобладали свинья и собака, но встречались также коровы и лошади, овцы и козы, куры, утки и гуси. Возможно, водились и прирученные слоны. Среди диких животных, объектов охоты, были кабаны, олени, тигры. Много ловили рыбы и дичи. В пищу употребляли грибы, ягоды, коренья и травы. В земледелии господствовал ручной труд с использованием преимущественно деревянных орудий (мотыги, серпы и т.п.) с каменными вкладышами или рабочими частями. Особое внимание уделялось охоте, имевшей помимо прочего ритуальное и прикладное значение (тренировка для воинов). Именно здесь, как, впрочем, и в военных походах, применялись боевое оружие из бронзы и колесницы.

Достаточно развитым было ремесло, включая строительство. Сохранились остатки специализированных мастерских — керамических, камнерезных, бронзолитейных и иных. Мастера-ремесленники имели очень высокую квалификацию, о чем свидетельствуют орнаменты на изделиях из бронзы или камня, и иные, тонкие изделия, украшения, символические изображения. Бронза, колесницы, шелковые одежды — вот конкретные свидетельства высочайшего уровня шанского ремесла. Этот уровень, естественно, был достигнут лишь в дворцовых мастерских. Быт простых земледельцев мало чем отличался от того, что было достигнуто земледельцами неолита несколькими тысячелетиями ранее, будь то строения, орудия труда, хозяйственные поделки, одежда, украшения и т.п.

Вообще принципиальное различие между правящими верхами с их окружением (аппарат администрации, ремесленники, воины, слуги) и производящими крестьянскими массами представлено в реалиях общества Шан выпукло и зримо. Но эта разница была лишена расового или этнокультурного оттенка, который преобладал во взаимоотношениях между пришлыми индоариями и аборигенным населением в бассейне Ганга приблизительно в то же время. Напротив, она была преимущественно социальной и административно-политической, зачатки которой формировались по меньшей мере с эрлитоу-эрлиганской фазы с ее дворцами самых ранних на территории Китая правителей протогосударственных образований, пусть еще и очень небольших и неразвитых. Аньянская фаза Шан демонстрирует эту разницу уже очень четко и последовательно, что свидетельствует как об уровне развития общества, так и о стандарте цивилизации, намного превосходящем тот, что был свойствен эрлитоу-эрлиганской фазе. Перед нами, судя по надписям и археологическим раскопкам, — сложное составное протогосударство, административно подразделявшееся на структурно неодинаковые части.

Первая и главная из них — зона с центром в столице, которая находилась под непосредственным управлением правителя-вана и центральной администрации Шан. Трудно утверждать, что именно аньянское городище и было столицей, здесь есть определенные сомнения. Но в любом случае аньянское городище было частью столичной зоны, радиус которой измерялся, видимо, несколькими десятками километров. В центре зоны жили ван и его приближенные, воины и чиновники, ремесленники и слуги. Здесь располагались дворцы и мастерские, амбары и склады, казармы и поля, прежде всего «большие поля», о которых не раз упоминалось в гадательных надписях. В работе на больших полях нередко принимали участие ван и его приближенные, а урожай предназначался как для ритуально-культовых нужд, так и для пополнения казенных амбаров. Насколько можно судить по данным надписей (гадали, не приказать ли чиновникам сяожэнь призвать крестьян чжун на поля), обрабатывали эти поля приходившие специально для этого крестьяне окрестных поселений. Археологи при раскопках в районе Аньяна обнаружили склад из 3,5 тыс. серпов, что подтверждает существование больших полей (крестьяне получали казенные серпы для сбора урожая). Можно думать, что зона больших полей и мелких крестьянских хозяйств, вокруг столицы вана обрамлялась зоной охотничьих угодий, т.е. нетронутой природы, территориально как бы отделявшей эту зону от следующей.

Вторая зона — обширная территория региональных владений, управлявшихся уполномоченными шанского вана, его родственниками и приближенными. Это была зона вассалов вана, о чем в надписях немало упоминаний. Владений насчитывалось несколько десятков, может быть сотня-две. Если судить по количеству титулованной знати, упомянутой в надписях, — 35 хоу, 40 бо, 64 фу, 53 цзы и еще некоторое количество тянь и нань, то всего было около 200 владений, каждое со своим клановым именем и поселениями, о создании которых, часто по специальному указу вана, говорится в надписях. В крупных владениях количество поселений могло, видимо, исчисляться десятками, так что они практически представляли собой небольшие протогосударства, входившие в состав Шан. Их территория, скорее всего, была нестабильной как за счет естественных для полу автономных образований такого рода междоусобиц, так и вследствие постоянной тенденции к расширению их за счет захвата новых земель.

О второй зоне по сравнению со столичной известно сравнительно мало, надписи чаще всего говорят о военных походах через то или иное владение и о набегах варварских соседних племен на их территории. Видимо, вторая зона в целом была периферией Шан, более или менее надежно прикрывавшей столицу вана от набегов извне. Обе зоны, населенные шанцами, ограничивались сравнительно небольшим пространством (круг или эллипс с диаметром примерно в 150 км) в северной и центральной части

совр. пров. Хэнань, а число шанцев равнялось вначале примерно 150—200 тыс. За обеими зонами, которые, если следовать поздней китайской традиции, можно бы именовать внутренним поясом нэй-фу, располагалась аморфная третья зона, населенная чуждыми Шан племенами (внешний пояс вай-фу).

Судя по надписям, войны с племенами третьей зоны практически не прекращались. Служба вану, выполнение «дела вана», — главная обязанность всех его вассалов из второй зоны региональных владений. Причем кроме собственно военных действий и отражения нападений выполнение «дела вана» включало в себя и поднесение подарков, трофеев, прежде всего пленных, которых чаще всего приносили в жертву предкам вана при очередной календарной дате жертвоприношений. Такого рода жертвы обычно исчислялись сотнями, о чем опять-таки часто упоминают надписи. Однако соседние племена не только воевали с шанцами, но и перенимали у них немало ценных цивилизационных нововведений. Регулярные контакты с Шан резко ускоряли шедший в них процесс трибализации, что вело к структурированию и соответственно к укреплению этих племен, по крайней мере наиболее энергичных из них, каким было, например, племя чжоусцев. Стоит заметить также, что взаимоотношения региональных правителей из числа шанцев с окружавшими их не шанскими племенами отнюдь не всегда бывали враждебными. Они могли быть и союзническими, особенно когда речь шла о междоусобных войнах между самими враждующими друг с другом правителями. Но, несмотря на это, служба вану, этноцентрический импульс и координирующая роль центра всегда преобладали над сиюминутными интересами ведших междоусобицы властителей. Высший суверенитет и сакральная святость шанского правителя-вана были для всех шанцев превыше всего.

Правитель-ван, возглавлявший шанцев (заметим, что только этим именем они именовали себя, свой город и свое государство — термин инь стал прилагаться к обозначению шанцев и Шан позже, лишь чжоусцами), был, как можно судить по данным надписей, одновременно и первосвященником. Именно он исполнял торжественные ритуалы в честь покойных предков ди или шан-ди (ди, шан-ди — это живущие наверху, т.е. на небе). Своей персоной он символизировал, как то обычно бывало на сходной ступени развития едва ли не во всех протогосударствах, сакральное единство всей шанской общности. Более того, именно он и только он один («Я, Единственный» — обозначал себя ван в надписях) выступал в качестве посредника между миром живых его соплеменников и умершими обожествленными предками — ди. Об их высшей святости и неоспоримом могуществе можно судить прежде всего из не раз уже упоминавшихся надписей, в которых шан-ди оповещаются обо всем, что происходит на земле с их потомками, а те обращаются к ним за советом и содействием по любому поводу, будь то урожай, война или благополучное разрешение от бремени супруги вана.

Практика наследования должности правителя-вана находилась еще в процессе становления. Со времен У Дина (конец XIII в. до н.э. — надписи и вообще аньянская фаза начинается с его правления) до У И (нач. XI в. до н.э.) должность вана передавалась не от отца к сыну, но от брата к брату либо от дяди к племяннику с учетом старшинства и поколения, возможно также, с элементами уходящей в прошлое традиции выбора. Только с У И стала нормой передача власти от отца к сыну, что свидетельствовало о победе в доме вана принципа конического клана с его главной, основной и множеством боковых, коллатеральных линий. Заслуживает внимания и то обстоятельство, что в поздних надписях появляются названия нескольких кланов, близких к дому вана, — Доцзы-цзу (клан сыновей ванов), а также Сань-цзу и У-цзу (кланы профессиональных воинских дружин). Можно предположить, что в конце эпохи Шан возникали и иные кланы, в том числе и профессионалов-ремесленников. Об аристократических кланах в шанских региональных владениях уже упоминалось.

Конический клан, клановая структура как таковая, окончательное упрочение новой системы наследования в доме вана — все это свидетельствовало о завершении развития социальной структуры Шан на позднем этапе существования шанского общества. Усовершенствована была и административная структура. Обращая внимание на функции носителей должностей, степень их близости верхам и иные факторы, можно выделить три ее основные категории: высшие администраторы (сановники и советники, причастные к принятию важных и ответственных решений); низшие чиновники-распорядители (посредники и ведавшие учетом канцеляристы); лица, отвечавшие за военную подготовку и охоту (к последней категории кроме собственно военных следует отнести оружейников, колесничих, конюших, псарей и т.п.).

Содержался весь этот немалый аппарат власти — речь идет только о столичной зоне, которая представлена в материалах надписей, — за счет, как следует полагать, урожая с тех самых больших полей, которые обрабатывались привлекавшимися для этого из пригородных районов земледельцами-чжун. Судя по всему, урожай с этих полей был рентой-налогом с обрабатывавших их земледельцев — не исключено, что для этого по жребию или по очереди выделялись общинники из пригородных поселений, находившихся под властью вана и входивших в столичную зону. Этот урожай был тем самым избыточным продуктом, без наличия которого протогосударство как таковое не могло бы возникнуть и существовать. Редистрибуцией этого продукта, как и всего прочего (прежде всего ремесленного), занималась администрация столичной зоны, во всяком случае представители двух первых ее категорий. Обе они, как и третья, не говоря уже о самом ване, его семье и челяди, существовали главным образом за счет этого продукта, все остальное лишь немногое добавляло к главному — урожаю с больших полей столичной зоны.

Мало, практически вовсе нет сведений в гадательных надписях о бытовой и хозяйственной культуре земледельцев, о крестьянской общине. Можно почти с полной уверенностью считать, что шанская община как таковая существовала, что именно ее представители, — а не чужеземцы, наемники либо неполноправные, как это нередко бывало с храмовыми землями на Ближнем Востоке, — обрабатывали поля, используя казенные орудия. Эта уверенность основана на следующем. Во-первых, в надписях нет ни слова о чужеземцах и неполноправных, не говоря уже о рабах или наемниках, которые могли иметь отношение к обработке земли. На земле работали шанские крестьяне-чжун, полноправные общинники. Чужеземцы же из числа пленников, о которых много говорится в надписях, в лучшем случае могли использоваться (пока не подошел день очередного торжественного принесения их в жертву в честь того или иного предка) на тяжелых работах, например по расчистке земли для пашни. Во-вторых, поселения-и, исчислявшиеся в Шан, судя по надписям, сотнями, — это, скорей всего, и были общины. Во всяком случае специальный анализ термина «и» позволяет сделать такое предположение, не говоря уже о том, что с начала эпохи Чжоу об общине земледельцев есть много материалов и существование ее не может быть подвергнуто сомнению. Впрочем, тем же знаком «и» (поселение) обозначались и столичный центр, и другие шанские города, в первую очередь центры региональных подразделений, структура которых была более сложной, чем у обычной деревенской крестьянской общины.

Обращает на себя внимание специфика духовной культуры и мировоззрения шанцев. Традиционное первобытное мифологическое мышление, столь ярко и явственно проявлявшее себя в расписной керамике Яншао, в период господства луншаньско-луншаноидной серии культур, видимо, стало приходить в упадок, о чем можно судить по характеру археологических находок (отсутствуют свидетельства о существовании сколько-нибудь заметной мифологии). На стадии раннего бронзового века (фаза Эрлитоу-Эрлиган) следов культовой практики и мифологического мышления также обнаружено крайне немного — нет изображений божеств или героев, остатков культовых сооружений. Разумеется, нельзя утверждать, что ничего подобного в представлениях протошанцев не было вовсе. Речь идет о том, сколь незначительное место оно занимало, особенно если сравнить предшанский Китай (Эрлитоу-Эрлиган) с самыми ранними протогосударственными образованиями на Ближнем Востоке, в Индии или Америке, где культу богов и героев, многочисленным мифическим сказаниям и изображениям отводилось бесспорное центральное место в изделиях, обнаруживаемых археологами, как и во всей бытовой и праздничной культуре народов.

Аньянский этап явился еще одним важным шагом, очередной ступенью в развитии теперь уже шанской духовной культуры в этом же направлении. Роль божеств, во всяком случае наиболее признанных и уважаемых, играли умершие предки правителей. О героях говорить не приходится — о них нет данных, как нет (или крайне мало) и мифологических сюжетов в многочисленных изображениях. Наконец, что весьма существенно, отсутствуют храмы и храмовые комплексы, вместо них — храмы-алтари в честь все тех же умерших предков-ди, шан-ди. В надписях вместо сведений о богах фиксируется существование «сверхъестественных» природных сил (дождь, ветер, гора, река). Причем шанцы поклонялись и приносили жертвы не столько обожествленным духам природных сил, сколько самим этим грозным силам как таковым, которые, как им казалось, следовало задобрить, дабы избежать неприятностей. И это в то время, когда аньянская фаза продемонстрировала резкий качественный скачок во многих важных сферах не только материальной, но и духовной культуры. И хотя некоторые мифологические мотивы были запечатлены в круглой каменной шанской скульптуре, в резьбе и орнаменте на бронзовых сосудах, в целом мифология в аньянской культуре Шан занимала на удивление незначительное место. Ритуалы и религиозные верования, культы и мировоззренческие представления были до предела демифологизированными. Явственно преобладал рационализированный ритуал, ярче всего проявлявшийся во взаимоотношениях с обожествленными предками-ди: мы — вам (уважение), вы — нам (заботу и поддержку). Очень важную роль играл ритуальный церемониал. То и другое свидетельствовало об определенной специфике религиозных представлений, о практицизме мировоззренческого комплекса в целом.

С этой особенностью духовной культуры и менталитета шанцев связана еще одна особенность — своеобразная историческая амнезия. Китай, как известно, страна истории. Тем необъяснимей тот странный факт, что в шанских надписях отсутствуют сведения об историческом прошлом шанцев. Упоминаются лишь имена предков, но даже намека нет на их деяния, на предания старины или на заметные события в прошлом (хотя бы в недавнем — например, в связи с перемещениями коллектива шанцев либо какой-то его части). В том, что такие перемещения были (причем сравнительно недавно, перед правлением У Дина), сомнений нет — надписи датируются временем У Дина и позже, но не ранее, да и в раннечжоуских главах «Щуцзина» немало сказано о перемещении иньцев при Пань Гэне, предшественнике У Дина. Перемещения в данном случае упомянуты лишь как очень наглядный пример исторической амнезии, ибо об этом-то шанцы должны были вспомнить и хотя бы раз, хоть в каком-либо контексте что-то сказать. Но нет сомнений, что шанцы могли, также хотя бы кратко, рассказать о деяниях столь уважаемых ими предков-ди, дабы прославить их в назидание потомкам. Ничего этого в надписях на шанских костях нет, а количество расшифрованных текстов не оставляет сомнений в том, что это не случайность.

Истории для шанцев как бы не существует. Быть может, именно потому, что нет развитой мифологии, а в те далекие времена и на том протоисторическом уровне мышления все исторические события, деятели и герои так или иначе обретали форму мифологических. Можно сказать более осторожно: где-то на бытовом уровне низших слоев общества, в традиционных повествованиях сказителей то и другое (история и мифология), возможно, все же существовали, играя определенную роль в формировании культурной памяти и традиций народа, но в официальной практике Шан, в сакральных текстах эпохи этого нет. Создается впечатление, что шанские верхи нарочно хотели забыть, вычеркнуть из памяти предания старины и связанную с ними героическую мифологию в отличие, скажем, от индоариев в бассейне Ганга, где высшие варны свято хранили в памяти все, связанное с прошлым. Только ради благополучия сегодняшнего дня они постоянно общались с умершими и обожествленными ими предками-ди, шан-ди, считавшимися, как уже говорилось, всемогущими и потому заменившими собой всех богов и мифических героев.

Такого рода нарочитая историко-мифологическая амнезия, быть может, как-то связана с загадкой происхождения шанцев аньянской фазы: шанские правители-ваны быстро ассимилировались в монголоидной среде аборигенов (если предположить, что они были потомками мигрантов, прибывших в бассейн Хуанхэ на боевых колесницах с аксессуарами неизвестной китайскому неолиту и раннему бронзовому веку развитой урбанистической цивилизации), не желали вспоминать о прошлом и вели себя в этом смысле наподобие древнерусских Рюриковичей. Разница лишь в том, что в отличие от Рюриковичей они все же вспоминали о своих далеких полу-реальных—полу-мифических предках-предшественниках, но безо всякой конкретики, без реминисценций — только имя и место в генеалогическом ряду.

3. Чжоусцы и крушение Шан. Институционализация Чжоу

Шанцы с их боевыми колесницами и многими тысячами хорошо обученных воинов, включая лучников и копейщиков, были весьма опасными для более слабых соседей. Они не раз демонстрировали свою грозную боевую силу, расширяя территорию Шан за их счет. Но, как уже упоминалось, соседние племена в результате контактов с Шан развивались ускоренными темпами, быстро проходя процесс трибализации и обретая протогосударственную структуру. Во главе формировавшихся племен подчас оказывались амбициозные вожди, которые в свою очередь немало делали для усиления собственного племени и создания боеспособной коалиции анти-шанской направленности. Более всего преуспели в этом деле чжоусцы, вначале весьма небольшая общность, обитавшая — или, точнее, перемещавшаяся — на землях, расположенных к западу от Шан.

Этногенетические связи чжоусцев неясны. В «Шуцзине» и «Исторических записках» Сыма Цяня сохранились легендарные предания о некоей Цзян, которая зачала и родила мальчика после того, как наступила на след великана. Когда мальчик вырос, в нем проявились определенные способности, особенно в сфере земледелия. За это он был отмечен должностью-титулом хоу-цзи (князь просо), получил земли в Тай и стал носителем пожалованного ему легендарным императором Шунем родового имени Цзи. Его потомки переселялись с места на место, то утрачивая свои земледельческие навыки, то обретая их вновь, пока при Гун Лю не переселились в бассейн притока Хуанхэ р.Вэй (район совр. г. Сиань). Однако только через несколько поколении при Гугуне Дань Фу чжоусцы прочно осели на землю. Дань Фу женил своего младшего сына Цзи Ли на шанской аристократке Тай Жэнь и сделал его своим преемником. Цзи Ли успешно управлял чжоусцами в тесном контакте с Шан, за что получил от шанского вана почетный титул си-бо (правитель Запада). Но особенно много для развития чжоусцев сделал его сын Чан, будущий великий Вэнь-ван.

Мудрость, добродетели и величие Вэнь-вана известны в Китае каждому вот уже несколько тысячелетий. И это не случайно.

За полвека своего правления, лишь в конце которого Чан принял титул «ван» (до того это была исключительная прерогатива правителя Шан), он достиг многого. Под его руководством чжоусцы активно впитывали шанскую культуру, заимствуя письменность, боевые колесницы, бронзу и образ жизни высшей шанской знати. Сам Вэнь-ван лидировал в этом процессе, делая явственный акцент на сферу культуры, образования, гуманитарных знаний (иероглиф вэнь, посмертно вошедший в его имя, указывает именно на эти качества и заслуги). Вместе с тем Вэнь-ван лелеял и далеко идущие политические планы, сколачивая вокруг Чжоу анти-шанскую коалицию, закладывая основы военной силы чжоусцев. Впрочем, довести дело до конца он не успел. Это сделал его старший: сын Фа, вошедший в историю Китая под именем У-вана (Победитель, Воинственный правитель). Продолжая дело отца, У-ван в 1027 г. в битве при Муе одолел войско последнего шанского вана Чжоу Синя. Чжоу Синь покончил с собой, а У-ван, войдя в столицу Шан, отправился в храм предков, где совершил жертвоприношение в честь шанских шан-ди. Мало того, он вручил бразды правления побежденного им Шан в руки сына Чжоу Синя У Гэна, назначив присматривать за ним своих братьев Гуань-шу и Цай-шу. После этого, демобилизовав воинов и щедро наградив шанскими ценностями всех участников похода, включая и союзников по коалиции, У-ван возвратился домой.

Древнекитайские источники, повествуя об этих событиях и о несколько странном на первый взгляд поведении победителя, дают основание предположить, что чжоусцы и их союзники стремились не столько к свержению власти Шан, сколько к устранению недобродетельного правителя Чжоу Синя. Хотя У-ван после победы был по меньшей мере равным по статусу и титулу (не говоря уже о явном превосходстве позиций и силы) новому шанскому правителю, власть над всем могущественным государственным образованием Шан была сохранена за У Гэном. У-ван сообщил о победе не своим предкам, начиная с его отца Вэнь-вана (подобного рода практики у чжоусцев, как следует полагать, просто не существовало), но шанским предкам, шан-ди, которые жили на Небе и оттуда (в бассейне Хуанхэ это было всем хорошо известно) руководили своими потомками, в немалой мере обеспечивая их успехи.

Создается впечатление, что, обратившись к шан-ди, У-ван тем самым как бы стремился сообщить им, что не покушается ни на их власть на Небе, ни на власть их потомков на земле. А поступил он так потому, что его победа не делала в глазах населения бассейна Хуанхэ власть победителя легитимной, ибо легитимность приобреталась покровительством шан-ди, живших на Небе, а не преимуществом удачного случая и тем более просто силы. Правда, фактически чжоусцы верховодили после победы и даже начали строить новый город-столицу Лои (совр. Лоян) значительно восточнее их прежнего местожительства с тем, чтобы управлять своими союзниками и побежденными шанцами, находясь в центре бассейна Хуанхэ. Но, несмотря на всю бесспорность высшей власти победителей-чжоусцев, эта власть не считалась легитимной, что, как можно предполагать, смущало прежде всего самого У-вана, воспринимавшего идеи мироустройства (включая Небо и шан-ди) сквозь призму шанской традиции, ибо альтернативы у него не было.

Вскоре после победы над Шан У-ван умер, оставив правителем-регентом при малолетнем сыне Чэн-ване своего брата Чжоу-гуна, одного из самых известных и почитаемых деятелей эпохи Чжоу. С его смертью ситуация резко изменилась: с одной стороны, шанцы увидели в этом знак Неба, волю шан-ди, карающую нелегитимного правителя; с другой — братья Чжоу-гуна Гуань и Цай, поставленные контролировать шанского У Гэна, заподозрили Чжоу-гуна в узурпации власти и вместе с У Гэном выступили против него. Мятеж длился три года и лишь неимоверными усилиями Чжоу-гуна был подавлен. И вот теперь второе за немногие годы сокрушительное поражение шанцев уже всеми было воспринято как знак Неба, подтверждающий легитимность победителей-чжоусцев. Сами шанцы после своего второго поражения были поделены на несколько частей и переселены на новые места: в район Лои — строить новую столицу; в Сун, специально созданный удел, править которым, принося жертву шанским предкам, было поручено представителю одной из ветвей правящего дома Шан; в удел Чжоу-гуна Лу и еще понемногу в разные места. На старом месте осталась небольшая часть шанцев, отданная в качестве удела брату Чжоу-гуна Кан-шу (удел Вэй). Таким образом, победа чжоусцев на этот раз была полной и окончательно Следовало лишь закрепить ее формально, что для населения бассейна Хуанхэ, воспитанного в шанских мировоззренческих традициях, оказалось делом крайне важным и необходимым.

Именно Чжоу-гун сумел успешно решить проблему закрепления высшей власти чжоусцев, что и сделало его имя почитаемым в веках. Речь идет о теории Мандата Неба. В шанских текстах Небо в качестве высокочтимой сакральной силы не выделялось, оно было лишь местожительством умерших правителей, шан-ди. В начале эпохи Чжоу, как о том свидетельствуют ранние главы «Шуцзина», было отчетливо вычленено и выдвинуто на передний план именно Небо как абстрактная Божественная сила, сперва приравненная к шан-ди, которые — если судить по контексту сообщений «Шуцзина» - теперь воспринимались не во множественном, а в единственном числе. Шанди как божество, живущее на Небе, стал конкретным олицетворением все того же Неба, причем акцент со временем все явственнее переносился с Шанди на Небо. Делалось это не случайно: шан-ди (или Шанди) были шанскими, Небо же не принадлежало никому. Оно поддерживало того, кто был легитимен. Мало того, именно Небо создавало легитимность. Делая шаг за шагом по этой непростой логико-политической линии рассуждений, Чжоу-гун и его помощники вплотную подошли к центральному звену всей цепи мировоззренческих переосмыслений: почему же и за какие деяния Небо делает легитимной власть того или иного правителя? И коль скоро этот ключевой вопрос был задан, его решение оказалось приемлемым для всего населения бассейна Хуанхэ: право (мандат) на власть Небо дает не тому, кто силен и удачлив (что считалось естественным и само собой разумеющимся во всем мире, но не в шанско-чжоуском Китае), а тому, кто мудр, справедлив и добродетелен. Но кто же это?

Вот здесь-то чжоусцы и обратились к истории — той самой, которая была, на их счастье, в таком небрежении у их предшественников-шанцев. Учли они также и специфику шанского мировоззрения, в котором явственно преобладала этика социального прагматизма (я — тебе, ты — мне), оттеснив на задний план религию и мифологию. То есть Чжоу-гун и его помощники сформулировали принцип этического детерминанта дэ. В понятии дэ (сакральная добродетель, харизма, благодать) на передний план было выдвинуто его этическое содержание, хотя глубинной основой оставались религиозно-ритуальные мистические взаимоотношения, связывавшие людей с предками и Небом..

Но новизна идеи этим не ограничивалась. Главное в ней сводилось к тому, что сакральное дэ можно накапливать и утрачивать, — этот аспект нового понятия сближает его с индийской кармой. Накопление происходит в результате добродетельного поведения, утрата — наказание за недобродетельность. Высшим судьей при этом и выступает Небо, которое вручает мандат на управление всей Поднебесной (Тянься — этим термином в Китае всегда обозначали все то, что находится не просто под Небом, но под властью Неба) тому, кто накопил наибольшее количество дэ, отбирая его у того, кто свое некогда неизбывное дэ утратил. Отсюда следовал логический вывод: когда-то легендарный родоначальник шанцев Чэн Тан должен был быть выдающимся обладателем дэ — иначе Небо не остановило бы на нем свой выбор и не вручило бы ему мандат. Но со временем преемники Чэн Тана растратили его дэ, а последний из них, Чжоу Синь, был абсолютно его лишен, а потому и вел себя соответственно («Шуцзин» и другие древнекитайские источники не жалеют красок, чтобы опорочить Чжоу Синя как человека распутного и безнравственного, отдалявшего от себя достойных и приближавшего недостойных, издевавшегося над мудрыми и даже слушавшего советы женщин). В то же время великий чжоуский Вэнь-ван быстро и умело накапливал дэ, передав его сыну, который сохранил и увеличил его. Именно поэтому (о себе и своей роли Чжоу-гун скромно умолчал) Небо отвернулось от утративших дэ шанских правителей, отняло у них Божественный мандат и вручило его обладавшим дэ чжоуским правителям. Отсюда — легитимность власти Чжоу. Но и это еще далеко не всё.

Коль скоро для своих мировоззренческих построений чжоусцы, и Чжоу-гун в частности, вынуждены были опереться на историю и таким образом придать ей немалый авторитет, они не остановились на одном цикле — этого было недостаточно, и это могло нести на себе оттенок случайности, необязательности. Нужен был еще хотя бы один цикл такого рода. И он был создан из умело интерпретированных легенд, сохранившихся в традициях населения бассейна Хуанхэ. Имеется в виду так называемая проблема Ся.

Дело в том, что начиная с эпохи Чжоу в китайскую историографическую традицию прочно вошло представление, согласно которому государству и династии Шан предшествовали столь же значительные по размерам и длительности существования государство и династия Ся. Между тем в шанских надписях нет ни слова о Ся, как нет и знака «Ся». Кроме того, все находки доаньянских городищ, которые некоторые исследователи предлагают считать свидетельством реального существования Ся, говорят лишь о наличии мелких и мельчайших протогосударственных образований, явно не объединенных в рамках какой-то системы, какого-то более крупного государственного образования, с которым могли бы вступить в конфликт шанцы. И, кроме всего прочего, нет оснований считать эти городища принадлежащими именно Ся, а не, скажем, доаньянскому (до У Дина) периоду Шан.

Все эти сложности и составляют проблему Ся, далеко еще не решенную в синологии. Впрочем, есть весомые основания полагать, что такой проблемы вообще не существует, что чжоусцы выдумали ее для того, чтобы за счет мифических государства и династии Ся создать еще один цикл, один виток обретения и утраты небесного мандата. В раннечжоуских главах «Шуцзина» о династии Ся говорится, что некогда была ее власть, а потом правители Ся утратили дэ, а с ним и небесный мандат, который после этого перешел к высокодобродетельному шанскому Чэн Тану.

Но почему именно Ся? Дело в том, что в начале Чжоу этим знаком (Хуа-ся) нередко обозначали весь известный и освоенный в то время Китай, все то, что затем чаще именовали Поднебесной. Этот термин вполне подходил для обозначения того, что должно было предшествовать Шан. Стоит обратить внимание и на то что в самых ранних главах «Шуцзина», почти нет имен и история древних событий представлена намеченной лишь в общих контурах. Можно сказать, что в главах первого слоя «Шуцзина» был создан лишь некий фантом, голая конструкция о Ся, своего рода символ существовавшего государственного образования, будто бы предшествовавшего Шан. Тем самым были намечены контуры второго цикла, второго витка, в результате чего вместе оба цикла уже достаточно убедительно отражали некую весомую закономерность, связанную с волей Неба: Небо дает мандат достойному и отбирает его у недостойного, вновь вручая достойнейшему. Так было и в случае с Ся, и в случае с Шан, и теперь так же обстоит дело с Чжоу. Иными словами, чжоусцы правят легитимно, само великое Небо вручило Вэнь-вану и его преемникам мандат на управление Поднебесной.

Позже, в VIII—VI вв. до н.э., когда проблема легитимности чжоуских правителей опять стала на повестку дня, ибо реальная власть их в период Чуньцю резко ослабла, историографическая традиция на новом этапе вновь заработала на полную мощь. Именно в то время были написаны те главы (второй слой) «Шуцзина», в которых появились и имена, и сюжеты легендарной истории, будто бы предшествовавшей Шан. И снова стоит обратить внимание на то, что это делали чжоусцы, потому что именно чжоусцам и их правителям это было нужно. Создать и укрепить историческую традицию, историзовать легенды, из которых брались реалии, имена и разного рода псевдоисторические сюжеты, было для Чжоу и в начале его истории и позже, в Чуньцю, жизненно важным.

Таким образом, история в Китае с начала Чжоу была настолько политизирована, что подчас активно создавалась заново, практически из ничего, почти на пустом месте. Отголоски событий далекого прошлого, заимствованные у соседей предания и имена, историзованные легенды — все это умело интерпретировалось, вписывалось в линейную хронологическую схему и обретало облик древней истории — той самой, что совершенно отсутствовала в шанских текстах.

Это не значит, что китайскому историческому источнику вовсе нельзя доверять. Но все сказанное означает, что история и исторические факты в Китае с древности ставились на службу официальной идее. И хотя это характерно не только для Китая и не только для древних времен, именно в Китае на протяжении всей его истории это играло очень существенную роль: умело интерпретированный факт всегда был весомым аргументом в споре, в том числе на самом высоком уровне, в момент решения важнейших государственных проблем.

Создав более или менее убедительную для всех официальную государственную идею и умело подкрепив ее апелляцией к истории, чжоусцы заложили фундамент своего 800-летнего господства, во всяком случае легитимной власти. Но сложность ситуации заключалась в том, что, укрепившись на своем троне, первые чжоуские правители, однако, не располагали необходимой для управления большим государством административно-политической структурой, которую можно было бы использовать для последовательной и результативной институционализации власти Чжоу.

Здесь важно обратить особое внимание на то, что процесс политогенеза, о котором уже шла речь, имеет ряд ступеней. Первая из них — это простое протогосударство (антропологи именуют его английским термином chiefdom, чифдом — вождество), в котором над коллективом четко возвысился лишь вождь с небольшой группой его помощников. Трибализованные группы (племена), в том числе чжоусцы в момент завоевания Шан, находились именно на этой ступени. Вторая — протогосударство сложное или составное, каким было государственное образование Шан с его многочисленными региональными подразделениями, каждое из которых являло собой простое чифдом-вождество. Третья ступень — раннее государство, т.е. многоступенчатая иерархически организованная административно-политическая структура, основанная на клановых и внеклановых патронажно-клиентных связях, обеспечивающая управление обширной территорией с этнически гетерогенным населением и к тому же обычно уже хорошо знакомая, с престижным потреблением правящих привилегированных верхов за счет ренты-налога со своих производителей и дани с зависимых соседей.

В процессе развития общества одна ступень гармонично замещает другую (разумеется, если не случается серьезных катаклизмов), перескакивать же через ступени безнаказанно нельзя. Между тем именно нечто подобное и произошло с чжоусцами. Одолев Шан, они в силу исторических обстоятельств оказались вынужденными создать на большой территории бассейна Хуанхэ из множества разноуровневых структур раннее государство, бывшее третьей ступенью процесса политогенеза. Раннее государство как структура отличается от сложного протогосударства тем, что оно на порядок крупнее его территориально и численно, имеет более сложную социально-политическую организацию с администрацией на трех уровнях (местный, региональный и центральный), с большим количеством специальных служб, с развитой идеологической системой, санкционирующей и легитимизирующей власть, с ощутимыми привилегиями для верхов и многими иными особенностями. Кое-чего чжоусцы добились, прежде всего в сфере легитимизации власти, что и упрочило их господство. Но перепрыгнуть через ступень (с первой на третью) им было очень трудно: требования исторических реалий, вызов эпохи ждали ответа, который малочисленное племя чжоусцев не в состоянии было дать, что не преминуло сказаться на результатах. Имеется в виду характер созданной ими политической структуры.

Первые чжоуские правители старательно пытались создать централизованное государство. Реальностью же оказалась децентрализация раннечжоуского Китая, причем иного результата в сложившихся условиях и не следовало ожидать. Разумеется, чжоусцы использовали шанский опыт, квалификацию шанских ремесленников при строительстве новой столицы, куда, заметим, были переселены и шанские воины-профессионалы (восемь иньских армий, как они именуются в источниках). Использовалась также схема шанской администрации, лишь немного дополненная за счет чжоуской. Были взяты на службу и шанские чиновники. Все это сыграло определенную роль в укреплении чжоуской государственности. Однако создать сколько-нибудь прочную и стабильную централизованную структуру, тем более империю, чжоусцы не смогли. Более того, они переняли у шанцев их систему региональных владений, которая в условиях растянутых коммуникаций, непрочных связей, разноплеменного населения и слабости центра неизбежно вела к политической раздробленности-. Одной из важных причин, приведших к такому результату, была неразвитость системы централизованной редистрибуции и как следствие — необходимость создания уделов-вотчин и служебных кормлений для администраторов высших рангов, приближенных и родственников чжоуских правителей.

Система высшего звена централизованной администрации Западного Чжоу (период с 1027 по 771 г. до н.э. именуется так потому, что столица чжоусцев в те времена оставалась прежней и именовалась Цзунчжоу, фиксируя происхождение и родовые корни чжоусцев) базировалась на троичной основе. Высшими сановниками и ближайшими советниками вана считались трое гунов, из которых двое, Чжоу-гун и Шао-гун, были братьями У-вана, а третий, Тай-гун, представлял род Цзян, с которым у чжоуских правителей из рода Цзи существовали прочные дуально-брачные связи. Но «гун» — это, скорее, знатный титул, нежели должность.

Три высшие должности в Западном Чжоу занимали сановники категории тай — тай-цзай, тай-бао и тай-цзун (великий управитель, великий воспитатель и великий церемониймейстер), причем первые две занимали те же Чжоу-гун, практически управлявший страной, и Шао-гун, живший в столице при малолетнем Чэн-гуне и отвечавший за его воспитание. Чуть ниже были три должности категории сы — сы-ту, сы-кун и сы-ма (управляющий сельским хозяйством; управляющий ремеслом и строительством; управляющий военными делами, прежде всего конями и колесницами, своего рода маршал).

Однако такого рода троичная система была исходной, но не догматичной: росло и число гунов, и количество чиновников категории сы (вэйский Кан-шу после подавления мятежа и получения удела стал сы-коу, кем-то вроде судьи-надзирателя за подвластными ему в Вэй шанцами). Кроме того, помимо гунов в число высшей чжоуской аристократии входили и иные титулованные особы — хоу, бо, цзы, нань. Обычно это были правители издревле существовавших шанских и иных полуавтономных владений, а также те чжоусцы, которые получили уделы от вана заново. В любом случае количество всех носителей титулов и одновременно обладателей высших должностей составляло не более сотни-двух, как то было и у шанцев. Пожалуй, наиболее достоверной может считаться цифра 71 — именно столько уделов было создано, по данным трактата «Сюнь-цзы», в начале Чжоу, причем 53 из них принадлежали выходцам из дома вана.

Удельная система, частично заимствованная у шанцев, частично появившаяся в силу обстоятельств, сыграла роковую роль в судьбах Чжоу, перечеркнув все надежды на создание централизованного государства. Правда, на первых порах большинство заново создававшихся чжоуских уделов, особенно отдаленных от столиц, были не столько автономными административно-политическими структурами (тем более изолированными вотчинами), сколько военно-территориальными образованиями для наведения порядка на местах. Эти уделы и их немногочисленное коренное население в случае нужды достаточно легко перемещались с места на место, а их управители, получив из рук вана документ типа инвеституры на право владения (обычно это была соответствующая надпись на ритуальном бронзовом сосуде с перечислением объектов дарения и владения, от знамен и колесниц до людей разных племен, включая сопутствующих владельцу людей вана, т.е. самих чжоусцев), вначале ощущали себя, скорее, комендантами гарнизона в далекой глуши, чем полновластными правителями. Связующие нити между такими уделами и чжоуским центром с его сакрально-легитимным ваном, вскоре начавшим именоваться пышным титулом «сын Неба», были не слабее, чем v региональных властителей второй зоны Шан с шанским ваном-первосвященником. Однако со временем ситуация изменялась причем достаточно быстрыми темпами.

Прежде всего, уделы оказались неравноценными. Уделы центральной зоны (между старой и новой столицами) и столичных районов, располагавшиеся в сравнительно обжитых местах, были мелкими и, как правило, не имели заметной автономии. Именно здесь достаточно эффективно действовала администрация центра, в основном находившаяся в Лои, но частично и в Цзунчжоу. Видимо, поэтому многие уделы-этой части страны быстро превращались в нечто вроде условных служебных кормлений. Правда, по мере ослабления власти западночжоуских ванов по меньшей мере часть межстоличного района вновь была занята и освоена некоторыми уделами, включая заново переместившихся сюда, как это было, в частности, с уделом Чжэн, южным соседом Лои. В любом случае, однако, мелкие уделы центральной зоны — за немногими исключениями вроде Сун — почти не оставили следов своего существования. Иное дело — уделы периферийные, располагавшиеся вдали от центра, от обеих столиц.

Эти периферийные уделы, вначале игравшие роль форпостов, граничных застав, с течением времени увеличивались в размерах за счет аннексий соседних территорий и междоусобных войн, росла и численность их населения. В то же время само число этих уделов всё время сокращалось. Одновременно менялась и их внутренняя структура. Скомпонованный по воле случая гетерогенный коллектив подвергался естественному процессу этнической консолидации. Как бы пройдя через плавильный котел, жители удела пускали новые корни, устанавливали между собой родственные связи и через несколько поколений уже логично и закономерно считали себя жителями данного удела, подданными своего господина, владельца удела.

Что же касается правителей, то они воспринимали свой удел в качестве вотчины, со временем все меньше нуждаясь в подкреплении своего права на владение от вана, хотя формально эта процедура инвеституры еще продолжала существовать. Они становились наследственными владельцами уделов, по размерам порой сравнимых с территорией центра, находившейся под непосредственной юрисдикцией вана и его администрации. Таким образом вчерашние уделы превращались в полунезависимые государственные образования, чей вассалитет от сюзерена-вана со временем становился все менее ощутимым. Именно этот процесс вскоре после институционализации Западного Чжоу как государства стал едва ли не основным, определявшим и структуру западночжоуского общества, и динамику его эволюции, да и вообще всю специфику существования чжоуского Китая как конгломерата различных государственных образований.

4. Западное Чжоу: государство и общество

Период правления первых чжоуских правителей — Чжоу-гуна, Чэн-вана, его сына Кан-вана и внука Чжао-вана — сравнительно небольшой (1025—948 гг. до н.э.). Но то были самые славные для Западного Чжоу три четверти века. Именно на это время пришелся процесс институционализации чжоуской власти, центральными моментами которой стали создание концепции небесного мандата, возведение второй столицы, использование опыта шанцев в разных местах и прежде всего в новой столице, укрепление администрации центра, эффективно действовавшей в районе между столицами, в зоне центра и, наконец, возникновение системы уделов. Это были годы укрепления власти центра и попытки создания той самой империи, которая позже воспринималась потомками как некогда существовавшая, — достаточно напомнить о схемах позднечжоуского трактата Чжоули, где дано детальное описание администрации такого рода империи.

Однако реально создать ее так и не удалось. В то время как на поверхности, отраженной во множестве надписей на бронзе и иных текстах раннего Чжоу, действительно, многое выглядело как доказательство реального существования крепкой власти центра с его налаженными бюрократическими ведомствами, эффективным аппаратом администрации, твердо фиксированными взаимодействиями между столицами и периферией (именно это вошло в позднейшую традицию и дало основание для иллюзии о существовании раннечжоуской империи), на деле в стране преобладали процессы иного рода, т.е. дезинтеграционные импульсы, связанные с естественной динамикой эволюции удельной системы.

Вначале эти процессы были малозаметными — в противовес усилиям, направлявшимся на создание прочной власти центра во главе с сакральной фигурой вана, сына Неба, усилиям, которые олицетворялись титанической личностью Чжоу-гуна и стремлением его преемников следовать взятому им курсу. «Цзо-чжуань», комментарий к летописи «Чуньцю», один из наиболее ценных для историка чжоуских текстов, характеризовал Кан-вана как правителя, «щедро одарявшего своих родственников уделами» и «давшего народу отдых» после бурных событий, пришедшихся на долю Чжоу-гуна и Чэн-вана, которые способствовали «успокоению государства». Эта характеристика в деталях может быть оспорена, ибо уделов больше раздавали У-ван и Чжоу-гун, чем Кан-ван, но динамика подмечена точно: первые бурные десятилетия чжоуской истории после завоевания Шан сменились при Кан-ване (1004-967 гг. до н.э.) сравнительно спокойным течением событий. Вместо бесплодных усилий по укреплению власти центра Кан-ван предпочел завершить процесс создания удельной системы, которая, как о том уже говорилось, объективно вела к децентрализации. И, спокойно восприняв новую реальность чжоуского мира, он стал больше заботиться о том, чтобы на северной и южной периферии этого мира можно было давать активный отпор варварским племенам, способствуя тем самым расширению территории Чжоу.

Естественно, что расширявшаяся за счет этого территория не усиливала позиции вана. Напротив, вновь завоеванная периферия, да и уделы, располагавшиеся на давно освоенных чжоусцами окраинах, фактически оказались под властью тех удельных правителей, которые доминировали в том или ином районе. Чжао-ван (966-948 гг. до н.э.) стал первым чжоуским правителем, который с огорчением начал пожинать плоды этой вынужденной политики. При нем, как о том упоминается у Сыма Цяня, «в управлении государством проявились слабости и изъяны». Видимо, имелось в виду то, что, хотя Чжао-ван, как и его отец, совершил немало успешных походов, способствовавших расширению владений Чжоу, из последнего такого похода на юг он не вернулся, погубив шесть чжоуских армий при не вполне выясненных обстоятельствах. Разумеется, можно говорить просто о военном поражении, но факт остается фактом: могущество первых чжоуских ванов при Чжоу-ване очевидно близилось к концу.

Последним из ранних чжоуских ванов, чье имя осталось в памяти потомков, был Му-ван (947-928 гг. до н.э.). Он много воевал на северных и западных границах, любил лошадей и, согласно легендам, обладал страстью к дальним путешествиям (например, на Запад к знаменитой богине Сиванму).

Во второй половине X и первой половине IX в. до н.э. в чжоуском Китае сложилась децентрализованная политическая структура феодального типа, в рамках которой наряду с государством вана уже существовало несколько достаточно больших и немало более мелких полуавтономных государственных образований. Каждое из этих образований, выросшие на базе некогда пожалованного и затем укрепившего свои позиции удела, претендовало на политическую самостоятельность. Сакральный сюзеренитет вана князья чжухоу еще признавали, легитимность его власти не оспаривалась, но практически каждый из его вассалов действовал самостоятельно, исходя из собственных интересов.

Внутренняя структура вновь возникших царств и княжеств обычно копировала чжоуский центр. Из надписей на бронзе явствует, что во многих уделах существовали высшие чиновники цин-ши и тай-ши, а также должностные лица категории сы (сы-ту, сы-ма, сы-кун). Как и в самом Чжоу, должности не обязательно, но очень часто были наследственными, причем тесная связь между должностью, титулом, родством и владением территорией практически была нормой. Все меньше на арене политической жизни появлялось удачливых аутсайдеров и все большую роль играли родственные кланы внутри княжеств. Шла успешная институционализация власти, создавалось устойчивое административно-политическое равновесие теперь уже на уровне царств и княжеств, т.е. практически независимых в скором будущем государств.

Чжоуский центр вынужден был считаться с этим. И хотя более поздние историографы достаточно потрудились над тем, чтобы пригладить неприглядную политическую ситуацию, на практике ваны уже почти не имели реальной власти за пределами столичных зон. Из более поздних схем, хорошо известных в Китае, может сложиться впечатление, что дело обстояло иначе, что существовала строгая иерархия титулов — гун, хоу, бо, цзы, нань (в европейской синологии их обычно отождествляют с герцогом, маркизом, графом, виконтом, бароном), что сын Неба дважды в год совершал поездки в уделы, а все вассалы с примерно той же регулярностью появлялись в его столице с соответствующими подношениями, создавая таким образом иллюзию порядка и строгой иерархической нормы. На деле все было не так. Поездки случались от случая к случаю и чаще вызывались необходимостью, а не требованиями какой-то общепризнанной нормы. Подношения бывали, причем обоюдные. Что же касается титулов, то здесь какая-либо стройная система отсутствовала, а сами титулы в текстах с легкостью взаимозаменялись (Шао-гун, например, мог именоваться Шао-бо). Нередко в документах они вовсе опускались, как это было в случае с Юем, владельцем бронзового сосуда с надписью «Да Юй дин», который унаследовал удел от Наньгуна и явно имел право на высокий аристократический титул. Но это не говорит о том, что титулы ничего не значили, просто титулатура не всегда бывала приведена в соответствие с иными, более важными в то время характеристиками чжоуской знати — родством, должностью, владением, реальной властью. К тому же титулы в чжоуском Китае никак не вписывались в нормы обычной иерархической лестницы, по логике которой носителей низших титулов должно было бы быть больше, чем обладателей высших; в чжоуском же Китае, насколько можно судить по текстам, в среде титулованной аристократии явственно преобладали носители высших титулов.

Копируя чжоуский центр, удельная знать искала внутреннюю стабильность и административную эффективность в жесткой клановой структуре с ее строгой внутренней иерархией, тесно связанной с линией и старшинством родства внутри правящего клана Такого рода кланы, получившие наименование цзун-цзу или цзун-фа (иногда гун-цзу), служили одновременно и для счета родства, и для обозначения кланово-корпоративных воинских наименований, княжеских дружин, обычно комплектовавшихся из родственников правителя, как то стало нормой в Китае еще в конце Шан. Эта кланово-корпоративная структура удельной знати в рамках разраставшегося удела накладывалась на аморфно-сегментарную клановую структуру сельской общины подданных князя. При этом клановая структура верхов как бы подчиняла себе клановую структуру общинных низов, превращая ее в свой фундамент и давая ей свое клановое имя.

Впрочем, по мере разрастания удела за счет междоусобиц и аннексий в нем появлялось обычно несколько кланов цзун-цзу, имевших различное происхождение и свою территорию. Влиятельные представители боковых линий в рамках разраставшегося удела нередко создавали новые кланы, как правило, сочетавшиеся с заметной должностью их главы при дворе правителя. Естественно, что это рождало соперничество внутри разросшегося удельного государства, являлось причиной внутренних войн, заговоров и т.п. Правда, во второй половине Западного Чжоу, о которой идет речь, междоусобицы еще только намечались. Удельные княжества были пока внутренне цельными и сильными, порой настолько, что могли бросать вызов самому вану.

Впервые подобного рода столкновение произошло в середине IX в. до н.э., в годы правления Ли-вана. Источники повествуют о Ли-ване как о правителе жестком и своенравном. Судя по всему, он хотел усилить власть Чжоу и действовал соответственно, решительно подавляя тех, кто смел выступать против него. По словам Сыма Цяня, Ли-ван стал присваивать себе чужие богатства (видимо, аннексировал владения, чьи правители давали для этого повод). Удельные князья были обеспокоены этим, открыто роптали, вызывая гнев вана, наконец, вслух высказывали свое негодование. В конце концов усилиями удельных князей Ли-ван был свергнут, и 14 лет (842-828) до совершеннолетия его сына Сюань-вана страной управляли князья-регенты (этот период назван гунхэ «совместное правление» — термин, сохранившийся до наших дней).

Сюань-ван (827—782 гг. до н.э.) унаследовал от отца крутой нрав и, будучи явно недоволен развитием событий, стремился противостоять им. Он попытался провести ряд реформ, включая отказ от практики обработки больших полей и введение всеобщего земельного налога, десятины чэ. Видимо, именно с этим нововведением была связана и его попытка провести перепись населения. Сын и преемник Сюань-вана Ю-ван сумел процарствовать до своего бесславного конца и гибели государства всего десять лет. После этого старший сын и законный наследник Ю-вана Пин-ван — видимо, с большинством его подданных чжоусцев — с помощью нескольких вассалов-чжухоу был перевезен на восток, во вторую столицу Лои, и именно на этом заканчивается Западное Чжоу (1027—771 гг. до н.э.).

Как выглядело западночжоуское общество и что было характерным для процесса его трансформации, протекавшего на фоне уже описанных политических событий и сводившегося в основном к децентрализации власти в Чжоу и укреплению разраставшихся уделов?

Следует начать с того, что реформы, которые пытались провести Ли-ван и Сюань-ван, касались прежде всего чжоуских территорий, расположенных близ Цзунчжоу и заселенных общинными поселениями чжоусцев. Именно здесь традиционно существовали крупные формы землевладения, о чем свидетельствуют некоторые песни Шицзина и более поздние тексты, как, например, чжоуские главы древнекитайского источника Го юй. Из этих данных явствует, что в чжоуских землях существовали — как то было и в Шан — большие совместно обрабатывавшиеся поля, наиболее значительные из которых возделывались с участием самого вана и его приближенных. Из песни «Ци юэ» (седьмой месяц), описывающей, скорей всего, чжоуское общество до завоевания Шан или вскоре после этого, вытекает, что вся производственная деятельность крестьян находилась под строгим контролем чиновников правителя, прежде всего надсмотрщиков тянь-цзюней, которые были, возможно, и старейшинами своих общин, и ответственными за работу крестьян на большом общем поле правителя. Источники свидетельствуют о том, что чжоуские поля отчетливо делились на два клина — поля сы, каждое из которых крестьянская семья обрабатывала для себя, и поля гун, которые все семьи обрабатывали вместе для правителя. В песне «Да тянь» есть даже поэтическая строка:

Пусть дождь сначала оросит поле гун,

А затем уж и наши поля сы.

Как видим, поле гун, т.е. большое общее поле, поле правителя, — на первом месте. Вся же фраза перекликается с теорией конфуцианца Мэн-цзы, жившего в III в. до н.э. Согласно этой теории, в древности в Китае существовала система цзин-тянь, которой сводилась к тому, что в квадрате из девяти равных полей (три по вертикали и три по горизонтали) центральное поле было общим (гун) и обрабатывалось совместно восемью крестьянами, владевшими остальными полями квадрата. Теория Мэн-цзы символически отобразила формы землепользования и механизм редистрибуции урожая в далеком прошлом. И как таковая она едва ли может быть оспорена, ибо примерно так и выглядели землепользование и редистрибуция в Шан и на чжоуских землях в Западном Чжоу: за право обрабатывать свой земли и кормиться с них семейные группы общин платили обязанностью обрабатывать большие поля правителя, урожай с которых предназначался и для ритуальных нужд, и для повседневных потребностей аппарата администрации со всеми его вспомогательными службами.

Можно предположить, что постепенное разрастание территории Чжоу создавало ситуацию, когда количество самих чжоусцев, их новых поселений и обрабатываемых земель категории сы росло быстрее, чем могло создаваться новых больших полей, не говоря уже о том, что для содержания больших полей нужны были немалые дополнительные средства, а это в эпоху упадка власти вана и его администрации становилось обузой для казны. Видимо, именно этим и были вызваны реформы Сюань-вана: отказавшись от участия в обработке ритуального большого поля (т.е. показав свое отношение к системе больших полей как к пережитку прошлого), взамен он ввел налог в виде десятины-чэ, для чего им и была проведена перепись податного населения. Неясно, чем завершились эти реформы, — вскоре после них Западное Чжоу как государство исчезло, а его территория стала основой нового полуварварского царства Цинь, развивавшегося по своим нормам. Однако факт остается фактом: и при Сюань-ване и после него, как о том свидетельствуют песни Шицзина, продолжали существовать большие поля, урожай с которых шел в казну в качестве ренты-налога. Так продолжалось по меньшей мере до перемещения столицы чжоуского вана на восток, в район Лои, в 771 г. до н.э.

Что касается района второй чжоуской столицы, Лои, то он с самого начала Чжоу во многом отличался от древних чжоуских земель со столицей в Цзунчжоу. Эти отличия сводились прежде всего к тому, что в Лои основную массу жителей составляли, как о том можно судить по данным источников, покоренные и перемещенные шанцы и их потомки. Этнически пестрое население района второй столицы не было сковано жесткими традициями глубокой древности. Поэтому именно здесь, скорей всего, идея о необходимости взимания поземельного налога с крестьянских общин уже в Западном Чжоу (во всяком случае после реформ Сюань-вана) должна была получить достаточно благоприятные возможности для реализации. Можно предположить, что городское население Лои, его строители, ремесленники, торговцы и воины, по меньшей мере частично содержались за счет налога с крестьянских общин, хотя значительная доля средств для их содержания поступала, видимо, из внутренних резервов (обработка приусадебных участков горожанами и воинами).

Если говорить о системе налогообложения в уделах, то данных на этот счет практически нет или почти нет, как, впрочем, и сведений о существовании в уделах больших полей. Упоминание в «Шицзине» о том, что именно на полях удела Шэнь, созданного Сюань-ваном, была введена практика взимания десятины-чэ, позволяет предположить, что земельный налог являлся нормой в уделах и что с нововведением Сюань-вана в уделе Шэнь в западночжоуском Китае на последнем этапе его существования складывалась единая общая система взимания налогов. Это важно особо подчеркнуть, ибо процесс шел таким образом, что все чжоуские и нечжоуские районы, включая уделы, в то время уже вполне очевидно обрели сходство и, более того, постепенно сливались в единую цивилизационную общность, имевшую свои специфические характеристики.

Для всего западночжоуского общества бассейна Хуанхэ, или, точнее, той его части, которая позже стала именоваться термином «Чжунго» (срединные государства) и куда не включались полуварварские окраинные царства вроде Западного Цинь или южного Чу, эта цивилизационная общность к концу Западного Чжоу стала нормой, как единым и нормативным был язык, на котором говорили жители Чжунго — в отличие, например, от южного Чу. Всюду уже прочно господствовали мощные и разветвленные клановые структуры (цзун-цзу, цзя), нередко включавшие в себя и крестьянские общины. Мощные и сплоченные клановые или удельно-клановые корпорации делились на мелкие нуклеарные семьи и в среде знати, и у общинных крестьян.

Переход к повсеместному применению налога-чэ еще больше способствовал индивидуализации семьи как низовой автономной хозяйственной ячейки в рамках крестьянской общины. Скорей всего, нечто похожее было и в городах с их торгово-ремесленным и военным населением, обилием чиновников и обслуживающего персонала. Семейные ячейки в городах, видимо, имели определенную хозяйственную автономию, но не слишком большую: труд и продукт городских жителей шел не на рынок, которого еще не было, а в казну, откуда специалистам, как следует полагать, выдавали продукты питания и различные необходимые вещи. Процесс приватизации и связанный с ним процесс возникновения рынка и товарно-денежных связей еще были — если они вообще были — в зачаточном состоянии, как то вытекает из материалов источников.

Подобного рода система редистрибуции была характерной для всех ранних государственных образований, какими являлись и западно-чжоуские. Однако в Китае эта система работала не так, как на Ближнем Востоке, где в древности преобладали храмовые хозяйства, выполнявшие функции государственной казны, склада и аппарата администрации одновременно. В чжоуском, да и в шанском Китае таких храмовых хозяйств не было, как не существовало и олицетворявших могущество божеств храмов. Избыточный продукт общинной деревни вне зависимости от форм его получения проходил, видимо, через ведомство сы-ту (свои сы-ту были не только в столице вана, но и в уделах), а неземледельческий в городах — через ведомства сы-куна, сы-ма и других высших сановников. Что же касается божеств и вообще религии в Чжоу, то об этом стоит еще раз сказать особо.

Как и шанцы, чжоусцы поклонялись своим предкам, точнее, предкам своих правителей. В конце Западного Чжоу они уже не именовались термином «дм», на смену которому пришло слово Шанди (у шанцев — совокупность их высших предков, шан-ди, в начале Чжоу — Божественная сила, имевшая отношение к предкам и ассоциировавшаяся с Небом), фактически обозначавшее все то же Небо, единственное высшее божество, которое признавалось чжоусцами. Небу от имени правителя-вана, сына Неба (тянь-цзы), торжественно приносились жертвы, но не человеческие. Аналогичные жертвы приносились на алтаре Земли, шэ, который был как у каждого владетельного аристократа, в каждом княжестве, так и в любой деревне. А всеобщее поклонение умершим правителям постепенно замещалось поклонением предкам в рамках каждого клана.

Согласно более поздним данным конфуцианского канона ЛиЦзи, уже в те времена, о которых идет речь, правитель-ван имел в своем храме предков семь алтарей мяо для приношения жертв умершим предшественникам. Простолюдинам же вообще не полагалось иметь храмов в честь предков — на их алтарях, как правило, стояли дощечки с именами близких им по времени покойников. Степень родства и близость к верхам имели отношение и к срокам траура по умершим.

В целом же чжоуские религиозные верования и представления в отличие от шанских как бы разделились: высшее государственное значение приобрел культ Неба, отправлявшийся лично ваном и только им в полном его объеме; определенную роль стали играть культы земли-территории (шэ) на различных уровнях, вплоть до деревенского; что же касается центрального у шанцев культа правящих предков, то он трансформировался в Чжоу в сложную иерархическую систему культов предков социальных групп различных категорий. Никаких иных божеств и храмов в их честь чжоуская религиозная система не знала, хотя на низшем своем уровне была знакома (что характерно для всех народов на сходной ступени развития) с анимистическим поклонением явлениям природы, с пережитками тотемизма, магией, знахарством и т.п.

Легко заметить, что рационализм ритуалов, заметный уже в шанское время, в чжоуском Китае продолжал развиваться. Духам предков и духам природы приносили жертвы, дабы они не вредили. Примерно так же строились и взаимоотношения чжоусцев с духами земли-территории шэ: не принесешь жертву — не будет урожая; не отстоишь город с алтарем шэ от разрушения врагом — потеряешь свою землю. Даже взаимоотношения знати с уходящими на Небо духами их умерших предков и с самим великим Небом имели, как было и в Шан, явно прагматический смысл: небесные силы призваны были заботиться о благе живущих, а живущие напоминали им о себе в положенные сроки специальными жертвоприношениями.

Следует обратить внимание на то, что с начала Чжоу практика шанских гаданий на костях и панцирях черепах (на очищенной поверхности писался текст, выдалбливались и затем прижигались лунки, а по трещинам после прижигания гадатели судили о реакций ди, к которым обращался правитель) сошла на нет, а на смену ей пришло гадание на стеблях тысячелистника. Впоследствии, уже в Восточном Чжоу, эта практика гадания была хорошо разработана, обрела облик сочетаний двух черт (цельной и прерванной) и в форме триграмм (три такие черты должны присутствовать в любом сочетании — всего восемь сочетаний) и гексаграмм (шесть черт — шестьдесят четыре сочетания) легла в основу гаданий по формулам книги Ицзин. Со временем эта книга обросла различными по характеру и все отчетливей обретавшими философский смысл комментариями. Как известно, впоследствии Ицзин был включен в конфуцианское Пятикнижие (Уцзин), и это превращение книги гаданий в часть конфуцианского канона убедительно свидетельствовало о том, что текст Ицзина был не столько мистическим справочником, сколько весьма рациональным осмыслением различных, легко изменяющихся жизненных ситуаций.

Этическая идея, заложенная в начале Чжоу в концепцию небесного мандата, и отчетливо фиксируемый рационализм в сфере верований и культов способствовали оттеснению мифологического мышления и суеверий, включая мистику, на периферию чжоуской культуры и выдвижению на передний план ритуала и церемониала. Это в свою очередь вполне коррелировалось с особенностями эволюции чжоуской политической структуры и, в частности, с формированием в верхних правящих слоях общества мощной и влиятельной аристократии. Чжоуская удельная знать, незнакомая с религиозными догмами, могущественными богами и связанной с ними мифологией, считала едва ли не главным в сфере верований и культов строгий ритуал и торжественный церемониал, а во взаимоотношениях между людьми — детально разработанный этикет. Собственно, именно хорошее знание ритуала и церемониального этикета прежде всего отличало знатные верхи от неграмотных и необразованных низов. И хотя формально мудрые и способные из низов всегда приветствовались и включались в правящую элиту (выявление таковых входило даже в должностные обязанности администраторов разных рангов), на деле это значило лишь одно: неважно, откуда ты родом, важно, чтобы ты выглядел своим среди аристократических верхов, т.е. был образованным и грамотным, знал ритуалы и церемониал. Тот, кто принадлежал к верхам, должен был быть — или стать — аристократом, т.е. обладателем должности, причастным к влиятельному клану и, главное, строго соблюдающим нормы этикета, центральным пунктом которого уже в конце Западного Чжоу стали ритуал и церемониал. А в начале Восточного Чжоу и особенно в период Чуньцю (722—464 гг. до н.э.) все эти черты и признаки приобрели еще большую важность.

Глава II. Восточное Чжоу: период Чуньцю

1. Период Чуньцю (VIII-V вв. до н.э.)

Принципиально новый этап в истории чжоуского Китая начался с гибели Ю-вана и переноса его сыном Пин-ваном своей столицы на восток, в Лои (771—770 гг. до н.э.). Хотя считается, что этот шаг был сделан, как о том сказано у Сыма Цяня, самим ваном «с целью укрыться от нападений жунов», т.е. тех самых племен, которые, действительно, положили конец Западному Чжоу, на деле решение о перемещении правителя чжоусцев приняли влиятельные чжухоу, окружавшие юного Пин-вана. И причиной тому было вовсе не желание обезопасить западную столицу и самого вана от варваров, хотя они и беспокоили чжоусцев своими набегами. Ведь территория, освобожденная Пин-ваном и его подданными (древние чжоуские земли Цзунчжоу), оказалась под властью назначенного тем же Пин-ваном правителя нового удела Цинь, со временем ставшего наиболее могущественным в чжоуском Китае. Главное было в том, что переезд на восток приводил статус вана в соответствие со всеми иными реалиями того Времени.

Ван давно уже перестал быть полновластным властителем Поднебесной, а ее делами распоряжались правители фактически независимых государств. Получив свой домен в Лои, Пин-ван превратился в своего рода первого среди равных, причем его первенство основывалось не на мощи стоявшего за ним государства или аппарата центральной власти — то и другое осталось в прошлом, — но только на сакральной значимости его как сына Неба, владельца небесного мандата.

Пин-ван процарствовал около полувека, и за это время он и его домен окончательно перестали быть центром политической жизни страны. Такого рода центрами попеременно становились наиболее могущественные из царств, вчерашних наследственных уделов, — сначала царство Ци на крайнем востоке Китая, в районе устья Хуанхэ, затем очень большое и крепкое царство Цзинь на западе, на границе с новым и быстро усиливавшимся царством Цинь. Но правильней было бы сказать, что в рамках Чжунго в период Восточного Чжоу сложилось нечто вроде политического полицентризма — явление, характерное именно для децентрализованных структур. И хотя более слабые царства — Вэй, Сун, Чжэн, Лу и некоторые другие — редко выступали в качестве самостоятельной силы, в составе коалиций каждое из них вносило свой вклад в политическую борьбу, что и создавало эффект полицентризма с его изменяющимися центрами сильной власти и влиятельного соперничества. Иначе говоря, перенос столицы чжоуского вана на восток означал отказ сына Неба от политического контроля за его вассалами, обретавшими тем самым реальную независимость. Более того, это ставило вана порой в унизительную зависимость от тех, кто обладал в стране реальной силой. И все же, несмотря на это, чжоуский ван оставался сыном Неба, всеобщим сюзереном (по крайней мере, в пределах Чжунго), ибо только его власть в Поднебесной по-прежнему считалась легитимной. Это с особой силой проявилось и стало заметным после полувекового царствования Пин-вана, когда в Китае наступил период Чуньцю.

Начало периода Чуньцю датируется точно — 722 г. до н.э. Это первый год знаменитой луской хроники «Чуньцю» (весны-осени), отредактированной, по преданию, самим Конфуцием. Конец периода чаще всего связывается с годом смерти философа (479), иногда — с последними записями в комментариях к хронике (464). Обращает на себя внимание то, что провинциальная хроника царства Лу стала основой летосчисления целого периода китайской истории. Правда, Лу не обычный удел. В свое время он был пожалован самому Чжоу-гуну, и здесь свято хранились все записи, воспевающие деяния великого отца-основателя Чжоу. В Лу активно разрабатывались приписывавшиеся Чжоу-гуну предложения и идеи, и в немалой мере именно поэтому там достигли высокого уровня совершенства и культура, и грамотность, и практика историописания. Не случаен и тот факт, что Конфуций был лусцем, т.е. родился и вырос в царстве, где грамотность, образование, культура и традиции старины, не говоря уже об историописании, были в большом почете. Но при всем том сам факт знаменателен: начиная с 722 г. до н.э. исторические события известны главным образом по хронике «Чуньцю» и — что очень важно — по нескольким комментариям к ней, важнейшим из которых следует считать «Цзо-чжуань».

Здесь необходимо заметить, что «Цзо-чжуань» и беллетризованный сборник эпизодов из чжоуской истории Го юй (который с некоторой натяжкой тоже можно считать комментарием к «Чуньцю») не только написаны значительно позже, в IV—III вв. до н.э., но и несут на себе явственный заряд конфуцианской интерпретации ранней чжоуской истории, включая и период Чуньцю. А поскольку это практически основные источники, подробно повествующие о событиях того времени, важно критически относиться к сообщаемым ими сведениям, особенно если эти сведения по тем или иным причинам вызывают сомнения. И все же именно Цзо-чжуань и Го юй насыщают лапидарную хронику «Чуньцю» живым историческим материалом, о котором и пойдет речь ниже.

Этот материал свидетельствует о том, что в VIII—VI вв. до н.э. территория бассейна Хуанхэ к востоку от излучины реки, отделявшей срединные государства от Западного Цинь, была поделена между несколькими крупными царствами и десятком-другим средних и малых княжеств, число которых постоянно убывало. На северо-востоке было расположено быстро развивавшееся царство Ци, рядом с ним к северу — начавшее играть сколько-нибудь значительную роль в политических отношениях лишь к концу Чуньцю царство Янь, на северо-западе и западе располагалось самое крупное царство Цзинь, чуть к востоку от него — Вэй, а южнее Вэй, за Хуанхэ, — домен вана и находившиеся неподалеку от него царства Чжэн и Сун. К востоку от Сун, несколько южнее Ци, было Лу. Между перечисленными (в основном в южной части бассейна, южнее реки) располагались остальные царства и княжества, часть которых граничила со считавшимся, как и Цинь, полуварварским южным Чу, правители которого постоянно наращивали свою мощь и часто вмешивались в дела срединных государств. К юго-востоку от Чу, в низовьях рек Хуай и Янцзы, размещалось государство У, начавшее играть значительную роль в конце Чуньцю, как и соседнее с ним на востоке государство Юэ. Такова в самых общих чертах была геополитическая карта периода Чуньцю. Важно заметить, что Для всех царств и княжеств, даже для таких явных аутсайдеров, как У и Юэ, не говоря уже о более тесно связанных с Чжунго царствах Цинь и Чу, чжоуский ван считался сакральным главой и сюзереном. Чуский правитель мог позволить себе присвоить титул «ван», что было неслыханной дерзостью с его стороны, но даже при этом он не становился равным чжоускому вану, ибо не был сыном Неба и не имел оснований претендовать на этот статус.

Рассматривая геополитическую ситуацию на расположенной рядом с Чжунго территории, важно учесть, что здесь было немало кочевых и полукочевых племенных образований варваров (жунов, и, ди). Эти варварские группы под влиянием Чжоу давно уже трибализовались, обрели своих вождей, многое переняли из шанско-чжоуской культуры. И хотя чжоусцы подчеркнуто отличали себя от них, правители чжоуских царств и княжеств, включая и самого сына Неба, в дипломатических и иных целях нередко брали себе в жены женщин из варварских племен (одной из них была Бао Сы, из-за которой, как считается, чжоуский Ю-ван лишился трона и жизни). Эти женщины часто становились законными женами правителя того или иного царства. Сыном одной из них, женщины из племени ди например, был знаменитый цзиньский правитель Вэнь-гун (Чжун Эр).

Домен Пин-вана с центром в Лои оказался одним из сравнительно слабых владений в Чжунго. Он был не в состоянии содержать и двор вана, и его администрацию, и еще значительные в недавнем прошлом (вспомним о 8 иньских армиях в Лои) воинские подразделения. Соответственно резко сократились возможности вана не только вмешиваться в чужие дела, в дела его вассалов, но и защищать собственные интересы. Неудивительно, что после смерти Пин-вана, явно смирившегося с потерей реальной власти в Чжунго, первое полу столетие периода Чуньцю оказалось временем прогрессирующего ослабления чжоуского Китая. Крупные царства, прежде всего Ци и Цзинь, в эти годы раздирались ожесточенными внутренними усобицами. На фоне создавшегося таким образом политического вакуума проявляли свои агрессивные устремления царства второго разряда, такие, как Чжэн и Сун, враждовавшие друг с другом, пытавшиеся создавать коалиции и время от времени даже выяснявшие свои то и дело осложнявшиеся отношения с доменом вана.

Разумеется, такого рода безвластием или вакуумом власти на уровне центра в Чжунго энергично пользовались все царства и княжества, включая и те, которые считались варварскими (т.е. были населены не чжоусцами, а жунами, ди и иными народами). С каждым десятилетием прогрессирующее ослабление власти центра, чжоуского вана, грозило все большими неприятностями для Чжоу. Постоянно растущие распри и междоусобицы вели к окончательному распаду той хрупкой чжоуской цельности, которая еще оставалась со времен У-вана и Чжоу-гуна. Создавалась реальная угроза варваризации чжоуского Китая. Ситуация резко изменилась лишь после того, как усилилось и стало диктовать свою волю в Чжунго царство Ци.

Царство Ци в начале Чжоу было пожаловано в качестве удела одному из трех гунов — знаменитому Тай-гуну из рода Цзян, сыгравшему весьма важную роль в победе над шанцами. Это был едва ли не самый отдаленный от столицы Цзунчжоу удел на далеком востоке, в районе полуострова Шаньдун, близ устья Хуанхэ и морского побережья. Тай-гун получил широкие полномочия по управлению восточными окраинами чжоуского государства; его богатые рыбой и солью новые владения стали быстро развиваться, так что уже в IX в. до н.э. удел Ци был одним из самых сильных в стране. По-видимому, его побаивались ослабевшие чжоуские ваны и завистливые соседи из числа влиятельных князей, чем, в частности, можно объяснить жестокую казнь цинского Ай-гуна по навету его соседа. Ни деталей события, ни причин казни источники не раскрывают, но сам факт наводит на предположение, что в основе конфронтации чжухоу с правителем Ци лежали главным образом зависть и страх. После этой казни царство Ци почти столетие как бы приходило в себя, а в 731 г. до н.э. даже подверглось нападению жунов, от которых удалось спастись лишь с помощью соседних княжеств, в частности Чжэн. Затем в Ци начались междоусобицы, продлившиеся несколько десятилетий. Когда в 685 г. до н.э. циский трон опустел, двое претендентов, братья Цюй и Сяо Бо, сошлись в решающей схватке. Цюй жил в эмиграции в соседнем и сравнительно крупном царстве Лу, Сяо Бо — в более отдаленном и слабом Цзюй. Влиятельные циские сановники Го и Гао активно поддерживали Сяо Бо, но многие цисцы были за Цюя. Ближайший сподвижник Цюя Гуань Чжун с отрядом воинов выступил наперерез продвигавшемуся в Ци Сяо Бо. Была устроена засада, и во время короткой битвы Гуань Чжун меткой стрелой в живот сразил Сяо Бо. В Лу было послано донесение, что дело сделано и патрон Гуань Чжуна Цюй может ехать в Ци, где его ждет трон.

Однако все оказалось не так. Как выяснилось позже, стрела попала в металлическую пряжку Сяо Бо, и это спасло ему жизнь. Придя в себя, он поспешил в Ци, где с помощью Го и Гао занял трон под именем Хуань-гуна. В Лу было направлено послание с требованием казнить Цюя и Гуань Чжуна. Цюй был казнен, но за Гуань Чжуна вступился его приятель Бао Шу-я, с которым они вместе в юности занимались торговыми операциями и который высоко ценил его ум и способности. Бао уговорил Хуань-гуна не только простить Гуань Чжуна, но и любыми способами привлечь его на свою сторону во имя процветания Ци. Хуань-гун потребовал от Лу выдать ему Гуань Чжуна живым и после беседы с ним сделал его своим советником, дав большие полномочия. Гуань Чжун в свою очередь покаялся перед Сяо Бо и поклялся в верности ему. После этого он приступил к реформам, смысл которых сводился к укреплению порядка в царстве и превращению его В сильнейшее в Поднебесной.

В описании реформ не все ясно. Некоторые из них — как о том рассказано в более поздних источниках — явно не могли быть осуществлены в те далекие времена. Но если абстрагироваться от сомнительных деталей, то можно сказать, что суть реформ Гуань Чжуна сводилась к следующему. В столичной зоне был создан 21 район — сян, по три для ремесленников и торговцев и 15 для служилого населения, т. е. для воинов. Каждые пять из этих пятнадцати возглавлялись соответственно самим гуном и двумя его влиятельнейшими сановниками и сторонниками, Го и Гао. Живя вместе, ремесленники, торговцы и воины должны были, по мысли Гуань Чжуна, учиться друг у друга ремеслу и проникаться корпоративными интересами — это призвано было способствовать повышению их квалификации. Что касается сельского населения, периферии царства, то там создавались поселения и — по 30 семейств, десяток таких и должен был составлять волость — цзу и т д. вплоть до округа — шу, во главе которого должен был стоять сановник в ранге дафу. Каждый руководитель шу обязан был регулярно отчитываться о делах своего шу. Кроме того, существовали также инспектора, в обязанность которых входило знакомство с делами на местах.

Выполнение предписаний всей этой тщательно расписанной административной схемы было для той далекой эпохи нереальным; в лучшем случае ее можно принять за образец, не более того. Не исключено, что она была создана много позже и задним числом приписана Гуань Чжуну. Но стремление упорядочить администрацию, лежавшее в основе этой идеальной схемы, было вполне реальным и по многим пунктам осуществимым. А так как Гуань Чжун находился во главе циской администрации около сорока лет, то нет сомнений, что кое-чего в этом направлении он добился. Во всяком случае Ци за короткое время превратилось в сильное и крепкое государство с мощной армией и обрело огромное политическое влияние в Чжунго, что позволило Хуань-гуну играть решающую роль на политической сцене Поднебесной. Ци присоединило к себе ряд слабых соседних княжеств и подчинило своему влиянию практически все остальные. Хуань-гун покарал и потеснил многие варварские владения, преимущественно жунов, обнес новой стеной столицу чжоуского вана, страдавшую от варваров. Эти успехи способствовали росту его престижа, и в 680 г. до н.э. на совещании князей — чжухоу в знак уважения к его заслугам чжоуский ван официально присвоил Хуань-гуну высокочтимый титул ба.

Позднейшая древнекитайская историография выделяет три основные формы правления: ди-дао, правление легендарных древних мудрецов, обладавших наивысшими добродетелями; ван-дао, правление легитимных правителей, обладавших небесным мандатом; и ба-дао, правление нелегитимных, но могущественных правителей, отвечавших за порядок в Поднебесной тогда, когда ван не был в состоянии его обеспечить. Ба считались гегемонами, причём в их функции официально входило «поддерживать Дом Чжоу» и защищать Чжунго от набегов кочевников-варваров. И, надо сказать, с обеими этими функциями Хуань-гун и особенно Гуань Чжун хорошо справлялись. Как было замечено в свое время Конфуцием, который в общем-то не слишком симпатизировал Гуань Чжуну, если бы не Гуань Чжун, «мы все ходила бы с растрепанными волосами и запахивали халаты на левую сторону», т.е. уподобились бы варварам. Иными словами, Гуань Чжун и его царственный патрон гегемон-ба Хуань-гун в годы слабости и политического вакуума спасли Чжоу от активности жунов, придав Чжунго силу и порядок.

Совершенно естественно, что гегемон-ба сознавал свою силу, ощущал слабость и даже ничтожество чжоуских ванов, в чьем домене к тому же часто бывали междоусобицы, в которые Хуань-гун по своему статусу вынужден был вмешиваться, наводя порядок. По строгим меркам сформулированной Чжоу-гуном теории небесного мандата это означало, что чжоуские ваны либо лишились дэ, либо их дэ ослабло настолько, что Небу впору было задуматься, не передать ли мандат более достойному. В первой половине VII в. до н.э. более достойным в Чжунго был именно циский Хуань-гун: он навел порядок, усмирил варваров, сохранил в нормальном состоянии столицу чжоуского вана с ее обитателями, помогал всем нуждающимся в его помощи. И Хуань-гун не раз намекал на то, что он мало вознагражден за свои Деяния, и даже намеревался было торжественно принести жертву Небу на священной горе Тайшань (это считалось прерогативой чжоуского вана, который, впрочем, не был в состоянии ее реализовать), но Гуань Чжун отговорил его от столь рискованного поступка.

Вся сложность и деликатность ситуации заключалась в том, что Великий Мандат Неба на деле был лишь сладостной идеей, ибо механизма реализации воли Неба не существовало. Добиться мандата силой было нельзя. А как доказать, что ты добродетелен настолько, что Небо должно предпочесть тебя пусть слабому, но отнюдь не погрязшему в пороках и пока еще легитимному чжоускому вану?

Стремясь к цели, Хуань-гун задумал и осуществил грандиозный поход на юг, в Чу, с целью унизить это могущественное царство и заставить его ответить за гибель чжоуского Чжао-вана. Но чуский правитель сумел ловко избежать ответственности, заметив, что в гибели Чжао-вана чусцы не виновны, ибо их в том районе вообще не было в ту пору, а чжоуского вана они чтут и готовы присылать ему положенную дань, о которой дисцы им напомнили. Поход завершился миром, а спустя несколько лет, в 651 г. до н.э., на съезде князей в Куйцю, приуроченном к 70-летию Хуань-гуна, уже раздавались голоса, что Хуань-гун слишком заносится.

Гуань Чжун тонко чувствовал ситуацию, и далеко не случайно отговаривал своего патрона от рискованных шагов: чжухоу явно не намерены были соглашаться с тем, что именно правитель Ци должен стать четвертым обладателем мандата. Чжоуский ван учел эту позицию Гуань Чжуна и встретил его в 649 г. до н.э. в своей столице с величайшими почестями, от которых смущенный гость решительно отказался. Но, как бы то ни было, гегемония Хуань-гуна подходила к концу: в 645 г. до н.э. умер Гуань Чжун, а в 643-м — сам Хуань-гун. После его смерти в Ци разгорелась ожесточенная' борьба за власть, результатом которой было ослабление Ци. Место ба оказалось вакантным, и его попытался занять правитель Сун, заручившийся поддержкой ряда небольших княжеств. Однако царство Сун, несмотря на решительные и жесткие меры его правителя, было слишком маленьким, чтобы стать гегемоном. А так и оставшуюся вакансию через несколько лет занял цзиньский Вэнь-гун (Чжун Эр).

Цзинь было крупнейшим из царств Чжунго, но еще в 745 г. до н.э. его правитель имел неосторожность выделить своему дядюшке богатый удел в Цюйво, после чего правители Цюйво стали соперничать с легитимными правителями Цзинь. Борьба за власть, в которую вмешивался и ван, пытаясь положить ей конец, долгие десятилетия шла с переменным успехом, пока мятежники в конце концов не добились своего. Однако к этому времени Чжунго уже имело гегемона-ба, причем его формальный приоритет признавали все, включая ставшее вновь единым царство Цзинь.

В 677 г. до н.э. власть в Цзинь попала в руки Сянь-гуна, имевшего несколько сыновей, но решившего сделать наследником младшего из них, сына любимой наложницы из жунов Ли Цзи. Ли Цзи была властной интриганкой, и жертвой ее хитрых интриг стали старшие сыновья Сянь-гуна, вынужденные бежать в другие страны. Бежал и Чжун Эр, второй по старшинству. Источники красочно описывают одиссею Чжун Эра, около 19 лет странствовавшего по различным царствам, испытавшего и горечь унижения, и радость обретения поддержки. На его родине, в Цзинь, после смерти Сянь-гуна власть была передана следующему по старшинству (после Чжун Эра) сыну умершего, а затем его наследнику. Советники правителя, взявшие власть в свои руки, покончившие с Ли Цзи и ее сыном, не очень-то хотели возвращения Чжун Эра (правда, вначале они предложили было ему трон, от которого тот отказался). Но после длительных странствий Чжун Эр с помощью царства Цинь возвратился на родину, сверг с трона племянника и в 636 г. до н.э. взял власть в свои руки, став Вэнь-гуном.

Вэнь-гун, которому к этому времени было уже 62 года, с юношеской энергией принялся за реформы в собственном царстве, Упорядочив администрацию и наказав виновных. Затем, используя военную мощь Цзинь, он покарал тех правителей, которые

плохо отнеслись к нему в дни его странствий, и помог тем, кто содействовал ему. Проблема возникла, когда царство Цзинь столкнулось с Чу, правитель которого некогда хорошо принял Чжун Эра, за что тот обещал в случае военного столкновения в будущем трижды отступить и таким образом расплатиться за гостеприимство. Именно так он и поступил, но в конечном счете чусцы все же потерпели сокрушительное поражение. Вэнь-гун часть своих богатых трофеев преподнес чжоускому вану, получив от него почетный титул ба.

Стоит заметить, что еще чуть раньше этого, в 635 г. до н.э., Вэнь-гун цзиньский оказал важную услугу вану, избавив его от очередного мятежного претендента на трон. Тогда ван предложил Вэнь-гуну в качестве награды некоторые земли, однако цзиньский правитель попросил другой милости: права после смерти быть внесенным в могилу по подземному переходу, что было прерогативой вана. Ван решительно отказал в просьбе, поучительно заметив, что ни одного из своих священных прав никому не уступит — разве что Небо само вручит Вэнь-гуну свой мандат. В этом случае он, ван, скромно удалится в дальние края.

Ситуация очень знакомая: как и циский Хуань-гун, цзиньский Вэнь-гун ощущал свою мощь, помогал вану выжить и вполне искренне считал, что именно он, а не слабый и беспомощный чжоуский ван должен быть как-то выделенным, пусть вначале хотя бы в форме обладания одной из прерогатив, положенных сыну Неба. Но, как и в случае с циским Хуань-гуном, чжоуский ван держался твердо, ссылаясь на небесный мандат, который формально оставался у него, ибо Небо не подавало знака об изменении своей воли. И Вэнь-гун был вынужден с этим согласиться, не получив в качестве утешения даже должности ба. Лишь в 632 г. до н.э., после разгрома Чу и преподнесенных вану трофеев, он стал ба. Но был им только четыре года, после чего скончался.

Следует сказать, что за те немногие годы, что Вэнь-гун провел на своем троне в качестве ба, он сделал немало, в частности добился, как и в свое время циские Хуань-гун и Гуань Чжун, успехов в упорядочении Чжунго и даже способствовал укреплению позиций вана. Достижения его оказались столь значительными, что после его смерти Цзинь еще на протяжении века—полутора оставалось сильнейшим из царств, так что его правители, фактически сохраняя за собой функции гегемона-ба, заботились о наведении порядка в Чжунго, помогая отверженным или изгнанным законным правителям царств и княжеств и т.п. Но официально титулом ба эти правители обычно не обладали.

Китайская историографическая традиция исходит из того, что всего в чжоуском Китае было пять ба, называя при этом различные имена в разных версиях. И действительно, в отдельных источниках подчас упоминается имя какого-либо из правителей, будто бы получившего от вана должность ба. Но это было уже позже, когда такая должность практически не имела значения. Главных же ба в чжоуской истории было только два, о которых было рассказано выше. Оба они сделали весьма важное общее дело: не дали распасться чжоускому государству в наиболее критическое для него время, в VII в. до н.э. Позже феномен политического вакуума исчез и был заменен борьбой сильнейших за преобладание - борьбой, в которой чаще всего на передний план выходило все то же могущественное царство Цзинь, длительное время выполнявшее функции государства-ба, хотя временами демонстрировали свою мощь и другие — Ци, Цинь, Чу и даже далекие южные У и Юэ.

2. Социально-политическая структура Китая в VII-VI вв. до н.э.

Социально-политическая реальность раздробленного и поглощенного междоусобной борьбой Китая в период Чуньцю может быть истолкована в понятиях феодального общества и феодальной государственности. Речь не идет о феодализме как формации в рамках известной схемы, которая длительное время господствовала в отечественном обществоведении и все еще находится на вооружении в исторической науке КНР. Феодализм, в полном соответствии с принятым мировой историографией толкованием этого феномена, есть общественно-политическая система, характерная для децентрализованных государственных образований и отличающаяся определенным комплексом взаимосвязанных и взаимообусловленных институтов и идей, принципов и норм поведения, преобладающих типов социальных связей и ценностных ориентаций. В частности, имеются в виду существование аристократического родства и могущественных всесильных знатных кланов (феодальные дома или роды), опирающихся на наследственные крупные земельные владения (уделы, феоды, вотчины), а также связанные с этим междоусобная борьба и местничество титулованной знати. Для структуры, о которой идет речь, характерно наличие таких институтов, как иерархия к вассалитет со строгим соблюдением кодекса чести и принципов аристократической этики, нормы рыцарской доблести, включая культ преданности господину, сюзерену, а также культ аристократизма.

Все эти важнейшие черты и признаки феодализма были характерны для чжоуского Китая периода Чуньцю, особенно в VII—VI вв. до н.э. Ван не имел реальной власти за пределами своего домена, но сохранял сакрализованную харизму, считался сыном Неба и имел право на ряд важных привилегий, преимущественно ритуально-церемониального характера. Только он имел безусловное право на титул «ван» и был безусловным господином, сюзереном для всех своих вассалов, включая и могущественных гегемонов-ба: И если некоторые из потенциальных вассалов, как, например, правители Чу, самовольно начинали именовать себя ванами, это не признавалось в центре, в Чжунго, где самозванца по-прежнему именовали его старым титулом.

Как верховный сюзерен ван имел исключительное право инвеституры, и хотя это право во многом превратилось в формальность, оно тщательно сохранялось: специальные посланцы вана ездили в царства и княжества, дабы в, торжественной обстановке в храме предков правящего рода вручить новому правителю жезл и другие аксессуары его власти. Сохранилось, хотя и в сильно урезанном виде, и право вана в некоторых случаях вмешиваться в дела царств, в частности назначать (или утверждать) крупнейших сановников в них.

Таким образом, связующим единством чжоуского Китая продолжал быть ван, сын Неба. Но подлинным властителем и в силу этого безусловным сюзереном для вассалов вана был ба, всевластный, но нелегитимный хозяин Чжунго. Эта малохарактерная для любой другой страны ситуация была привычной для Китая именно потому, что Китай со времен Чжоу-гуна был ориентирован на примат этического детерминанта и что поэтому в нем формально царил культ высшей этики, рядом с которой грубая сила занимала скромное второе место. Правда, здесь нужны некоторые оговорки. Данные источников свидетельствуют о том, сколь мало считались чжоуские аристократы с этическими принципами как таковыми: в жесткой борьбе за власть, ради желанного трона они обычно шли на любые интриги и поступки, вплоть до коварных убийств правителей, истребления целых кланов, в том числе родственных. Таким образом, в этом плане Китай ничем не отличался от других стран с их жестокими междоусобицами и взаимным истреблением знатных родов.

Можно добавить к сказанному, что не только высшие этические соображения и боязнь нарушить легитимность власти сдерживали гегемонов-ба от того, чтобы заменить собой фигуры чжоуских ванов, — этому мешало явственное нежелание князей-чжухоу менять слабого, но легитимного правителя-вана на сильного и всевластного, зато пока что нелегитимного гегемона-ба. Нежелание подобного рода легко понять: давление нового сына Неба в таких обстоятельствах сказалось бы на каждом из них много ощутимее, чем то, которое было при безвластном чжоуском ване. Однако, принимая все эти вполне практические соображения во внимание, нельзя не коснуться и этической, точнее, ритуально-этической стороны проблемы.

Конечно, высшая чжоуская владетельная знать пренебрегала элементарными этическими нормами в борьбе за власть, а князья не хотели давать слишком большую волю гегемону-ба, предпочитая иметь в качестве сына Неба слабого вана. Но весь этот очевидный эгоистический расчет как бы останавливался при выходе событий на высший уровень ритуала, нормы которого были продиктованы незыблемой этикой Великого Мандата Неба. Эти нормы были не только нерушимы — они были священны. Это была высшая сакральная ценность чжоуского Китая. И потому вполне естественно, что все эгоистические расчеты отходили на задний план, а на передний выступало самое главное: на чьей же стороне сегодня Небо? И видны ли какие-либо признаки изменения его воли?

Видимых признаков не было. А чжоуские ваны и их умные советники делали все, что было в их силах, дабы убедить всех, что Небо еще на их стороне, причем именно потому, что они хорошо знают высший этический стандарт, старательно его соблюдают, да еще и, кроме того, пользуясь признанным своим старшинством, назидательно поучают всех тех, кто вольно или невольно от него отступал. В итоге в чжоуском Китае периода Чуньцю создавалась ситуация сосуществования двух высших сюзеренов: один царствовал и пользовался покровительством Неба, а другой реально управлял Поднебесной, но Небом как бы не был замечен. И все преимущества такого положения оказались На стороне того, за кем стояло Небо. В этом — в отличие от других аналогичных структур, например Японии времен сёгуната (XII—XVI вв.), — была специфика чжоуского Китая, определившая многие важные параметры развития китайской цивилизации и всего китайского общества в последующие века.

Все чжухоу считались наследственными властителями своих Царств и княжеств, причем принцип наследования был аналогичен тому, который существовал в доме Чжоу, откуда он, видимо, и был заимствован: правитель мог назначить своим наследником любого из сыновей. Правда, после смерти правителя престол наследовал не обязательно тот из сыновей, кому хотел Передать трон отец, а чаще тот, кто сумел преуспеть в борьбе за Наследование и кому больше везло. Ван вручал победителю инвеституру. Такой порядок, естественно, многим не нравился, ибо способствовал нестабильности. Но, хотя на совещаниях князья подчас пытались изменить столь способствующую смуте ситуацию и сделать нормой наследование старшими сыновьями законных жен, этот принцип примогенитуры, характерный для европейских феодальных монархий, в Китае так и не прижился. Зато укрепилась другая очень важная для чжухоу норма. Самой большой привилегией, делавшей их действительно хозяевами в собственном доме и превращавшей в суверенов в рамках своего царства или княжества, стало безусловное право создавать новые уделы, которым до 745 г. до н.э. пользовался один лишь чжоуский ван. Впрочем, нельзя сказать, чтобы князья этим правом злоупотребляли.

Дело в том, что создание удела, которым нередко становилось аннексированное соседнее княжество, влекло за собой рождение влиятельного клана цзун-цзу, глава которого становился наследственным владельцем удела-клана. Чаще всего, хотя и не обязательно, владельцы таких уделов (в крупном царстве за редким исключением их насчитывалось не больше шести, в средних и мелких — обычно не более трех—пяти) были цинами. Это и явилось причиной устойчивого представления, что цины — следующая после чжухоу ступень иерархической лестницы. На деле это не совсем так. Специальный анализ заставляет предположить, что должность цина (шан-цин, просто цин, ся-цин) предоставлялась либо высшим государственным деятелям в царстве, вроде Го и Гао в Ци, статус которых в свое время подтверждался волей самого вана, либо руководителям армий, а иногда, как в Цзинь, и их заместителям. Однако это не значит, что каждый из цинов имел свой удел. В том же Цзинь одно время цинами были сразу трое из клана Ци, занимавшие высшие воинские позиции в шести цзиньских армиях. Но тем не менее можно считать нормой, что наследственной знатью, владевшей уделами-вотчинами и возглавлявшей правящие кланы в этих уделах, были прежде всего те из восточночжоуских аристократов, кто имел должность цина.

Должность цина была очень влиятельной, что хорошо почувствовали правители Лу, когда в VI в. до н.э. они практически вовсе лишились власти, которая была поделена между тремя цинами, их отдаленными родственниками. Словом, чжухоу достаточно быстро поняли, насколько невыгодно для них создание новых уделов, ведущее к ослаблению их власти. Таким образом, цин — это министерского или генеральского ранга должность, связанная с высоким статусом и наследственным владением уделом, с ролью главы клана или ближайших (как в цзиньском клане Ци) его родственников. Но при этом каждый цин оставался просто аристократом, т.е. личностью, имевшей право на звание дафу (большой человек).

Термином «дафу» в текстах именовали тех же цинов, равно как и аристократов более низкого ранга, владевших служебными кормлениями или получавших содержание (лу) из казны. Другими словами, понятие дафу перекрывало собой узкоспециальную и много реже встречавшуюся должность цин. Нередко в текстах, когда речь идет об' аристократии высшего ранга, употребляется бином цин-дафу. Но при всем сходстве и порой взаимозаменяемости терминов «цин» и «дафу» между ними существовала и разница: цин обязательно был главой удела-клана, наследственным аристократом или его ближайшим влиятельным родственником, имевшим важную должность и владевшим частью этого удела клана как наследственным и передаваемым по наследству имением, своего рода вотчиной.

Дафу мог занимать такое же положение, но редко, лишь в виде исключения. Как правило, дафу отличался от цина именно тем, что не имел вотчины, не был наследственным аристократом, а лишь пользовался, владел определенной частью территории удела-клана, часто городом с прилегающей округой, доходами с которой кормился. Иными словами, аристократы-дафу любого происхождения, включая и сыновей вана и чжухоу, были лишь должностными лицами, служившими своему сюзерену и получавшими от него содержание (кормление). Как правило, служили дафу прежде всего и главным образом в качестве воинов на боевых колесницах. Они либо имели свою колесницу, либо были помощниками сюзерена на его колеснице, что считалось очень почетным назначением. Впрочем, дафу, как и цины, в свободное от военных забот время имели и иные функции, занимая различные должности или выполняя отдельные поручения административного, дипломатического, ритуально-церемониального и иного характера.

Цины и дафу в период Чуньцю, прежде всего в VII—VI вв. до н.э., представляли собой если и не самый высший, то в любом случае очень высокий и весомый слой, элитную часть аристократии. Феодальная структура немыслима без оформления социального слоя аристократии, причем феномен аристократии имеет свои очевидные признаки, среди которых важную роль обычно играли элементы аристократической этики, благородства и куртуазности, которые в восточночжоуском Китае наиболее полно отражал термин «ли» (этика и ритуальный церемониал).

Цины и дафу были элитной частью чжоуской знати. Однако существовал и гораздо более многочисленный слой низшей аристократии. В источниках встречаются упоминания о том, как того или иного из этого слоя сделали дафу. Отсюда следует вывод, что помимо дафу (включая и цинов) были и, так сказать, нетитулованные аристократы. По рождению они обычно принадлежали к тем же влиятельным и богатым удельным клановым группам и, получая соответствующее образование, воспитание и право принадлежать к знатным верхам, находились в числе нетитулованных вассалов и вначале не имели сводного обозначения. Лишь позже, в основном с VI в. до н.э., низшую часть чжоуской знати стали именовать емким термином «ши» (чиновник, воин, мужчина) и воспринимать как тот естественный фундамент титулованных правящих верхов, из которого чжоуская знать черпала своих верных помощников, ревностных исполнителей, преданных чиновников и слуг (слуг типа оруженосцев, но не прислуги!).

Стоит особо заметить, что восточночжоуская знать в отличие от средневековой европейской с ее строгой сословной замкнутостью не была закрытым сословием. Напротив, в ее число сравнительно легко попадали смелые воины, хорошо проявившие себя безродные приближенные того или иного правителя, порой даже из числа пленных инородцев. Правда, это не представляло собой массового явления, но и не имело характера исключения. Напротив, это было нечто вроде нормы: умные и способные должны всегда выдвигаться — таков закон китайского государства, китайской администрации. Впрочем, выходцы из иных слоев вслед за выдвижением обычно обретали уделы или кормления (города), формировали собственные кланы и быстро становились неотличимыми от остальных аристократов, ибо воспитывались в единых стандартах.

Междоусобные войны вели, как правило, к усилению крупных царств и аннексии малых и слабых. За годы Чуньцю, согласно подсчетам американского синолога Суй Чжоюня, можно насчитать многие сотни войн. Из 259 лет этого периода лишь 38 обошлись без них. Войны шли то в одном месте, то в другом, а порой и в нескольких сразу. Количество вовлеченных в них владений, если взять сводный индекс, равняется 1200, уничтожено и аннексировано — ПО владений (включая и мелкие варварские), так что к концу Чуньцю их осталось весьма немного. В следующий за ним период Чжаньго было всего семь крупных владений и еще очень незначительное количество небольших, включая такие, как домен вана или Лу.

Воевали главным образом аристократы, ибо основной силой в бою была колесница с тремя воинами — колесничим в центре (в момент сражения он мог остановить лошадь, закрепить удила и стрелять), копьеносцем справа (широкий простор для правой руки) и хозяином колесницы слева, имевшим достаточный маневр для использования различного оружия, прежде всего лука. За колесницей следовала вспомогательная группа, состоявшая обычно из 10 воинов пехоты. Основной бой шел между колесницами, пехота самостоятельных функций не имела и лишь поддерживала знатных воинов, бравших на себя всю тяжесть сражения — ситуация, весьма характерная и для рыцарских сражений в феодальной Европе. Интересно заметить, что в источниках нередко описываются казусы, свидетельствующие о том, что даже в бою не исчезала присущая знати рыцарская куртуазность. Так, порой аристократ приветствовал своего противника, особенно если это был высокопоставленный военачальник или сам правитель, со знатными пленными также обращались по-рыцарски и т.п.

Политика ведения войн была очень непоследовательной: сегодня войны велись с одним царством, завтра — с другим, иногда даже в коалиции со вчерашним противником. Пленников возвращали или меняли. Частые внутренние усобицы, заговоры и перевороты вели к тому, что обычным делом стало бегство аристократа из своего государства в чужое, а то и скитания по чужим странам. Не всегда скитальца встречали тепло, но всегда принимали, снабжали необходимым, иногда давали богатое кормление, порой и должность. Известен, по крайней мере, один случай, когда беглый аристократ из Чэнь получил в Ци заметную должность, а спустя несколько веков именно его потомки оказались правителями этого царства. Если прибавить к сказанному, что аристократов различных царств и княжеств порой связывали родственные и семейные узы (правда, это было более характерным для князей-чжухоу, нежели для цинов-дафу и тем более тех, кто стоял ниже их), что в промежутках между войнами велась активная дипломатическая деятельность и знатные представители царств и княжеств часто посещали друг друга, а также если принять во внимание, что все аристократы духовно, по статусу и воспитанию, стереотипам поведения и речи, традициям и культуре, ритуалам и церемониалу были весьма близки друг другу, то рыцарские формы общения с противником в бою не покажутся чем-то странным.

Аристократы были в центре внимания тех, кто писал летописи, а затем сводные исторические сочинения. Это и понятно: знать была властью, представители власти — основа любой государственности, летописи же и сводные труды посвящались в чжоуском Китае прежде всего описанию политических событий. Потому столь ярко обрисованы в них те, кто действовал на политической арене и находился в составе правящей элиты — ваны и ба, чжухоу и цины-дафу. О тех, кто был ниже дафу, применительно к VII—VI вв. в текстах говорится очень немного, хотя именно из них, среднего и низшего слоя знати, постепенно складывался мощный и со временем ставший фундаментом империи социальный слой ши. Спецификой этого слоя было то, что он пополнялся не только за счет представителей боковых линий знати, которые в четвертом-пятом поколениях постепенно утрачивали свои генеалогические права на родство с высшими представителями аристократии, но и за счет честолюбивых и энергичных выходцев снизу — одно из важных значений термина ши — мужчина-воин — подтверждает именно это (вспомним о вспомогательных отрядах пехоты при колесницах в бою).

В распоряжении специалистов есть несколько типов социальных лестниц. Их схемы представлены в текстах, имеющих отношение к Чуньцю. Если свести их воедино, то складывается достаточно интересная и динамическая картина. Верхи, т.е. знать, правящий аппарат государств, — это тянь-цзы (сын Неба), чжухоу, цины и дафу. Ба как специально вычлененная категория в схемах отсутствует — это те же чжухоу. В схемах, относящихся к концу периода, все чаще дафу делятся на шан-дафу и ся-дафу — старших и младших. И отдельно упоминаются ши как самый низший слой управленческой аристократии. Далее в схемах отведено место простому народу — это крестьяне (шужэнь), ремесленники и торговцы (гун-шан). И наконец — слуги и рабы. Если сопоставить данные схемы с иными текстами, в частности с изложением проектов реформ Гуань Чжуна в Ци, то можно заметить, что слово ши вначале использовалось для обозначения воинов, позже стало употребляться также и для обозначения знати вообще (это хорошо видно, например, из текста трактата Или) и лишь в конце периода Чуньцю — для обозначения сформировавшегося слоя чиновничества, превратившегося в фундамент всей системы управления. Важно заметить, что в структуре Чуньцю торговцы и ремесленники, как и в предшествующие века, тоже были преимущественно, если не исключительно, на положении мелких служащих, живших в городах, работавших на заказ и получавших обеспечение в основном за счет казны. Если верить Сыма Цяню, и сам Гуань Чжун в молодости был такого рода торговцем, близким к своему господину и выполнявшим его поручения.

Таким образом, все варианты социальных лестниц в Чуньцю сводятся к тому, что существовали две основные социальные группы: с одной стороны, это были правящие феодальные верхи с обслуживавшими их воинами, торговцами и ремесленниками (т.е. специалистами по снабжению знати и воинов всем необходимым), а также слугами и рабами различных категорий, удовлетворявшими весьма многочисленные и все возраставшие потребности как аристократии, так и аппарата управления в государствах (все они были горожанами); с другой — крестьяне-шужэнь, жители деревень-общин. Обращает на себя внимание, что во всех перечислениях — это сохранялось и впоследствии — слой земледельцев занимал место сразу же после правящих верхов и считался социально более высоким, чем все остальные (т.е. обслуживающий персонал, начиная с ремесленников и торговцев). Собственно, это и был народ, тот самый простой, производящий и обеспечивающий основные жизненные потребности государства народ, во имя которого и для блага которого — как это начало утверждаться еще до времен Конфуция и превратилось в нормативную формулу после оформления его доктрины и превращения конфуцианства в официальную государственную идеологию — только и существуют государства и аппараты управления ими во главе с правителями.

Здесь очень важно обратить внимание на то, насколько гармонично феодальная структура децентрализованного военно-политического образования вписывается в привычные для всего Востока принципы охарактеризованного некогда К. Марксом «азиатского» (государственного) способа производства. Если использовать этот марксистский аналитический термин для обозначения тех явлений, которые реально имели место в древнем мире, и, в частности, на традиционном Востоке, то становится очевидным, что до эпохи приватизации (т.е. в обществах, не знакомых с античного типа рыночно-частнособственнической системой отношений и обслуживающими эту систему институтами — развитым правом, охраняющим статус свободного гражданина и собственника; аппаратом власти, поставленным на службу общества и строго контролируемым правовыми нормами и соответствующими им процедурами; выборностью администрации и полной "подотчетностью ее электорату, т.е. гражданам, имеющим избирательные права, и т.п.) господство «азиатских» (государственных) форм власти было абсолютным. Чаще всего это господство выражалось в виде существования централизованных государств и больших империй, созданием которой завершилась и эволюция древнекитайского общества. Но даже в тех не слишком частых и длительных случаях, когда на передний план выходила явственно выраженная политическая децентрализация (независимо от той конкретной формы, которую она принимала, включая и феодализм), ситуация в целом не изменялась: «азиатская» форма власти-собственности оставалась «азиатской» (государственной). Отсутствие частной собственности оставалось «ключом к восточному Небу», а феодализм — никакой не формацией в привычном восприятии, но только и именно структурой, свойственной децентрализованному обществу (правда, не всякому децентрализованному обществу и не обязательно — но это уже совсем другой вопрос).

В текстах, касающихся политической истории Чуньцю, в том числе в летописях и комментариях к ним, о простом народе говорится мало и, как правило, вскользь. Это и понятно: крестьяне практически никакой роли в политической жизни той эпохи не играли, а основными действующими лицами выступали те, кто был связан со слоем управителей, будь то представители знати, воины, профессионалы-ремесленники, слуги или даже рабы, евнухи и т.п. Но в распоряжении синологов есть памятник народной литературы — сборник стихов, песен и официальных гимнов «Шицзин», где собрано немало данных о жизни простых людей, об их стремлениях и страданиях. Считается, что «Шицзин» был в свое время отредактирован Конфуцием, который из первоначальных примерно трех тысяч известных ему фольклорных и ритуальных произведений отобрал лишь 305, вошедших в сборник, позже канонизированный конфуцианцами и тщательно изучавшийся, как и остальные конфуцианские каноны, каждым новым поколением и особенно той его частью, которая стремилась сделать карьеру.

В народных песнях наибольшего по объему раздела книги — «гофын» (нравы государств) — собраны, по мнению специалистов, преимущественно произведения периода Чуньцю. Здесь преобладают обычные жизненные мотивы и темы — любовные, матримониальные, жалобные, скорбные. Люди радуются скорой свадьбе, жалуются на разлуку с любимым или союз с нелюбимым, сетуют на жизненные сложности и невзгоды, тревожатся за ушедших на войну, скорбят о гибели близких и т.д. В песнях нередки бытовые мотивы — желание сшить любимому платье, готовность трудиться во имя блага близких, особенно престарелых родителей и малых детей. Есть жалобы на непосильный труд, упреки в адрес тех, кто сам не работает, а ест много и живет припеваючи (явные намеки на социальное неравенство), и угрозы бросить родные места и уехать далеко, где будет жить легче. Обращает на себя внимание тот факт, что практически нет песен о заботах и деятельности ремесленников и торговцев, рабов и слуг — людей, живущих интересами группы социальных слоев, прямо не связанных с земледелием.

Социальные мотивы в сборнике звучат весьма мягко: В барашковой шубе с каймой из пантеры

Ты с нами суров, господин наш, без меры... Зато ярко выражена лояльность и преданность, хотя и не без упрека:На службе царю я усерден, солдат.

Я просо не сеял, забросил свой сад.

Мои старики без опоры... В разделе од, где немало сказано о сильных мира сего, есть дидактические мотивы и поучения в адрес верхов и даже самого правителя: Если пойдешь, государь, сам ты стезею добра,

Люди с тобой пойдут, сгинут и злоба, и гнев. Стихи, песни и оды VIII—VI вв. до н.э., составляющие большую часть канона, — не документальный источник. Но тем не менее эти рифмованные строки весьма информативны, причем само отсутствие упоминаний о чем-либо уже говорит читателю о многом. Так, например, можно сделать вывод о том, что социально-экономическая структура Чуньцю еще почти не знала товарно-денежных отношений и рынка, хотя бы и контролируемого властями, — в лучшем случае в песнях можно встретить редкие упоминания о меновой торговле, известной человечеству с глубин первобытности. Нет упоминаний о деньгах, а в представлении людей богатство оказывается принадлежностью знати, т.е. должности, власти.

Отсутствуют и батальные мотивы. Конечно, «Шицзин» не эпос. Эпоса — особенно такого, как индийская Махабхарата или греческая Одиссея, — чжоуский Китай, где не принято было воспевать войны и героизм ратного подвига, вообще не знал, хотя они были чуть ли не ежедневной реалией жизни. В песнях много жалоб на тяжелый ратный труд, но нет описаний сражений и воспевания победителей. Можно было бы подумать, что это результат редактуры Конфуция, не уважавшего силу, в том числе и военную, и выше всего ставившего воспитание добрых чувств, этические нормы, гуманное отношение к людям и т.п. Но Конфуций со всеми его идеями — плоть от плоти китайской традиции, чем он и гордился. Дело, видимо, в том, что демифологизированная шанско-чжоуская традиция просто не была подходящей почвой для героического эпоса, тесно связанного с развитой и чуть ли не все собой вытесняющей мифологией.

Деление восточночжоуского общества на два основных вида социальных групп (земледельцы и все остальные) не следует воспринимать буквально, оно весьма условное. Тексты позволяют заключить, что четкой грани между земледельцами и городским населением, включая знать, не было. Анализ многих случаев использования в текстах термина «гожэнь» показывает, что заключенное в нем понятие охватывало представителей разных категории горожан, включая и тех, кто имел поля неподалеку от столицы, где подчас апелляцией к гожэнь решались весьма серьезные проблемы. Что касается этих апелляций, то они отнюдь не были игрой в демократию. Гожэнь представляли собой реальную силу со своими интересами. Все они так или иначе служили правящим верхам и зависели от них, ибо все городские жители — ремесленники, торговцы, слуги — напрямую были связаны с обслуживанием знати, работали по ее законам и кормились за счет осуществлявшейся ею как аппаратом власти редистрибуции избыточного продукта общества. В обстановке постоянных междоусобиц, войн и заговоров, переворотов, интриг и вообще политической нестабильности от этой массы гожэнь, от ее поддержки или несогласия многое могло зависеть.

Все это говорит о том, что постулат, согласно которому народ — основа, а правители обязаны заботиться о нем и считаться с ним, не был выдуман Конфуцием и его последователями. Напротив, принципы именно такого типа взаимоотношений между правящими верхами и производящими либо обслуживающими их низами складывались давно и утверждались на практике веками, вполне оправдывая себя как с точки зрения верхов, так и с позиции низов. И хотя по социальной позиции, образу жизни, характеру воспитания и поведения, да и по многим иным параметрам между аристократией и народом (особенно земледельцами) была едва ли не пропасть, на деле эта пропасть не была непреодолимой, ибо не зиждилась на сословной спеси верхов и сословной приниженности низов, что было столь характерным для феодальных структур средневековой Европы. И даже если политическая структура в Чуньцю не отличалась устойчивостью и стабильностью, положение дел в целом от этого не менялось. Низам в конечном счете было не очень важно, кто именно сядет на трон и кого из аристократов выгонят из родного царства. Зато верхам было важно заручиться поддержкой низов в случае угрозы со стороны врага или внутреннего заговора.

Вот эта-то зависимость, во всяком случае в большей степени верхов от низов, нежели наоборот, была, пожалуй, доминантой во взаимоотношениях между правящей знатью и управляемым ею народом. Нередко она камуфлировалась клановыми связями, весьма разветвленными и искусственно сохранявшимися в рамках цзун-цзу, в аристократических уделах-кланах, едва ли не во всех царствах. Однако закамуфлированность такого рода ничуть не противоречила реальной готовности всех членов клана, низы которого состояли из простых земледельцев, слуг, торговцев или ремесленников, даже рабов (живя в том или ином уделе-клане, и они считались как бы его членами, пусть самыми низшими), выступать вместе с господином за его интересы, отождествлявшиеся с интересами клана в целом. В текстах и в реальной жизни, которую эти тексты достаточно полно и адекватно отражали, абсолютно господствовала впоследствии очень четко сформулированная Конфуцием идея о том, что государство — это большая семья Имелось в виду то немаловажное и для всех вполне очевидное обстоятельство, что в рамках любого социально-политического образования верхи брали на себя функцию отца в масштабе не только своего клана (где иначе никто и не мыслил), но и государства в целом. Низы же выполняли функцию многочисленных домочадцев большой семьи, в которой у каждого свое дело и свои обязанности, но где вместе с тем все осознают себя членами большого, спаянного общими интересами коллектива, возглавляемого всеми признанным главой, отцом-патриархом.

Разумеется, представление о том, что государство и даже большой клан типа цзун-цзу — это просто большая семья, аллегорично не в меньшей мере, нежели представление о том, что правящий Поднебесной по Великому Мандату Неба правитель — сын Неба. И хотя эту аллегорию все вполне осознавали, она не мешала, а, напротив, помогала, в частности предотвращала превращение частей общества в замкнутые сословия и предоставляла шанс умным и способным, энергичным и амбициозным. А это с точки зрения стабильности и процветания любой структуры немалого стоит. И зафиксированная в канонах конфуцианства идея о том, что Поднебесная — для всех (тянься вэй гун), и идеи второго великого конфуцианца древности Мэн-цзы о том, что народ — это самое главное, а все остальное существует во имя его блага, что не понимающий этого правитель — не правитель и заслуживает низвержения, в конечном счете восходят именно к представлениям о неразрывности верхов и низов. И правящие верхи, и производящие либо обслуживающие низы — части единого социально-родового тела, единого живого организма. Разумеется, у головы этого организма одни функции, у остального тела и особенно его рабочих частей, прежде всего рук и ног, — другие. Но все взаимозависимо, все равно необходимо для нормального функционирования организма в целом.

Организмический взгляд на социум не был в истории китайской мысли чересчур навязчивым, но подспудно он едва ли не всегда существовал и оказывал свое воздействие, постоянно напоминая о внутреннем единстве и непременной взаимозависимости верхов и низов. Но, постулируя такого рода единство и взаимозависимость и тем самым сыграв существенную роль в том, что социально-политическая структура Чуньцю не превратилась в систему замкнутых сословий, традиционный китайский взгляд на верхи и низы общества тем не менее всегда отчетливо видел разницу между теми и другими. И разница эта в конечном счете сводилась к тому, чем мыслящая голова отлична от работающих рук и ног единого организма.

Веками складывавшаяся чжоуская феодальная знать, наследственная аристократия с ее высокоразвитыми принципами и нормами ритуального церемониала, рыцарской этики и т.п. была своего рода эталоном, ориентиром для всех остальных. Однако представители правящего слоя отнюдь не всегда придерживались норм этики и соблюдали церемониал, а что касается добродетели многих его представителей, то о ней в условиях кровавых междоусобных схваток, заговоров и переворотов, коварных убийств близких родственников, включая отцов и братьев, не стоило бы всерьез и говорить, если бы не тексты, подобные «Или». Имеются в виду тексты, упорно напоминавшие о традиции, опиравшиеся на нее и тем самым укреплявшие ее, отметавшие все ее нарушения как нечто второстепенное, досадное, но не слишком существенное. Значимость такого рода текстов — а их было немало — в том, что все они как бы напоминали: жизнь есть жизнь и в ней произойти может все что угодно, но норма остается нормой. И всем новым поколениям следует ориентироваться именно на нее. При этом имелось в виду, что норма была чтимой и обязательной для всего народа, а не только для знати. Но для того, чтобы народ ориентировался на традицию, на древнюю норму и воспринимал все отклонения как досадные помехи, нужна была целенаправленная идеологическая индоктринация. И эта индоктринация стала реальным фактом жизни чжоуского Китая уже в период Чуньцю. Впрочем, для этого были и иные серьезные причины, о которых стоит сказать особо.

3. Духовная жизнь Чжоуского Китая

Рационализированная, демистифицированная и демифологизированная в своей глубинной основе ментальность высших слоев сыграла едва ли не решающую роль как в судьбах восточночжоуской государственности, так и в истории Китая в целом. Дело в том, что суеверия и верования крестьянских низов находились на достаточно примитивном уровне ранних религиозный систем и не могли оказать существенного воздействия на религию верхов. Религия же верхов (начиная с приносивших жертвы шан-ди шанцев) оказалась в Чжоу, особенно после трансформации шан-ди сначала в Шанди, а затем в Небо, весьма специфическим феноменом. Ей не были свойственны ни развитый миф, ни культ полубожественных героев-демиургов, ни сотериологические идеи спасения в загробном мире, ни идея молитвы во имя избавления от грехов. У нее не было церковной организации, священных догматов, классических канонов. В некотором смысле можно сказать, что древнекитайской религии не существовало вообще, а вместо нее были постепенно отмиравшие либо трансформировавшиеся элементы раннерелигиозной системы первобытных времен, имевшие хождение в основном среди социальных низов.

Эквивалентом отсутствующей официальной религии развивавшегося государства стали аристократическая этика и ритуальный церемониал. Высшим сакральным авторитетом было всемогущее, но недоступное Небо. Ритуально-этическая связь с Небом по-прежнему (как то бывало и в Шан с предками шан-ди) осуществлялась прежде всего самим ваном, а основополагающая идея небесного мандата, тесно связанного с добродетелью-благодатью дэ в правящем доме, была при всей своей рациональности едва ли не единственной религиозно-мистической доктриной, определявшей мировоззрение правящих верхов, а через них — и всего чжоуского Китая. Впрочем, мистики и здесь было немного, ибо адаптивный характер связи сына Неба с Небом был вполне очевиден. Разработка этой системы шла, естественно, по линии создания документальной основы превосходства вана как высшего носителя дэ, как символа, продолжавшего сохранять некое высшее социально-культурное единство чжоуского Китая.

В отличие от писцов-грамотеев в ближневосточной древности, озабоченных прежде всего хозяйственной отчетностью на храмовых землях, или брахманов в Индии, обычно в устной форме фиксировавших ведические сказания и комментарии к ним, составители документов в эпоху Чжоу были прежде всего чиновниками-летописцами или чиновниками-историографами. И если в западночжоуские времена на их долю выпадало главным образом создание текстов типа инвеституры или краткого описания заслуг, важных событий (надписи на бронзе), то в VII—VI вв. именно их усилиями начали изготовляться документы иного рода. Речь идет о так называемых главах второго слоя «Шуцзина», датируемых как раз этим временем. Главы эти, насколько можно судить, писались специалистами своего дела при дворе вана, в его столичном архиве, а главной целью их составления было доказать, что высшее право на власть в Поднебесной должно остаться за легитимным ваном, а также объяснить, почему это важно.

Сравнение с мифами ханьского времени, собранными и изданными в Китае сравнительно поздно, когда были учтены устные предания различных народов, вошедших в состав империи, показывает, что составители глав второго слоя «Шуцзина» щедро черпали из того же источника — те же или схожие имена, сюжеты и т.п. Но сравнение с ханьскими мифами показывает, как тщательно чжоуские историографы «очищали» древние предания, лишая их мифогероической и мифопоэтической основы и придавая им звучание строго выверенных легендарных повествований, претендующих на полную достоверность. Псевдоисторические реконструированные рассказы были затем умело выстроены в линейно-циклический ряд в строгом соответствии с нормами и принципами теории небесного мандата и соответствующего восприятия в Китае глобального исторического процесса. Главным же итогом всей работы, о которой идет речь, было создание представления о золотом веке далекого идеализированного прошлого, который воспринимался как мир Высшей Гармонии и Абсолютного Порядка.

Нынешний текст «Шуцзина» начинается именно с глав, рассказывающих об этом. В первых из них идет речь о великих древних мудрецах Яо и Шуне. Яо был первым из легендарных императоров древности, о его деяниях рассказано немало и с нескрываемым восхищением. Он был воплощением высшей добродетели и выдающихся способностей. Его заслуги неизмеримы и неисчерпаемы. Яо упорядочил летосчисление, создал и укрепил империю, привел в состояние гармонии сперва своих близких родственников (девять кланов — цзу), затем свой народ (байсин, т.е. сто фамилий), а потом и весь мир, т.е. Поднебесную (в данном случае употреблено сочетание ваньбан, все государства). После этого в Поднебесной наступила эпоха процветания и начался тот самый золотой век гармоничного порядка, о котором ностальгически вспоминается в первой главе «Шуцзина».

Мудрый Яо умело подобрал себе помощников, прислушиваясь при этом к мнению людей. Он не передал власть своему сыну, в способностях которого сомневался, а выбрал в преемники мудрого и добродетельного Шуня, зарекомендовавшего себя почтительностью к сварливым родителям и злым родственникам, умеренностью в образе жизни, исполнительностью, а также некоторыми административными способностями. Дав ему в жены двух своих дочерей, Яо еще раз проверил способности Шуня управляться с людьми, в данном случае с семьей, и, убедившись в том, что не ошибся, передал ему на склоне лет власть. После смерти Яо Шунь стал полным правителем Поднебесной и продолжил дело Яо. Он окончательно наладил отношения в семье, навел порядок в администрации и позаботился о системе наказаний, а также о регулярном контроле за работой аппарата власти. Шунь определил сферу действий своих помощников, унифицировал регламент, знаки власти, ритуалы, разделил Поднебесную на двенадцать регионов и приказал назначенным возглавлять их правителям управлять достойно, опираясь на способных и умных.

Как и Яо, Шунь передал свою власть не сыну, а наиболее достойному и умному из своих помощников. Им оказался Юй, великий усмиритель разбушевавшейся природы, укротитель, водной стихии. Специальной главы о Юе в «Шуцзине» нет, да и вообще в отличие от Яо и Шуня он более похож на культурного героя, каких китайская мифология не знала и не прославляла. Юй в этом смысле блестящее исключение Он вошел в историю не как умелый управитель, ибо все необходимое в этом плане до него успешно сделал и Яо и Шунь, но именно как герой, чьи подвиги в борьбе с разбушевавшейся водной стихией в Конечном счете не только послужили на благо людям, но и как бы завершили общее дело, поставили точку на всем нелегком процессе социокультурных преобразований и политико-административных установлений, т.е. достроили стройное царство Гармонии и Порядка в Поднебесной.

Юй передал власть своему сыну, и именно от него Пошла, судя по главам второго слоя «Шуцзина», та самая династия Ся, о которой в немногих словах, скорее постулируя контуры, нежели излагая факты, впервые завел речь еще Чжоу-гун. Теперь в изложении историографов периода Чуньцю династия Ся выглядит уже достаточно убедительно. Основал ее великий Юй, продолжали дело Юя его преемники, и так было вплоть до последнего из них, презренного Цзе (имя его впервые появилось только в главах, о которых сейчас идет речь). Цзе утратил дэ династии Юя и тем привел Ся к гибели, заставив великое Небо отобрать у него мандат и передать его добродетельному шанскому Чэн Тану.

Так к VI в. до н.э. стала выглядеть легендарная предыстория Китая — та самая, которой столь мало интересовались шанцы и которую столь возвеличили в своих интересах чжоусцы. И не так уж важно, откуда взялись имена и деяния. Сыма Цянь в своей капитальной сводке упоминает о том, что среди тех, кому в начале Чжоу были даны уделы, можно встретить потомков Яо, Шуня и Юя. Видимо, это так и было, причем вполне вероятно, что предания соответствующих племенных групп были использованы при составлении легендарной предыстории В конце концов не так уж и важно, существовали ли на самом деле правители или вожди, именовавшиеся этими именами, совершали ли именно они те или иные поступки, которые впоследствии были им приписаны. Важно совсем другое предыстория должна была обрести славные имена великих мудрых правителей и выдающиеся их деяния. Таким образом должна была быть создана дидактическая модель золотого века, которая могла бы служить эталоном для следующих поколений. И эта модель была создана до середины VI в. до н.э., т.е. до Конфуция, который, как известно, в свое время восклицал: «О, сколь велик был Яо как правитель! Небо велико, и лишь Яо соответствовал ему. Сколь славны его дела!. Сколь величественны Шунь и Юй!»

Показательно, что главы второго слоя «Шуцзина», писавшиеся в годы политической децентрализации и феодальных междоусобиц периода Чуньцю, являют собой наглядный контраст убогой реальности заговоров, интриг, переворотов и далеких от добродетели норм поведения правящих верхов чжоуского Китая Но подтекст этих умело сконструированных и оказавших свое воздействие в первую очередь на те же верхи глав очевиден: вот он, истинный эталон добродетели и гармонии, вот к чему следует стремиться, вот какой была и вновь должна стать Поднебесная! Возвеличенные, искусственно поднятые на недосягаемый пьедестал Высшая Гармония и Мудрый Порядок не только опирались на всеми уважаемую, никем не подвергавшуюся сомнениям идею небесного мандата, но и, отталкиваясь от этой идеи, заново формировали во многом утраченный менталитет подданных властителя Поднебесной. Этот менталитет был оживлен идеалами золотого века в их наглядной и конкретной форме. Тем самым формировался мощный социопсихологический заряд, направленный против децентрализации с ее раздробленностью и усобицами, своекорыстием и аморальностью рвущихся к власти честолюбцев.

Историографы — ши, создавшие идеал золотого века, были не столько чиновниками вана, выполнявшими его социальный заказ, сколько идеологами сильного государства, без которого нет политической стабильности, господствует беспорядок и дисгармония в отношениях между людьми.

Следует добавить, что помимо теоретической разработки идеи гармонии, порядка и единства Поднебесной с ориентацией на мудрость древних чжоуские ваны делали все, что было в их силах, дабы противостоять децентрализации или нелегитимному сплочению страны под властью гегемонов-ба Чжоуским ванам, среди которых в период Чуньцю, насколько можно судить, не было выдающихся личностей, нелегко было отстаивать свой суверенитет и высший сакральный статус сына Неба. Но они изо всех сил старались сохранить свое исключительное положение и по меньшей мере частично в этом преуспели Они не позволили первым двум всесильным гегемонам-ба сместить их. Они все время подчеркивали исключительность своих прерогатив и строго соблюдавшегося корпуса ритуально-церемониальных норм, в конечном счете высоко ценившихся аристократией царств, стремившейся их усвоить и бесспорно признававшей превосходство вана в этой сфере

Таким образом, и теоретические разработки на высшем уровне идеологических конструкций, и практические шаги в сфере ритуала и церемониала, во многом выполнявшей в чжоуском Китае функции отсутствовавшей в стране развитой религиозной системы, решительно противостояли центробежным тенденциям чжоуского общества. Это противостояние, опиравшееся на теорию небесного мандата и на добавленные к ней усилиями чжоуских историографов идеалы золотого века великих древних мудрецов, постоянно рождало мощный импульс упорядочения Поднебесной, подчинения своеволия чжухоу единой высшей нормативной традиции и возглавляемой сыном Неба административной иерархии.Такого рода постоянное идейное давление сверху было союзником слабого вана в его борьбе с могущественными вассалами. Но в еще большей степени оно было импульсом в пользу централизации как таковой — вне зависимости от того, кем и когда она будет завершена.

Это последнее обстоятельство стоит подчеркнуть особо. Дело в том, что внутри царств и княжеств в Чуньцю происходил аналогичный всеобщему восточночжоускому процесс внутренней дезинтеграции и ослабления центральной власти. Могущественные вассалы из числа наследственных владельцев уделов и глав крепких кланов цзун-цзу активно противостояли своим сюзеренам чжухоу, что становилось особенно очевидным в тех государствах и тогда, где и когда правители по тем или иным причинам оказывались ослабленными, как то было в царстве Лу. Поэтому интеграционный импульс был обращен не столько против чжухоу (хотя он противостоял прежде всего их самовластию) сколько вообще против децентрализации и дезинтеграции, свойственных структуре древнекитайского общества периода Чуньцю. Этот импульс и сыграл свою решающую роль в судьбах чжоуского Китая.

Глава III. Восточное Чжоу: период Чжаньго

1. От Чуньцю к Чжаньго: усиление центростремительных тенденций

Если начало Восточного Чжоу и первая половина периода Чуньцю, т.е. основная часть VIII и VII вв. до н.э., прошли под знаком становления феодальной структуры, то во второй половине Чуньцю, начиная примерно с конца VII в. до н.э., чжоуский феодализм вступил в полосу стагнации и трансформации. Этот процесс прослеживается по нескольким основным направлениям, создавшим вкупе мощный центростремительный импульс, противостоять которому центробежные силы были уже не в состоянии. Процесс стагнации и трансформации в общих чертах сводился к созданию предпосылок для возникновения мощной централизованной имперской бюрократической структуры.

Как о том уже говорилось, первотолчок к преобразованиям был дан в одной из наиболее значимых для любого общества сфер — в сфере духовной культуры, и прежде всего идеологии, ритуально-этической традиции, игравшей в чжоуском Китае роль официальной религии. Социальные идеалы, воспетые в главах второго слоя «Шуцзина», равно как и строго сформулированные нормы ритуального церемониала, несли в себе мощный заряд общечжоуского культурного единства. И хотя такого рода заряд не всегда является решающей силой, что доказывает пример Индии, где единый религиозно-культурный фундамент никогда не мешал сосуществованию многих государств и языковых общностей, как первотолчок он мог сыграть, и в условиях чжоуского Китая, действительно, сыграл свою важную роль, быть может, далеко не сразу всеми осознанную. Можно добавить к сказанному, что (в отличие от древнеиндийской) древнекитайская идеология не была отстранена от реальной жизни, напротив, именно ею прежде всего и главным образом занималась, что, безусловно, способствовало усилению значимости идейного импульса.

Параллельно с идейно-ментальной шла, а в некоторых отношениях была и более значимой социально-политическая трансформация. За век-полтора правители-чжухоу убедились в том, что создание могущественных уделов-кланов и укрепление позиций наследственной клановой знати (цинов и дафу) ведут к ослаблению их собственной власти, не говоря уже об уменьшении доходов.

Результатом этого было прекращение создания новых уделов-кланов и стремление сократить количество уже имеющихся. И если вначале в некоторых царствах, таких, как Цзинь, была сделана попытка заменить близкородственные уделы-кланы неродственными правителю, то позже выяснилось, что такая замена мало что изменяет: традиции брали свое вне зависимости от степени родственной близости удельных кланов к дому правителя. Логично, что в стремлении укрепить свою слабеющую власть правители в большинстве царств взяли курс на уничтожение уделов-кланов, а вместе с ними и наследственной знати как таковой. Взамен они все чаще и охотней использовали выходцев из низшей прослойки чжоуской аристократии, т.е. чиновников и воинов из слоя ши. В отличие от цинов и дафу ши во второй половине периода Чуньцю к наследственной знати отношения не имели, на аристократические привилегии и кормления претендовать не могли. Единственное, чего они могли достичь, — это назначения на чиновную должность, которая хорошо оплачивалась, вначале чаще всего тоже кормлениями, но на условиях беспрекословного повиновения административному начальству. Кормления для чиновников-ши стали условными служебными пожалованиями: служишь — пользуешься пожалованным. Иными словами, чиновники-ши начали полностью зависеть от формировавшейся администрации, аппарата власти государства.

Таким образом, процесс дефеодализации социально-политической структуры чжоуского Китая периода Чуньцю проявлялся в том, что уменьшалось число могущественных уделов-кланов внутри царств. В одних случаях это происходило за счет распада некоторых из царств, в первую очередь могущественного Цзинь, которое в V в. до н.э. разделили между собой три самых влиятельных в нем удела-клана, Хань, Чжао и Вэй (это иное Вэй, отличное от древнего удела и обозначавшееся другим иероглифом), каждый из которых стал затем одним из семи сильнейших в период Чжаньго. В других царствах процесс ослабления влиятельных уделов-кланов шел преимущественно за счет деградации клановой структуры как таковой. Могущественные кланы в уделах-вотчинах исчезали, различные их линии активно враждовали друг с другом, а внутри уделов появлялись обычные подданные. Среди этих подданных увеличивалось количество горожан, гожэнь, вмешательство которых в государственные дела все учащалось и за лояльность которых все чаще приходилось бороться враждующим линиям.

Стоит заметить, что это вмешательство чаще всего было в пользу сильных в их борьбе за централизацию власти. И князья-чжухоу, и правители усиливавшихся благодаря междоусобным войнам сильных уделов (подчас равных средним царствам и княжествам) стояли за укрепление власти правящих верхов и комплектовали свои административные аппараты уже не за счет близких родственников из числа цинов и дафу, как то бывало прежде, но, как упоминалось, чиновниками-ши, чьи родственные связи не имели значения и не принимались во внимание, кто служил за жалованье там, где его взяли на службу, нередко в чужом царстве. Что же касается цинов и дафу, то их количество и тем более могущество быстро сходили на нет. Часть их была уничтожена в продолжавшихся войнах, особенно в междоусобных битвах, остальные постепенно превращались в тех же чиновников с условными служебными владениями. В конце Чуньцю дафу было уже сравнительно невысокой должностью, которая могла сопровождаться лишь жалованьем, подчас достаточно скудным, как это было, например, в случае с Конфуцием.

Социально-политическая трансформация шла бок о бок с административно-политической. Суть ее была в том, что взамен аннексированных уделов или княжеств все чаще создавались уезды — сяни, во главе которых вначале оставляли прежних правителей, но в новом статусе: это был уже не всевластный аристократ-вотчинник, но управляющий уездом высокопоставленный чиновник. Позже во главе сяней обычно ставили простых чиновников-ши, получавших за свою службу жалованье из казны (право на служебное кормление постепенно отмирало, сохраняясь лишь для высших немногочисленных сановников из тех же ши). Превращение удельно-вотчинной клановой структуры в административно-территориальную с чиновниками-ми во главе уездов сыграло очень важную роль в процессе дефеодализации чжоуского Китая. Изменился характер городов, которые быстро превращались в торгово-ремесленные центры, переставая быть ставкой знатного аристократа. Описываемый процесс был также тесно связан с важными социально-экономическими изменениями, которые тоже внесли свой весомый вклад в трансформацию чжоуского общества.

Социально-экономические перемены в Чуньцю шли медленно, особенно в VIII—VII вв. до н.э. И далеко не случайно в песнях канона «Шицзин» почти не встречаются упоминания о деньгах, торговле, ремесленниках, горожанах. Процесс приватизации в чжоуском Китае начался сравнительно поздно и стал заметным не ранее VI в. до н.э. Именно этим временем датируются сообщения о реформах, проводившихся в разных царствах и сводившихся к изменению характера и форм налогообложения, что свидетельствовало об упадке прежней семейно-клановой общины и появлении вместо нее новой по формам ведения хозяйства деревенской общины, разделенной на хозяйственно-самостоятельные мелкие дворы-домохозяйства. Источники, касающиеся этого времени, все чаще упоминают об определенном количестве общинных деревенек и, жалуемых в кормление тому или иному должностному лицу, причем иногда упоминается и о количестве дворов как объекте пожалования.

Приватизация, коснувшаяся прежде всего бывших уделов-кланов с их замкнутыми хозяйствами, привела к появлению групп населения, частично или полностью работающих на рынок. Процесс возникновения рынков в городах, становившихся центрами приватизированной экономики, шел медленно, как и развитие торговли, появление и распространение денег, вначале существовавших в нескольких разных формах в различных царствах. Сколько-нибудь заметным он стал лишь в период Чжаньго (V—III вв. до н.э.), когда в чжоуском Китае появилось уже много городов с работавшими на рынок ремесленниками и торговцами, причем значительная часть деревенских жителей тоже оказалась вовлеченной в рыночное хозяйство. Именно в период Чжаньго в Китае, судя по многочисленным данным источников и сетованиям в них от имени ревнителей традиций, появились богатые простолюдины, а рядом с ними — безземельные арендаторы и батраки-наемники. Наемный труд, долговая кабала, богатство одних и бедность других вне зависимости от причастности их к власти и знати — естественное следствие процесса приватизации, развития рынка и товарно-денежных связей.

Меньше всего сферой рыночных отношений была затронута общинная деревня. Консерватизм земледельцев хорошо известен, причем этот здоровый консерватизм проявлялся в чжоуском Китае, как и на всем Востоке, в том, что община с крайней неохотой давала санкцию на отчуждение земли кем-либо из ее членов. Применительно к Чжаньго сообщений о такого рода сделках вообще нет, и косвенно это означает, что общинные земли, как правило, не продавались и в сферу рыночных связей не включались. Это не значит, однако, что община не изменялась. Напротив, в эпоху перехода от Чуньцю к Чжаньго (VI—IV вв. до н.э.) такого рода изменения были весьма заметными. Количество земледельцев возрастало быстрыми темпами. Появление в Китае железа и начало широкого применения изделий из него способствовали возделыванию залежных и целинных земель, до того почти не осваивавшихся жившими в районе речных долин чжоусцами. Началась практика массового перемещения избыточного или недовольного своей жизнью земледельческого населения на новые места, о чем упоминается в «Шицзине».

Результатом освоения новых территорий был своего рода демографический взрыв, т.е. резкое увеличение количества населения в период Чжаньго. Это хорошо видно хотя бы на примере изменения характера войн, о которых столь часто и подробно говорится в источниках. Если в Чуньцю войны велись по преимуществу аристократами на колесницах (с некоторым количеством обслуживавшей колесницы пехоты) и в них принимали участие тысячи, редко десятки тысяч воинов, то в Чжаньго войны представляли иную картину. Ушли в прошлое боевые колесницы вместе с их хозяевами-аристократами. Основой боевых действий стала пехота, состоявшая из рекрутов (один двор в деревне поставлял рекрута, несколько других экипировали его и обеспечивали всем необходимым). Число участников сражений достигало уже многих десятков, а порой и сотен тысяч, да и численность каждого из семи крупных царств Чжаньго измерялась миллионами жителей. С IV в. до н.э. северное царство Чжао переняло у соседей кочевников их форму одежды (штаны для воинов) и по их примеру стали использовать лошадей для езды верхом, применяя необходимые для этого седла, стремена и т.п. Начиная с этого времени наряду с пехотой в войнах стали участвовать и конники, хотя этот вид воинов в Китае всегда оставался малочисленным и воспринимался как своего рода гвардия.

Демографические перемены оказали сильное воздействие на развитие рыночных отношений и всех новых приватизированных форм ведения хозяйства. В этой связи стоит заметить, что процесс приватизации и развития рынка вызывал в обществе преимущественно негативную реакцию. И это было результатом не столько ностальгии по добрым старым временам (хотя такого рода фактор играл свою роль), сколько опасений, связанных с усилением власти отдельных частных лиц, обладающих богатствами и потому определенным могуществом. Следовало как-то ограничить это могущество, что стало едва ли не первоочередной задачей правителей чжоуского Китая после того, как могущество родовой аристократии было окончательно сломлено и власти правителей и их чиновников ничто не угрожало.

Процесс существенной трансформации всей структуры древнекитайского общества, наметившийся и проявившийся уже в VI—IV вв. до н.э., на рубеже Чуньцю и Чжаньго, поставил перед чжоускими верхами немало новых и весьма сложных проблем. Это был своего рода вызов эпохи, на который следовало дать адекватный ответ, ибо без этого общество не могло дальше существовать. Но каким должен был быть этот ответ? Что следовало сделать, на чем должен был быть поставлен акцент, какие необходимо было приложить усилия, чтобы в новых и достаточно резко изменившихся обстоятельствах чжоуский Китай не просто выжил, но и сделал бы решающий шаг для достижения всегда желанных гармонии и порядка?

Здесь важно заметить, что в царствах чжоуского Китая периода Чуньцю идеал гармонии и порядка рассматривался и оценивался по-разному. Существовали, по меньшей мере, две модели, различавшиеся между собой целями и средствами достижения желаемого идеала. Первую из них можно было бы назвать моделью Чжоу-Лу, вторую — Ци-Цзинь. В чем сущность каждой из них и в чем различия между ними?

Дом Чжоу, или домен вана, был тем сакральным центром, величие которого уже в Чуньцю оставалось в прошлом. Отсюда ностальгия по далекому прошлому, стремление твердо держаться традиций старины, ибо только они давали легитимное право вану на власть и этическое превосходство знающего ритуалы и нормы чжоуского дома над чжухоу и тем более над претендующими на высший авторитет выскочками-ба. Именно в Чжоу, как о том уже шла речь, и велась работа над главами второго слоя «Шуцзина» со всей их идеологией, с отстаивавшими легитимность дома Чжоу идеалами времен Яо, Шуня и Юя. Впрочем, как это ни парадоксально, о доме Чжоу в Чуньцю мало что известно, а редкие материалы об этом в хронике «Чуньцю» и комментариях к ней, включая Го юй, позволяют судить лишь о том, что ван старался всеми силами сохранить свой высокий и защищенный признанной всеми легитимностью статус. Лишь косвенные данные позволяют судить о том, что в столице вана был, видимо, солидный архив (по преданию, в нем работал в свое время и полулегендарный мудрец Лао-цзы), что там жили придворные историографы и что в задачу работников историописания и архива могли входить, в частности, разработки основ чжоуской официальной идеологии.

Больше известно о Лу — и потому, что это был удел великого Чжоу-гуна, и потому, что это была родина Конфуция. О луских архивах в источниках есть лестные отзывы со ссылкой на высокопоставленных приезжих гостей, в частности из Цзинь. Луские историографы писали хронику «Чуньцю». Правители Лу как потомки Чжоу-гуна имели официально признанные привилегии в сфере ритуала, что отражено, в частности, в гимнах Шицзина — в них есть только шанские, чжоуские и луские ритуальные гимны, больше никаких. Естественно, что правители Лу столь же тщательно, как и дом вана, хранили традиции старины, столь многое для них значившие. Их родство с домом вана и общие интересы в определенной степени сближали между собой эти два государства, что и легло в основу чжоу-луской модели идеалов. Существенно заметить, что еще до Конфуция, с именем которого связана детальная разработка, углубление и придание нового звучания этой модели, она уже в основных своих параметрах возникла и существовала. Более того, можно сказать, что не Конфуций возвысил лускую модель, обеспечив ей в конечном счете признание и бессмертие, а чжоу-луская модель породила Конфуция, сделала его таким, каким он был.

Сказанное означает, что чжоу-луская модель идеалов сводилась к тщательному уважению традиций старины, воспеванию мудрости древних, подчеркиванию чжоуской легитимности, уважению наследственной аристократии с ее кланами и этическими принципами, воспеванию патерналистской формулы государственности (государство — семья; правитель — отец родной), эволюции в сторону гармонии на этической основе, культу древности, уважению к заповедям старины. Это была своего рода протоконфуцианская модель организации общества и государства, модель с некоторыми явными элементами социально-политической утопии, особенно если иметь в виду неприглядную политическую реальность и в доме вана, и тем более в раздиравшемся всесильными сановниками на части княжестве Лу.

Вторая модель, ци-цзиньская, во многом противоположна чжоу-луской. Это была установка на реалии, на власть силы, в частности гегемонов-ба, установка на реформы, в том числе весьма радикальные, порывающие с традициями. Реформы бывали и в Чжоу (вспомним Сюань-вана), и в Лу, но там на передний план явственно выдвигались иные идейные установки и связанные с ними политические и экономические конструкций. В Ци же с его реформатором Гуань Чжуном и в Цзинь, где после Вэнь-гуна реформы стали едва ли не нормой, именно реформирование всего отжившего лежало в основе усиления обоих царств. Позже, в IV в. до н.э., аналогичным путем было реформировано при Шан Яне царство Цинь, нечто похожее испытало в то время и южное царство Чу. Серьезные реформы приписываются старшему современнику Конфуция в царстве Чжэн, Цзы Чаню.

В известном смысле можно сказать, что рано или поздно, но большинство чжоуских государств периодов Чуньцю и Чжаньго встало именно на этот путь, где идеалом было создание сильного государства и жесткого порядка, а методы достижения цели виделись в использовании всеобщеобязательных нормативных регламентов властей. Циско-цзиньско-циньская модель делала решительную ставку не на клановые связи и знать, но на выходцев из неродственных, а то и чужеземных по происхождению кланов. Она была динамичнее и оказалась более подготовленной для соперничества с частным собственником — врагом государства и власти центра. Эту модель можно считать протолегистской, хотя далеко не все те, кто осуществлял реформы, особенно в Цзинь, были легистами, т.е. сторонниками нормативного регламента, закона в его восточном выражении (что начальство велело, то и есть закон).

Разница между первой и второй моделями очевидна, однако в чем-то они были и сходными: обе выступали за порядок и силу централизованного государства, для чего необходимо было ослабить как (вначале) всесильную владетельную знать, так и (позже) богатевшего частного собственника; обе исходили из того, что народ является основой государства, а власть заботится о благе народном; обе не были чужды реформам, равно как и традициям.

Словом, обе были «азиатскими», если иметь в виду концепцию Маркса о Востоке.

Однако при всем том одна модель явно делала акцент на патерналистские методы, а другая — на силовые. Противостоя друг другу, они были как бы двумя сторонами единого в основных своих параметрах процесса складывания сильного государства. И именно в ходе противоборства и общего движения к единой в конечном счете цели в итоге и было создано государство такого рода. Но прежде, чем это было достигнуто, прошло несколько веков, наполненных борьбой мнений и столкновением идей. В этом смысле период Чжаньго следует считать, пожалуй, наиболее насыщенным интеллектуальным соперничеством временем во всей многовековой истории Китая.

О причинах этого уже упоминалось: в чжоуском Китае конца периода Чуньцю остро ощущался объективный вызов эпохи, на который следовало дать адекватный ответ. Готового, и тем более хорошо разработанного и аргументированного ответа ни у кого не было. Зато было множество достаточно упрощенных ответов, каждый из которых имел свои плюсы и минусы. Необходимо было время, чтобы в ходе идейного соперничества эти плюсы и минусы выявили себя, а основные концепции смогли бы укрепить свои позиции, завоевать сторонников, сумели бы воспользоваться удачно сложившимися обстоятельствами для успеха. В итоге в середине I тыс. до н.э. чжоуский Китай оказался как бы на распутье. Протекало множество сложных параллельных процессов, которые вызывали серьезные следствия, в корне меняли привычную структуру, рождали новые социальные слои и вели к отмиранию старых. Ко всему этому следовало приспособиться, и сделать это нужно было осознанно, приняв во внимание всю сложность ситуации и всю противоречивость разнородных интересов. Добиться этого можно было лишь в условиях мощного взлета интеллектуальной рефлексии. Такого рода взлет был подготовлен предыдущими веками, завершившимися в этом плане разработкой идеала гармоничного и упорядоченного государства и общества, приписываемого древним мудрецам. Вот от этого-то идеала, как от уже достигнутой интеллектуальной высоты, и шли в своих напряженных поисках древнекитайские мыслители, первым и наиболее выдающимся среди которых был Конфуций.

2. Конфуций и его учение

Конфуций, Кун-цзы (551-479 гг. до н.э.), выходец из луских ши, первым дал свой вариант ответа на вызов быстро и резко трансформировавшегося чжоуского общества. Опираясь на чжоуско-лускую модель идеологических ценностей и приоритет этической нормы в поиске путей к стабильности, упорядоченной гармонии, он предложил в качестве основы успешной эволюции великий принцип постоянного самоусовершенствования — человека, общества, государства. Методика и механизм совершенствования — тщательное соблюдение этических и ритуально-церемониальных нормативов с ориентацией на общепризнанную мудрость древних. «Передаю, а не создаю; верю в древность и люблю ее», — сказано об этом в трактате Луньюй («Беседы и суждения»), написанном после смерти философа и содержащем его афоризмы и поучения, обращенные преимущественно к ученикам. И хотя в своем учении Конфуций (первым в Китае ставший общепризнанным Учителем и именно в ходе бесед с учениками вырабатывавший основы своей концепции) был подлинным творцом нового, все созданное им так основательно и умело опиралось на традиции, что принципиальный тезис Луньюя не слишком расходился с истинным положением вещей.

Конфуций — это прежде всего великая этическая традиция, восходящая к Чжоу-гуну, это высшая мудрость Яо, Шуня и Юя, запечатленная в идеалах Шуцзина. Однако вместе с тем Конфуций (Кун-цзы) Конфуций — это и конфуцианство, т.е. доктрина, приспособившая древние мудрые этические нормы к требованиям изменившейся эпохи, причем сделавшая это в общих чертах столь удачно, что именно она, конфуцианская традиция, в первую очередь определила менталитет, образ жизни и систему ценностей в Китае что весомо ощущается и в этой стране, и в ряде других стран современного Дальнего Востока вплоть до наших дней.

Итак, чему учил Конфуций своих учеников? Мало уделяя внимания идее небесного мандата (и явно в ней разочаровавшись), он выдвинул на передний план альтернативную категорию Дао, т.е. великого истинного пути, мудрого и справедливого порядка, нормы правильного поведения. «Кто утром познал дао, может вечером умереть без сожаления»; «Если в Поднебесной царит дао — старайтесь быть на виду, если нет — скройтесь», — сказано в трактате Луньюй. Оставив за Небом лишь последнее слово и как бы отодвинув его так, чтобы оно не слишком мешало людским делам, Конфуций именно дао превратил в этический критерий всего должного. Соответственно было изменено и содержание раннечжоуского понятия дэ, которое, перестав быть исключительной прерогативой знати и лишившись своего сакрального, тесно связанного с Небом содержания, стало своего рода конкретным проявлением дао, символом существования этической нормы, добродетельного поведения благородного человека.

Само понятие благородного человека (цзюнь-цзы, сын правителя, т.е. благородный) тоже было коренным образом изменено и стало употребляться Конфуцием уже не применительно к уходившей в прошлое аристократии, но по отношению к истинно порядочному, высокодобродетельному и потому именно благородному в современном звучании этого понятия человеку. Цзюнь-цзы у Конфуция стал неким недосягаемым идеалом высших добродетелей, комплексом всего наидостойнейшего. Это рыцарь морали и добра, почти святой бессеребренник, думающий и заботящийся не о себе, но о других. Он преисполнен чувства гуманности (жэнь), долга и справедливости (и), высоко ценит ритуальный церемониал (ли), готов постоянно учиться и самоусовершенствоваться, дабы освоить все необходимые знания и применить их для пользы общества и создания государства высшей гармонии и разумного порядка.

Социальный порядок Учителю виделся в том, что в государстве, как и в семье, старшие должны управлять, младшие подчиняться и быть объектом заботы. Патернализм чжоуской клановой структуры у Конфуция плавно трансформировался в высокозначимый культ мудрых старших, древних предков, как в каждой семье, так и в стране в целом. «Пусть государь будет государем, подданный подданным, отец отцом, а сын сыном». Иными словами, все должны знать свое место и выполнять положенные им функции — только тогда и будет достигнут высший порядок, а вместе с ним и желанная социальная гармония. Отличие государства от семьи вполне осознавалось, но это было отличие вторичного характера, количественное, а не качественное. Заключалось же оно в том, что один государь в отличие от отца в семье не в состоянии управлять, ему нужны хорошие помощники. Хорошими же помощниками могут стать лишь те, кто ориентируется на идеал цзюнь-цзы и готов всего себя отдать великому делу преобразования Поднебесной, погрязшей в сварах и интригах, во лжи и обмане, в себялюбии и разврате.

Едва ли не важнейшей целью жизни Конфуция было воспитание из своих учеников хороших чиновников, которых можно было бы использовать в управлении и которые при этом руководствовались бы изложенными им принципами жизни, поведения и мироустройства. В трактате Луньюй много говорится о том, как нужно управлять, в чем состоит искусство администрации. Следует всегда поступать правильно и справедливо, не спешить с решением сложных вопросов, уметь слушать других, вникать в суть дела, не разбрасываться на мелочи, избегать рискованных шагов и опасных поступков.

Следует всегда привлекать к управлению мудрых и способных, которые в свою очередь обязаны нелицеприятно возражать правителю в случае необходимости, никогда не обманывать его успокаивающими заверениями. То есть «управлять — значит поступать правильно». Мудрость умелой администрации Конфуций видел в том, чтобы хорошо знать людей, их чаяния и чувства, чтобы идти впереди управляемых и трудиться ради них, вести их за собой, воздействуя на них как своим умом, знаниями, добродетелями, так и конкретным личным примером. При этом во взаимоотношениях между людьми должны господствовать ритуально-церемониальные нормы ли, ибо «без ли почтительность превращается в утомительность, осторожность становится трусостью, смелость смутой, а прямота грубостью». Ли —важнейший организующий, дисциплинирующий и соединяющий людей импульс. Овладевший им сможет управлять Поднебесной «так же легко, как показать ладонь».

Ученики Конфуция прилежно внимали его поучениям и очень старались стать такими, какими хотел их видеть Учитель. Однако это не всегда удавалось. По подсчетам Г.Крила, из 22 упомянутых в Луньюе учеников девять обрели должности и еще один от нее отказался. Из этого следует, что современные Конфуцию правители высоко ценили школу Учителя и его принципы воспитания. Но сам Конфуций был суров и бескомпромиссен. «Цю не мой ученик! Бейте в барабан и выступайте против него!» — воскликнул он, когда узнал, что назначенный администратором Цю повысил налоги. Отступление от принципов было для Конфуция недопустимым. Неудивительно, что правители не решались приглашать самого Учителя занять какую-либо заметную должность. Позднейшая апологетическая традиция утверждает, что Конфуций имел должность министра правопорядка в Лу, но это явная легенда. В Луньюе об этом ничего не сказано, да и самого Лу как государства в зрелые годы Конфуция (когда теоретически он только и мог быть приглашен на должность министра) фактически не существовало, а царством управляли три цина из родственных друг другу кланов. В трактате сохранились лишь рассуждения Конфуция на тему о том, как хорошо было бы получить должность и что бы он сделал, произойди это. «Если бы меня взяли на службу, в течение 12 месяцев я навел бы порядок, а за три года все было бы в совершенстве...» Рассуждая на тему о том, что Небо даровало ему его весомое дэ и вложило в него высочайший комплекс цивилизованности — вэнь, которым после Вэнь-вана никто в Китае в столь полной мере (как это следовало понимать) еще не обладал, Конфуций, видимо, в глубине души надеялся на то, что Небо подаст знак и призовет его к управлению Поднебесной. В 50 лет, постигнув волю Неба, он, по его словам, десятилетия после этого «внимал чутким ухом» этой Небесной воле, но безрезультатно.

Впрочем, неудачи в исполнении тайных надежд внешне мало сказывались на деятельности мудреца. С энергией подлинного первооткрывателя он продолжал разрабатывать свои идеи и передавать их ученикам. Развивая идею социальной гармонии, Учитель выдвинул идеал сяо — сыновней почтительности, лежавшей в основе возвеличенного им культа предков. «Служить родителям по правилам-ли при их жизни, похоронить их по правилам-ли после смерти и приносить им жертвы по правилам-ли» — вот концентрированное изложение сяо. И речь здесь идет не только о том, что дети должны заботиться о здоровье родителей, об их питании и удобствах, быть почтительными к ним и строго соблюдать все законы траура по многочисленным родственникам, что уже само по себе было очень важным и составляло едва ли не основу семейных правил-ли. Намного важнее то, что культ предков и сяо в принципе упорядочивал социальные отношения людей на низовом массовом уровне.

Люди не равны и не могут быть равны по их месту в семье и обществе, но каждый должен хорошо знать свое место — при всем том, что оно не неизменно, а, напротив, меняется со временем и в зависимости от обстоятельств. И человек сам в определенной степени хозяин своей судьбы, ибо от него, его способностей, добродетели, стараний и иных качеств многое зависит в его жизни, несмотря на то, что многие привилегии уже при рождении получают высокопоставленные, власть имущие и богатые. Иными словами, знатность знатностью, богатство богатством, но и от самой личности зависит немало. «Люди по природе в общем-то одинаковы; образ жизни — вот то, что их различает», — сказано в Луньюе. «Только самые умные и самые глупые не могут изменяться», считал Учитель. Все остальные должны стремиться к самоусовершенствованию.

Конфуций верил в едва ли не безграничные возможности человека и, отталкиваясь от этой веры, всегда стремился способствовать распространению знаний. Принципы его эпистемологии (теории познания) в основном сводились к тезису: «Когда знаешь, считай, что знаешь; коли не знаешь, считай, что не знаешь, — это и есть знание». Главное же — любить знание и стремиться к познанию всегда, всю жизнь. При этом важно уметь должным образом использовать полученные знания: «Учение без размышлений напрасно, а размышления без учения опасны». Обе части этого афоризма весьма емки: чтобы думать и что-то создавать, нужно многое знать; нельзя пытаться что-то сделать, не зная всего, что для этого нужно знать. Вообще же «учиться и время от времени реализовывать узнанное — разве это не приятно?» — с этого афоризма, как известно, начинается текст Луньюя, что придает ему особое звучание.

Итак, человек для Конфуция — это человек, оснащенный знаниями и стремящийся к знаниям, знание же для него — прежде всего знание нравственное, т.е. познание законов жизни. Когда Конфуция спросили о смерти, он резонно заметил: «Мы не знаем, что такое жизнь, — что уж нам говорить о смерти?!» Учитель был великим моралистом и гуманистом, он учил восхищаться знанием, преклоняться перед всем изящным и радующим глаз (эстетика в его учении да и вообще в древнекитайской мысли воплощалась в термине юэ, букв. «музыка»), строго соблюдать завещанные древностью нормы, ритуалы и церемониал, ценить гармонию и чувство меры и восхищаться теми, кто преуспел во всем этом. Но вместе с тем Конфуций, как и вся шанско-чжоуская традиция до него, почти не интересовался проблемами онтологии и натурфилософии, мистики и сверхъестественного, магии и суеверий. Все, что не имело самого непосредственного отношения к тому, как людям следует жить и какими они должны быть в этой жизни, как создать гармоничное общество и совершенное государство, было вне сферы его интересов и внимания. Небо, его воля и связанная с ней судьба людей — вот, пожалуй, единственный элемент мистики, который можно встретить в афоризмах Конфуция. Но и рассуждения на эту тему отнюдь не насыщены мистикой и верой в сверхъестественное. Даже наоборот, ни весьма трезвы и рационалистичны — просто небесная воля в них играет роль надчеловеческой разумной силы, вектор которой пять-таки вполне познаваем: веди себя как должно, и Небо всегда будет с тобой.

Благо Человека — наивысшая цель и ценность в доктрине Конфуция. Но его гуманизм столь же мало походил на европейский гуманизм времен Возрождения, как требование философа всегда принимать во внимание, что любят и хотят люди, ни в коей мере не имело ничего общего с демократическими настроениями. Совсем напротив, люди в конфуцианстве — не субъект, но прежде всего объект — объект заботы, управления, наставления. Правда, не все. Цзюнь-цзы — это именно субъекты («цзюнь-цзы не инструмент»), тогда как противопоставленные им сяо-жэнь (простые люди, те, кто привычно заботится не о высокой морали, но о повседневной низменной выгоде) и есть объекты, ими и следует управлять, о них и должны заботиться в их же собственных интересах высокоморальные цзюнь-цзы.

Патернализм Конфуция вполне вписывался в традицию и устраивал власть имущих, как и устраивал их возвеличенный им культ предков и мудрецов. Но максимализм Учителя, его нравственная бескомпромиссность были неприемлемы, и отнюдь не случайно, что самого Конфуция на службу не брали, отделываясь от него ничего не обязывающими должностями вроде дафу при не имеющем реальной власти правителе. Разумеется, такого рода синекура к концу жизни мудреца в чжоуском Китае уже мало что значила. Как известно, в этом скромном статусе он и умер, горько оплакиваемый учениками, которые во время длительного траура жили рядом с его могилой. Именно усилиями учеников и был составлен трактат «Луньюй», зафиксировавший для потомков мудрость Учителя.

Афоризмы, конкретные поучения и вся тональность доктрины Конфуция позволяют заключить, что по своей натуре Великий Учитель был не столько консерватором-традиционалистом (хотя именно этот аспект в своем поведении он всячески акцентировал), сколько новатором едва ли не радикального плана. Целью его было преобразовать погрязшую в пороках Поднебесную, причем идеалом для него было не неясное в своих очертаниях будущее, но очень понятное всем и искусно возвеличенное в специально разработанных социально-политических и этико-административных конструкциях Светлое Прошлое древних мудрецов. Впрочем, нарочитый акцент на традицию не должен затмить то бесспорное обстоятельство, что на деле традиция использовалась в конфуцианстве лишь в качестве формы.

Конечно, форме в этой доктрине придавалось огромное значение, она была элементом ритуала и церемониала, основой социального порядка. Но при всем том главным было все же то, чем и как заполнена форма. А заполнялась она не только патернализмом и культом древних, но и высокой нравственной позицией ответственных за судьбы людей и призванных руководить ими старших, бескомпромиссностью в моральных принципах, ясно декларированным стремлением к знаниям и постоянному самоусовершенствованию, т.е. к реализации заложенных в каждом лучших его потенций. И именно поэтому Конфуцию удалось, пусть не при жизни, добиться того, что редко выпадало на долю мудрецов-реформаторов: по начертанным им эскизам, по его модели в конечном счете стал развиваться Китай. Его ответ на вызов эпохи оказался наиболее удачным среди других.

Разумеется, все это выявилось далеко не сразу. Ни ученики Конфуция, ни ученики его учеников и последующие поколения конфуцианцев вначале многого не добились. Им внимали, к ним шли учиться, их идеи находили слушателей и почитателей, но правители в конце Чуньцю и тем более в Чжаньго в них не были заинтересованы. Чжоу-луская модель эволюции Поднебесной, стократ усиленная и улучшенная, как бы обретшая крылья в конфуцианстве, не была принята даже там, где она появилась, т.е. в домене Чжоу или в Лу, переживавших нелегкий период упадка власти легитимных правителей. Там же, где легитимные правители из числа могущественных чжухоу обретали силу, в чести были реформаторы и законодатели другого типа — из числа тех, кто не делал нарочитого акцента на древние традиции и высокую нравственность, но, напротив, считал своим долгом прямо и откровенно, преимущественно силовыми методами, проводить необходимые реформы и никак не увязывать их с тем, что будто бы было в древности. Впрочем, эта по-своему весьма логичная практическая политика правителей не меняла того факта, что на поставленный трансформирующимся Китаем вызов следовало искать ответы. Один из них, конфуцианский, стал широко известен уже в V в. до н.э. За ним, в конце V и в IV в. до н.э., последовали другие, каждый из которых заслуживает внимания и оценки.

3. Моисты, легисты, даосы и иные школы древнекитайской мысли

Мо-цзы (Мо Ди, 479-400 гг. до н.э.), как и Конфуций, стремился к участию в большой политике. Однако в этом деле он не преуспел и не сделал карьеры, а его реформистские и радикальные идеи остались достоянием группы его учеников и последователей, чье влияние в чжоуском Китае было намного меньше, чем конфуцианцев. Для этого были веские причины. Будучи учеником одного из учеников Конфуция и разделяя немало его идей (борьба за благо народа как конечная цель; стремление к укреплению государства; привлечение к администрации мудрых и способных), Мо-цзы вместе с тем предложил ряд оригинальных постулатов, шедших вразрез с традициями и потому наталкивавшихся на естественное неприятие со стороны тех, к кому он апеллировал.

Исходя из того, что причиной зла в Поднебесной является взаимная ненависть и эгоистическое стремление к собственному благу за счет ближнего, Мо-цзы выдвинул идею универсализма, почти коммунистического по характеру идеала всеобщего единения искусственно усредненных людей. Он выступил против воспетых конфуцианцами тесных семейно-клановых связей и расточительных траурных обрядов по близким родственникам, да и вообще против деления на своих и чужих, тем более на богатых и бедных. Простая пища, скромная одежда, небольшое удобное жилище для всех и каждого, все заботятся друг о друге и все любят всех — вот идеал, к которому следует стремиться. Разумеется, в обществе всеобщей любви и всеобщего равенства должны быть и одинаковые потребности. И Мо-цзы решительно выступил не только против длительного по характеру траура в семьях (не лучше ли позаботиться о живых, предоставив мертвым скромную могилу?), но и против разного рода удовольствий и развлечений, против всего, что радует глаз и относится к миру изящного. Изысканные блюда, красивая музыка суть излишества, которые не могут быть предоставлены всем и которые поэтому не нужны.

Пафос стремления Мо к обществу одинаковых и умеренных в своих потребностях людей был рожден неравенством, богатством безродных выскочек, нищетой обедневших народных масс и иными кричащими противоречиями в социальной структуре, которые становились в Китае на рубеже Чуньцю и Чжаньго все более очевидными. Он был весьма далек от ставшего уже едва ли не общепризнанным идеала золотого века далекого прошлого. Но его представления об идеальном социуме сталкивались с необходимостью оптимальной организации реально существующего социума, с проблемами создания разумной администрации справедливо устроенного государства. Развивая эту сторону вопроса, Мо создал своего рода договорную — почти в духе Руссо - теорию государства. Некогда был хаос, когда все выступали против всех. Но потом мудрые поняли, что так жить нельзя, и создали систему многоступенчатой администрации во главе с сыном Неба.

Вакансии в иерархической административной лестнице должны были заполняться за счет выдвижения старательных младших, готовых солидаризироваться со старшими и вовремя сообщать о тех, кто замечен в каких-либо отклонениях от нормы.

Универсализм вкупе с унификацией в теории Мо привели к концепции концентрации власти в руках старших при атомизированном народе, соотносящем свое поведение с волей начальства под угрозой доносов и страха наказаний. Так мечта о социальной справедливости при последовательной ее разработке легко превратилась в модель иерархической структуры в рамках гигантского супергосударства, щедро вознаграждающего послушных (куда исчезли постулаты о всеобщем равенстве?) и сурово наказывающего непокорных. Утопическим в утопии Mо был не столько сам идеал, сколько его несоответствия реалиям. Утилитарный расчет на то; что взаимная выгода (все любят всех, что ж здесь плохого!?) подвигнет людей принять его схему жизни натолкнулся на упорное неприятие тех, кто привык больше любить своих, чем чужих, и тем более тех, кто любил хорошо поесть или развлечься, если это оказывалось возможным.

Сам Мо, насколько известно из источников, был человеком щедрым и готовым помочь людям. Едва ли он сознавал, чем чревата его утопия, — он хотел, чтобы всем было хорошо. Но при этом обязательны власть и порядок, для поддержания которых нужны и доносы, и наказания. Мо, видимо, казалось, что он все хорошо придумал. Известно, что его последователи, разделяя идеалы своего вождя, выступали против войн, на которые столь щедр был период Чжаньго, и в военных столкновениях нередко шли помогать слабым — ведь именно войны в первую очередь мешают осуществлению идеала «все любят всех». Немалые надежды Мо, как и Конфуций, возлагал на Небо, полагая, что оно вступится за его идеи и даст знак, не одобряющий поведения противников универсальной гармонии. Он критиковал Конфуция за фатализм, считая, что человек может взять судьбу в свои руки и решительно изменить ее в духе его, Мо, идеалов. Но отвергаемая им судьба была в конечном счете неблагосклонна именно к нему. Объясняя неудачи Мо в реализации его замыслов, великий древнекитайский даос Чжуан-цзы заметил: «Мо-цзы не любил людей». И это, пожалуй, самая точная, хотя по отношению к самому Мо и не слишком справедливая оценка.

Моизм как социально-политическая доктрина в принципе соответствовал циско-цзиньской реформаторской модели развития государства и царства. Однако это был лишь первый, своего рода пробный шаг теоретического осмысления модели, предназначенной сломать явно устаревавшую традицию. Кроме того, Мо-цзы не ставил своей целью вовсе отвергнуть традицию — он стремился развивать ее в интересах централизованной администрации, сильного государства. Но, как бы то ни было, сделав свой шаг именно в этом направлении, он, независимо от его личных устремлений и человеческих качеств, начал движение в сторону поиска концепции эффективного государства при пассивных подданных. Как о том писал известный историк древнекитайской мысли В.А. Рубин, это было движение от конфуцианской традиции к легизму.

Легизм как доктрина был сформулирован сравнительно поздно не ранее IV в. до н.э., хотя отсчет первым протолегистским реформам можно начинать с Гуань Чжуна. В отличие от половинчатого моизма с его утопическими иллюзиями легизм был четко сориентирован на силу и принуждение государственной власти. Строго говоря, сам термин (фа-цзя, школа «законников») в данном случае не слишком точен, ибо легисты не были сторонниками закона в европейском смысле этого слова. Идея фа на практике и тем более в теории древнекитайского легизма означала строгий регламент, административный приказ, веление начальства. Любое указание сверху должно выполняться неукоснительно, под угрозой строгих наказаний за неповиновение. Подобно конфуцианцам и моистам, легисты дали свой вариант организации общества и управления государством, причем этот вариант оказался наиболее жестким по отношению к бесправным и запуганным подданным, что опять-таки отвечало радикально-реформаторской модели развития Китая. Легисты как теоретики были в этом плане продолжателями того пути, который начал Мо. Но в отличие от него они не были утопистами. Напротив, их идеи явствен-" но соответствовали административной практике, все более очевидно складывавшейся в ведущих царствах чжоуского Китая. Далеко не случайно теоретиками легизма были не свободные от службы мыслители, лишь мечтавшие о реализации своих идей (какими были и Конфуций, и Мо-цзы), но всесильные министры, имевшие реальную возможность проверить свои теории на практике и практикой апробировать их пригодность.

Специалисты обычно выделяют две основные ветви легизма. Первая из них связана с именем министра царства Хань Шэнь Бу-хая (400—337 гг. до н.э.). Незадолго до его прихода к управлению царство Хань поглотило Чжэн, чьи правители в прошлом на протяжении ряда поколений исполняли функции министров (цинши) домена Чжоу. Таким образом, чжэнские и цзиньские политические традиций были той основой, на которой Шэнь Бу-хай создавал свою теорию управления. Смысл этой теории сводился к тому, что главное — искусство умелого руководства. Глава государства должен опираться на многих способных помощников, не доверяясь абсолютно ни одному из них. В доктрине Шэня правитель — это ось, вокруг которой вращается множество спиц. Он должен быть точным в выражении своих мыслей и неторопливым в делах, обязан контролировать свои чувства и продумывать действия. При этом мудрость его не должна бросаться в глаза, а управлять следует по принципу недеяния (увэй), т.е. все видеть, слышать, знать, уметь, предвидеть и организовывать так, чтобы не было необходимости в повседневном вмешательстве сверху, чтобы все шло само собой, как следует, в крайнем случае — при минимальной корректировке со стороны правителя. Шэнь обращал особое внимание на то, чтобы все вещи и явления соответствовали своим наименованиям, дабы не было путаницы. Все должностные лица обязаны соответствовать своим должностям и справляться с обязанностями, причем основными условиями при подборе администраторов должны быть объективные показатели, и конечно же, повседневный и строгий контроль.

Теория, можно даже сказать искусство управления по Шэнь Бу-хаю содержит и много других полезных рекомендаций. Так, правитель должен внешне выглядеть любезным, но внутренне постоянно быть готовым к решительным действиям; ему не следует хвастать, ни умом, ни властью, но при случае он должен умело пользоваться тем и другим. Хороший правитель обычно дает подчиненным свободу действий, но в то же время жестко их контролирует. Ему никогда не следует отдавать невыполнимых приказов, и он обязан тщательно продумывать все сказанное. Что касается технологии подбора кадров, то она должна базироваться на конкурсной основе — и в этом плане Шэнь Бу-хая можно считать если не отцом, то своего рода прародителем будущей экзаменационной системы.

Легизм в варианте Шэня — это более высокая теория, нежели повседневная практика, скорей, идеальная конструкция, чем реальная модель поведения. Но тем не менее нетрудно заметить, что в теории управления по Шэню собрана мудрость поколений администраторов, и вся эта мудрость сконцентрирована на том, чтобы дать в руки умелому правителю механизм надежной централизации власти. Существенно заметить, что теория Шэня не касается проблем взаимоотношения управителей с управляемыми, с народом. Пафос ее в отлаживании системы администрации наверху, во взаимоотношениях между различными отрядами и звеньями администрации как таковой.

Вторая ветвь легизма — это теория Шан Яна. Выходец из царства Вэй, Шан Ян стал всесильным министром в царстве Цинь, и именно для этого в недавнем прошлом полуварварского государства он создал свою доктрину. Суть ее, как она предстает со страниц приписываемого Шан Яну трактата «Шан-цзюнь шу» («Книга правителя области Шан»), сводится к тому, что главное в администрации — это жесткая власть, основанная на системе доносов и суровых наказаний даже за незначительные проступки. Человек по природе порочен и глуп. Глупость его для начальства даже удобна — легче управлять. Но пороки надлежит сурово и решительно искоренять, для чего в стране необходимо безраздельное господство закона, т.е. приказа. Приказы должны быть ясными и понятными всем, а выполнение их — задача администрации. Блюсти законы обязаны все, независимо от должности. Если закон и, следовательно, порядок обеспечены, государство становится сильным. Народ же нужно искусственно ослабить — в этом таится сила государства.

Единый для всех закон и тесно связанная с ним система наказаний — основа социально-политической, да и всякой иной регуляции общества. Что же касается народа, то его поведение следует унифицировать и регулировать с помощью строгих и мелочных регламентов. Усилия людей необходимо сконцентрировать на главном, что дает силу государству, — на земледелии и военном деле. Земледелие обеспечивает изобилие, военные занятия — силу. Конечно, существуют и иные слои общества, которые в большинстве своем вредят и мешают усилению государства. Это и говоруны-ученые, и частники-стяжатели, и торговцы, ориентированные на рынок. Все, чем они занимаются, — второстепенные, чтобы не сказать вредные занятия, которые должны строго ограничиваться и жестко контролироваться. Для этого необходимы действенный контроль и хорошо налаженная система доносов и круговой поруки как среди простого народа, так и в рядах чиновничества. Аппарат власти следует держать в строгости, нельзя позволять его членам злоупотреблять служебным положением и поддаваться коррупции. В аппарате не нужны ни слишком умные (от них много хлопот), ни чересчур способные; в нем должны преобладать средние и Законопослушные, дельные и преданные правителю служаки. Он должен быть свободным от групповых и частных интересов, унификация здесь особенно важна.

Как упоминалось, в своем трактате Шан Ян заимствовал и развил многие идеи Мо-цзы, будь то ставка на унификацию, доносы и наказания или явственное стремление превратить весь народ в усредненную массу, удобную для манипулирования сверху. И даже нарочитое ослабление подданных перед лицом всесильной машины власти тоже восходит к идеям Мо. Конечно, Шан Ян внес в свою доктрину и немало нового, создавая из нее нечто намного более жестокое и античеловечное по сравнению с тем, что было в моизме. И если Мо хотел сделать как лучше для людей, то Шан Ян, будучи предельно циничным, откровенно презирал народ, считая его быдлом, для которого нужен прежде всего кнут. Зато многие конкретные проблемы, связанные с оптимальной организацией системы администрации, Шан Ян разработал очень детально, видя в этом основу мощи государства. Он создал иерархию рангов-ступеней административной лестницы с ощутимыми льготами для тех, кто поднялся достаточно высоко, а также стал награждать внеочередными рангами воинов, прославившихся в битвах, создав тем самым стимул для воинской доблести и успехов. Ему также принадлежит идея продавать богатым ранги за весьма высокую плату, ослабляя тем самым могущество частных собственников и укрепляя материальную базу казны.

Были и другие, менее известные варианты легизма. В целом же как течение мысли легизм оказался наиболее последовательным выражением интересов сторонников той модели развития древнекитайского государства и общества, которая отвечала духу радикальных реформ, отказа от отживших традиций и усиления государства за счет ослабления народа. «Слабый народ — сильное государство» — девиз Шан Яна, но им, пусть в разной степени, руководствовались и все остальные реформаторы-легисты, которых в период Чжаньго можно было встретить почти во всех царствах, хотя и не везде они добивались одинаковых успехов.

Если моизм и легизм, при всем их несходстве с конфуцианством, были социально-политическими доктринами и в духе классической древнекитайской традиции стремились создать разумно организованное общество и эффективное централизованное государство, то некоторые другие течения мысли в Китае IV—III вв. до н.э. шли вразрез с этой традицией в принципе. Имеется в виду подчеркнутый уход в сторону от поисков оптимально структурированного социума, интерес к проблемам натурфилософии, мистики и метафизики, официально игнорировавшимися в шанско-чжоуской древности. Этот интерес проявлял себя по-разному. Простейшей его формой было издревле знакомое Китаю отшельничество мудрецов, несогласных с правящими верхами и их политикой, как то было на рубеже Шан Чжоу с Бо И и Шу Ци. Даже если упомянутых аскетов следует считать легендарными, а не реально существовавшими деятелями, связанные с их именами легенды способствовали укреплению в чжоуском Китае самой идеи ухода от активной жизни — идеи, которой отдал дань и Конфуций (если в государстве нет дао, — уходите). Другой, более резкой и эпатирующей общество формой неприятия господствующих доктринальных установок следует считать так называемый янчжуизм.

Ян Чжу, философия которого изложена в 7 гл. сравнительно позднего (эпоха Хань) трактата «Ле-цзы», тоже принадлежит к числу полулегендарных фигур. Однако реальное существование прототипа этой личности доказывается упоминанием его имени в трактате «Мэн-цзы» (III в. до н.э.), где конфуцианец Мэн-цзы горько сетует на то, что идеи Мо и Яна заполонили Поднебесную. Ян Чжу известен тем, что первым в китайской мысли поставил проблему жизни и смерти: смерть всех уравнивает, ибо умирают и умные, и глупые, а коль скоро так, стоит ли заботиться о том, чтобы быть мудрым и добродетельным, гуманным и справедливым? Живи, пока тебе дано жить, и получай все удовольствия, которые может дать жизнь, — после смерти ничего не будет, кроме гниющего тела... Гедонизм Яна был по-своему последователен. Ради блага Поднебесной не стоит слишком стараться, как и ради славы, долголетия и даже богатства. Живи спокойно и естественно, легко относись и к жизни, и к смерти. Асоциальность Яна, несколько перекликавшаяся с уходом от жизни отшельников, была тем не менее существенно иной, ибо в отличие от аскетов он охотно паразитировал на обществе, питаясь его соками, стремясь получить от этого удовольствие, но не прилагая усилий для умножения его позитивных потенций и накоплений. Экстравагантный социальный экстремизм Яна, однако, был, как и суровый аскетизм отшельников, одной из протодаосских идейных доктрин.

Даосизм, т.е. учение о Дао в духе метафизики, натурфилософии и откровенной мистики, — сложный комплекс идей. Он появился сравнительно поздно, на рубеже IV—III вв. до н.э., если даже не в III в. до н.э., но в процессе его генезиса сыграли свою роль как древние народные суеверия с оттесненными на интеллектуальную периферию мифологическими конструкциями или аскетически-экстремистские поиски истины вне цивилизации, вне общества, хотя порой и за его счет, так и некоторые идеи, происхождение которых неясно. Это в первую очередь фундаментальные конструкции типа инь—ян (женское и мужское начала) и у-син (пять первоэлементов). Не углубляясь слишком в аргументацию, заметим, что концепция инь—ян близка к древнеиранской зороастрийской с ее дуализмом Добра и Зла, Света и Тьмы, а пять первоэлементов (земля, вода, огонь, металл, дерево) вписываются в древнеиранскую формулу Авесты (земля, вода, огонь, металл, растения, скот). Кроме того, знакомство с трактовкой даосами древнекитайских категорий дао и дэ позволяет предположить, что интерпретация этих понятий шла под воздействием ведической традиции Индии. Это становится очевидным, если проанализировать с такого рода позиций самый известный даосский трактат «Дао-дэ цзин». Этот трактат является жемчужиной Древнекитайской мысли, а его авторство приписывается легендарному мудрецу Лао-цзы, якобы жившему в VI в. до н.э. и бывшему старшим современником Конфуция.

Большинство специалистов согласны в том, что Лао-цзы - фигура легендарная. Но тем не менее именно он считается автором трактата (других претендентов на авторство нет), хотя доподлинно известно, что «Дао-дэ цзин» написан не в предполагаемые годы жизни Лао-цзы, а много позже, в середине III в. до н.э. Емкие афоризмы трактата впечатляют, ибо захватывают глубины мироздания. Дао — все и ничто, всюду и нигде, все пронизывает собой, но не ощущаемо органами чувств. Это, если угодно, китайский аналог Великого Брахмана древнеиндийских вед и упанишад. Дао Абсолют имеет свою эманацию в конкретных предметах феноменального мира. Эта эманация — дэ, весьма Напоминающая в трактате древнеиндийский Атман, проявление Великого Брахмана — Абсолюта. Если вспомнить, что до появления трактата дао и дэ применялись в совершенно ином смысле, то трудно избавиться от впечатления, что эти термины были просто использованы авторами нового сочинения для перевода на китайскую иероглифику чуждых древнекитайской додаосской мысли идей, пришедших в Китай извне, из индо-иранской религиозно-культурной традиции.

Метафизика даосов близка к ведической по многим пунктам. К уже сказанному можно добавить идею о первочастицах ци, коими пронизано все в феноменальном мире: жизнь — комплекс ци, распад его — смерть. Тончайшие ци, цзин-ци, — наиболее деликатное духовное начало в жизни, что опять-таки напоминает древнеиндийские идеи о жизни как комплексе дхарм, распадающемся после смерти и воссоздающемся в новом сочетании после кармического перерождения. Трудно сказать, как именно, когда и каким образом могли проникнуть в позднечжоуский Китай такого рода основополагающие метафизические идеи, составившие фундамент китайского даосизма. Но о случайном сходстве здесь говорить трудно — слишком сложна та метафизика, которая вырабатывалась в древнеиндийской мысли не менее тысячелетия до того, как отголоски ее появились в китайском даосизме, вообще в Китае, где метафизических спекуляций ранее практически не существовало, где проблемами натурфилософии и мистики мыслители в отличие от древнеиндийских не интересовались. Другой древнекитайский даосский трактат, «Чжуан-цзы», тоже составленный в III в. до н.э., заметно отличен от первого. Он наполнен не столько глубокими рассуждениями на метафизические темы, сколько интересными притчами, анекдотами, парадоксами, короткими эссе, написанными хорошим литературным языком. В то же время по характеру философской мысли это сочинение соответствует основным идеям «Дао-дэ цзина», почти не отступая от их канонического звучания. Собственно, именно Чжуан-цзы следовало бы считать основоположником древнекитайского даосизма. Он и только он один настаивал на том, что автором «Дао-дэ цзина» следует считать некоего никому не известного Лао-цзы; который в притчах его трактата представлен реальной исторической личностью, — он будто бы даже поучает самого Конфуция, с усердием неофита старательно внимающего этим поучениям, как бы признавая несостоятельность собственной доктрины. Метафизика «Чжуан-цзы» насыщена представлениями о первозданном Хаосе, о первичных He-Сущем и Сущем (Едином), которые породили все вещи феноменального мира, о Логосе-Слове как мистическом преломлении конфуцианско-шэньбухаевской идеи «выпрямления имен», наконец, о впечатляющем долголетии познавших смысл жизни и смерти мудрецов. Стоит заметить, что именно после появления трактата «Чжуанцзы» принадлежавший известным авторам даосский трактат «Дао-дэ цзин» многие стали именовать просто «Лао-цзы».

Но главным в древнекитайском даосизме как принципиально новом течении философской мысли следует считать то, что он стал гимном нонконформизму в менталитете древних китайцев, до того практически незнакомом с глубинами метафизических конструкций, с натурфилософскими построениями и мистическими рассуждениями о первозданном, о возникновении жизни, о сущности смерти, о внефеноменальном мире Великого Дао и т.п. Такого рода новые идеи, вкупе с представлениями об инь—ян в их философской трактовке (до того эти термины воспринимались как светлая и темная стороны горы) и тем более о первоэлементах у-син (пятеричные структуры были известны в Китае задолго до появления там идеи у-син, но опять таки не были объектом сознательного и специального философского осмысления), тоже следует считать одним из ответов на вызов эпохи. Даосский ответ, обогащенный заимствованными и хорошо усвоенными, основательно переработанными мощной китайской традицией идеями, был призывом к резкому расширению того познавательного эпистемологического инструментария, посредством которого можно и нужно было теперь осмысливать все усложнявшуюся интеллектуальную действительность позднечжоуского Китая.

4. Политическая борьба и поиски путей к объединению Китая

Расцвет древнекитайской мысли, пришедшийся на VI—IV вв. до н.э., происходил на фоне быстрой трансформации не только структуры чжоуского Китая в период Чуньцю, но и политической ситуации в стране. Идея единства Поднебесной на основе гармонии и порядка все активнее разделялась большинством выдающихся умов периода Чжаньго и постепенно пробивала себе дорогу в реальной жизни. Уменьшалось число соперничавших друг с другом правителей. Все большей властью внутри своего государства пользовался каждый из них. На передний план в период Чжаньго выдвинулись считанные политические соперники: царства Цинь, Чу, Ци. Чуть меньшими возможностями располагали Чжао, Вэй и Хань, возникшие на базе распавшегося в V в. до н.э. могущественного Цзинь, а также северное царство Янь. Временами, подобно метеорам, блистали южные У и Юэ. Окончательно приходили в упадок и постепенно поглощались крупными соседями прежде влиятельные государства, такие как Чжэн или Сун. Заметно уменьшившиеся в размерах домен Чжоу и царство Лу со своими привилегиями оставались полунезависимыми лишь на правах небольших анклавов. В целом же политическая борьба в период Чжаньго шла между Цинь, Чу и Ци, в качестве союзников которых использовались бывшие цзиньские земли (Чжао, Вэй, Хань) и северное Янь. Поэтому специалисты часто говорят о «семи сильнейших» в Чжаньго.

В недавнем прошлом полуварварское царство Цинь быстрыми темпами наверстывало упущенное, сохраняя в то же время свое преимущество — сильную власть правителя. В 384 г. до н.э. здесь было официально запрещено принесение в жертву людей для сопровождения умершего правителя — обычай, давно уже осужденный в государствах Чжунго. Строились и обносились стенами и рвами новые города. Велись активные и успешные войны с соседями, прежде с могущественным царством Цзинь, а затем с тремя его преемниками. Для защиты от Цинь вэйцы выстроили даже земляную насыпь, своего рода стену. И тем не менее еще и в IV в. до н.э. Цинь продолжало рассматриваться в Чжунго как полуварварское государство, близкое по статусу к племенным образованиям ди или и.

Ситуация заметно изменилась в годы правления Сяо-гуна (361—338). Вспомнив и возвеличив времена Му-гуна (659—621), впервые заявившего о могуществе Цинь и расширившего его владения, Сяо-гун объявил своего рода конкурс на лучший план усиления мощи страны. На этот призыв отозвался вэйский ши Ян, который в 359 г. до н.э. прибыл в Цинь и предложил провести реформы, суть которых сводилась к поощрению земледельческих усилий внутри царства и к активной подготовке к войнам. Назначенный министром, Вэй Ян (Шан Ян) в качестве главного метода осуществления реформ выдвинул систему жестких обязательных регламентов, малейшее неподчинение которым влекло за собой суровые наказания, как экономические (семьям, не пожелавшим делиться и каждой семейной парой в отдельности возделывать свое поле, предстояло выплачивать увеличенный налог), так и административно-уголовные. Именно эта методика послужила причиной того, что реформаторы типа Шан Яна стали именоваться легистами, т.е. сторонниками неукоснительного соблюдения закона, распоряжения властей.

За два тура реформ, осуществленных с небольшим интервалом в 50-х гг. IV в. до н.э., Шан Ян сумел существенно ослабить семейные связи, сделав в принудительном порядке малую нуклеарную семью самостоятельной хозяйственной ячейкой и связав группы (пятерки и десятки) таких заново созданных семейных дворов круговой порукой с обязательством слежки друг за другом и доноса по начальству в случае необходимости. Обширные пустующие земли царства стали, кроме того, заселяться приглашенными в Цинь на выгодных условиях колонистами. Лиц, не занятых в земледелии и не включенных в воинские подразделения, подвергали преследованиям и облагали высокими налогами и повинностями. Шан Ян ввел в стране систему административных рангов, высшие из которых даровались лишь за особые заслуги. Только обладание достаточно высоким рангом давало право на замещение государственной должности и получение соответствующих ей благ. Как правило, ранги давали имеющим воинские заслуги, что поощряло рвение тех, кто стремился к военной службе. Что же касается торговцев и ремесленников, то наиболее богатые из них могли, как упоминалось, за очень высокую цену купить ранг, что ослабляло их экономический потенциал и соответственно усиливало позиции казны.

Всех недовольных реформами либо превращали в рабов, либо ссылали в отдаленные районы, где все та же всевидящая и всемогущая административная система, созданная усилиями Шан Яна, вынуждала их подчиниться. Страна была разделена на уезды, управлявшиеся назначенными из центра чиновниками. Бюрократия, тоже жестко связанная круговой порукой, была надежным и послушным орудием централизованной администрации. Многочисленность строгих предписаний и мелочная регламентация вели к тому, что люди боялись выйти за рамки дозволенного и молчаливо подчинялись власти. Ослабленный таким образом народ стал фундаментом силы государства Цинь. Никто не смел ослушаться указов: даже когда наследник престола попытался было сделать это, его наказали, отрезав нос его воспитателю, что было неслыханным оскорблением для будущего правителя царства.

Реформы Шан Яна достаточно быстро дали заметный эффект. И хотя сам реформатор после смерти Сяо-гуна был четвертован оскорбленным им наследником, престиж Цинь в чжоуском Китае сильно вырос. Армии его одерживали одну победу за другой, расширяя территорию царства за счет завоеваний. Сын Неба признал успехи Цинь, даровав в 343 г. до н.э. Сяо-гуну титул гегемона и прислав в 334 г. до н.э. его наследнику жертвенное мясо. Что касается этого наследника, то он в 324 г. до н.э. (правда, вслед за некоторыми другими правителями — Ци, Вэй, Хань) объявил себя ваном и тем самым сравнялся в титулатуре со своим чжоуским сюзереном. А его ближайший помощник Чжан И начал активно сколачивать коалицию царств, направленную против могущественного южного Чу.

Полуварварское южное Чу, правители которого раньше всех (с середины VII в. до н.э.) демонстративно начали именовать себя ванами, стало активно вмешиваться в дела Чжунго еще в период Чуньцю, причем эти контакты вели к энергичному проникновению на юг многих элементов развивающихся на севере традиций. Их живыми носителями, в частности, нередко становились знатные беженцы, которых охотно и с почетом принимали в Чу. В период Чжаньго царство Чу стало одним из сильнейших и энергично расширяло свои владения за счет аннексии более слабых соседей, в том числе и в землях Чжунго (царство Чэнь и др.). Укреплению Чу во многом способствовали реформы легиста У Ци (У-цзы), ослабившие позиции аристократии и усилившие власть правителя. Именно Чу поддержало инициативу Су Циня, направленную на сколачивание блока царств по вертикали — против Цинь. Эта идея была призвана нейтрализовать замысел Цинь и его министра Чжан И создать блок царств по горизонтали — против южного Чу.

Стоит также особо отметить, что южное Чу во многом отличалось от царств, расположенных к северу от него (Чжунго), где в период Чжаньго достаточно широко распространилось конфуцианство, ставшее основой древнекитайского менталитета. Отличия сводились не столько к относительной слабости конфуцианства на юге, сколько главным образом к тому, что именно здесь, в Чу, были наиболее распространены даосские идеи, явственно противостоявшие северокитайским. Точных данных на этот счет очень мало, но многие косвенные свидетельства позволяют полагать, что именно южным путем, через Чу, видимо, и проникали в Китай те протодаосские настроения, истоки которых можно встретить в древней индо-иранской мысли. Впрочем, само полуварварское Чу в период Чжаньго было еще недостаточно развитым для того, чтобы синтезировать протодаосские идеи с традиционно китайскими. Это было сделано, скорее всего, в другом царстве, в Ци, ближайшем соседе Чу в приморских районах Восточного Китая.

Царство Ци было, как уже упоминалось, одним из наиболее развитых в чжоуском Китае, что наглядно проявилось еще во времена Хуань-гуна и Гуань Чжуна. Позже роль Ци стала менее значительной. Однако в период Чжаньго это царство опять стало одним из сильнейших и наиболее процветающих, а столица Ци, город Линьцзы, — едва ли не крупнейшим в стране. После того как в 386 г. до н.э. Тянь Хэ, всесильный сановник Ци из рода Чэнь, сыном Неба и другими чжухоу был признан легитимным правителем царства, Ци под властью новой династии Тянь не только резко активизировало свою политику, активно вмешиваясь в политические интриги и искусно лавируя между Цинь и Чу с умелым использованием при этом поддержки других царств Чжунго, но и стало привлекать к себе лучшие умы всего чжоуского Китая.

Именно в столице Ци, близ ворот Цзи, была создана во второй половине IV в. до н.э. своеобразная академия Цзися, куда приглашались все известные китайские мыслители, получавшие от правителей Ци звание дафу и соответствующее содержание. В числе таких ученых, как постоянно живших в Цзися, так и посещавших академию, были представители всех направлений чжоуской мысли. Но более всего Цзися было центром даосизма и близких к нему идейных течений, адепты которых появлялись здесь, видимо, преимущественно с юга, из Чу. Скорее всего, именно таким путем в академию прибыл такой известный ученый, как Цзоу Янь, одна из наиболее загадочных фигур философии периода Чжаньго. Именно ему приписывается философская разработка идей о пяти первоэлементах (у-син) и об инь—ян. Кроме того, Цзоу Янь первым в Китае стал настаивать на том, что чжоуский Китай (Поднебесная) — это лишь девятая часть одного из девяти континентов, т.е. небольшой регион мира. Оригинальные взгляды Цзоу Яня в аутентичных текстах не сохранились. Однако сам факт существования и разработки высказанных им идей позволяет предположить, что они, как упоминалось, были стимулированы внешними влияниями со стороны индо-иранского мира и что эти влияния проникали в Цзися через юг, долгим путем с запада на восток по обширным землям Чу.

Богатое Ци, аннексировав ряд соседних государств, включая Сун, стало в III в. до н.э. одним из сильнейших в чжоуском Китае и одно время даже соперничало с Цинь в борьбе за звание ди (император), от которого, впрочем, в то время (начало III в. до н.э.) оба царства благоразумно отказались. Ци, как известно, последним пало в 221 г. до н.э. в борьбе с Цинь за гегемонию в чжоуском Китае.

Что касается трех царств, возникших на развалинах огромного Цзинь, то все они тоже играли заметную роль в борьбе сильнейших в Чжаньго. С именем Улин-вана связано усиление северного Чжао в конце IV в. до н.э. и включение в состав войска конницы, с которой до тех пор китайцы не были знакомы. Вэйский Вэньхоу прославился своей мудростью на рубеже IV—III вв., хотя после его смерти это не слишком способствовало укреплению Вэй, Южная часть Цзинь, Хань, присоединив царство Чжэн, укрепила свои позиции. Однако все три бывшие части Цзинь, действуя обычно сообща, не могли стать достойным соперником того же Цинь — чаще они использовались Ци, дабы сплотить государства Чжунго против полуварварского напористого царства.

Царство Янь стало процветающим и богатым лишь в III в. до н.э., когда соотношение сил в чжоуском Китае в основном уже сложилось. Борьба с соседним на юге Ци не была в пользу Янь, как и не принесли большого успеха временные союзы и тем более конфликты с другими соседями, прежде всего из числа наследников Цзинь. В целом следует заметить, что из царств Чжунго лишь Ци сохранило силу и влияние, тогда как остальные чаще терпели поражения, чем добивались успеха. Борьба в период Чжаньго, жестокая и кровопролитная, когда число убитых в сражениях и казненных пленных исчислялось десятками, а порой и сотнями тысяч (особенно прославились жестокостью войска Цинь), была в основном в пользу полуварварских еще вчера государств. Почему же?

Уже шла речь о том, что в конце Чуньцю в чжоуском Китае (как в рамках Чжунго, так и на периферии) возникли две различные модели развития. В период Чжаньго спецификой царств Чжунго оказалось сближение обеих моделей, т.е. в конечном счете смягчение жестких волевых операций реформаторов общеуважаемой традицией, стократ усиленной после ее разработки Конфуцием и его последователями. Эта начальная стадия длительного для всего чжоуского Китая процесса синтеза обеих моделей проявила себя в рамках царств Чжунго тем, что, воспетая конфуцианцами традиция, явственно довлела над умами, доминировала и в менталитете, и в соответствующих ему акциях. Это и была та цивилизованность в лучшем смысле этого слова, которая, прежде всего в глазах самих жителей Чжунго, всегда отличала их не только от дальних варваров, но и от ближайших полуварварских соотечественников-соседей, прежде всего от Цинь и Чу.

Что же касается Цинь и Чу, то там легизм как жесткая политика силовых реформ был воспринят в его обнаженной, практически почти ничем не облагороженной форме. Это способствовало последовательности проведения и результативности реформ как таковых, особенно в постшанъяновском Цинь, а также явилось причиной той жесткости силовых методов, которые, будучи рождены и благословлены жестким легизмом, стали нормой во взаимоотношениях этих государств с их противниками. Существенно добавить, что высшие авторитеты в сфере древнекитайского военного дела Сунь-цзы и У-цзы (У Ци), уроженцы развитых царств Чжунго, лучше всего сумели применить свои способности вне Чжунго. Для Суня, согласно традиции, это была служба в царстве У, а для У Ци — в Чу (военные успехи У Ци в Вэй не принесли ему желанной власти и вынудили бежать в Чу).

Как бы то ни было, но мощь Цинь и Чу неуклонно росла, причем этот рост был связан не только с военным могуществом, но и с внутренней трансформацией. Особенно очевидным это было для сильнейшего из них — Цинь. Первым из знаменитых древнекитайских мыслителей, кто вынужден был признать это и сделать соответствующие выводы, оказался Сюнь-цзы, виднейший древнекитайский конфуцианец.

Сюнь-цзы (313—238 гг. до н.э.), как и его старший современник Мэн-цзы (372-287 гг. до н.э.), принадлежали к числу интеллектуальной элиты Чжаньго. Оба бывали в академии Цзися, но в разное время, едва ли встречаясь (Сюнь-цзы был слишком молод, когда маститый и всеми признанный мудрец Мэн-цзы уже умер). Но судьба распорядилась так, что именно они оказались во главе двух наиболее влиятельных и притом весьма различных направлений конфуцианства. Мэн-цзы, как и его великий предшественник Конфуций, был ортодоксом, Мэн-цзы чьи возвышенные идеалы не допускали компромиссов. Считая, что «изречения Ян Чжу и Мо Ди заполонили Поднебесную», Мэн-цзы видел свой долг в том, чтобы восстановить и приумножить престиж потускневшего было на фоне новых доктрин конфуцианства. И он многое сделал для этого, приняв вызов вновь сформировавшихся идеологических концепций, будь-то цинизм Яна, экстремизм Мо или даосские идеи о наполняющих Вселенную микрочастицах ци.

Развивая идеи Конфуция, Мэн-цзы вновь подчеркнул, что общество состоит из трудящихся низов и управляющих верхов, причем верхи существуют ради блага низов и всегда должны помнить об этом. Мэн-цзы воспел доброту натуры человека. По его мнению, люди становятся злыми от тяжелых условий бытия, и причины тому социальные. Он упрекал всех современных ему правителей в том, что они далеки от идеала, а в качестве идеала предложил упоминавшуюся уже систему цзин тянь. Эту форму труда, владения землей и налогообложения Мэн-цзы считал оптимальной. Он охотно делился своей мудростью с приглашавшими его правителями и брал за это щедрые дары, высоко свои знания. Но, подобно Конфуцию, реальной властью цзы не обладал.

Если Мэн-цзы стоял за чистоту конфуцианства и противопоставлял это учение всем новым, то Сюнь-цзы в отличие от него способствовал тому, чтобы учение Конфуция перестало быть только благородной нравственной нормой и стало бы чем-то большим для мятущейся в поисках гармонии и высшего порядка огромной страны. Сюнь-цзы считается реалистом. В молодости посетив царство Цинь (он был родом из Чжао), наблюдательный философ был поражен тем эффектом, который дали реформы Шан Яна. На него произвели большое впечатление и процветание страны, и господствовавшие в Цинь порядок и дисциплина. Считая вопреки Мэн-цзы, что человек по натуре порочен и лишь правильное воспитание способно сделать его нравственным, Сюнь-цзы с сочувствием воспринял некоторые легистские идеи, способствовавшие «правильному воспитанию» в его понимании. Оставаясь, как и все конфуцианцы, горячим сторонником самоусовершенствования человека, он счел по меньшей мере некоторые методы из арсенала легизма заслуживающими внимания для реализации такого рода самоусовершенствования. Будучи прагматиком и в отличие от Мэн-цзы стремясь придать такой же оттенок конфуцианству в целом, Сюнь-цзы не остановился перед тем, чтобы переинтерпретировать традиционный облик Конфуция, приписав ему казнь некого шао-чжэна Мао во времена, когда Конфуций будто бы был министром в Лу. Примечательно, что Мао был казнен не за какие-либо серьезные (уголовные) преступления, а лишь за то, что своими речами смущал народ. Иными словами, Сюнь-цзы пытался представить Конфуция не просто гонителем инакомыслящих, но кем-то вроде министра-легиста, борющегося за послушание, дисциплину, порядок, точное выполнение предписаний начальства с жестоким наказанием за непослушание.

Нельзя сказать, что вся мудрость и деятельность Сюнь-цзы сводились лишь к этому. Он был глубоким и незаурядным мыслителем, немало внесшим в конфуцианство и в древнекитайскую мысль в целом. Однако стремление к рационалистическому синтезу классического (и явно утопического — особенно в представлении Сюнь-цзы) конфуцианства с добивающимся реальных успехов и в конечном счете по ряду позиций сходным с ним легизмом стало главным в его учении. Далеко не случайно оба знаменитых ученика Сюнь-цзы, философ Хань Фэй-цзы и министр Ли Сы, стали соответственно великими теоретиком и практиком именно легизма, практически уже вовсе отбросив конфуцианский камуфляж.

Поворот в идеях, совершенный влиятельным конфуцианцем Сюнь-цзы, — очень важный шаг на пути великого синтеза идей, под знаком которого прошла почти вся вторая половина I тыс. до н.э. в Китае. Именно этот путь был доминантой периода Чжаньго. И хотя Чу и Цинь отличались от большинства царств Чжунго в первую очередь тем, что в них меньшую роль играла конфуцианская традиция, именно они внесли свой весомый вклад в формирование древнекитайской позднечжоуской цивилизации. Вклад Чу проявился в форме обогащенного даосизмом менталитета с его интравертной погруженностью индивида в мировоззренческие проблемы (в чем-то близкие к классическим индийским), склонностью к мифопоэтической лирике (первый поэт, заявивший себя как авторская личность, Цюй Юань, был родом из Чу) и заметным стремлением сблизиться с высокой культурой конфуцианского Чжунго. Что же касается Цинь, то здесь возник собственный вариант синтеза конфуцианства и легизма, который был реализован при дворе известного богатого купца Люй Бувэя и обрел форму энциклопедии Люй-ши чуньцю.

Правда, в самом Цинь существовали, видимо, разные точки зрения на то, каким должно быть упомянутому синтезу и следует ли ему вообще быть в этом царстве. Ведь тот факт, что при дворе Люй Бувэя собирались (как то было и в циской академии Цзися, с которой Люй очевидно соперничал) десятки и сотни выдающихся умов Китая, мыслителей разных школ, авторов будущей энциклопедической сводки, сам по себе может рассматриваться лишь как тенденция, пусть даже назревшая и закономерная. Хорошо известно, однако, что этой тенденции противостояла другая, отстаивавшая классический легизм как систему администрации в ее наиболее жестком шанъяновском стиле.

Вообще проблемы администрации в рамках столь желанного царства высшей гармонии и образцового порядка становились в конце Чжаньго все более актуальными и жизненно важными.

Мыслители разных школ так или иначе затрагивали их в своих рассуждениях, однако наиболее полные и завершенные конструкции были предложены конфуцианцами и легистами, причем эти предложения гармонично вписывались в те модели с их основными целями и установками, о которых уже шла речь.

Чжоу-луская конфуцианская идеальная конструкция Поднебесной была впечатляюще отражена в капитальном трактате «Чжоули», написанном примерно в III в. до н.э. В этом умело составленном и тщательно систематизированном тексте оказалась в мельчайших деталях воплощена идеальная схема гигантской государственной машины, которая несколькими веками раньше лишь в общих чертах была намечена в материалах «Шуцзина», повествовавших о золотом веке Яо, Шуня и Юя. В «Чжоули» дано описание гигантского централизованного административного аппарата, необходимого для управления империей. Аппарат состоит из шести министерств — Неба во главе с да-цзаем, Земли во главе с да-сыту, церемоний во главе с да-цзунбо, войны во главе с да-сыма, наказаний во главе с да-сыкоу и общественных работ (описание этого последнего в тексте отсутствует и замещено разделом «Као-гун цзи», в котором подробно рассказано о ремеслах и ремесленниках).

В каждой из глав, характеризующих то или иное министерство, подробнейшим образом, с учетом иерархического соподчинения и ранга, обрисована номенклатура ведомств и служб, скрупулезно описаны регламент и сферы деятельности каждого из чиновников всех Звеньев управления. В многочисленных пояснениях и комментариях содержится немало интереснейших подробностей о функциях и обязанностях чиновников аппарата администрации. Так, например, в министерстве Земли в их число входит забота о крестьянских наделах, о поддержании должных отношений между людьми, включая обеспечение вдов и сирот, стариков и неимущих. Здесь же упоминается о необходимости вести регистрацию земли и населения, определять нормативы повинностей, следить за состоянием дорог и гостиниц при них и даже заботиться о том, чтобы мужчины и женщины вовремя вступали в брак.

Чиновники этого министерства были обязаны руководить ремесленниками и торговцами, поддерживать порядок на рынках, следить за мерами, монетами, ценами и пошлинами, качеством товаров и перемещениями торговцев. Особая категория администраторов призвана была ведать лесами, водами, горами, озерами, парками, металлами и минералами, охотой и заготовкой рогов, клыков и перьев. Служителям амбаров следовало заботиться о семенах и страховом фонде зерна для убогих и нищих. Аналогичным образом выглядели в трактате и описания функций чиновников других министерств.

Феномен трактата Чжоули давно уже находится в центре внимания специалистов. Дело в том, что его текст составлен таким образом, будто все описанное в нем некогда реально существовало, т.е. являет собой ту структуру золотого река прошлого, которую нерадивым потомкам ныне следует вспомнить и восстановить ради их же блага. На" деле же «Чжоули» является идеальной схемой, в которую ее авторы вложили (кое в чем опираясь на действительно существовавшие в различных царствах или в аппарате управления времен Западного Чжоу нормы администрации, включая номенклатуру чиновников, а кое-что сочинив заново) свое представление о том, как должна выглядеть Поднебесная и как следует ею управлять. Трактат в этом смысле является тем самым ответом на вызов времени, который формулировался конфуцианцами на протяжении почти трех веков, от Конфуция до Сюнь-цзы. Суть этого ответа сводилась к тому, что централизованная империя должна быть единым цельным социально.-политическим организмом, в котором все тщательно пригнано, ничто не опущено, а генеральной основой, своего рода костяком является стройная чиновничье-бюрократическая конструкция.

Составление трактата «Чжоули» означало не только то, что конфуцианский ответ на вызов эпохи был окончательно сформулирован, но также и то, что сторонники этой модели имеют достаточный интеллектуальный потенциал и поддержку в обществе для того, чтобы попытаться реализовать их проект. Однако слабость и проекта, и его составителей и сторонников была в отсутствии серьезной политической основы. И домен Чжоу, и царство Лу и некоторые другие примыкавшие к ним государства, характеризовавшиеся сильными и влиятельными конфуцианскими традициями, не были в числе тех, на чьей стороне в конце Чжаньго была сила. А политическая и военная сила в ту пору оказалась на стороне тех крупных царств, где давно уже пользовалась предпочтением иная, легистская в своей основе, модель Поднебесной. Восходящая к циско-цзиньской модели реформ, она сильно трансформировалась после реформ Шан Яна в Цинь и в конце IV и тем более в III в. до н.э. практически уже стала именно циньской легистской моделью чиновничье-бюрократического государства.

Этому способствовали и те серьезные стадиально-структурные изменения, которые с особой силой проявили себя в конце периода Чжаньго. Прежде всего, в позднечжоуском Китае на смену ранним государствам пришли государства вполне развитые. Специфическим отличием развитых государств от ранних, если следовать привычной схеме этапов политогенеза, является формирование таких важных институтов; как система принуждения, опирающаяся на жесткий регламент (закон), а также появление в качестве итога приватизации развитой системы рыночно-частнособственнических отношений. То и другое вполне проявило себя в царствах времен Чжаньго с их большими городами, развитыми ремеслом и торговлей, рыночными связями и в то же время с мощной силовой структурой, призванной контролировать и ограничивать потенции частных собственников и рынка.

Именно этот последний момент важно особо подчеркнуть, так как в нем отражаются принципиальные различия между классическим традиционным Востоком, в нашем случае представленным позднечжоуским Китаем, и античной Европой, первые полисы которой появились незадолго до начала периода Чжаньго. Если для европейского пути развития с появления эллинских полисов основой структуры стали рыночно-частнособственнические отношения, на страже которых стояло само гражданское общество полисов, выработавшее необходимые для защиты граждан и собственников институты власти (демократия с ее сложными процедурами) и правовой защиты, то для восточного пути всегда была характерна структура командно-административно-распределительного типа. Разумеется, рынок, строго контролируемый властью, был необходим и для традиционного Востока с его развитыми государствами. Будучи не в состоянии обойтись без него (он играет роль кровеносной системы в развитом организме) и обогащаясь, стабилизируясь за его счет, командно-распределительная структура тем не менее всегда оставалась на Востоке господствующей.

Это проявлялось как в полном ее произволе по отношению к подданным (граждан традиционный Восток не знал, а подданные официально никогда не имели тех льгот, привилегий и гарантий для индивида-собственника, которые были основой структуры античного типа), так и в декларируемых ею принципах (государство превыше всего или, по Шан Яну, слабый народ — сильное государство), не говоря уже о сложившихся стереотипах поведения самого общества. Известно, например, что в истории Китая в нередкие для нее моменты децентрализации и деструкции частные собственники первыми гибли под ударами разъяренной толпы восставших обездоленных крестьян, которые видели своих врагов прежде всего в нерадивых чиновниках и богачах, виновных в кризисе. Известно и то, что спокойно чувствовали себя богатые собственники только под защитой сильного государства и в периоды стабильности и процветания. Из этого следует, что частные собственники на Востоке, в частности в Китае, не только были лишены прав и гарантий, но и сами были заинтересованы в существовании ограничивавшей их возможности и жестко их контролировавшей сильной власти.

Формирование именно такого рода взаимоотношений между частными собственниками и укреплявшей свои позиции централизованной властью как раз и приходится на период Чжаньго, в основном на вторую его половину. Этот процесс наиболее наглядно демонстрируется успехами царства Цинь в связи с реформами Шан Яна. Но так или иначе — он был характерным и для всех остальных царств, для всего позднечжоуского Китая. За два с небольшим века периода Чжаньго чжоуский Китай изменился в этом смысле весьма существенно, кое в чем до неузнаваемости. Вспомним, что в начале его еще агонизировала удельная система, практически отсутствовал рынок, лишь зарождались частная собственность и товарно-денежные связи, только-только появилось железо, и с его широким распространением стали ощущаться преимущества железного века. Правда, уже сказал свое веское слово Конфуций, начались заметные перемены в менталитете общества. Но, как бы то ни было, именно за первые два века после Конфуция, в период Чжаньго, Китай сумел добиться очень многого.

Рухнула прежняя замкнутость. Конечно, войн в период Чжаньго было не меньше, чем в Чуньцю, но они не мешали экономическому развитию, расцвету городов с их ремеслами и торговлей, деньгами и рынками. Распространение достижений железного века, и в частности новых орудий труда, способствовало развитию ирригации и дало сильный толчок экономическому росту деревни. Явно запоздавший в чжоуском Китае процесс приватизации шел бурными темпами и не мог не коснуться крестьянства, связав его с городским рынком. Рос объем производства, быстро увеличивалось народонаселение, что способствовало ускоренному освоению пустовавших прежде территорий. Дал заметный результат давно уже протекавший, но резко убыстрившийся именно в Чжаньго процесс адаптации варварских и полуварварских государственных образований. Источники времен Чжаньго уже практически не упоминают о жунах и ди на собственно китайской территории, — жуны, ди, даже южные хуайские и были в большинстве своем китаизированы и стали интегральной частью Поднебесной.

Невиданного расцвета достигла в Чжаньго древнекитайская мысль со всеми ее «ста школами». Спецификой философских поисков стало явно выраженное стремление направить основные интеллектуальные усилия на то, чтобы выработать приемлемую для большинства формулу государства и общества гармонии и порядка. И если некоторые направления мысли уходили в сторону от целенаправленного поиска, как это имело место в случае с даосизмом, то такого рода исключения лишь подтверждали правило. Правило же сводилось к тому, что в период Чжаньго, как и до него, в центре внимания духовной культуры Китая были устремления к социальному и политическому совершенствованию. Устремления подобного рода опирались на жесткую норму, ритуальную этику и формализованный церемониал, но не на религию, тем более не на развитую религиозную систему, которой в чжоуском Китае фактически не существовало.

Период Чжаньго был отмечен ярким расцветом и художественной культуры. Совершенствовались музыка и музыкальные инструменты, что было не только тесно связано с потребностями развивавшегося ритуального церемониала, но стимулировалось также и развитием гражданской поэзии и песенной лирики, вершиной которой следует считать элегии первого китайского поэта Цюй Юаня (до него поэзия была представлена лишь безымянными стихами, одами и гимнами «Шицзина»). Делали первые, но впечатляющие шаги живопись (рисунки на шелке и т.п.) и скульптура, развивалось искусство каллиграфии. Большие успехи были достигнуты в городской и особенно дворцовой архитектуре. Именно в Чжаньго расцвело искусство книгописания и книгоделания — первые китайские книги являли собой связки длинных бамбуковых планок (на каждой планке — вертикальная строка или пара строк иероглифов), причем объемистая книга требовала для ее перемещения чуть ли не целую телегу.

Все эти крупные и в основе своей благотворные для Китая перемены и процессы протекали, однако, на фоне постоянных и жестоких войн. Эти войны теперь уже опирались на строгие правила военного искусства, детально разработанные выдающимися воинами-профессионалами и запечатленные в специальных трактатах, которые до наших дней высоко ценятся и тщательно изучаются в военных академиях. Лейтмотив этих трактатов, прежде всего «Сунь-цзы» и «У-цзы», сводится к тому, что война — это не преодоление противника грубой силой, но высокое искусство тактики, маневра, хитрости и обмана, базирующееся на хорошем знании состояния дел в лагере противника (здесь важную роль должны были играть шпионы), на учете психологии, морального духа армии и т.д. и т.п.

Разумеется, не всегда все эти тонкости использовались в перманентных и крупномасштабных войнах, которых было в период Чжаньго, как уже говорилось, великое множество. Но они, как и все перемены, сказались на характере войн. Правда, из источников далеко не всегда ясно, насколько удачно был использован тактический маневр, но зато они наглядно показывают, сколь часто и как безжалостно расправлялись с побежденными, уничтожая их десятками, а то и сотнями тысяч (чего не было в войнах периода Чуньцю). Лидировало же в такого рода истребительных войнах царство Цинь.

Глава IV. Создание китайской империи династии Цинь и Хань

1. Возникновение и крах империи Цинь

Именно теперь, в конце длительной эпохи Чжоу, на заключительном этапе периода Чжаньго в Поднебесной (конкретные очертания которой к этому времени практически слились с Чжунго, ибо принципиальная разница между цивилизованными срединными царствами и полуварварской периферией в основном исчезла) начали вырисовываться контуры единой империи. Эту империю, формирование фундамента которой заняло почти тысячу лет, нельзя назвать скороспелой. Напротив, основные ее механизмы и детали были тщательно продуманы и в своей совокупности почти идеально соответствовали как полуутопическим проектам поколений мудрецов-реформаторов, так и некоторым генеральным социологическим закономерностям политогенеза.

Речь идет в первую очередь о том, что, если вспомнить теории «азиатского» (государственного) способа производства, — перед нами на глазах складывающаяся гигантская машина хорошо продуманной бюрократической администрации в рамках все увеличивающейся за счет завоеваний империи. Опирающийся на принципы власти-собственности и централизованной редистрибуции аппарат бюрократической администрации этой империи уже готов был взять в свои руки все рычаги абсолютной власти. Но как этими рычагами распорядиться? И именно здесь столкнулись две параллельно совершенствовавшиеся модели древнекитайского общества.

Сразу стоит заметить, что многое в этих моделях было однотипным и достаточно адекватно отражало реалии позднечжоуского Китая. Для обеих была характерна концентрация власти в руках правящих верхов, используя привычные марксистские термины, — государства-класса, который твердо стоял надо всем остальным обществом, намереваясь управлять им в его же собственных (но прежде всего, конечно, в своих) интересах. Вопрос был лишь в том, как управлять. И в этом пункте словесные споры помочь не могли. Решить проблему могла только практика исторического процесса. Практика же вначале явно была на стороне силы, легистского кнута в рамках циньской модели.

Именно военные успехи Цинь положили начало превосходству этого царства над другими. Возрастание его военной мощи восходит к реформам Шан Яна, смысл и цель которых как раз и сводились к тому, чтобы за счет усиления жесткой административно-бюрократической власти и предоставления льгот земледельцам создать; условия для военно-политической экспансии. Результаты реформ (которые столь поразили посетившего Цинь в начале III в. до н.э. Сюнь-цзы) сказались на военных успехах. Наибольшие достижения в этом плане связаны с полководцем Бай Ци, который в середине III в. до н.э. одержал над соседними царствами ряд решающих побед,, завершившихся неслыханными жестокостями. Так, например, после сражения под Чанпином в 260 г. до н.э. все четыреста тысяч воинов царства Чжао были казнены (цифра столь невероятна, что подчас ставится исследователями под сомнение).

Успехи Цинь, как упоминалось, вызвали отчаянную попытку уцелевших царств создать коалицию, вертикаль — цзун (включающую все царства от северного Янь до южного Чу), против западного Цинь. Коалицию поддержал и дом Чжоу. Но было уже поздно. Противники Цинь один за другим терпели поражение. Рухнул и дом Чжоу, а девять треножников— символ власти сына Неба — перешли к Цинь. Уже в 253 г. до н.э. именно циньский ван вместо чжоуского сына Неба принес в своей столице очередную официальную жертву в честь небесного Шанди. На этом, собственно, формально и кончилась эпоха Чжоу. Однако завершающие удары, окончательно сокрушившие соперников Цинь в борьбе за империю, пришлись на последующие Цинь Ши-хуанди десятилетия и были связаны с именем и деятельностью последнего правителя царства Ин Чжэна, будущего императора Цинь Ши-хуанди (259—210 гг. до н.э.).

Став у власти в 246 г. до н.э. в 13-летнем возрасте, он вначале опирался на помощь главного министра Люй Бувэя (Сыма Цянь приводит легенду, согласно которой Ин Чжэн был сыном наложницы, подаренной его отцу этим Люем, делая намек на сомнительное происхождение императора), но затем решительно отстранил его от должности и назначил на нее легиста Ли Сы, уже упоминавшегося ученика Сюнь-цзы. Ли Сы оказывал большое влияние на молодого правителя, и некоторые специалисты не без основания считают, что именно его, а не Ин Чжэна следует считать подлинным создателем империи Цинь.

Судя по имеющимся данным, Ли Сы был решителен и жесток. Он оклеветал своего талантливого соученика Хань Фэй-цзы, блестящего теоретика позднего легизма, которому явно завидовал, и тем самым довел его до гибели (впоследствии, прочитав сочинения Ханя, Ин Чжэн сожалел, что заключил его в тюрьму, где тот, по преданию, принял яд, полученный от Ли Сы).

Ин Чжэн и Ли Сы продолжили успешные войны с соперниками на востоке. В 230 г. до н.э. было уничтожено царство Хань, в 225 г. — Вэй, в 223 г. — Чу, в 222 г. — Чжао и Янь, а в 221 г. — Ци. После этого вся Поднебесная оказалась в руках Ин Чжэна. Он основал новую династию Цинь и стал именовать себя первым ее правителем (Ши-хуанди, Первый священный император). Собственно, именно этот 221 год до н.э. и поставил точку на периоде Чжаньго с его соперничеством царств и кровопролитными войнами. Естественно, что перед новым императором сразу же стал вопрос, как управлять добытой им в боях империей.

По совету Ли Сы Ши-хуанди решительно отверг идею создания уделов для своих близких, на чем настаивали советники, уважавшие традицию. И это легко было понять — удельная система вполне доказала свою деструктивность в периоды Западного Чжоу и Чуньцю, так что возрождать ее при стремлении к жесткой централизации не было ни смысла, ни необходимости. Что же касается традиций, то Ши-хуанди готов был пренебречь ею. Взамен император создал стройную апробированную шанъяновским легизмом систему централизованной администрации. Он ликвидировал привилегии наследственной знати, насильственно переместив около 120 тыс. ее семей из всех царств чжоуского Китая в свою новую столицу с тем, чтобы оторвать аристократов и потомков прежних правителей от родных мест, лишить связи с бывшими подданными и тем ослабить этот наиболее опасный для его власти социальный слой. Вся империя, была разделена на 36 крупных областей, границы которых не совпадали с очертаниями прежних царств и княжеств, а во главе этих областей были поставлены губернаторы — цзюньшоу. Области в свою очередь были поделены на уезды (сянь) во главе с уездными начальниками, сяньлинами и сяньчжанами, а уезды — на волости (сяк), состоявшие из мелких административных образований — тинов, по десятку деревенек-общин ли в каждом из них.

Все должностные лица империи, будь то чиновники на уровне тинов, сянов, сяней или цзюней, работники центральных ведомств или цензората-прокуратуры, имели соответствующие административные ранги, свидетельствующие о месте и статусе их обладателя. Если низшие из этих рангов могли иметь обычные простолюдины, то средние, начиная с 8-го, принадлежали только чиновникам, получавшим за свою службу жалованье из казны, а высшие (19 и 20-й ранги имели считанные единицы) предполагали даже право на кормление. Прокуроры в этой системе администрации обладали особым статусом и исключительными полномочиями. Они были своего рода личными представителями императора, обязанными внимательно следить и правдиво докладывать ему обо всем, что происходит в стране. Тем самым система шанъяновских доносов была реализована в общегосударственном масштабе. Впрочем, вне зависимости от государева ока вся масса чиновничества была по шанъяновским же рецептам повязана круговой порукой с взаимной слежкой и наказанием за недонесение, с ответственностью поручителей за их провинившихся протеже.

В империи были отменены административные распоряжения и указы, действовавшие до того во всех царствах и княжествах, а взамен было введено новое жесткое законодательство. Суть этого законодательства (опять-таки по-шанъяновски до предела элементарная) сводилась к беспрекословному подчинению распоряжениям начальства под страхом суровых наказаний за малейшую провинность. Была введена новая система мер и весов, унифицированы денежные единицы (главной из них стала круглая медная монета с квадратным вырезом и именем правящего императора на лицевой стороне, сохранившаяся с тех пор до XX в.), меры длины (полуверста — ли) и площади (му). Вместо усложненного чжоуского письма было введено упрощенное (лишу), в основных своих параметрах сохранившееся до XX в.

Весь административный аппарат страны, призванный следить за проведением в жизнь нововведений и осуществлять управление на всех уровнях, имел ряд важных привилегий, в частности освобождался от налогов и повинностей и хорошо оплачивался. Для лучшего контроля за ним была введена двойная система подчинения: чиновники на местах подчинялись как начальникам более крупных территориально-административных объединений, в которые они были включены, так и министрам и чиновникам соответствующих центральных ведомств, с требованиями которых они обязаны были считаться (как, впрочем, и с требованиями и указаниями цензоров-прокуроров). Военные подразделения также были включены в общую административную схему и лишены обособленности, которая могла бы излишне усилить власть их руководителей. Стоит заметить, что сразу же после создания империи Ши-хуанди приказал собрать во всех царствах оружие (имелось в виду оружие из бронзы, лучшее из того, чем обладали армии) и свезти его в столицу, где из него были отлиты колокола и массивные статуи. Жест этот, несомненно, имел символический характер, ибо вообще-то император придавал оружию, как и армии, огромное значение.

Следуя легистским нормам, Цинь Ши-хуанди поощрял земледельческие занятия. Все крестьяне империи получили наделы земли, налоги и повинности были достаточно умеренными, во всяком случае на первых порах, а земледельцы имели даже право, как уже упоминалось, на административные ранги — это придавало им престиж, вызывало уважение со стороны односельчан, а также давало шанс при выборах на должность старейшин (сань-лао) и т.п. Ремесла и торговля, имевшие уже в основном частный характер, хотя и продолжавшие обслуживать потребности двора и казны, не пользовались открытой поддержкой властей. Однако их и не преследовали, как к тому в свое время призывал Шан Ян. Напротив, наиболее богатые из ремесленников и торговцев могли стать откупщиками, налаживать производство руды, соли или вина, правда, под контролем властей. Контролировались и цены на важнейшие продукты питания, прежде всего на зерно. Была создана сеть государственных мастерских, куда отбирались для выполнения трудовых повинностей на определенный срок лучшие мастеровые, умевшие изготовлять оружие или иные высококачественные изделия, необходимые для все расширявшихся престижных потребностей верхов.

В рудниках, на строительстве дорог и иных тяжелых работах, включая строительство столицы с ее сотнями роскошных дворцов и мавзолеем для императора, а также на сооружении Великой стены использовались как рядовые подданные, обязанные нести трудовую повинность, так и порабощенные за преступления, коих было весьма много. Миллионы преступников, мобилизованных крестьян и ремесленников ежегодно направлялись на эти стройки, особенно на север, где возводилась стена. Существовавшие там и прежде валы, возводившиеся правителями северных царств Чжунго против набегов кочевников, были перестроены, соединены воедино и превращены в облицованную камнем гигантскую стену с башнями, бойницами и воротами именно при Ши-хуане, за десять с небольшим лет. За эти же годы была отстроена сеть стратегических дорог, соединявших столицу с далекими окраинами империи. Сам император ездил по ним с инспекционными поездками, устанавливал время от времени в различных районах империи стелы, на которых записывал свои деяния и заслуги.

Заметим, что в целом легистская система административных реформ и методика их осуществления давали эффект, причем Достаточно быстрый и наглядный. Империя преобразовывалась очень быстро, обретая безусловный Порядок, но не слишком-то заботясь при этом о внутренней Гармонии. Пожалуй, именно в этом и было ее слабое место. Конфуцианцы и иные оппоненты императора много и открыто критиковали его за отказ от традиций, жестокость наказаний, небрежение к тем самым духовным потенциям нравственности и добродетели, которые были едва ли не главным в учении Конфуция и во многом соответствовали уже сложившейся ментальности и основам мировоззрения жителей Поднебесной. Император агрессивно реагировал на критику. В 213 г. до н.э. он приказал сжечь все древние книги, в 212 г. — казнить 460 наиболее активных оппонентов. Это усилило ненависть к нему. На Ши-хуана совершались покушения, он боялся спать дважды в одном и том же дворце и не сообщал, где намерен провести следующую ночь.

Ненависть к новым порядкам и их живому олицетворению Ши-хуану усиливалась, по мере того как первые результаты реформ, давших экономический эффект, стали перекрываться дискомфортом, вызывавшимся армейско-казарменными порядками в стиле Шан Яна, к которым подавляющая часть населения Поднебесной не привыкла. Отправление на строительство Великой стены воспринималось в стране как ссылка на каторгу, откуда мало кто возвращается. Длительные войны против сюнну на севере и во вьетских землях на юге тоже были чем-то вроде бессрочной ссылки. По мере нехватки средств в казне поборы с населения увеличивались, что вызывало протесты. Недовольство жестоко подавлялось, виновные — будь то критикующие конфуцианцы или бунтующие крестьяне — сурово наказывались. Средств для строительства и войн требовалось все больше, взять их можно было только лишь за счет увеличения налогов и трудовых повинностей. И налоговый гнет беззастенчиво увеличивали, не считаясь с тем, вынесет ли его и без того обездоленный народ. К тому же жестокость по отношению к конфуцианцам и конфуцианству лишила людей даже не столько права апеллировать к традиции, сколько духовного комфорта. В результате порядок без гармонии обратился в экстремистский произвол, в своего рода беспредел, способный вызвать лишь отчаяние и толкнуть на крайние меры ради попранных принципов и идеалов.

Как легко заметить, циньская модель централизованного государства, воплощенная в жизнь стараниями Ши-хуана и Ли Сы, заметно отличалась от конфуцианской в стиле идеальной схемы Чжоули. Если у конфуцианцев огромную роль играли патернализм и постоянная мелочная, даже навязчивая забота управляющих верхов об управляемых низах, к которой чжоусцы за долгие века в определенной мере привыкли и которая санкционировалась традицией, то здесь все было иначе. Конечно, справедливости ради следует заметить, что и в легистской схеме Цинь Ши-хуана было определенное место для традиции, опиравшейся именно на конфуцианские ценности: Чтобы убедиться в этом, достаточно прочесть помещенные в шестой главе сочинения Сыма Цяня тексты стел, в которых есть немало рассуждений на тему о гуманности и справедливости, даже о деяниях древних мудрецов. Иными словами, циньский император был в какой-то мере причастен к идее синтеза конфуцианства и легизма, пусть даже в наиболее близкой к жесткому легизму форме. И все же от такого синтеза у Ши-хуана остались в основном только стереотипные фразы. Что же касается конкретных дел и тем более стратегии строительства империи, то здесь легистская административная модель предстала в своем наиболее бесчеловечном варианте.

Это хорошо видно на примере всей деятельности императора, который явно недостаточно понимал и, главное, практически не учитывал традиционную социально-психологическую ориентированность своих подданных. Фразы из стел, обращенные к потомкам, никак не влияли на смягчение политики, где преобладал безусловный административный диктат и практически не было места привычному для людей традиционному конфуцианскому патернализму. Умело выстроенный Ши-хуаном и Ли Сы гигантский аппарат бюрократической администрации давил на подданных. Тех же, кто критиковал императора, Ши-хуан гневно ставил на место, а то и безжалостно казнил.

Все это и привело к краху империи. Пока был жив Ши-хуан, никто не смел, да и не мог всерьез противостоять аппарату государственного принуждения. Но после его смерти (в 210 г. до н.э.) ситуация резко изменилась. Унаследовавший трон Эр Ши-хуанди не только не обладал способностями, характером и авторитетом отца, но и вообще едва ли годился в правители (сам Ши-хуан перед смертью завещал передать власть критиковавшему его порядки старшему сыну, чего Ли Сы и другие приближенные сделать не захотели). В результате империя вступила в период придворных интриг и политической неустойчивости, что в свою очередь придало силы оппозиции двора императора. Начались восстания. Их по-прежнему жестоко подавляли, но сил на это уже не хватало. В стране быстрыми темпами росло недовольство. Испуганный Эр Ши-хуан попытался было прибегнуть к казням сановников и приближенных, наиболее ненавистных народу и опасных трону и лично ему. Но империи уже ничто не могло помочь.

Осенью 209 г. до н.э. вспыхнуло восстание Чэнь Шэна, за ним начались другие. Эр Ши-хуан объявил большую амнистию в Поднебесной, стал мобилизовывать войска против повстанцев. Были сокращены расходы на дорогостоящие стройки, обвинены в преступлениях и казнены еще некоторые видные сановники, включая и Ли Сы. Но, несмотря на все усилия, движение восставших ширилось и набирало силу. Во главе его стал Сян Юй, выходец из бывшего царства Чу. Евнух Чжао Гао, сменивший Ли Сы в качестве главного советника императора, попытался было взять власть в свои руки. По его приказу Эр Ши вынужден был покончить с собой. Однако вскоре во дворце был заколот и сам Чжао Гао. Циньский двор агонизировал, и вскоре династия Цинь прекратила свое существование.

Тем временем у Сян Юя объявились соперники, сильнейшим из которых стал выходец из крестьян Лю Бан. Длительная междоусобная борьба завершилась победой Лю Бана, который и стал основателем новой династии Хань.

История гибели династии Цинь поучительна и заслуживает специального внимания. Как известно, эта тема интересовала многих, начиная с современников событий. Так, в шестую главу труда Сыма Цяня, посвященную жизнеописанию Цинь Ши-хуанди, включено эссе Цзя И, касающееся причин падения, казалось бы, могущественной империи, просуществовавшей менее 15 лет. Цзя И упрекал Ши-хуана за излишнюю самоуверенность, жестокости и бесчинства, осуждал его за отказ внимать критике и исправлять ошибки. Он считал, что недовольство и восстание народа в такой ситуации были неизбежны. По его мнению, отказ от традиций, пренебрежение ими в конечном счете стали причиной краха Цинь.

Можно во многом согласиться с Цзя И. Но более важно обратить внимание на то, что империя Цинь стала в истории Китая своего рода гигантским социально-политическим экспериментом. Это был триумф жесткого легизма, неожиданно продемонстрировавшего в момент наивысшего своего торжества всю его внутреннюю слабость. Казалось бы, — вот она, желанная цель! Страна объединена и усмирена, враги повержены, народ пользуется благами эффективных экономических реформ, империя почти процветает. Правда, для окончательного торжества нужны еще некоторые усилия — необходимо достроить столицу с ее 270 дворцами и пышным мавзолеем, нужны стратегические дороги, Великая стена для защиты от набегов и демонстрации величия империи. Необходимы и дорогостоящие военные экспедиции против варварских племен на севере и юге, дабы все знали о Цинь и трепетали. При этом легистских правителей империи не смущало то, что народ не привык к резко изменившемуся образу жизни, что новые стандарты противоречат укоренившимся традициям, а первые экономические результаты оказались съедены непосильными последующими затратами и расходами жизненных сил подданных империи.

Нельзя не считаться с тем, что период Чжаньго подвел Поднебесную к объединению. Справедливо и то, что институционально, с точки зрения создания работающей административной схемы гигантского государства, наибольший вклад в объединение Поднебесной внесли именно легисты. Собственно, благодаря легизму и реформам Шан Яна укрепилось царство Цинь, сумев одолеть своих соперников и основать империю. Естественно, что эта империя стала легистской и что это был триумф легизма. Однако легизм в его шанъяновской форме был оправдан и принес полезные плоды в отсталом царстве Цинь середины IV в. до н.э., т.е. в стране, где еще не было ни больших городов, ни развитой частной собственности и торговли, ни сколько-нибудь заметной интеллектуальной традиции. Те немногие конфуцианцы, которые посещали Цинь или жили там во времена Шан Яна, не играли заметной роли в жизни полуварварского общества, еще достаточно равнодушного к традициям Чжунго. Неудивительно, что Шан Ян открыто третировал их, именуя паразитами за то, что они не занимались полезным физическим трудом.

Но с тех пор многое изменилось, в том числе и царство Цинь, где во второй половине III в. до н.э. уже существовала частная собственность и были достаточно развиты торговля, города и даже интеллектуально-культурные традиции. Еще больше в этом плане изменились государства других частей чжоуского Китая, особенно Чжунго, где ремесла и торговля, города и частная собственность, интеллектуальная жизнь и игра мысли, подчас весьма тонкая и изощренная, давно уже стали нормой. И все это многообразие жизни Цинь Ши-хуан и Ли Сы хотели подчинить своим жестким легистским законам.

В отличие от конфуцианской традиции, которая гармонично впитывала в себя нововведения и, более того, придавала им обогащенный высоконравственной традицией приемлемый для всех облик, легизм относился к иным доктринам резко отрицательно. Он отвергал все то, что зарождалось в соответствии с духом этической традиции конфуцианства, что вписывалось в эту традицию и обогащало интеллектуальный потенциал Поднебесной. Тем самым легизм помимо его жесткости и бесчеловечности становился откровенно реакционным. Он откровенно отрицал все новое и не соответствовавшее его нормам. Он не любил неожиданностей, ибо они были для него опасны, не терпел замечаний и тем более критики со стороны оппонентов, ибо это подрывало прочность его позиций. То есть, в тех условиях, которые уже сложились в Китае к концу Чжаньго, легизм оказался нежизнеспособным. Это утверждение может показаться резким — ведь сумел же Ши-хуан добиться многого за немногие годы его власти. Достаточно вспомнить о Великой стене! Но на это есть четкий ответ: жестокий режим способен на многое, но ценой невероятного напряжения сил, ценой жизни поколения. Однако крайность никогда не может стать нормой. Любой экстремизм неизбежно порождает ответную реакцию, причем достаточно быстро. Общество не выносит длительного перенапряжения. Релаксация же в обществе легистского типа означает крушение всего того, на чём держится жесткость легизма. А коль скоро основы рушатся, гибнет и все остальное. В этом и заключается главная причина краха вроде бы сильной и великой империи. В этом и проявилась нежизнеспособность легизма, который неизбежно должен был быть заменен иной структурой, более мягкой, человечной и потому жизнеспособной. Такой структурой в Китае стала конфуцианская империя — империя Хань.

2. Империя Хань. У-ди и его преобразования

Китайская империя складывалась как централизованное государство на протяжении ряда веков. В принципе империя — это высшая ступень процесса политогенеза. Существовать она может лишь на основе централизованного аппарата власти, который в свою очередь должен опираться на силу. Поэтому нет ничего удивительного в том, что китайская империя возникла в легистской форме. Это был своего рода апофеоз циничной силы. Однако одной силы для формирования устойчивой империи мало. Нужны институты, которые способствовали бы стабилизации социума и хозяйственному балансу. Тому и другому легисты уделяли мало внимания — и проиграли. На смену им пришла новая династия, приложившая немалые усилия для создания социальной стабильности и экономической устойчивости. То и другое было объективно необходимым для структуры, в привычных рамках которой, базировавшихся на власти-собственности и централизованной редистрибуции, возникли противостоявшие тому и другому новые институты рыночно-частнособственнического характера.

Эти институты, как о том уже упоминалось, были вписаны в прежние, но легисты нимало не заботились о том, чтобы создать некий устойчивый баланс между имущими и неимущими, городом и деревней, правящими верхами и обездоленными низами. И именно массы обездоленных — безземельных и батраков, арендаторов и наемников, рабов и слуг — сыграли немалую роль в создании той нестабильности, которая проявилась после смерти Ши-хуана и утраты его преемниками главного, что они имели, т.е. грубой силы. Создать подлинно устойчивую империю, которая опиралась бы не только и даже не столько на силу, сколько на умело выстроенную административно-политическую и социально-хозяйственную структуру, обеспечивавшую консервативную стабильность и обществу, и государству, выпало на долю правителей династии Хань.

Империя Хань возникла не сразу после того, как в 207 г. до н.э. династия Цинь прекратила свое существование. Китай на протяжении нескольких лет был ареной жестокой политической борьбы между претендентами на пустующий императорский трон. Возглавлявшие враждующие регионы военачальники в энергичных схватках сводили счеты друг с другом, создавая на завоеванных ими землях все новые и новые княжества и царства, названия которых иногда совпадали с прежними, существовавшими на тех же территориях до Цинь, а иногда звучали по-новому. Сильнейшими среди них, как упоминалось, оказались вновь созданные политические образования домов Сян и Хань. Борьба между ними завершилась в 202 г. до н.э., когда принявший титул императора ханьский Лю Бан (Гао-цзу) фактически овладел властью во всей Поднебесной.

Но какая империя досталась Лю Бану?! Страна лежала в руинах, ибо отнюдь не все поверженные противники согласились на безоговорочную капитуляцию. Многие из них, напротив, продолжали сопротивляться, ведя дело ко все большей разрухе. Однако главное было в том, что сила центростремительных факторов и тенденций, веками вызревавшая в недрах чжоуского Китая и в немалой степени обеспечившая Цинь Ши-хуанди объединение страны в гигантскую империю, не просто иссякла, но и как бы обернулась своей противоположностью. Наглядный отрицательный опыт недолговечного легистского эксперимента Ши-хуана и последовавший затем развал его империи были той реальностью, с которой столкнулся Лю Бан (основатель династии Хань) одолевший своих соперников и вновь пытавшийся собрать империю воедино Лю Бан. Конечно, долгодействующие факторы и тенденции сыграли при этом свою позитивную роль, ибо они объективно отражали то, что было результатом длительного исторического процесса: Китай был готов к объединению и вопрос сводился лишь к тому, кому и как удастся этого добиться. Но неудача Цинь не просто замедлила позитивный процесс. Она как бы повернула его вспять, резко замедлила его ход, заставила многое создавать заново, причем в самых неблагоприятных для этого условиях всеобщей разрухи и развала.

Здесь важно вспомнить, что легизм Ли Сы, реализованный в империи Цинь, был крайне нетерпимым. Он ставил своей целью вытравить из памяти людей все то, что так или иначе не совпадало с его нормами и тем самым было оппозиционно по отношению к ним. Понятно, что при этом вся громадная административно-чиновничья система создавалась из тех, кто был слепо послушен легистской доктрине и ревностно реализовывал на практике ее нормативы. И это было как раз то наследство, которое получил не очень-то образованный выходец из крестьян Лю Бан, когда он сел на трон и оказался перед необходимостью управлять империей. Как управлять? С кем управлять? На кого и на что опираться? Эти вопросы были для него тем более актуальными, что, судя по данным восьмой главы труда Сыма Цяня, специально посвященной Гао-цзу, едва ли не все немногие годы его правления в качестве императора новой династии Хань прошли в сражениях с мятежниками, то и дело пытавшимися оспорить его победу и статус императора. И хотя Лю Бан в конечном счете одолел всех своих врагов и, по выражению того же Сыма Цяня, «усмирил Поднебесную», повернув государство «на верный путь», ему и тем более стране это далось нелегко.

Разумеется, у Лю Бана были знающие и опытные советники, в том числе и из числа уцелевших конфуцианцев. Однако они мало что могли сделать при жизни императора в условиях постоянных войн и мятежей, разрухи и развала, не имея достаточного количества помощников-единомышленников, которые были уничтожены еще в Цинь. Кроме того, в институциональном плане противопоставить полуразвалившейся, но все же как-то существовавшей легистской административной системе им было практически нечего. Тексты «Чжоули» здесь помочь не могли. Потому Гао-цзу не очень-то спешил с радикальными реформами, не слишком старался противопоставить свой новый режим обанкротившемуся легистскому. Напротив, он старался опереться на те остатки административной легистской структуры, которые уцелели со времен Цинь, сделав при этом все необходимое для того, чтобы смягчить жесткость легизма Ли Сы и Цинь Ши-хуана.

Уже в 202 г. до н.э. по случаю инаугурации Лю Бан провозгласил широкую амнистию, призвав всех беглых и изгнанных вернуться домой и получить свои земли и жилища. Он отменил суровые наказания времен Цинь и сделал акцент на нижнем звене администрации, на сельских старейшинах — саньлао, в среде которых бытовали древние традиции. Сохранив легистскую систему административных рангов, низшие, восемь из них он распорядился по-прежнему присваивать простолюдинам, включая саньлао. В 199 г. до н.э. было начато строительство дворцового комплекса Вэйянгун в новой ханьской столице Чанань. Однако главной слабостью ханьской власти продолжало быть отсутствие надежной централизованной административной системы. Создать ее вместо развалившейся циньской было делом нелегким и требовало много времени. Кроме того, Гао-цзу сознавал необходимость вознаградить всех, кто помог ему одержать победу, кто был рядом с ним в суровые годы, кто был в числе его родственников и приближенных. Способ вознаграждения, известный из древнекитайской истории, был один — раздать заслуженным людям титулы, ранги и соответствующие земельные пожалования, по большей части с заметными иммунитетными правами, что превращало всех их в могущественных удельных властителей.

Трудно сказать, какой из факторов при этом решении сыграл наибольшую роль, быть может, чашу весов при сомнениях — а сомнений не могло не быть: слишком хорошо было известно, какие опасности таит в себе создание в рамках страны большого количества полунезависимых уделов, — перевесила ссылка на традицию, которой пренебрег в свое время Цинь Ши-хуан, но с которой твердо решил считаться Лю Бан. Во всяком случае, принципиальное решение было принято уже в первые годы его власти, когда в Поднебесной и было создано 143 удела. В среднем это были уделы в 1—2 тыс. дворов, иногда меньшие, но подчас и много большие, вплоть до 10—12 тыс. Каждый из владельцев удела и только он имел титул хоу, передававшийся вместе с уделом по наследству. Ближайшие преемники Лю Бана продолжали в этом смысле его политику, жалуя десятки новых уделов своим близким родственникам и заслуженным помощникам. Со времена многие представители удельной знати настолько укрепились в своих владениях, что наиболее близкие из них по степени родства с императором стали именоваться уже титулом ван. Ваны и хоу чувствовали себя в своих уделах прочно и порой затевали мятежи против законного правителя Поднебесной.

Впрочем, в масштабах Поднебесной в целом удельная знать и по числу и по количеству подданных занимала не слишком заметное место. Хотя хлопот с ней было немало, на политику страны в целом она влияла не столь уж сильно. Львиная доля территории и подданных властителя Поднебесной оставалась под властью центра, и потому едва ли не самой важной задачей было создать надежную систему централизованной администрации, на которую могла бы опираться империя. Собственно, это и было главной целью деятельности нескольких ближайших преемников Лю Бана, вплоть до его великого правнука У-ди, который окончательно решил, наконец, проблему управления империей. Но до У-ди были еще правители, о которых необходимо сказать хотя бы несколько слов.

С 195 по 188 г. страной управлял один из сыновей Лю Бана — Хуэй-ди. После него власть перешла в руки вдовы Лю Бана, императрицы Люй, которая окружила себя родней из своего клана Люй. Многие из их числа получили высшие титулы ванов и хоу, наследственные уделы и высокие должности. Императрица Люй скончалась в 180 г. до н.э. от загадочной болезни, которую Сыма Цянь, насколько его можно понять, склонен был считать небесной карой за ее преступления. После смерти Люй временщики из ее клана были уничтожены.

В истории и исторической традиции Китая к императрице Люйхоу отношение сугубо отрицательное. Ее осуждают за жестокость по отношению к соперницам, за убийства государственных деятелей, низложение законных наследников, возвышение родственников из клана Люй и многое другое. Конечно, внимательно прочитав посвященную ей девятую главу труда Сыма Цяня, можно согласиться с тем, что она была властной, жестокой и честолюбивой правительницей. Но заключительные строки той же главы говорят: «...правительница Гао-хоу осуществляла управление... не выходя из дворцовых покоев. Поднебесная была спокойна. Наказания всякого рода применялись редко, преступников было мало. Народ усердно занимался хлебопашеством, одежды и пищи было вдоволь».

Это значит, что придворные интриги и кровавые разборки вокруг трона не слишком-то сказывались на положении дел в стране. Даже напротив, реформы Лю Бана, включая снижение налогов с землевладельцев, проведение ирригационных работ, обложение тяжелыми налогами богатых торговцев и заботу о поддержании статуса рядовых чиновников, постепенно давали позитивные результаты. Смягченные легистские методы управления и поощрение конфуцианских традиций приводили к пополнению администрации за счет активных конфуцианцев. Знатоки конфуцианства сумели по памяти восстановить тексты уничтоженных Цинь Ши-хуаном книг, и в первую очередь всего конфуцианского канона, обросшего теперь многочисленными комментариями. И то обстоятельство, что ни Хуэй-ди, ни Люй-хоу, погруженные в дворцовые развлечения и интриги, не очень-то вмешивались в дела управления Поднебесной, как бы перепоручив их представителям традиционной культуры, заместившим собой скомпрометированных легистских сановников, пошло (вкупе со своевременными и разумными реформами Лю Бана) на пользу Поднебесной. Это стало особенно очевидным, когда на престол сел один из сыновей Лю Бана Вэнь-ди.

За 23 года своего правления (179—157 гг. до н.э.) Вэнь-ди много сделал для возрождения конфуцианских традиций и процветания ханьского Китая. Он начал с того, что объявил всеобщую амнистию, щедро наградил очередными рангами чуть ли не всех их обладателей, отметил особенными наградами и пожалованиями тех, кто сыграл главную роль в искоренении клана Люй и наведении порядка в стране. Вэнь-ди отказался от жестокой практики наказания за преступления родственников преступника. При этом он ссылался на конфуцианский тезис о том, что чиновники обязаны воспитывать народ, а не наносить ему вред несправедливыми законами. По случаю назначения наследником своего сына и возведения в ранг императрицы его матери Вэнь-ди снова щедро наградил многих и особенно выделил неимущих, вдов и сирот, бедных и одиноких, а также стариков старше восьмидесяти, которым были пожалованы шелка, рис и мясо. Награды были даны и ветеранам, приближенным Лю Бана.

В день солнечного затмения в 178 г. до н.э. Вэнь-ди выступил с покаянным обращением к народу, скорбя о своем несовершенстве и предлагая по древнему обычаю выдвигать мудрых и достойных, готовых послужить на благо народа. В том же году он лично провел борозду на храмовом поле и объявил о праве каждого выступать с критическими замечаниями в адрес самого высокого начальства. В 177 г. до н.э. Вэнь-ди заключил с то и дело беспокоившими Поднебесную северными соседями сюнну договор о братстве. Он разрешил части сюнну расположиться в районе Ордоса, т.е. на землях Поднебесной к югу от стены, где издревле обитали кочевники и заниматься земледелием было делом рискованным.

Вэнь-ди был щедр на милости, он прощал восстававших против него мятежных аристократов, выступал за смягчение наказаний, особенно телесных, отменил в 166 г. до н.э. земельный налог, одновременно усилив пошлины и подати с городского населения, торговцев и ремесленников (налог был восстановлен после его смерти в 156 г. до н.э.). Император заботился о своевременном приношении жертв, о процветании народа, об умиротворении сюнну. В неурожайный 159 год до н.э. он сильно сократил престижные расходы двора, открыл казенные амбары для выдачи голодающим и разрешил продавать ранги, а также обладающим рангами бедным крестьянам уступать их более зажиточным соседям. Дело дошло до того, что в конце жизни Вэнь-ди потребовал от своих домашних одеваться в простую одежду, не носить дорогих украшений и завещал после его смерти не слишком тратиться на дорогостоящие траурные обряды.

Вэнь-ди умер в 157 г. до н.э. Впоследствии он был очень высоко оценен потомками, восхвалявшими его добродетели. Стоит заметить, что достоинства Вэнь-ди хорошо вписывались в традиционные представления о мудром и добродетельном правителе, и именно он был первым из ханьских императоров, которого можно считать образцовым с точки зрения конфуцианства. Это означает, что примерно за треть века ханьский Китай сильно переменился. Скомпрометированный жестокими годами тяжелых экспериментов легизм ушел в прошлое, оставив в качестве Территория империи Хань до завоевательных походов У-ди наследовала централизованную бюрократическую систему и немалое количество связанных с ней институтов. Усилиями конфуцианцев это наследство было серьезно трансформировано и к эпохе Вэнь-ди достаточно легко вписывалось в те воспетые схемами Чжоули патерналистские традиции, которые стали явственно выходить на передний план.

Годы правления сына Вэнь-ди и внука Лю Бана императора Цзин-ди (156-141 гг. до н.э.) были отмечены амнистиями, демонстрировавшими милосердие к падшим. Цзин-ди умиротворял сюнну, гасил мятежи удельных князей, занимался упорядочением администрации, а в своем посмертном эдикте всех пожаловал очередным административным рангом. Важно заметить, что в годы его правления началось планомерное наступление на права удельных князей, земли которых урезались, что подчас служило поводом для мятежей.

Преемником Цзин-ди был его сын и правнук Лю Бана У-ди (140—87 гг. до н.э.). Именно за годы его правления, которое было одним из наиболее долгих и плодотворных в истории Китая, конфуцианство не только окончательно вышло на передний план и стало основой образа жизни китайцев, но и оказалось фундаментом всей зрелой китайской цивилизации. С этого времени, с царствования ханьского У-ди, почти полуторатысячелетний период древнекитайской истории — истории урбанистических государственных образований и складывания цивилизационных основ — завершает свой путь и передает эстафетную палочку истории развитой и сложившейся конфуцианской империи.

Ханьский Китай времен У-ди — это период расцвета еще недавно, чуть более полувека назад воссозданной из руин империи. Земледелие в стране процветало, причем налоги были сравнительно низкими, обычно не более 1/15 части урожая. Правда, они дополнялись подушной податью, а также различного рода отработками и повинностями, но в целом все это было обычно и потому терпимо. Резко увеличилось население страны, достигшее в I в. до н.э. 60 млн. человек. Освоение новых земель дало толчок развитию агротехники, включая пахоту с применением тяглового скота (впрочем, оставшуюся достоянием лишь немногих), а также грядковую систему обработки земли вручную (именно при этом способе обработки крестьяне в подавляющем своем большинстве получали хорошие урожаи со своих полей). Тщательно поддерживались старые и по мере необходимости создавались новые ирригационные системы. В порядке были дороги, а вдоль дорог поднимались новые города, число которых с начала имперского периода истории Китая непрерывно увеличивалось.

У-ди немало заимствовал из легистского опыта, переняв и развив те его стороны, которые оказались жизнеспособными и даже необходимыми для управления империей. Он восстановил учрежденную еще во времена Цинь Ши-хуана государственную монополию на соль, железо, отливку монет и изготовление вина, причем механизмом реализации этой монополии, весьма выгодным для казны, была система откупов. Богатые торговцы и ремесленники из числа зажиточных городских и особенно столичных жителей выплачивали в казну огромные деньги за право заниматься солеварением, металлургическим промыслом, винокурением или изготовлением монет и за получение дохода от всех этих производств. В городах существовали и казенные предприятия, где работали (чаще всего в порядке отработок, т.е. трудовой повинности) лучшие ремесленники страны. Они изготавливали самые изысканные изделия для престижного потребления верхов, а также оружие и снаряжение для армии и многое другое. Все это способствовало развитию хозяйства и увеличению числа частных собственников. Отношение к частным собственникам и особенно к богатым торговцам в ханьском Китае не отличалось от чжоуских времен, хотя и не было столь бескомпромиссным, как в шанъяновском легизме. Богатые торговцы жестко контролировались властью, возможности реализации их богатств были законодательно ограничены, хотя им разрешалось тратить деньги на покупку социально престижного ранга либо определенной — не слишком высокой — должности.

У-ди многое взял от административной системы легизма. Страна была разделена на области во главе с ответственными перед центром губернаторами. Важную роль, как и в Цинь, играла система повседневного контроля в лице облеченных высочайшими полномочиями цензоров-прокуроров. Преступники подвергались суровым наказаниям, нередко их, а то и членов их семей обращали в рабов-каторжников, использовавшихся на тяжелых работах, в основном строительных и горнодобывающих. В целях усиления централизации власти в 121 г. до н.э. был издан указ, фактически ликвидировавший систему уделов — каждому владельцу удела законодательно предписывалось делить свое владение между всеми его многочисленными наследниками, что призвано было окончательно ликвидировать влиятельную прослойку наследственной знати, временами порождавшую мятежи и общую нестабильность в империи.

Будучи сильным и умным политиком, У-ди уделял огромное внимание внешнеполитическим проблемам, главной из которых были все те же сюнну, активизировавшиеся на северных границах. В поисках союзников в борьбе с ними еще в 138 г. до н.э. на северо-запад был послан Чжан Цянь, который вначале попал в плен к сюнну на долгие десять лет, но затем сумел бежать и выполнить возложенное на него поручение. Разведав территорию и изучив народы, обитавшие к западу от сюнну, Чжан Цянь после долгих лет странствий возвратился домой и составил для императора подробный отчет о своем путешествии. Отчет этот, будучи включен в качестве особой главы в сводный труд Сыма Цяня, дошел до наших дней и весьма помогает специалистам, изучающим историю бесписьменных народов, живших к северу от Китая в ханьское время.

У-ди был удовлетворен полученными от Чжан Цяня сведениями. И хотя главной цели — создания коалиции против сюнну — экспедиция не достигла, она дала много материала для оценки политической ситуации на северо-западных границах ханьского Китая. Получив сведения о великолепных даваньских (ферганских) лошадях, У-ди послал военные экспедиции в Ферганскую долину. Кроме лошадей, которые были в результате этого привезены в императорские конюшни, походы на Давань позволили открыть регулярные торговые связи с народами, обитавшими на территории современного Восточного Туркестана. Эти связи, обязанные своим происхождением в конечном счете Чжан Цяню, впоследствии получили наименование торговли по Шелковому пути, ибо из Китая на запад по вновь открытым торговым путям везли преимущественно высоко ценимый там шелк, доходивший транзитом до Рима. Великий шелковый путь с тех пор функционировал веками, хотя и нерегулярно, связывая со странами Запада оторванный от других развитых цивилизаций Китай. У-ди также направлял успешные военные экспедиции на восток, где им была подчинена часть корейских земель, и на юг, в район Вьетнама, где была аннексирована китайцами часть вьетнамских земель.

Успешная внешняя политика У-ди способствовала не столько развитию торговых связей с дальними странами (им в Китае придавали мало значения), сколько расширению территории империи, укреплению ее границ. И во внешней, и тем более во внутренней политике император преследовал цель упрочить фундамент императорской власти и возродить ту славу о великой и процветающей Поднебесной, которая была едва ли не важнейшим элементом высокочтимой китайской традиции. Неудивительно поэтому, что сам У-ди потратил немало усилий для того, чтобы не просто возродить влияние конфуцианства в империи (этот процесс давно и успешно шел после крушения Цинь и без его усилий), но воссоздать новое, имперское, или, как его иногда называют, ханьское, конфуцианство. Принципиальное отличие имперского конфуцианства было не столько в доктрине, которая осталась практически неизменной, сколько в новом подходе к заново сложившимся реалиям, в новом отношении к изменившемуся со времен Конфуция миру. Или, иначе говоря, в большей его терпимости к иным доктринам, тем более поверженным, не выдержавшим испытание историей. И дело здесь не только в синтезе как идее, которая давно уже, веками пробивала себе дорогу. Гораздо важнее был тот самый принцип практической пользы, прагматического восприятия мира, который сложился в Китае во многом под влиянием все того же конфуцианства.

У-ди хотел, чтобы новая официальная имперская идеология впитала в себя все то полезное, что помогло стране и ему лично, всей династии Хань наладить управление империей и опираться при этом на народ, воспитанный на идеалах и традиции, но в то же время уважающий силу и подчиняющийся власти. В первую очередь это означало сближение доханьского конфуцианства с легизмом, точнее, с теми элементами легизма, которые вполне могли сосуществовать с конфуцианством и даже подкрепить его порой основанные на благих пожеланиях постулаты. Ведь и конфуцианцы, и легисты считали, что управлять Поднебесной должны государь с его министрами и чиновниками, что народ должен уважать власть и подчиняться ее представителям и что все это в конечном счете способствует благу и процветанию, миру и счастью подданных. Стоит вспомнить, что примерно таким языком говорил и Цинь Ши-хуан в его стелах. Разница же между доктринами и особенно их реализацией была в том, какими методами следует достигать поставленных целей. Конфуцианцы делали упор на самосознание и самоусовершенствование людей, на воспитание в них гуманности, добродетели, чувства долга и уважения к старшим. Легисты — на запугивание, подчинение и суровые наказания за неповиновение. В этой ситуации умелое сочетание конфуцианского пряника с легистским кнутом могло дать и реально дало весьма позитивные результаты. Но это было еще далеко не все.

У-ди собрал около себя около ста выдающихся ученых-боши (боши — почетное ученое звание, своего рода профессора), которым время от времени, как о том повествуется в 56-й главе династийной истории Хань-шу, задавал важные для него вопросы о том, как следует управлять империей, по каким критериям подбирать помощников и чиновников, как интерпретировать древнюю мудрость применительно к задачам сегодняшнего дня и т.п. Насколько явствует из текста главы, наиболее; умные и точные ответы на поставленные вопросы давал старший современник У-ди, выдающийся конфуцианец ханьского времени Дун Чжун-шу.

Дун Чжун-шу был не просто великолепным знатоком и ревностным адептом учения Конфуция, на изречения которого он постоянно ссылался и чью хронику «Чуньцю» сделал основой собственного сочинения «Чуньцю фаньлу». Исторической заслугой этого выдающегося мыслителя было то, что он сумел вплести в ткань конфуцианства возникшие и вошедшие в обиход, обретшие популярность и признание новые неконфуцианские идеи, будь то связанные с именем Цзоу Яна концепции об инь—ян и у-син, некоторые идеи Мо-цзы (например, о небесных знамениях) или даосов с их категорией ци и иными элементами космогонии в древнеиндийском стиле, т.е. с немалой Долей мистики. Именно в этой внешне весьма эклектической идейно-философско-религиозной доктрине и нашел свое завершение тот синтез, о котором уже не раз упоминалось.

Заслуживает внимания то обстоятельство, что этот синтез был ненавязчив, он лишь вплетался узорами в конфуцианскую ткань; что конфуцианство было основой учения Дуна, которое и легло затем в фундамент государственной официальной идеологии китайской империи и получило название ханьского конфуцианства. Интересно заметить, что именно у Дуна впервые прозвучала идея о том, что сам Конфуций обладал всеми достоинствами для того, чтобы Небо в свое время обратило на него внимание и вручило ему Великий Мандат на управление Поднебесной. Хотя этого, как известно, не случилось, о чем в свое время скорбел и сам Конфуций, такого рода допущение лишь возвеличивало великого мудреца в глазах поколений.

Нельзя сказать, что после нововведений Дун Чжун-шу в китайской империи больше не было споров, затрагивающих приоритет конфуцианства. Они проявили себя, например, в ходе оживленной дискуссии по поводу государственных монополий, состоявшейся в 81 г. до н.э. при преемнике У-ди императоре Чжао-ди и зафиксированной чуть позже Хуань Куанем в трактате «Янь те лунь» (Спор о соли и железе). Борьба вокруг того, оставить монополии или упразднить, вылилась в открытый спор между теми, кто склонялся в пользу легистских методов управления (государственные монополии), и конфуцианцами, считавшими, что не сила государства, а добродетели государя должны привлекать людей. Здесь важна даже не дискуссия сама по себе (хотя она и весьма, интересна, ибо уделила много внимания аргументации сторон), сколько то, что в конечном счете спор между представителями разных подходов к управлению империей внес свой весомый вклад в создание той самой гигантской иерархической системы централизованной бюрократической администрации, которая в ее идеальной форме была предложена конфуцианцами еще в трактате «Чжоули». Разумеется, теперь схема «Чжоули», обогащенная заимствованными у легистов хорошо разработанными институтами управления, перестала быть идеальной конструкцией, а, напротив, обрела плоть и кровь, превратилась в реальность. Собственно с обретением этой реальности имперский Китай и стал тем государством, которым он продолжал быть, с незначительными идейными и институциональными изменениями, вплоть до XX в.

Таким образом, древнекитайский период становления основ цивилизации и государственности, создания зрелого и достаточно совершенного в основных своих параметрах аппарата администрации централизованного государства пришел к своему логическому завершению. В ханьском Китае времен У-ди конфуцианско-легистский аппарат власти с его вышколенными чиновниками, тщательно отбиравшимися перед назначением на должность из числа хорошо зарекомендовавших себя знатоков официальной конфуцианской доктрины, стал итогом длительного процесса синтеза идей и эволюции политических и социальных институтов. Необходимый элемент принуждения в рамках имперской администрации гармонично сочетался с традиционным патернализмом, а веками воспитывавшаяся социальная дисциплина ориентированных на почтение к старшим подданных подкреплялась конфуцианским духом соперничества и самоусовершенствования, который в условиях имперского Китая всегда был двигателем, позволявшим огромной административной машине не застояться, не заржаветь. И хотя после У-ди ханьский Китай вступил в полосу затяжного кризиса (вообще последующая история страны развивалась циклами, от расцвета и стабильности к кризису и упадку, а затем к очередному расцвету), заложенных традицией, преимущественно конфуцианством, потенций вполне хватило для того, чтобы китайская цивилизация и государственность сохранили свою жизнеспособность.

3. Династия Xань после У-ди. Реформы Ван Мана

После смерти У-ди ханьский Китай, как упоминалось, вступил в длительный период стагнации, а затем кризиса. Если в годы сильной централизованной власти в функции специально назначавшихся инспекторов (тех же цензоров-прокуроров, которые существовали при династии Цинь) входило, помимо прочего, следить за тем, чтобы «земли и дома местных могущественных семей не превышали» установленной нормы, а правители на местах «справедливо вершили суд и не притесняли народ», то с развалом эффективной власти центра ситуация резко изменилась. Слабые и безвольные преемники У-ди оказались не в состоянии контролировать власть на местах. Более того, слабостью ханьской империи была недостаточная степень институционализации именно низшего звена администрации. Еще не установилась твердая и апробированная практика подготовки и умелого использования кадров чиновников этого самого массового низового уровня. Кроме того, слабости неустоявшейся системы комплектования чиновников способствовало ожесточенное соперничество местной элиты с формирующимся имперским бюрократическим аппаратом.

Дело в том, что за вторую половину I тыс. до н.э. существенно изменился характер древнекитайской деревни-общины. Если до того деревня-община представляла собой совокупность примерно одинаковых по степени зажиточности дворов, а имущественная разница между ними, коль скоро она становилась заметной, гасилась за счет спорадического перераспределения общинной земли, то с развитием процесса приватизации и товарно-денежных отношений неравенство, пусть не сразу, стало заметным и в деревне. Особенно социальное и имущественное неравенство стало проявлять себя именно в ханьское время, когда жесткие стандарты легизма, сурово ограничивающие частного собственника, были существенно ослаблены и очень многое зависело от того, сколь эффективно осуществляют контроль над страной государственный аппарат, имперская власть центра.

Пока власть, особенно при У-ди, была сильна, равенство в деревне искусственно поддерживалось (за чем и обязаны были, как о том только что упоминалось, следить специальные инспектора). Но как только власть начала слабеть, центробежные силы на местах все активнее стали проявлять свои возможности. В деревнях возникали крепкие хозяйства, которые быстро богатели и прибирали к рукам все новые и новые земли, превращая их вчерашних обладателей в арендаторов и наемников. Возникавшие на этой экономической основе так называемые «сильные дома» (в текстах они именовались различными терминами) делили между собой (порой в ходе жестокого соперничества) власть и влияние. Обездоленные крестьяне нередко должны были покидать свои родные места и уходить на новые, где они оказывались в положении зависимых клиентов (кэ, букв. — «гость») от все тех же деревенских богатеев. Вынужденные в условиях неэффективной власти центра сами заботиться о своем благополучии, сильные дома обрастали набранной из неимущих и пришлых людей домашней стражей (буцюй), которая в критической ситуации могла выступать как вполне боеспособное воинское формирование.

Ворочая многими миллионами, а то и десятками миллионов монет, о чем часто упоминается в источниках, сильные дома не только становились общепризнанной и имеющей реальную власть элитой империи, но и обретали возможности для влияния на аппарат администрации. Более того, аппарат администрации на уровне уезда и округа в основном комплектовался именно из представителей этих сильных домов и уж во всяком случае сильно зависел от их «общего мнения».

Почему сильные дома в период упадка империи оказались в ханьской деревне столь влиятельной силой? Дело в том, что помимо чисто экономических факторов (обогащение деревенского меньшинства в условиях товарного хозяйства) мощи богатых кланов в сельской общине активно способствовали и некоторые другие. Во-первых, как только стало возможным правдами и неправдами приобретать общинные земли, все получавшие высокие оклады чиновники и обогатившиеся за счет рыночных операций собственники начали стараться вкладывать свои доходы именно в землю, что было не столь прибыльным, сколь престижным и надежным. Это, естественно, способствовало практическому слиянию деревенской элиты со всеми сильными мира сего, и прежде всего с влиятельной элитой чиновников. Во-вторых, важную роль играло ослабление власти как таковой.

В условиях эффективной власти центра любой причастный к власти был прежде всего чиновником и лишь во вторую очередь — собственником. Тот краеугольный постулат, что власть порождает и сохраняет свою собственность и что собственность власть имущего опосредована именно его причастностью к аппарату администрации, был понятен всем, ибо восходил к древнему принципу власти-собственности. Но коль скоро наступал кризис власти и казна соответственно пустела, а интересы чиновника оказывались существенно затронутыми, ситуация изменялась. Чиновники, с одной стороны, начинали более жестко давить на и без того стонавшую от ударов кризиса деревню, что вело к разорению крестьян и углублению кризиса, а с другой — они все больше ощущали интересы собственников как свои и даже (в изменившейся ситуации) как первостепенные.

Сплетение интересов деревенской имущественной элиты и аппарата администрации на местах в свою очередь резко усугубляло экономический кризис, что влекло за собой дальнейшее ослабление и политическую децентрализацию государства. Именно этот процесс и наблюдался в конце первой династии Хань. Он проявлялся прежде всего в ощутимом уменьшении роли государственного администрирующего начала в стране, а также в том, что функции власти фактически оказывались в руках сильных домов с их обширными землями, денежными ресурсами, обильной клиентелой и к тому же с претензиями на высокий нравственный потенциал, аристократизм духа и высокие конфуцианские стандарты.

Восприняв в качестве социально-нравственной основы конфуцианский идеал благородного мужа (цзюнь-цзы) и стремясь своим образом жизни продемонстрировать высшие нормативы бытия воспетого в конфуцианских трактатах типа «Или» слоя аристократов-чиновников ши, представители деревенской элиты (все те же сильные дома) именно себя считали охранителями добродетельных устоев рушащейся под ударами кризиса империи. Именно себя они все чаще именовали «надеждой народа» и «достойными мужами», обладающими нравственной чистотой истинных ши. Стремясь сохранить за собой право на выражение «общего мнения» и выступления с позиций «чистой критики», сильные дома ревниво следили друг за другом, что объективно способствовало сохранению и культивированию в их среде высокого стандарта конфуцианской нормы, более того, — формированию своеобразного аристократизма духа. Аристократизм этот отличался от соответствующего стандарта феодальной структуры Чуньцю тем, что опирался не столько на реалии социально-политических прерогатив наследственной знати, сколько на высокую репутацию, на создание и сохранение конфуцианского «лица». «Потерять лицо», т.е. лишиться репутации, было для ревностного конфуцианца непереносимым ударом, вынести который мог далеко не каждый из них.

Разумеется, все эти черты и важнейшие характерные признаки элиты формировались в ханьском Китае постепенно, оттачиваясь веками. Но именно они означали, что идеи и замыслы У-ди и Дун Чжуншу, положенные в фундамент послециньской империи, начали обрастать традициями. Теми самыми конфуцианскими традициями, которым суждено было сохраниться в веках и оказывать свое влияние на Китай вплоть до наших дней. И следует особо подчеркнуть, что с наибольшей силой и эффективностью эти традиции реализовывали себя лишь в условиях сильной власти центра, тогда как при ослаблении этой власти они только сохранялись, причем прежде всего и главным образом именно на низовом уровне, на уровне все той же местной элиты.

Результатом подобного рода тенденции оказывались и реформы, к которым обычно прибегали властители китайской империи в периоды ослабления их власти, стагнации и тем более кризисов. Смысл всех известных специалистам реформ в истории империи сводился к тому, чтобы с помощью традиционных конфуцианских рекомендаций и соответствующих механизмов восстановить утраченный обществом порядок и тем самым активно противостоять деструкции и хаосу. Первая из такого рода реформ связана с именем известного ханьского правителя Ван Мана.

Вообще-то попытка реформ, направленных преимущественно на обуздание аппетитов богатых сильных домов, была сделана еще в годы правления Ай-ди (6—1 гг. до н.э.), но успеха не имела. Вскоре после этой неудачи власть в стране захватил Ван Ман, тесть императора Пин-ди (1—5 гг.) и регент при малолетнем его сыне. В 8 г. он низложил малолетнего императора Ин-ди и провозгласил себя основателем новой династии Синь. Став императором и проявив себя ревностным конфуцианцем, ярым сторонником традиций, Ван Ман приступил к реформам, являвшим собой причудливую смесь идеализированных конструкций с реальными и даже суровыми мерами, направленными на подрыв всесилия самовластной элиты на местах. Первой и главной задачей нового императора было укрепление государственной власти и всей тесно связанной с ней системы централизованной редистрибуции. Именно с этой целью Ван Ман объявил все земли в империи государственными и строго запретил их куплю-продажу. Конфискованные таким образом владения сильных домов предназначались для распределения между всеми теми частнозависимыми, кто не имел своей земли и находился на положении арендаторов, клиентов, а то и просто рабов в домохозяйствах могущественных деревенских кланов. В качестве нормативного принципа для распределения была избрана схема Мэн-цзы о цзин-тянь, причем утопичность ее нимало не смутила реформатора, для которого самым важным были не строго поделенные на четкие квадраты по 100 му (ок. 7 га) поля, но сам принцип, заложенный в этой схеме. Принцип же исходил из того, что есть только два вида земельного владения — крестьянский и государственный, и, таким образом, во взаимоотношениях между земледельцем и казной нет места никаким посредникам, вчерашним богачам-собственникам.

Кроме реформ в сфере земельных отношений Ван Ман издал специальный указ о ликвидации частного рабства, запрете купли и продажи людей. Все рабы автоматически приобретали статус зависимых и соответственно оказывались под определенным покровительством со стороны государства, что тоже явилось сильнейшим ударом прежде всего по сильным домам и их хозяйствам. Рабами — в соответствии с древней традицией — оставались лишь преступники, причем количество рабов этой категории при Ван Мане резко возросло за счет суровых наказаний всех тех, кто нарушал новые законы либо активно им противодействовал. Специальными указами Ван Ман ввел потерявшие было уже силу государственные монополии на вино, соль, железо и даже кредит. В стране были пущены в оборот монеты нового типа, отливка которых также стала монополией государства.

Реформы встретили отчаянное сопротивление тех, кто по указам императора лишался едва ли не всего своего имущества, всех поколениями накопленных богатств. Стремясь подавить недовольство, реформатор не стеснялся прибегать к репрессиям, опираясь при этом, что важно подчеркнуть, на аппарат администрации. Используя новые порядки; аппарат администрации извлекал из экспроприации чужих богатств немалые выгоды для себя. А так как для проведения реформ в жизнь и для укрепления аппарата власти в столь трудной для империи обстановке требовались немалые расходы, то Ван Ману пришлось пойти и на некоторые непопулярные меры — он увеличил налоги и ввел ряд новых поборов и повинностей с различных категорий населения. Это последнее, видимо, сыграло едва ли не решающую роль в росте недовольства реформами.

Оценивая реформы в целом, необходимо заметить, что в принципе они были достаточно продуманными и при умелом проведении их в жизнь вполне могли бы вывести страну из состояния кризиса. Правда, в любом случае это обошлось бы стране достаточно дорого. Но легкими и безболезненными реформы, да еще в момент тяжелого кризиса, едва ли бывают вообще. Поэтому нельзя считать, что Ван Ман действовал неумело и потому проиграл. Решающую роль в его судьбе, как и в судьбах империи, сыграло иное: в 11 г. своенравная Хуанхэ изменила свое русло, что привело к гибели сотен тысяч людей, затоплению полей, разрушению городов и поселков.

Хуанхэ на протяжении нескольких тысяч лет письменно фиксированной китайской истории неоднократно меняла свое русло, что было связано с обилием ила (лесса), который несла в своих водах эта не случайно названная Желтой река. Обычно за ее водами внимательно следили чиновники, отвечавшие за очистку русла и возведение дамб. Но в годы стагнации и кризиса, в моменты деструкции и ослабления власти ослабевала и эта важная функция китайской администрации. За реками переставали, не могли тщательно следить. И возмездие не заставляло себя ждать. А если принять во внимание, что для воспитывавшегося в рамках определенной традиции населения, включая и самого Ван Мана, прорыв Хуанхэ и связанные с этим великие бедствия однозначно свидетельствовали о том, что Небо недовольно положением дел в Поднебесной и предупреждает о своем недовольстве именно такого рода глобальными катаклизмами, то не приходится спорить о выводах, которые всеми были сделаны после смены русла Хуанхэ: великое Небо против реформ Ван Мана.

Осознав это, император вынужден был не только открыто покаяться, но и отменить значительную часть своих указов. Такого рода вынужденная акция сыграла роковую роль. Противники реформ возликовали, ситуация в стране вновь решительно изменилась, что в очередной раз породило хаос и разброд. Кризис стал углубляться, недовольные и обездоленные вновь взялись за оружие, в стране начались восстания. В результате этих многочисленных восстаний, наиболее заметную роль среди которых сыграли восстания так называемых «краснобровых» (принадлежавшие к этому движению бойцы красили брови в красный цвет, дабы отличаться от остальных), армии империи теряли почву под ногами и отступали к столице. В 23 г. Чанань пала, а Ван Ман был убит. Вскоре после этого в ходе выяснения отношений между повстанцами различных движений верх взяли краснобровые. Но это был их последний успех. Воспользовавшись междоусобицами между главарями повстанцев, ханьские генералы одержали победу над краснобровыми и выдвинули в качестве нового императора одного из представителей дома Хань — Лю Сю.

4. Вторая династия Хань (25-220)

Став императором и приняв имя Гуан У-ди, новый правитель все той же династии Хань фактически продолжил начатые неудачливым Ван Маном преобразования, направленные на укрепление власти государства и ослабление позиций сильных домов, властной элиты на местах. Главной своей заботой Гуан У-ди счел необходимость дать всем земледельцам поля и предоставить им возможность прокормить самих себя, уделив казне скромную долю, официально сниженную вначале до 1/30 урожая. Для того, чтобы каждый пахарь получил свое поле, была роздана практически вся земля, оказавшаяся в руках государства после реформ Ван Мана, включая существенную часть полей тех сильных домов, которые сопротивлялись реформам и чьи земли были конфискованы. Параллельно с этим чиновники новой династии проводили энергичные меры по приведению в порядок ирригационной системы страны, изрядно пострадавшей в годы кризиса и восстаний. Были освобождены от рабского состояния преступники-каторжники и большинство частных рабов, которым тоже были предоставлены земельные наделы.

Все эти меры сыграли свою позитивную роль, и за короткий срок вторая династия Хань вывела страну из состояния тяжелого кризиса и обеспечила ей основу для процветания, проявившего себя в различных сферах — в области агротехники (например, распространение грядковой системы и пахоты на волах, применение новой системы земледелия), ирригации, торговли (в том числе по Великому шелковому пути) и, наконец, внешней политики (войны с гуннами, освоение далеких южных земель и т.п.). Немалые успехи были достигнуты и в сфере науки и культуры — расцвет математики (трактат «Математика в девяти главах», подытоживающий все знания древних китайцев в области операции с числами, в том числе и отрицательными, а также начал геометрии и алгебры), создание едва ли не первого в мире сейсмографа, достижения в области градостроительства и архитектуры, включая умение строить здания в несколько этажей, или такое важное нововведение для страны, уважающей письменный текст, как изобретение бумаги.

Словом, серия реформ, умело проведенная в жизнь первым императором второй ханьской династии Гуан У-ди (25—27) и его преемниками, особенно Мин-ди (58—75), дала свои результаты и способствовала стабилизации империи, расцвету ее производства и культуры, успехам как внутренней, так и особенно внешней политики. Достаточно упомянуть об успешных походах знаменитого китайского полководца и дипломата Бань Чао, который в 70-х гг. I в. сумел с небольшим отрядом подчинить ханьскому Китаю значительную часть мелких государственных образований, расположенных вдоль туркестанской части Великого шелкового пути (китайцы именовали эти земли термином «Си-юй» — Западный край), что не только способствовало торговле с зарубежными странами, но и заметно укрепляло позиции империи в ее противостоянии гуннам (сюнну).

Итак, желанная стабильность наконец-то пришла к исстрадавшейся стране. Наступило время если и не утопических Гармонии и Порядка, то во всяком случае спокойствия и довольства. Однако это продолжалось не слишком долго. Уже на рубеже I—II вв. ситуация в империи начала ухудшаться. Для того, чтобы разобраться в причинах этого (вспомним, что нечто похожее произошло и с первой ханьской династией после У-ди; аналогичные процессы были характерны также практически для всех последующих династий имперского Китая), необходимо рассмотреть особенности китайского династийного цикла, проявившие себя весьма наглядно с первой же имперской династии — Хань.

Циклы, о которых идет речь, обычно начинались и завершались в обстановке тяжелых экономических кризисов, социальных неурядиц и политической дестабилизации, что внешне проявлялось чаще всего в форме восстаний неимущих и обездоленных. Независимо от того, заканчивался кризис победой восставших либо их поражением — в любом случае приходившая на смену рухнувшей новая династия (даже если это были вторгшиеся с севера иностранцы) начинала свое правление с реформ. Механизм цикла, начинавшегося с реформ и завершавшегося очередным кризисом, при всей своей стандартности всегда был в общем-то достаточно сложным, ибо свое влияние на него оказывали самые разные факторы, сила и воздействие которых отнюдь не были одинаковыми. Поэтому каждый цикл имел свои особенности и различную продолжительность. Однако их общей чертой являлось взаимодействие ряда экономических, социально-демографических и экологических процессов, равнодействующая которых создавала вполне определенный критический импульс. Обычно все начиналось с нарушений в сфере земледельческого хозяйства и традиционных норм существования общинной деревни, которая и оказывалась исходной точкой кризиса.

Как конкретно это выглядело? Мы уже говорили о том, что со времен реформ Шан Яна в царстве Цинь и Ши-хуана в масштабах всего Китая насаждались административно-социальные корпорации из искусственно создававшихся пяти- или десятидворок. В период империи в эти корпорации входили как бедные, так и весьма богатые дворы, в том числе так называемые сильные дома, причем каждый в рамках пятидворок был обязан отвечать за соседей по принципу круговой поруки. И хотя эта система жестко действовала отнюдь не всегда, о ней всегда вспоминали, когда следовало укрепить позиции власти центра. Практически это означало, что как раз в периоды ослабления этой власти, т.е. в моменты кризисов и даже предшествовавшей им обычно стагнации общинная деревня оказывалась в состоянии деструкции: каждый отвечал сам за себя, в результате чего бедняк легко становился жертвой богатого соседа.

В период реформ или возникновения новой династии, т.е. в разгар тяжелого кризиса либо после его преодоления, как то было в Хань во времена Лю Бана, Ван Мана или Гуан У-ди, происходил радикальный передел земель. Традиционное китайское государство с глубокой древности и едва ли не до XX в. справедливо считало себя высшим субъектом власти-собственности и централизованной редистрибуции, так что ни у одного реформатора никогда не возникало и тени сомнения в его праве, даже обязанности умно распорядиться землей, а именно сделать так, чтобы каждый пахарь имел свое поле и соответственно платил налоги. Землями наделялись все трудоспособные земледельцы. Более того, чиновники изыскивали любые возможности для увеличения их числа, для чего освобождались зависимые или давались дополнительные наделы на домочадцев, включая подчас и рабов. Эти земли в империи традиционно именовались землями минь-тянь (народными), что, впрочем, не должно вводить в заблуждение: имелось в виду не право крестьян свободно распоряжаться своими наделами, но право государства раздавать эти наделы, а в случае нужды и перераспределять их среди общинников.

Наряду с землями минь-тянь существовала и категория служебных земель — гуань-тянь. Они предназначались в качестве вознаграждения для чиновников и знати, которым определенное количество этих земель давалось в виде кормления с правом использовать налоговые поступления с обрабатывавших эти земли крестьян. Все земли обычно распределялись между земледельцами с учетом их расположения, плодородия и вообще наличия в том либо ином уезде, В среднем семья обладала вплоть до позднего средневековья примерно 100 му. Считалось, что поля были распределены между крестьянами более или менее равномерно и на длительный период времени, и именно в это время обычно функционировали пяти- и десятидворки с круговой порукой. Однако стабильность такого рода существовала, как правило, в рамках династийного цикла не слишком долго, чаще всего — не более чем на протяжении столетия.

Законы рынка, пусть и ограниченного в своих возможностях, действовали неумолимо, а со временем начинали оказывать свое воздействие и иные факторы, прежде всего демографические и экологические. Суть процесса сводилась к тому, что увеличивавшееся население (его средняя величина для Китая с рубежа новой эры вплоть до династии Мин колебалась в пределах 60 млн, но в годы кризиса она обычно уменьшалась в три-четыре раза, а в моменты процветания могла и существенно возрасти) уже в первые десятилетия после реформ поглощало все свободные пахотные земли, а это вело к тому, что богатые в деревне всеми правдами и неправдами начинали забирать у своих бедных соседей их участки. Формально продавать землю было запрещено, но фактически можно было заложить свой участок или просто передать его богатому соседу, оставаясь на своей бывшей земле в качестве арендатора. Рано или поздно, но сделка обретала законную силу, а казна лишалась налогоплательщика. Что же касается тех, кто приобретал крестьянские земли, то они обычно имели тесные связи с уездным начальством и либо обладали налоговыми привилегиями, либо откупались от повышенных налогов. Это, естественно, вело к тому, что поступления в казну уменьшались.

Аппарат власти, стремясь сохранить объем налоговых поступлений, за счет которых он существовал, незаконно увеличивал поборы с тех, кто мог еще что-то дать. Результатом становилось разорение все большего числа земледельцев и углубление кризиса в сферах экономики (упадок хозяйства, гибель беднейших крестьянских дворов), социальных отношений (недовольство крестьян, появление разбойничьих шаек, мятежи и восстания) и, наконец, политики (неспособность правящих верхов справиться с кризисом, засилье временщиков, явное ослабление эффективности аппарата власти). На этом династийный цикл обычно и завершался, а страна после кризиса и сопутствовавших ему восстаний или вражеских нашествий оказывалась в состоянии опустошения, но в то же время и своего рода катарсиса, некоего очищения, открывавшего дорогу к возрождению. Иногда цикл удлинялся за счет вовремя и удачно проведенных реформ, которые «спускали пар» и продлевали существование той или иной династии, порой надолго, на век—полтора. Но в конечном счете ситуация повторялась, и очередной кризис сметал династию.

Социально-очищающая функция династийного цикла была очень важна для империи как жизнеспособной структуры, ибо именно она, пусть жестокой ценой страданий миллионов, гарантировала стабильность системы в целом. Смена же династий всегда убедительно объяснялась ссылками на теорию Мандата Неба, причем реалии вполне согласовывались с буквой и духом этой древней теории: кто как не дурные правители, утратившие свое дэ, были виновны в том, что в стране наступил кризис?! Кому как не им платить за это потерей мандата, который передавался Небом в новые руки?

Вплоть до рубежа I—II вв. вторая ханьская империя была на подъеме. Успешно функционировал ее административный аппарат, проблема комплектования которого тоже заслуживает серьезного внимания. Помимо восходящей к глубокой древности практики выдвижения мудрых и способных с мест (за что отвечали все чиновники и чем наиболее активно пользовались выходцы из богатых семей и сильных домов), грамотных администраторов готовили в специальных школах в провинциальных центрах и особенно в столице (школа Тай-сюэ), где выпускники подвергались строгой экзаменовке и делились на разряды. Имела значение, особенно в Хань, и практика протекции, личной рекомендации, за которую поручители несли ответственность. В особой позиции находились представители высшей знати, перед которыми с легкостью открывались все дороги. Позже некоторое распространение получили такие формы карьеры, как право «тени» (высшие сановники могли способствовать продвижению кого-либо из своих близких родственников) или даже покупка ранга, степени и должности, правда не из числа высших.

Администрация империи, формировавшаяся таким образом, имела несколько уровней. Высший уровень составляли столичные сановники, управлявшие палатами (административной, контрольной, дворцовой) и министерствами (обрядов, чинов, общественных работ, военного, финансового и др.). Эти ведомства имели свои представительства и на среднем уровне провинций и округов. Нижний же уровень власти обычно был представлен лишь одним номенклатурным чиновником, начальником уезда (уездов в империи обычно насчитывалось около полутора тысяч), в функции которого входила организация управления с опорой на богатую и влиятельную местную элиту. И хотя чиновники, как правило, назначались не в те места, откуда они были родом (причем обычно они перемещались в среднем раз в три года, дабы не прирастали к должности и не увязали в злоупотреблениях), элементы коррупции в империи всегда существовали, а в моменты стагнации и кризисов стократ возрастали. Правда, существовали и противостоявшие им контрольные инспектора, наделенные огромными полномочиями. Это всегда служило серьезным противовесом коррупции, не говоря уже о том, что традиционные нормы конфуцианства были непримиримы к их нарушителям, что также во многом ограничивало аппетиты власть имущих, побуждая их действовать осторожно и соблюдать меру.

Все эти институты, складывавшиеся веками, отрабатывавшиеся практикой и существовавшие в период Хань в самой начальной и несовершенной своей форме, способствовали Тем не менее укреплению администрации империи. Именно благодаря им и лежавшему в их основе конфуцианству с его строгими и бескомпромиссными принципами, по крайней мере, на первую половину династийного цикла приходились времена стабильности и процветания. Они же в меру своих сил сдерживали деструктивные явления в период второй половины цикла, стагнации и кризиса, причем в рамках каждой династии эти процессы протекали в зависимости от конкретной ситуации. В период правления второй династий Хань события складывались таким образом, что уже с начала И в., когда заметно усилился и все явственней проявлялся процесс поглощения земель и соответственно укрепления позиций все тех же сильных домов, правители империи не только оказались не в состоянии противодействовать кризису, но и откровенно отстранились от государственных дел, предоставив ведение их временщикам из числа родственников императриц и находившихся в сговоре с ними влиятельных евнухов, политический вес и реальная значимость которых постоянно возрастали.

В результате двор империи стал утопать в интригах, евнухи и временщики, организованные в клики, стремились уничтожить друг друга и возвести на престол очередного императора из числа своих ставленников. С этим, естественно, не могла смириться набиравшая политическую мощь, но отдаленная от двора конфуцианская бюрократия. Ее представители в столице сетовали на чрезмерные траты двора и стяжательство временщиков и евнухов. В провинции резко возросло недовольство родственниками и ставленниками придворных евнухов и временщиков, чувствовавшими безнаказанность и творившими произвол. В активную политическую борьбу в середине II в. включились учащиеся конфуцианских школ, особенно столичной Тай-сюэ. Во всю мощь развернулось в стране упоминавшееся уже движение «чистой критики», ставившее своей целью прославить имена честных и неподкупных, противопоставив их лихоимцам двора. В ответ на это влиятельные евнухи и царедворцы обрушились с жестокими репрессиями на идейных руководителей конфуцианской оппозиции. В 70-х гг. II в. противоборство приняло открытый характер, причем временщики явно одерживали верх над своими противниками.

Пока политическая борьба на верхах империи развивалась и становилась все более острой, кризисные явления в хозяйстве обретали свою завершенную форму. Крестьянские земли переходили в руки сильных домов, количество податных земледельцев сокращалось, и соответственно уменьшался поток налогов в казну. Разоренные общинники пополняли ряды недовольных, порядка в стране становилось все меньше. В такой обстановке многие из сельского населения предпочитали отказаться от своих прав на землю и перейти под покровительство тех богатых односельчан, кто мог себя и их обеспечить надежной защитой в становящееся все более тревожным время. В наступавший период стагнации и разброда и к тому же на фоне острых столкновений при дворе ситуация в империи становилась нестабильной и неуправляемой. Именно в эти годы и начало набирать силу социальное недовольство народа, принявшее на сей раз форму сектантско-религиозного движения под лозунгами даосизма.

Философская доктрина Лао-цзы и Чжуан-цзы на рубеже нашей эры все более определенно трансформировалась в религиозные по своей сути поиски спасения и благоденствия. Разумеется, даосизм как доктрина и в имперском Китае не утратил своей религиозно-философской идеи, сводившейся в конечном счете к слиянию с Дао, к достижению Дао. Но на массовом народном уровне высокая философия все определенней и очевидней захлестывалась религиозно-сектантскими идеями, в основе которых были и естественное стремление каждого к продлению жизни и достижению бессмертия (как за счет волшебных эликсиров и талисманов, так и в результате тяжелой аскезы, дематериализации организма), и извечные крестьянские идеалы великого равенства в упрощенно организованном социуме, свободном от давления со стороны государства и его бюрократии.

Идеи равенства нашли свое отражение в трактате «Тайпинцзин», который в свою очередь стал фундаментом даосской секты «Тайпиндао». Глава этой секты Чжан Цзюэ, прославившийся искусством врачевания и, по преданию, спасший множество людей в годы эпидемии, на рубеже 70—80-х гг. II в. неожиданно оказался во главе многочисленного и политически активного движения сторонников нового «желтого» неба, которое в 184 г. (начало очередного 60-летнего цикла, игравшего в Китае роль века) должно было прийти на смену погрязшему в пороках «синему» небу династии Хань. Покрывавшие свои головы желтыми платками сторонники секты планировали в этот сакральный момент поднять восстание, о чем, естественно, вскоре стало известно всем в Китае.

Народное восстание, а точнее, слухи о подготовке его были как гром среди ясного неба для погрязших в междоусобной борьбе правящих верхов. Обвиняя и подозревая друг друга в сотрудничестве с мятежниками, они в конечном счете почти объединились в борьбе против нового врага. С восстанием «желтых повязок», вспыхнувшим, как и предполагалось, в начале 184 г., власти справились достаточно быстро, тем более что подавление его началось еще до того, как наступил роковой момент. И хотя отступившие в дальние районы империи отдельные отряды повстанцев еще достаточно долго продолжали напоминать о себе, главным итогом неудавшегося восстания было то, что оно как бы поставило точку на затянувшемся противоборстве в верхах и заставило наиболее активные и энергичные силы в империи прибегнуть к тактике открытой борьбы, что практически означало конец династии Хань.

В борьбу на высшем уровне вмешались не только армейские генералы, но и наиболее могущественные из сильных домов на местах. В ходе военных действий был до основания разрушен и сожжен Лоян, а двор переехал в Чанань, древнюю столицу страны. На передний план в политической борьбе выдвинулись новые лидеры, среди которых наиболее влиятельным стал один из представителей местной элиты Цао Цао. Он способствовал возвращению императора в Лоян и тем самым стал опорой трона. Вскоре именно Цао Цао, державший императора почти что своим заложником, сумел одержать победу над соперниками. При этом он, естественно, умело использовал свое выгодное политическое лицо защитника и спасителя империи и ее символа, императора. Добившись фактического положения диктатора уже на рубеже II—III вв., Цао Цао достаточно долго управлял агонизировавшей империей. Он откровенно сделал ставку на силу и именно с помощью военной силы и преуспел.

Здесь следует обратить внимание на то, что, делая ставку на силу, умелый политик и весьма образованный интеллектуал из числа конфуцианской элиты Цао Цао искусно заигрывал с учеными-ши, используя их авторитет, поддерживал традиции бесед в стиле «чистой критики», привлекал к управлению страной выдающихся интеллектуалов империи. Но он отчетливо предвидел грядущий крах династии Хань, более того, сам его готовил. Став высшим должностным лицом и присвоив все мыслимые звания и титулы, Цао Цао приучал свое окружение к тому, что вскоре власть в империи перейдет к новой династии. Перед смертью в 220 г. он недвусмысленно сравнивал себя с великим чжоуским Вэнь-ваном, дав понять, что возлагает на своего сына Цао Пэя задачу завершить начатое им дело и основать эту династию. Именно так Цао Пэй и поступил В 220 г., вскоре после смерти отца, он, захватив ханьский престол, основал династию Вэй. Правда, одновременно с ним двое других претендентов на императорский трон основали на юго-западе и юго-востоке страны еще два государства, Шу и У. В результате возник феномен Троецарствия, короткая история которого овеяна ореолом рыцарского романтизма. Впоследствии, тысячелетие спустя, она была красочно воспета в одноименном романе.

Оценивая четырехвековое правление династии Хань и роль восстания «желтых повязок» в крушении централизованной империи, на смену которой пришел четырехвековой период политической раздробленности и практически непрестанных войн, не говоря уже о вторжении кочевников, необходимо отметить главное: созданная Конфуцием и приспособленная усилиями У-ди и Дун Чжуншу к потребностям огромной империи официальная идеология не только выдержала все выпавшие на долю страны нелегкие испытания, но и на деле доказала свою жизнеспособность. Более того, несмотря на выдвижение на первый план военной функции и соответственно некоторое принижение роли чиновной бюрократии, несмотря на вторжение кочевников и длительный процесс варваризации северной части страны, наконец, невзирая на усиление позиций религиозного даосизма и проникавшего в Китай как раз в описываемое время буддизма с его мощным интеллектуальным потенциалом, конфуцианская традиция продолжала оставаться фундаментом китайской цивилизации. На верхнем уровне империи шли деструктивные процессы, в огне войн и варварских нашествий гибли миллионы, но те, кто продолжали жить, в этих условиях оставались не просто китайцами, но и прежде всего конфуцианцами. А ведущей в этом плане силой стала та самая местная элита, тот самый слой образованных ши, которые хранили и развивали традицию.

Конфуцианизация местной элиты в период Хань с последующей постоянной концентрацией лучших ее представителей в бюрократической администрации привела к появлению принципиально нового качества, т.е. к превращению древних служивых-ши в ревностных хранителей великих достижений веками самосовершенствовавшейся цивилизации. Именно на этой основе вырабатывался жесткий стереотип, своего рода конфуцианский генотип, носителями которого стали аристократы культуры и который с честью выдержал все испытания безвременья. В конечном счете он, этот генотип, сыграл решающую роль в возрождении великой империи с ее успешно функционировавшей бюрократической администрацией, состав которой сверху донизу комплектовался преимущественно за счет конкурсной системы государственных экзаменов, выдерживали которые лишь немногие и наиболее способные из среды все тех же конфуцианцев-ши.

Глава V. Китай в эпоху политической раздробленности

1. Период Троецарствия и попытки объединения Китая под властью империи Цзинь (III-IV вв.)

Цикл подъема, обеспеченного мощью ханьской государственности, возвестившей эру добродетельного правления и установившей относительный социальный мир и ослабление центробежных тенденций в стране, давно канул в Лету. В эпоху наступившего упадка один дворцовый переворот следовал за другим. На смену отшумевшей крестьянской войне, разрушившей обессиленную раздорами Ханьскую империю, пришла губительная для общества междоусобная борьба между ханьскими полководцами и предводителями крупных армий.

Эти внутренние войны разорили хозяйство Китая и обезлюдили страну. За столетие численность населения сократилась с 50—60 до 16—17 млн. Пришла в упадок ирригационная система. Источники свидетельствуют о частых наводнениях и других стихийных бедствиях, а также о голоде, поражавшем целые области. В связи с уменьшением площади обрабатываемых земель и запустением сел резко сократилось общественное производство. Города были разграблены и сожжены, торговая деятельность почти прекратилась.

Китай надолго погрузился в пучину анархии и хаоса, превративших страну в огромное пепелище. Усмиритель восстания «желтых повязок», талантливый полководец и искусный дипломат Цао Цао в 216 г. объединил под своей властью северную часть бывшей империи в бассейнах рек Хуанхэ и Хуайхэ. А в 220 г. его сын Цао Пэй низложил последнего ханьского императора и провозгласил себя главой новой династии Вэй (со столицей в Лояне). Одновременно на юго-западе — в Сычуани — и на юго-востоке — в низовье Янцзы — возникли еще два самостоятельных государства Шу и У. Начался период Троецарствия.

Вэйский правитель Цао Пэй вел успешные войны с кочевниками, а также со своими политическими соперниками. Основу усиления могущества Вэй создали реформы, проведенные еще Цао Цао. Учитывая условия разоренной страны, Цао Пэй отменил подушную подать и снял недоимки. Недостаток рабочей силы он компенсировал путем создания так называемых «военных поселений» в пограничных и внутренних районах, известных еще со времени ханьской династии. За поселениями были закреплены крестьяне-переселенцы и рабы. Военные поселения, ставшие средством восстановления сельского хозяйства и обеспечения армии продовольствием, дали возможность упрочить власть, подавить восстание и вести успешные войны с другими царствами.

Достойным соперником царства Вэй стало царство Шу, созданное на юго-западе, в верховьях Янцзы, со столицей в Чэнду. Во главе него встал отпрыск ханьского императорского дома Лю Бэй. Но более всего прославился в Шу Чжугэ Лян — искусный военачальник и мудрый политик. Именно по его инициативе в Шу, как и в государстве Вэй, много внимания уделялось организации сельского хозяйства и совершенствованию военного дела. Со смертью Чжугэ Ляна распри в правящих кругах ослабили Шу, свели на нет все начинания, и скоро царство Шу было присоединено к государству Вэй.

Царство У было основано Сунь Цюанем со столицей в районе современного Нанкина. Отгороженное от севера р. Янцзы, оно долгое время стояло в стороне от междоусобной борьбы. Земли там были мало освоены. Редкое население занималось главным образом подсечно-огневым земледелием.

В эпоху нестабильности широким потоком сюда направлялись уроженцы Севера. Они принесли развитую сельскохозяйственную культуру, прежде всего плужное земледелие и пахоту на волах. Все это способствовало расширению запашки, росту урожайности риса и других культур.

Главной тенденцией в политической жизни Китая в период Троецарствия, приведшей к нестабильности, стало обострение противоречий внутри военно-политической верхушки общества. Губительное для судеб страны противостояние трех государств сопровождалось постоянными войнами. Сначала северяне завоевали государство Шу. Затем, было окончательно покорено ими и царство У. Политическая власть в самом царстве Вэй еще в 249 г. фактически перешла в руки могущественного рода Сыма. Один из его представителей Сыма Чжао объявил себя цзиньским ваном, а после его смерти его сын Сыма Янь низложил правителя царства Вэй и занял престол, назвав свою династию Цзинь. В 280 г., с завоеванием царства У, на смену Троецарствию пришел период, известный в традиционной историографии как Западная Цзинь (265—316). Но объединенным под властью этой династии Китай был недолго. Последствием вторжения западных и северных кочевых племен на Центральную равнину стало перенесение столицы из Лояна на юг. Китай снова оказался раздробленным на отдельные владения.

Заняв трон, Сыма Янь предпринял ряд мер, направленных на централизацию страны. Прежде всего, чтобы укрепить собственную власть, он обратился к традиционному испытанному средству — раздаче уделов в провинциях во владение своим ближайшим родственникам, надеясь на их поддержку. Хозяева уделов, делившихся на три разряда, свободно распоряжались на своей территории как экономическими ресурсами, так и войском. В их ведении были выбор местных чиновников и управление гражданскими и военными делами. Еще при жизни Сыма Яня удельные властители стремились ко все большей самостоятельности, но видимость единой центральной власти еще сохранялась. В этих условиях власть искала средства своего усиления, и в первую очередь — укрепления финансового положения. Между тем в деревне хозяйничали сильные дома. Воинам своих отрядов, а также домашней страже главы сильных домов предоставляли небольшие участки земли. Бездомных, разоренных и пришлых, называемых в источниках «гостями», они также «сажали на землю», превращая их в лично-зависимых, связанных с хозяином земли рентными отношениями. Казна все более лишалась доходов. Сильные дома захватили огромные пространства земли. Возвышение крупных землевладельцев грозило новым расчленением страны.

В 280 г. Сыма Янь издал указ о надельной системе, послужившей образцом для правителей последующих веков. В условиях, когда перед неокрепшей властью встала извечная проблема, как упорядочить отношения с подданными, восстановить стабильность в обществе, укрепить структуру власти, действия молодого государства были направлены прежде всего на организацию производства, сулившего казне регулярное поступление доходов.

Развивая традиционные представления о так называемой «колодезной системе» (цзин-тянь) как прообразе установления идеального баланса между казной и населением во всех аспектах их отношений, Сыма Янь в первую очередь приступил к реформам, направленным на оптимальное соединение незанятых рабочих рук и бесхозной заброшенной земли.

Рассматривая все обрабатываемые земли как казенный фонд, согласно установлению 280 г. власти предоставили каждому трудоспособному возможность получить надел при условии выполнения повинностей в пользу казны. Так, на трудоспособного мужчину в расцвете лет полагался земельный участок (чжань-тянь) в 120 му, из них 50 му подлежало обложению налогом в пользу казны, а урожаем с остальной части надела пользовался сам возделыватель поля.

Основной трудовой единицей считались мужчины и женщины в возрасте от 16 до 60 лет. Они могли претендовать на полный надел. Крестьяне в возрасте 13—15 и 61—65 лет пользовались наделом лишь в половинном размере. С каждого двора, если главой быт совершеннолетний мужчина, кроме налога полагалось взимать ежегодно три штуки шелковой ткани и три весовые меры шелковой ваты. Кроме того, крестьяне должны были отработать на казенных работах до 30 дней в году.

Неизвестно, насколько широко указ 280 г. был проведен в жизнь, но очевидно, что степень упорядоченности аграрных отношений в Китае III в., полностью зависимой от силы и крепости новой государственной структуры, нельзя преувеличивать. Даже из текста самого эдикта о надельной системе (дошедшего до нас в «Истории династии Цзинь») следует, что создать оптимальный вариант сочетания интересов казны и землевладельцев удалось лишь в центре, откуда и начиналось, по конфуцианским представлениям, упорядочение пространства Поднебесной. На местах, особенно в пограничных районах, по мере удаления от императорского двора все труднее становилось контролировать подданных, и соответственно норма налогообложения там была меньше. Тем самым в провинции создавались более льготные условия, стимулирующие подъем заброшенных земель.

Надельная система предусматривала также упорядочение отношений казны с чиновниками. Цзиньский правитель провозгласил предоставление им в качестве вознаграждения за службу «должностных наделов», доходы от которых шли в их пользу. Размеры этих земельных наделов зависели от ранга и занимаемой должности и выдавались на время службы. Обрабатывались они лично-зависимыми держателями. Во владениях чиновников высших рангов могло быть не более 50 дворов, освобожденных от казенных повинностей. Реформа в целом не затронула интересы частного землевладения, но создала серьезную угрозу оттока рабочей силы.

Несмотря на провозглашение аграрной реформы (о ней известно лишь из текста указа); стабилизация в стране не наступала. По-прежнему шла борьба за власть и престол, порождая конфликты между центральной властью и владельцами уделов. Одновременно росло народное возмущение. Особенно массовым было движение в Сычуани и Шаньси. Отряды повстанцев нападали на усадьбы сильных домов, чиновников, вторгались в городские поселения. Со смертью Сыма Яня в 290 г. началось соперничество между его родственниками, что вылилось в мятеж восьми ванов. Междоусобная борьба, продолжавшаяся почти 15 лет (291—306), окончательно подорвала силы империи Западная Цзинь. Китай оказался незащищенным перед нашествием кочевников, чья власть на Севере крепла с каждым днем.

2. Нашествие кочевников на Китай

В III—IV вв. в Восточной Азии к северу от Китая шел процесс великого переселения народов, достигшего в Европе границ Римской империи. Он начался с перемещения южных гуннов (нань сюнну), сяньбийцев, ди, цянов, цзе и других племен, которые с севера постепенно продвигались на Среднекитайскую равнину — колыбель этнической общности древних китайцев.

Племена кочевников были естественными хозяевами степей Внутренней Азии. Хотя номады отличались между собой по этническому признаку и принадлежали к различным языковым группам, всех их объединяла родная степь. Из поколения в поколение ее обитатели настолько приспособились к местным условиям, что их культура, все виды деятельности, сама их жизнь, наконец, так тесно сомкнулись с процессами, происходящими в природе, что они стали в известном смысле как бы неотъемлемой частью освоенного ими ландшафта.

Эти молодые народы без труда читали природную книгу родной степи. Мобильные и неприхотливые, они легко преодолевали огромные расстояния, идеально приспособились к степному существованию, и потому противостоять их стремительному натиску оседлым народам было нелегко. Однако в трудную пору погодных ненастий, когда степь не могла прокормить скот и он погибал, кочевники покидали места своего обитания в поисках новых кочевий и все упорнее проникали на север Китая — здесь возникали и гибли, сменяя друг друга, так называемые варварские государства.

С распадом гуннского союза на Севере южные группы гуннов остались жить в северных районах Шаньси и Внутренней Монголии. Их основным занятием являлось скотоводство. Представители верхушки пяти гуннских племен избирали верховного правителя — шаньюя, который постепенно стал обладать наследственной властью. Шаньюи были издавна связаны родственными отношениями с китайской императорской фамилией, получали в жены китайских принцесс, их старшие сыновья зачастую воспитывались при ханьском дворе. В ставках шаньюев и аристократов скопились значительные ценности. Ханьские императоры стремились наладить отношения с кочевниками.

При дворе шаньюя и глав пяти аймаков служили китайские чиновники. Китайские купцы вели торговлю, вывозили скот. Отряды гуннов не раз приходили на помощь императорам или брали на себя охрану границ. С крушением Ханьской империи шаньюи начали активно вмешиваться в китайские междоусобицы. В начале IV в. раздираемое смутой Цзиньское государство стало легкой добычей кочевников. Китай пережил трагедию национального масштаба. Север страны, огромные территории Срединной равнины в бассейне реки Хуанхэ, был отторгнут степными племенами. Войска Цзиньской империи оказались бессильными против мощной гуннской конницы, занявшей центральные провинции. В 311 г. пал Лоян, а в 316 — Чанъань. Император династии Цзинь был схвачен, подвергнут унижению и казнен. Все причастные к власти в страхе бежали на юг. Придворные, собравшиеся в г. Цзянъе (Нанкин), провозгласили одного из отпрысков дома Сыма императором династии Восточная Цзинь (316-419).

Вслед за гуннами, нанесшими удар империи Западная Цзинь, пришли в движение другие многочисленные племена, кочевавшие вдоль сухопутных рубежей китайской империи.

После гуннов наиболее крупным объединением были племена сяньби, кочевавшие на северо-востоке и занимавшиеся охотой и скотоводством. Их вожди и знать давно уже торговали с китайскими купцами, посылали ко двору дань и заложников, получали титулы и ценные подарки в обмен на обещания прекратить набеги.

Китайские политики издавна пытались использовать сяньбийцев в борьбе против гуннов. Еще с III в. сяньбийские племена делились на несколько крупных союзов. Наиболее многочисленными из них были союзы муюнов, владевших Южной Маньчжурией, и племен тоба, кочевавших во Внутренней Монголии и Ордосе. Племена муюнов заняли Хэбэй, вели против гуннов длительные войны. При поддержке китайцев они создали свое государство Янь.

К богатствам Срединной империи потянулись и обитатели западных краев: племена тибетской группы заняли земли Ганьсу, Шэньси и Нинся. Их знать утвердила царскую власть и образовала государство Цинь. Эти северо-западные племена обладали военным могуществом. Их завоевательные устремления привели к столкновению с муюнами, а затем и с китайцами. Огромное войско, возглавленное Фу Цзянем, правителем Цинь, выступило в поход, преодолевая высокие горные хребты и стремительные реки. Через Хэнань войско государства Цинь двинулось на юго-восток, направляя удар против китайцев, удерживавших прибрежные районы р. Янцзы. В 383 г. у р. Фэйшуй, в бассейне Хуайхэ, они пришли в столкновение с малочисленным войском противника. Полководцы Южного Китая, применив хитрость в стиле древнего военного искусства, нанесли полчищам Фу Цзяня жестокое поражение. Кочевники в панике бежали. Царство Цинь распалось. Государства, созданные завоевателями на севере Китая, отличались политической нестабильностью. Войны сопровождались обращением в рабство коренного населения. Северный Китай, древнейший очаг культуры с наиболее развитыми и густонаселенными территориями, превратился в арену почти столетней войны. Лишь новое грандиозное нашествие прекратило эти беспрерывные военные столкновения и походы: сяньбийские племена тоба захватили Северный Китай. В конце IV в. их вождь Тоба Гуй был провозглашен императором. Организуя государственный аппарат, он обратился к китайской системе управления. Сломив сопротивление мелких государств племенных союзов, тобийцы в 367 г. вторглись в Китай. На завоеванной территории создавались органы власти по китайскому образцу. Внук Тоба Гуя установил в Северном Китае правление династии Северных Вэй (386—534).

3. Южные и северные государства (IV-VI вв.)

Вторжение кочевников в Северный Китай открыло новую эпоху, названную в традиционной историографии периодом Наньбэй чао — Южных и Северных династий. В это смутное время резко обозначилось противостояние Севера и Юга.

Разрушения, причиненные кочевниками, междоусобные войны, поборы, голод, эпидемии, обрушившиеся на Север, привели к массовому бегству китайцев на юг. Здесь, на землях, богатых природными ресурсами, с мягким благоприятным климатом, довольно редкое население состояло из различных местных племен и сравнительно немногих ханьцев. Новые пришельцы с Севера занимали плодородные долины, теснили исконных жителей, нередко захватывая их поля. Северяне расширяли запашку и осваивали производство риса, создавая оросительные сооружения и активно используя свой многовековой опыт обработки пашен и ирригационного строительства.

На Юге разгорелась ожесточенная борьба за землю. Государственная организация была весьма слаба и не могла отстоять свои притязания на верховную собственность на землю. Фонд государственных земель оставался скудным. Крупные же землевладельцы (сильные дома) брали под свое покровительство беглых, увеличивая за их счет свои хозяйства. Поля крупных владельцев обрабатывались зависимыми от них арендаторами (дянькэ).

В середине V в. южное правительство безуспешно пыталось расширить фонд казенных земель. Но власть императора была весьма слаба, а земли в долине р. Янцзы и у морского побережья принадлежали пришлой и местной владетельной знати. Все это привело к длительной и напряженной борьбе. В IV в. противоречия между местными и пришельцами с Севера часто выливались в вооруженные столкновения. При дворе Восточной Цзинь плелись тайные заговоры, время от времени власть узурпировали влиятельные сановники.

В конце IV — начале V в. восстание крестьян, членов даосской секты «Пять доу риса», а также рост противоречий внутри правящих кругов привели к падению власти династии Цзинь. После этого сменились еще четыре династии. Власть их императоров обычно не простиралась за пределы столичного района. Считая Янцзы надежной защитой от конников, они и не пытались возвратить китайские земли. Походы на Север предпринимали лишь отдельные полководцы, но они не получали поддержки двора и аристократов. Последние попытки отвоевать Север относятся к первой половине V в. Но южные войска встретили отпор со стороны хорошо организованной конницы тобийцев, завладевших к тому времени Северным Китаем.

Начиная с IV в. на Севере господствовали варвары. Исконное китайское население занимало подчиненное положение. Ко времени тобийского завоевания страна являла собой картину упадка. Многие поля запустели и поросли сорняками. Тутовые деревья засохли, ирригационная сеть разрушилась, деревни обезлюдели. Города превратились в развалины, их жители были истреблены или бежали на юг. Ремесло сохранилось частично лишь в деревне. Обмен осуществлялся натуральным образом. Функции денег зачастую выполняли шелковые ткани и лошади.

С прекращением нашествий и войн население постепенно возвращалось к «очагам и колодцам». Сильные дома захватывали земли и подчиняли себе землепашцев. Сбор налогов был крайне затруднен, казна все больше пустела. В этих условиях бывшие кочевники, покорившие оседлое население, взяли на вооружение китайский опыт управления. Вэйский двор в лице императора Тоба Хуна, приверженца ханьской культуры, прибегнул к мерам по закреплению права государства в распоряжении землей. В 485 г. императорский указ, устанавливающий некоторое ограничение роста крупных землевладений, способствовал дальнейшему развитию опыта аграрных преобразований, предпринятых еще в государстве Цзинь в III в. и известных как надельная система. Введение надельной системы символизировало стремление упрочить принцип государственности. Четче, чем в 280 г., указ 485 г. фиксировал право крестьян на казенный надел, устанавливал его размеры и обязанности его держателей. Крестьяне от 15 до 70 лет имели право на владение пахотной землей. Женщины получали надел вдвое меньше, чем мужчины. На пахотном поле следовало выращивать зерновые культуры, прежде всего просо. По достижении глубокой старости, при потере трудоспособности или со смертью податного его земля передавалась другому держателю. Купля-продажа и любой вид временной передачи пахотного участка воспрещались, однако на практике этот запрет, как правило, нарушался.

Вторую часть надела составляла приусадебная садово-огородная земля, предназначенная для выращивания тутовых деревьев, конопли и овощей. Садово-огородный участок, по существу, считался наследственным, и в случае необходимости его можно было продать или купить. Наследственной числилась и земля, занятая двором-усадьбой.

Держание надела было обусловлено ежегодными налогами — так называемой «триадой повинностей» — зерном, шелковой или конопляной тканью (или ватой) и казенными работами — каждый податной отрабатывал определенное число дней в году. Основой налогообложения считалась чета податных. Налоговая система, предусматривающая соединение земледелия и ремесла в рамках крестьянского двора, отвечала натуральному характеру традиционной общины и естественному разделению труда между мужчиной-пахарем и женщиной-пряхой. Казна стремилась гарантировать свое право на получение постоянного потока налогов. С этой целью в деревне по древним образцам вводилась детализированная система управления. Пять дворов составляли низшую единицу, называемую линь; пять линь составляли ли; пять ли, куда входило 125 дворов, образовывали деревенскую организацию дан.

Эти объединения управлялись сельскими старостами. В качестве вознаграждения старосты частично освобождались от повинностей и налогов. Принцип круговой поруки отражал стремление государства упорядочить отношения с земледельцами, используя для этого кланово-патронимические связи, большие родственные и соседские коллективы в деревне.

Двор как податная единица служил основой учета. Поскольку дворы включали обычно несколько родственных семей, власти добивались выявления и обложения налогами каждой четы и были заинтересованы в разрушении замкнутых общин-дворов. Указ оговаривал введение особых имущественных наделов, начисляемых в виде дополнительных пахотных полей владельцам рабов и рабочего скота, а также многосемейным. На неженатых членов семьи начислялась 1/4, на раба — 1/8, а на вола — 1/10 часть обычного надела.

Чиновникам, состоящим на государственной службе, полагались во временное пользование наделы земли, доходы с которых выступали в качестве натурального жалования. Не занимаясь хозяйством, они лишь кормились с этих наделов пока находились на службе. На этих землях, как и на землях членов царского рода, тобийской знати, сильных домов, работали крестьяне или посаженные на землю буцюй (слуги и домашняя стража), а также пришлые (кэху) и другие категории землевладельцев.

Надельная система не исключала наличия землевладения сильных домов. Укрепление государственной собственности на землю способствовало усилению централизованной империи. Система управления в ней складывалась по древнекитайскому образцу. Процесс китаизации бывшей кочевой знати, оказавшейся у власти, шел сравнительно быстро.

Следующий этап в усвоении китайской культуры сяньбийцами связан с перенесением старой столицы Пинчэн (на северных окраинах Китая) в Лоян. Именно здесь были проведены реформы, означавшие резкий поворот к забвению сяньбийских традиций и к китаизации всех подданных государства. В случае смерти сяньбийца воспрещалось предавать земле его прах в родном северном крае, и теперь его велено было хоронить в Хэнани. Более того, род Тоба стал называться Юань, все 109 сяньбийских двухсложных фамилий были заменены на китайские односложные. При императорском дворе официальным языком стал китайский, а осмелившиеся говорить на родном языке лишались чина.

Тобийские власти добровольно выбрали приемлемый для них путь развития, свойственный китайской цивилизации. Они официально заявили себя преемниками древнего легендарного правителя Хуан-ди, сознательно переняли основы китайской культуры — ритуал и нормы семейной этики, распространенной на общество и государство. В соответствии с китайскими принципами административного устройства был организован и государственный аппарат. Деля по традиции чиновников на девять рангов, власти высшие четыре ранга замещали главным образом представителями сяньбийской аристократии, а остальные пять — знатными китайцами. Уделяя большое внимание происхождению подданных, они стали поощрять браки между сяньбийской аристократией и верхушкой китайской знати.

При дворе запрещалось ношение варварской одежды, и мода на китайское платье скоро распространилась и среди рядового населения. Тобийская верхушка отказалась от своих исконных верований, в том числе и от шаманизма. Политика тобийских властей, усвоивших опыт государственного строительства, и особенно осуществление надельной системы способствовали подъему сельского хозяйства, расширению посевов, увеличению урожаев. Одновременно отстраивались города, ставшие культурными и экономическими центрами, оживилась торговля.

Но постепенно тобийский двор все более терял контроль над сильными домами. Северовэйская держава распалась на Западное и Восточное государства. В середине VI в. к власти в них окончательно пришли китайцы.

4. Китайская культура в контексте взаимодействия буддизма, даосизма и конфуцианства

Гибель династии Хань и как следствие этого — общий упадок в стране в период Троецарствия, ослабление центральной власти (этого гаранта социальной стабильности, по конфуцианским представлениям) привели, казалось, к глубоким необратимым переменам. Рушились прежние мировоззренческие стереотипы. Сама жизнь (утверждаемая китайской культурой как высшая ценность) в условиях глобальных коллизий той эпохи оказалась под угрозой уничтожения. Обнаружилась хрупкость бытия и превратность человеческой судьбы.

Настроение, рожденное неустроенностью мира и иллюзорностью существования, сомнения в обывательских ценностях, овладевшие обществом того времени, звучали в творчестве «трех Цао». Честолюбивый полководец Цао Цао (155—220) и его сыновья Цао Пэй (187—226) и Цао Чжи (192—232), «слагавшие стихи в седле или у руля боевого корабля», прославляли военную доблесть и призывали ценить быстротечные радости бренного бытия. Вдохновенные поэтические строки Цао Цао «За вином нужно петь! Ведь жизнь человека, как утренняя роса» стали лейтмотивом той эпохи. Казалось, в III—IV вв. проводилось своего рода испытание жизненности самой традиции китайской культуры. Вместе с тем шло ее углубленное постижение, а подлинная преемственность с древней мудростью воспринималась как следование прежде всего самому духу традиции.

В период глубокого духовного кризиса значительную роль в судьбе Китая сыграл буддизм. Учение Будды, проникшее на рубеже новой эры из Индии на Дальний Восток и ставшее здесь мировой религией, оказало влияние на все стороны жизни средневекового общества. Монахи и проповедники приходили сюда через Центральную Азию и обосновывались сначала в Ганьсу, Шэньси и Хэнани. В V в. в южные царства стали также прибывать через Бирму видные вероучители буддизма Хинаяны, которые добились различных льгот при дворе. Но в основном на Дальнем Востоке распространился буддизм в форме Махаяны («Большая колесница», или «Широкий путь спасения»), отличавшийся менее суровыми требованиями к верующим. Строгий аскетизм был обязателен лишь для принявших постриг и стремившихся к нирване монахов. Мирянам же достаточно было соблюдать лишь пять заповедей из десяти, и за свою преданность новой религии; они могли рассчитывать на буддийский рай.

Буддизм учил, что основу мироздания составляет движение частиц — дхарм. Соединяясь или распадаясь, они порождают или прекращают жизнь, составляя длинную цепь перерождений, превращений одного существа в другое. Поскольку миром управляет закон возмездия, добродетельные могут обрести в следующем рождении более совершенную форму, заняв более высокое место в жизни. Напротив, проступки влекут за собой понижение социального статуса и даже перевоплощение в животное. Таким образом, восхождение или падение человека зависит от кармы, т.е. суммы поступков в этой жизни (равно как и во всех предыдущих воплощениях), определяющих будущее после смерти.

Четыре важнейшие истины, изреченные основателем вероучения Буддой — Сиддхартха Гаутамой (Шакья-Муни, VI—V вв. до н.э.),— гласили, что жизнь неотделима от страданий. Избавиться от них можно лишь с прекращением круговорота перерождений, что достигается примерным поведением. Будда наметил восьмичленный путь спасения, следование которому обеспечивало прекращение перерождений и растворение в нирване. Что касается махаянской традиции, то длительная цепь перевоплощений самосовершенствующихся личностей должна была приводить в рай, а не к нирване. При этом верующий не был одинок: в достижении спасения ему помогали бодхисатвы. Эти существа, стремящиеся к просветлению, совершая свой высокий нравственный подвиг и достигнув состояния нирваны, из альтруистских мотивов не становились буддами, а оставались в колесе перерождений. Они предпочитали подчиняться законам кармы ради того, чтобы оказать помощь в обретении спасения всем живым существам, в том числе и человеку.

Одна из причин популярности буддизма состояла в том,, что он открывал каждому перспективу индивидуального спасения и тем самым утверждал самоценность отдельной личности, в то время как конфуцианство рассматривало человека исключительно в рамках семьи и государства.

Как мировая религия буддизм с его этикой равенства людей и всеобщего сострадания играл важную интегрирующую роль в обществе, удовлетворяя потребности человека в стабильных формах жизни и психологического комфорта.

Постепенному усилению позиции буддизма во многом благоприятствовала общая социально-политическая обстановка III VI вв. с ее кризисами, междоусобицами и неустойчивостью бытия. Стены монастыря давали реальную защиту от постоянных смут, здесь совершались погребальные церемонии, поминовения павших воинов, обещавшие им жизнь в раю. Но более всего монастыри привлекали возможностью освободиться от налогов и притеснений властей. Обитель буддизма притягивала к себе и обездоленный люд, изгнанный со своей земли кочевниками. Здесь же богатые аристократы обретали душевный покой и уединение. Приобщение к китайскому буддизму было тем легче, что он предусматривал наряду с общиной (сангхой) монахов существование буддистов мирян, в чью обязанность входила поддержка монахов и пожертвования монастырям.

В III—IV вв. вокруг столичных центров — Лояна и Чанъаня — действовало около 180 буддийских монастырей, храмов и кумирен, а к концу V в. в государстве Восточная Цзинь их насчитывалось уже 1800 с 24 тыс. монахов. Некогда чужеземная религия, быстро адаптировавшись к новой обстановке, впитала местную обрядность, признала культ предков и другие народные культы, включила в свой пантеон святых древних мудрецов и мифических героев Китая. В буддизме на первый план вышли те идеи и принципы, которые более всего соответствовали традиционным китайским нормам и идеалам.

В ходе своего распространения буддизм подвергся значительной китаизации. Первоначально он вообще воспринимался как одна из сект даосизма. Так, уже в IV в. считалось, что Будда — это воплощение Дао. В целом даосизм, обеспечивавший преемственность культурного самосознания китайцев, выполнял роль посредника между буддизмом и народными верованиями. Недаром для толкования важнейших индо-буддийских понятий сначала использовались знакомые китайцам термины религиозного даосизма, и лишь позднее, в VB., перешли к непосредственной транскрипции буддийских терминов.

В условиях неприязненного отношения к буддизму как иноземному учению доказывалось полное совпадение буддийской морали и нравственного идеала китайской традиции. Буддизм даже находил объяснение необходимости ухода от мира, что было немыслимо с точки зрения конфуцианства.

Китайский буддизм был многолик. Его многочисленные секты обязаны своим происхождением разным вероучителям — патриархам и переводчикам сутр. Секты тяготели к тому или иному региону (пути развития Севера и Юга Китая существенно различались), обслуживали социокультурные потребности различных групп.

Со временем проповедников буддизма из Индии и «Западного края» сменили китайские. На Севере деятельность кучарского монаха Кумарадживы (прибыл в Чанъань в 402 г.) по переводу сутр проходила под знаком усвоения канона в его индийском варианте.

Ученик Кумарадживы Дао-шэн (умер в 434 г.), опираясь на махаянистскую нирвану-сутру, выдвинул тезис о природе Будды во всем живом и отстаивал возможность внезапного просветления и спасения для каждого.

Большой вклад в китаизацию буддизма внес первый китайский патриарх буддизма и первый переводчик сутр Дао-ань (312—384), основатель монастыря в пров. Хубэй. Он разработал также образцовый монастырский устав и ввел единый фамильный знак Ши (от рода Шакья, из которого происходил Будда). С его именем связано также утверждение культа Будды грядущего — Майтрейи, ставшего самым популярным божеством на всем Дальнем Востоке. Изображение Майтрейи в виде толстобрюхого монаха с глуповатой улыбкой, до срока скрывающей мудрость Будды, символизировало ожидание эры всеобщего благоденствия. Вожди крестьянских движений нередко объявляли себя возродившимся Майтреей, а культ его занимал центральное место в идеологии тайных обществ.

Вторым китайским патриархом буддизма, его блестящим популяризатором был ученик Дао-аня — Хуэй Юань (334-417), основатель монастыря в пров. Цзянси. Он положил начало южнокитайскому амидизму, в основе которого был культ Будды — Владыки Западного рая — Амитабы, связанный с мечтой о возрождении после смерти и райском будущем в царстве «чистой земли». Предполагалось, что молитвы Амитабе и Даже одно лишь произнесение его имени способны даровать вечную жизнь в этом обетованном рае. Сторонники амидизма, разделявшие тезис о равенстве мужчин и женщин, питали и стимулировали деятельность других тайных обществ и многочисленных крестьянских восстаний.

Внедрение в китайское сознание буддизма привело к расширению культурного горизонта страны. Рост контактов с народами Индокитая и Индии стимулировался паломничеством ученых монахов к святым местам. Так, в 399—415 гг. Фа Сянь описал свое путешествие в Индию в «Записках о буддийских царствах». Вместе с ответными религиозными миссиями в Китай прибывали иностранные купцы. Внешние связи способствовали развитию мореплавания и судостроения, расширяли знания о дальних, незнакомых странах.

Успешное распространение буддизма объяснялось рядом важных причин. Прежде всего конфуцианство как официальная идеологическая доктрина империи в годы ее глубокого кризиса ушло на второй план. Создавшийся своеобразный духовный вакуум заполнили буддизм и даосизм. Даосизм, пережив поражение, связанное с восстанием «желтых повязок» в конце Хань, в III—VI вв. вновь обрел прежние позиции и наряду с буддизмом стал популярной религией. Своеобразное государство даосских патриархов из рода Чжан, сформировавшееся на окраинах развалившейся Ханьской империи, на протяжении веков снабжало страну образованными и хорошо подготовленными для выполнения повседневных обязанностей даосскими проповедниками, гадателями, врачевателями, алхимиками, геомантами и т.п. К их услугам охотно прибегали едва ли не все китайцы как в северных, так и в южных царствах. По буддийскому образцу даосы создали монастыри, ставшие очагами культуры. Именно там писали трактаты даосские ученые монахи, заложившие основу «Дао-цзана», аналога буддийской Трипитаки (компендиум текстов). Наиболее интересным из даосских трудов этого времени стал трактат Гэ Хуна «Баопуцзы», в котором наряду с алхимическими изысканиями и рассуждениями о бессмертии ощутимы и попытки сближения даосизма с конфуцианством.

Что касается конфуцианства, то его влияние в годы кризиса было более ощутимо на уровне образованной элиты, причем не только и не столько при дворах правителей (вначале лишь на Юге, позже, по мере китаизации северных варваров, и на Севере, особенно в государстве тобийцев Северное Вэй), сколько в китайской деревне, оставшейся со времен Хань под влиянием сильных домов. Последние издревле были склонны к усвоению конфуцианских добродетелей, что создавало в деревне устойчивый фундамент для признания их патерналистской позиции. Выходцы из образованных представителей сильных домов воспринимались всеми как старшие и требовали к себе должного уважения. Утвердившись в рамках своих и соседних деревень, эти ревнители конфуцианства возрождали на массовом уровне древнее учение. Из числа этой элиты по мере стабилизации политической обстановки выдвигались и чиновники, постепенно составляющие остов привычной для Китая бюрократической структуры.

Расширение культурного горизонта привело к качественному сдвигу в самом способе мышления, обретавшем целостность и универсальность древней мудрости. Неповторимым колоритом отличалась противоречивая интеллектуальная жизнь образованной элиты. В своем кругу они обратились к практике свободных дискуссий, так называемых «чистых бесед». Их темой становились как традиционно конфуцианские, так и вызванные к жизни новыми веяниями метафизические проблемы, в том числе рассуждения о бессмертии либо о буддийской нирване, о высшем предназначении человека, его отношениях с природой, обществом и государством.

При этом ученые конфуцианцы отнюдь не гнушались верованиями народного, т.е. широко распространившегося среди китайского народа, даосизма. Об этом, в частности, свидетельствует появление в IV в. знаменитой книги конфуцианца (чиновника при цзиньском дворе) Гань Бао «Coy шэнь цзи» («Записки о поисках духов»), в которой были собраны даосские истории о необычном и удивительном.

Наглядным выражением глубокого духовного перелома стал стиль жизни, отраженный в сборнике «О мире новые рассказы» («Ши шо синьюй»). «Знаменитые мужи», духовные лидеры той поры, своим поведением отрицали омертвевшую форму официального ритуала, все более перестававшего выполнять (как это было в древности) роль социального регулятива в обществе. Вошло в моду демонстративное манкирование служебными обязанностями. Прямой вызов конфуцианской добропорядочности (вплоть до пренебрежения погребальным ритуалом) выражался в подчеркнутой неряшливости, в изъявлении антипатии к сильным мира сего.

Провозглашенный знаменитым поэтом Цзи Каном принцип «переступить ритуал и утвердить естественность» стал реакцией на схоластику ханьского конфуцианства. Раскованная жизнь «знаменитых мужей», запечатленная в метафоре «стиль ветра и потока», ярко выражала экологичность китайской культуры. Ведь природа как фундаментальное начало всей жизни, включая человека, выступала его учителем (по-китайски — «прежде рожденным»). К познанию истины, природной по своей сути, была обращена личность художника-творца, вторящего целостности Неба и Земли.

Восторг от познанного изливался в стихе, выплескивался на свиток белого шелка. На стыке живописи и поэзии рождалось искусство каллиграфии, выявляя живописность китайского иероглифа, несущего зримые черты пиктограммы, картины, символа. Вершиной устремленности к познанию природы и мира человека стало непревзойденное искусство каллиграфа Ван Сичжи (307—365). Равняясь на древних мудрецов, постигавших в малом целое, он утверждал, что «почерк выдает злодея».

Продолжая традиции древнего династийного историописания, Фань Е составил «Историю Позднеханьской династии» («Хоуханьшу»). Проникнутая гражданским пафосом история противостояния трех государств «Сань го чжи» (III в.) была посвящена теме ответственности человека за содеянное им. Показательно, что династийный труд запечатлел взаимодействие фольклорной и летописной традиций. В то время как бродячие сказители — «толкователи книг» — вели свое повествование по канве династийной истории, последняя впитывала в себя дух народных преданий, буддийских сутр и даосских трактатов. В традиционной культуре целостно взаимодействовали все ее жанры, и недаром на основе «Сань го чжи» в XIV в. был создан роман «Троецарствие».

Социальные конфликты и нашествия кочевников, происходившие в III—V вв., не нарушили преемственности китайской культуры, хотя и вызвали некоторый ее упадок. Однако вскоре пульс интеллектуальной жизни был восстановлен.

В Цзянькане — столице Восточной Цзинь — жили видные ученые и писатели. В области математических знаний прославился ученый Цзу Чунчжи. Мыслитель Фань Чжэнь в трактате «О смертности духа» (507) опровергал тезис о бессмертии души. Свои имена прославили поэты. Наиболее ярким талантом выделялся Тао Юаньмин (365—427) — автор утопии «Персиковый источник».

В общении ханьцев — носителей древней оседлой культуры — с молодыми народами степи на бытийном уровне не всегда легко было выявить минусы и плюсы. Ведь нередко и мелкие конфликты, и войны в масштабе крупных временных циклов в конечном счете неожиданно оборачивались взаимокультурными приобретениями двух сторон. Особое место в этом общении занял буддизм, ставший духовной скрепой культурного взаимодействия ханьцев с их кочевыми соседями.

Именно с III—V вв. в плавильном котле этносов шло интенсивное и плодотворное взаимообогащение культур. Достаточно сказать, что кроме буддизма, пришедшего в Китай через степь, ханьцы заимствовали многое у кочевых соседей (и превратили в свое): седло, короткие куртки и штаны, отдельные виды головных уборов и мебели, различные продукты скотоводства, музыкальные инструменты и мотивы, танцы. Усвоение достижений степняков во многом способствовало сложению уникальной китайской этнокультуры, впитавшей эти инокультурные элементы на своей собственной основе.

Глава VI. Восстановление и расцвет империи: династии Суй и Тан

1. Правление династии Суй (581-618)

Во второй половине VI в. культурные, экономические и политические различия между Севером и Югом страны значительно смягчились. Варвары Севера постепенно ассимилировались с местным населением, а боеспособная тобийская конница — опора степняков — перестала существовать. Кочевники Центральной Азии, создав мощный союз — Тюркский каганат, — угрожали очередным вторжением. Опасность подчинения новым завоевателям стала реальной Неудивительно, что в этих условиях инициатива возрождения единства страны принадлежала северянам

В одном из многочисленных северных государств — Чжоу — к власти пришла военная группировка китайско-варварской знати Северо-Западного Китая, ставшая центром консолидации сил. В противоборстве с сепаратистскими устремлениями сильных домов она добилась воссоединения страны под властью китайцев, и в 581 г. военачальник Севера Ян Цзянь (Вэнь-ди) был провозглашен императором новой династии, получившей название Суй.

Сравнительно быстрое воссоединение огромной страны объяснялось следующими причинами. Культурные, экономические и политические интересы Китая требовали прекращения внутренних войн и объединения нестойких царств в единую империю. Мелкие и слабые царства не могли защитить огромную сухопутную границу земледельческих районов Китая от набегов кочевников-соседей. Затянувшиеся изнурительные междоусобицы подрывали сельское хозяйство, ремесло, торговлю, затрудняли использование огромной ирригационной системы, а сложившаяся еще в древности культура земледелия была немыслимой без искусственного орошения. Необходимость ликвидации последствий губительных разливов рек и опустошительных засух требовала единения средств и рабочих рук и была не под силу отдельным властителям.

Расчленение Китая, отсутствие сильного и прочного общегосударственного аппарата затрудняли возможность наладить жизнь в стране. В то же время ее объединению способствовали интенсивные культурные контакты, издавна существовавшие между Югом и Севером. Дальнейшее заселение северянами юга страны стимулировало тяготение жителей этих районов друг к другу.

Образование новой династии круто изменило течение китайской истории. На смену четырехвековой эпохе раскола и противоборства пришло время единения и централизации. Прекращение междоусобицы вызвало мощный экономический и культурный подъем в стране. Расширилась площадь посевов, выросло население.

Во время внутренних войн и нашествий кочевников в IV—V вв. почти все города Китая были разграблены или сожжены. Древние столицы Чанъань и Лоян превратились в руины. На юге Китая жизнь сохранившихся городов мало чем отличалась от деревенской. Однако уже в VI в. возродилось градостроительство. И на юге и на севере стали появляться новые города — как пограничные города-крепости, торгово-ремесленные центры на больших реках и в местах добычи сырья или как морские порты. Заново отстраивались поражавшие воображение современников столицы — центры культуры и ремесла, зримое средоточие функций государственного управления.

Ремесленники одной специальности селились на одной улице или в одном квартале, а на рынках лавки торговцев, лепясь друг к другу, составляли ряды. В VI в. на их основе сложились торгово-ремесленные объединения, получившие название туанъ и хан. Этими терминами обозначались и торговые ряды, и ремесленники одной профессии, и собственно ремесленные корпорации. Деятельность цехов регламентировалась обычным правом.

Император Ян Цзянь выдвинул, в согласии с конфуцианской доктриной, курс на упорядочение отношений в стране, стабильность и процветание. Новые власти снизили налоги, отменили соляную и винную монополии казны, выпустили новую монету. Будучи приверженцем конфуцианства, Вэнь-ди стал приглашать на службу ученых, заложил основы института экзаменов, успешная сдача которых открывала перспективу получения должности чиновника для каждого жителя Поднебесной.

Суйский двор заимствовал бюрократическую систему ханьского образца, было упорядочено административное деление, значительно сокращен штат государственных служащих.

Ян Цзянь настойчиво добивался укрепления власти центра и беспощадно расправлялся с местной знатью. Но в 604 г. он был убит своим сыном Ян Гуаном, который и вступил на престол. Основу политики Ян Гуана (Ян-ди) составляли мероприятия, направленные на обогащение казны, экономическую и политическую централизацию.

Ян Гуан учредил экзамен на степень цзиньши («продвинутого мужа»), ставший позднее одним из главных каналов выдвижения на службу, подчеркнув тем самым приоритет гуманитарного, гражданского начала в стране. Что касается военных, то их перевели в разряд податного люда, в подчинение провинциальным гражданским властям.

Новый император перенес столицу в Лоян, переселив в него до 10 тыс. богатых семей. Великолепный дворцовый ансамбль, громадный парк с редкостными растениями, диковинными зверями, прудами и каналами поражали современников сказочной роскошью.

Для усиления связи центра с периферией был сооружен водный путь, соединивший долины рек Хуанхэ и Янцзы. Великий канал, созданный на базе старых и новых каналов, рек и озер, имел множество шлюзов. Внутренний водный путь, проходивший с Юга на Север, способствовал развитию торговли, укреплению контактов столицы с провинцией, регулярности перевозок продуктов с Юга — рисовой житницы страны. Кроме того, он обеспечивал большую маневренность в случае необходимости переброски войск.

Другим крупным мероприятием того времени стало укрепление и реконструкция Великой стены (607—608). Строительство казенных сооружений, возрастающие расходы знати и двора требовали все больше средств. И власти произвели переучет населения, увеличили налогообложение и сроки повинности. Труд на отработках, особенно на сооружении казенных объектов, был сродни рабскому. Строители кораблей, перевозчики зерна, занятые подневольной работой, жили в тяжелейших условиях.

Грандиозное строительство, поражавшее современников своей пышностью, непомерные траты, обеспечивающие роскошь императорского двора, — все это стало возможным благодаря использованию властями традиционного средства — надельной системы, позволяющей, как это уже не раз случалось в китайской истории, молодым восходящим династиям, возродив «коренное», главное занятие — земледелие, наладить и все другие ветви древа государственности.

Длительные войны и междоусобицы начала VII в. привели к опустошению многих районов, к запустению полей и массовой гибели людей. Уже во время войн, развязанных Ян Цзянем, многие земли, ранее принадлежавшие знати и чиновникам, стали государственными, а надельная система распространилась по всей империи. Прекращение распрей способствовало обработке заброшенных и целинных земель и восстановлению ирригационной системы в широких масштабах. Установление единой власти в стране дало возможность упорядочить учет населения. При Ян Цзяне власти выявили более 1,5 млн. крестьян, не внесенных ранее в податные списки, официально сократили размер надела, налог же с двух с лишним даней зерна возрос до трех даней с четы, а трудовая повинность достигла 30 дней в году. Впервые на рабов предоставляли такой же надел, какой давался свободному земледельцу. При этом была сделана уступка хозяевам рабов: подать с их надела была вдвое меньше. Большая часть налога, собранного с крестьян, поступала в казну, а меньшая — в местные склады.

Во время правления Ян Гуана еще более возросли трудовые повинности. Источники свидетельствуют о привлечении на строительство Лояна 2 млн. человек, на сооружение Великого канала и Великой стены — 1 млн.

В империи Суй в рамках надельной системы были восстановлены так называемые «должностные земли (гуань-тянь)», доходы с которых шли в кормление чиновникам. Кроме того, из казенного фонда членам императорской фамилии, носившим титул вана, выделялись владения до 10 тыс. му земли. Ян Гуан, сократив ранги титулованной знати с девяти до трех, тем самым стремился ограничить эти владения.

На примере династии Суй отчетливо видна классическая динамика восходящей и нисходящей линий развития династии и государства в целом: сначала упрочение императорской власти, культурный взлет, уступки основным производителям, а затем — усиление агрессивной внешней политики, рост разорительных налогов и крупного землевладения и, наконец, развал страны.

Правители Суй вели затяжные, но малоуспешные войны на всем протяжении границ империи. Стабилизация внешнего положения рассматривалась как средство упрочения их позиций внутри страны. Тем же целям служила и гибкая дипломатия: натравливание одних племен на другие, разжигание внутриплеменной розни, задабривание титулами и подарками, династические браки, приглашение членов правящих родов почетными заложниками ко двору императоров. Эти методы наиболее ярко проявились в отношениях с Тюркским каганатом, распавшимся вскоре на Восточный и Западный. В борьбе за объединение страны в конце VI в. суйские власти иногда признавали свою зависимость от тюрок.

Действия китайцев на северо-востоке были направлены на овладение Ляонином и морскими путями в Желтом море. Так, объектом захватнической политики империи Суй стали государства Когуре и Пэкче (в северной и юго-западной частях Корейского полуострова). Силла (на юго-востоке полуострова) выступала союзником Суйской империи. В ожесточенной войне 612—614 гг. китайцы трижды совершали неудачные походы в Корею. Тяготы военных походов и особенно неудача корейских войн послужили одним из толчков к широкому народному выступлению против правящей династии. Особенно упорными и массовыми были восстания в Шаньдуне и Хэнани, где прошел с военными походами Ян Гуан и скопились беглые воины и возчики. Именно там в 610 г. повстанцы образовали самостоятельное царство, провозгласив его главой Доу Цзяньдэ, бывшего сельского старосту и воина.

Одновременно начались раздоры в правящем стане. В возникшей смуте сильнейшим оказался родственник Ян Гуана по женской линии Ли Юань. В 617 г. в Тайюане он поднял мятеж и вскоре с войском, усиленным конницей союзных тюркских племен, захватил Чанъань. После неудачи корейского похода Ян Гуан, спасаясь от мятежников, бежал на юг. В 618 г. в г. Цзянду он был убит дворцовой стражей, а Ли Юань провозгласил основание династии Тан.

2. Воцарение династии Тан (618-907)

Танский период стал эпохой расцвета средневекового Китая. Объединению страны под властью танского дома во многом способствовала политика Ли Юаня, сумевшего добиться поддержки различных групп населения. Он отменил податную задолженность за прошлые годы и ограничил сроки государственной барщины, освободил крестьян, проданных в рабство. Новые власти объявили о помощи голодающим, вели борьбу с последствиями наводнений. Политическим противникам было обещано помилование в случае изъявления покорности. Государство покровительствовало купцам и торговле.

Хотя Ли Юань обещал амнистию восставшим, он уничтожил повстанческие центры, а руководителя восстания Доу Цзяньдэ приговорил к казни. Вооруженная борьба за объединение страны и гибкая политика дома Тан обеспечили им к 628 г. полную победу. Важным этапом на пути к ней стало возвращение Ли Юаня к традиционной надельной системе в 624 г. Впервые в истории об этой аграрной системе можно судить не только по государственному законодательству, но и на основе данных подворных реестров (обнаруженных во время экспедиций в 1907—1914 гг. на северо-западе Китая — в Дуньхуане и Турфане), свидетельствующих о претворении указа в жизнь на всей территории огромной страны вплоть до самых ее окраин.

Длительные войны и междоусобия начала VII в. привели к опустошению страны —запустению полей, массовой гибели населения. Ведя борьбу с могущественными соперниками, Танский двор вновь обратился к надельной системе. По эдикту 624 г. каждый взрослый трудоспособный мужчина получал право на садово-огородный надел и пахотное поле в 80 му, подлежащее ежегодному переделу с учетом изменения возрастного и семейного состава хозяйств.

Вначале трудоспособным считали каждого, достигшего 18-летнего возраста (при нехватке рабочих рук), а впоследствии, когда все пустоши были распаханы, — 21 года. Размеры наделов зависели от качества почвы, от степени заселенности данной местности. На садово-огородном наделе следовало сажать тутовые и другие деревья. При некоторых ограничениях это наследственное владение семьи можно было покупать, продавать и закладывать. Распоряжаться подобным же образом с пахотным участком, кроме исключительных случаев, не разрешалось. Однако эти оговорки — лишнее свидетельство того, что купля-продажа и заклады всех видов земель практиковались. Новым при Тан явилось лишение женщин (кроме вдов) права на надел. В отличие от частных государственные рабы получали полный или половинный надел, что фактически превращало их в обыкновенных крестьян.

И чтобы ни один из податных не смог ускользнуть от налогообложения, над ними был усилен контроль. Учет населения по возрасту велся по пяти категориям: от рождения до 4 лет, от 4 до 16, от 16 до 21 года, от 21 до 60 и, наконец, после 60. Трудовая повинность была сокращена с 30 до 20 дней в году. В местах, где ткани не производились, взималось серебро, а у скотоводов — бараны. Если крестьянин отрабатывал больше положенного времени, его освобождали от части уплаты зерном и тканями. На время освобождались от податей поднявшие целину и перешедшие в малонаселенные районы. В танский период в половинном размере надел могли получить также купцы и ремесленники. В условиях надельной системы непосредственные производители становились вместе с наделами единым объектом собственности государства, облагаемым рентой-налогом.

Необходимые для проведения надельной системы детальный учет населения, фиксация повинностей, бесперебойное поступление налогов в казну обеспечивались принципом круговой поруки. Низшей административной единицей была общинная деревня, чьи традиционные органы самоуправления все более становились звеньями фискального аппарата государства. Вместе с тем анализ реестров показывает, что казна нередко шла на компромисс и община продолжала играть определенную роль в регулировании землепользованием крестьян на основе норм обычного права.

Надельная система заложила основу процветания страны. После нескольких лет упорной борьбы с соперниками танский дом смог стабилизировать положение. Однако само царствование Ли Юаня было непродолжительным. Его сын Ли Шиминь (Тай-цзун) хладнокровно расправился со своими братьями, а затем, заставив отца отречься от престола, занял его место. Процарствовал он 23 года (626-649).

Расцвет танского Китая не в последнюю очередь был связан с государственной мудростью его правителей. Первые танские императоры, сознательно следуя курсу своих суйских предшественников, учли и их печальный опыт упущенных возможностей. Особенно преуспел в этом Тай-цзун — властный и умный правитель, обладавший завидным политическим чутьем и тактом. Не случайно именно он в своей деятельности воплощал учение «о гармонизации мира (государства) ради блага народа» (цзин цзи), направленное на достижение социальной гармонии (как продолжения космической) и пресечение мятежа и хаоса. Автором этого учения, предложившего реальный путь к воплощению идеалов предков в современных условиях, был Ван Тун (584—617), создавший в подражание «Луньюю» «Изложение о середине» (Чжун шо). Его социально-политический проект достижения «Великого равновесия», представленный еще в суйское время, тогда был отклонен императором, но учение Ван Туна воплотили в жизнь его последователи — крупные танские сановники. Ли Шиминь, почитаемый традицией «образцовым правителем», умело трактовал заветы древних ради насущных задач современности, последовательно разделял суйскую версию конфуцианских канонов.

Учение о гармоническом управлении предполагало необходимость перенесения принципа природной гармонии с помощью космоткача в лице современного правителя на общество и государство. В этом виделось присущее китайской культуре представление о политике (как и любом созидании-творчестве в целом) как искусстве природосообразного действия, предусматривавшего соблюдение во всем принципа золотой середины (т.е. ритма и меры) с учетом расстановки сил в стране, чтобы балансировать на грани возможностей.

Действуя в этом духе, Ли Шиминь (много сделавший для усиления контроля над бюрократией, чтобы стабилизировать власть правителя) в то же время добивался при дворе более равномерного и целесообразного представительства важнейших регионов, последовательно поощрял приток свежих сил в администрацию. Показательно, что именно в этой среде появились ученые-сановники, «таланты, (разумевшие) цзин цзи». Они владели умением гармонизировать мир ради блага народа и считали себя наряду с правителем ответственными за состояние дел в стране. Одним из них был Вэй Чжэн, прозванный современниками Человек-зеркало, в чьи обязанности входило нелицеприятно указывать сыну Неба на его промахи и наставлять в политике. Недаром самого сановника, претендующего на роль «зеркала гуманности», рассматривали ретранслятором мудрости, почерпнутой из древних канонов.

Плодотворный диалог правителя и подданного, гармонично взаимодействующих как большой колокол и малая свирель, во многом благоприятствовал созданию политического курса двора, обеспечивая культурный и политический взлет Танской империи.

3. Социально-политическая структура Танской империи

В условиях средневекового Китая государственная организация складывалась по древним образцам, а все общество воспринималось как сложная иерархическая система. Основой этой системы служил тезис конфуцианства, гласивший о том, что благородный муж должен возвышаться, а низкий, недостойный — умаляться. Предполагалось, что членение общества на верхи и низы справедливо, если соблюден критерий совершенства. В основе иерархии лежал моральный принцип: социальную пирамиду увенчивал сын Неба, ставший им за свои добродетели, далее шли благородные (гуй), а большинство подданных назывались «добрым людом» и «низким людом».

Конечно, уже в древности, а тем более в средние века этот принцип был нарушен, а порой даже «перевернут»: те, кто был наверху, уже только поэтому считались благородными (часто не будучи таковыми). Но пока на уровне идеала этот принцип еще «работал», он обеспечивал потенции дальнейшей эволюции общества.

Все жители Поднебесной считались подданными государства, персонифицированного в особе императора. При этом каждая прослойка общества придерживалась определенных правил поведения и этикета, имела свое экономическое обеспечение, свой тип одежды, украшений и жилищ.

Высшим слоем общества была привилегированная наследственная аристократия. Она различалась по титулам и рангам и получала соответствующие по размеру земельные владения. К потомственной знати причислялись некоторые чиновники и сановники из числа «особо заслуженных». В Китае не было майората, и многодетность в знатных домах приводила к дроблению крупных землевладений и борьбе в среде титулованной знати.

Наиболее многочисленную часть правящего слоя общества составляли чиновники, служившие опорой централизованной власти. Они занимали различные ступени на иерархической лестнице чинов и делились на девять рангов. Чинам и рангам соответствовала оплата в виде земельного владения или жалованья. Ни звание, ни ранг, ни право на должностное землевладение не передавались по наследству. Новые поколения чиновничества пополнялись за счет молодых талантов: лишь сдавший экзамен и получивший ученую степень мог стать кандидатом на должность в государственном аппарате.

Большая часть населения (не считая знати и чиновников) причислялась к так называемому «доброму люду». В их обязанности входили обработка земли и своевременное выполнение всех видов повинностей. Подавляющее большинство «доброго люду» составляли крестьяне. Некоторые из них, прикупив земли, использовали труд арендаторов, «пришлых» и рабов. Занятие земледелием считалось почетным. К «доброму люду» причисляли и ремесленников, и купцов, облагаемых податями и повинностями так же, как и крестьян. На самом низу социальной лестницы находился «подлый люд», включавший тех, кто не платил налога (актеры, нищие, проститутки), а также лично-зависимых, слуг и рабов.

Социальная структура общества Китая, несмотря на дробление на обособленные социальные группы, не воздвигала между ними непроходимых перегородок и тем самым не исключала передвижения каждого по иерархической лестнице. Выходец из рядовых налогоплательщиков мог оказаться среди верхов общества. Имело место и обратное: сановника за преступление могли понизить в должности или, более того, разжаловать в простолюдины.

Система государственного устройства и бюрократический аппарат складывались на основе опыта, накопленного в древности. Верховная власть концентрировалась в особе императора, сыне Неба и одновременно отце своих подданных. А он, обладая неограниченными правами, должен был управлять страной на основе традиций и законов, опираясь на разветвленный бюрократический аппарат. По традиции государь считался представителем высших небесных сил и проводником их воли. Сын в общении с Небом, он одновременно выступал в качестве заботливого отца для любимых старших сыновей — чиновников — и неразумных младших детей — остальных подданных. Так природная по характеру семейная структура распространялась на все общество.

От императора требовалось, чтобы он вступал в контакт с великими предками и заботился о народе. Ближайшими помощниками сына Неба были два советника — цзайсяны. Их должности занимали члены императорского дома или влиятельные сановники. Управление страной осуществлялось через три палаты Кабинет министров, Совет Двора, Государственную Канцелярию. Эта трехчастная система центральных органов, пройдя долгую эволюцию приняла в танское время достаточно завершенный вид. Кабинет министров ведал в основном органами исполнительной власти, а две другие палаты готовили и публиковали указы императора.

Согласно традиции государственный аппарат как средство управления по своей структуре рассматривался уподобленным продолжением личности монарха. Тем самым личностные функции сына Неба — его телесная зримость (внешний облик), речь слух, зрение и мышление — посредством государственного аппарата рассредоточивались в социальном пространстве, воплощая коммуникативную способность правителя налаживать гармоничное общение с Небом и подданными. Поэтому понятно, что функции палат составляли единый организм и не были узкоспециализированы, а как бы дополняли друг друга. Император должен был лишь регулировать общение трех палат (порой успешно противопоставляя их друг другу), чтобы контролировать и держать всю систему в равновесии. В этом, в частности, проявлялась государственная мудрость, обусловленная характером всей китайской культуры, — добиться успеха в деле управления можно было лишь при соблюдении гармонии между целью и средством. Процедура функционирования государственного аппарата, нацеленная на выработку целесообразной политики, проходила несколько этапов, предусматривая рассмотрение любой проблемы с «трех сторон» (т.е. в трех палатах).

Так, например, указы правителя составлялись на основе информации, поступавшей в докладах с мест, доклады же направлялись для первичного рассмотрения в Кабинет министров, выполнявший совещательную функцию. Далее сведения, изложенные в докладах, проверялись в Совете Двора и лишь затем, после длительной дискуссии, Государственная канцелярия накладывала свою окончательную резолюцию. Если мнения Совета Двора и Государственной канцелярии расходились, в дело лично вмешивался сам император. Цикл выработки указа и его шлифовка общими усилиями замыкался на Кабинете министров, куда он уже в окончательной редакции вновь поступал для исполнения.

В свою очередь эта исполнительная функция Кабинета министров реализовывалась через шесть традиционных ведомств. Главным из них было Ведомство ритуала, который пронизывал все стороны жизни средневекового общества. Это ведомство следило за соблюдением обрядов, нравственностью подданных, их образованием, религиозными организациями. Кроме того, в его функции входили организация приема иностранных послов и посылки посольств, а также надзор над остальными пятью ведомствами. В обязанности Ведомства чинов входил контроль за назначением чиновников и их увольнением, своевременным перемещением по должности и награждением. Финансовое — вело учет податных и наделов, упорядочивало обложение налогами. Военное ведомство занималось военными чинами, войсками, охраной границ, ведало военными поселениями на окраинах империи. Ведомству наказаний были подчинены суды, тюрьмы, судопроизводство. Ведомство общественных работ определяло характер трудовых повинностей, проведение работ по строительству, устройству дорог, перевозки, обеспечивало функционирование ирригационной системы.

При дворе были специальные управления по обслуживанию персоны императора, императорских палат, гарема, охраны имущества казны.

Исключительная роль принадлежала палате инспекторов и цензорату, служившим как бы глазами и ушами правителя. Вместе с тремя палатами эти контрольные органы способствовали реализации власти сына Неба, обеспечивая непрерывность потока информации во всех звеньях государственного аппарата, снизу вверх к правителю и наоборот. Но прежде всего они контролировали бюрократический аппарат как в столице, так и в провинции, причем имели право подавать доклады непосредственно сыну Неба, минуя промежуточные инстанции. Само существование такого контрольного органа должно было служить единоначалию власти и предотвращать любые нежелательные тенденции в стране. Вся империя делилась на провинции, округа и уезды, различавшиеся по категориям в зависимости от числа податных и массы налоговых сборов.

Важной функцией государственного аппарата явилась организация экзаменов трех степеней. Испытания проводили главы администрации, причем столичные экзамены на высшую степень цзиньши устраивались при императорском дворе. Экзаменационная система обеспечивала высокий уровень конфуцианской образованности кандидатов в чиновники и высокое качество имперской администрации. Высшая ученая степень давала право на замещение ключевых административных постов. Кроме того, экзаменационная система служила методом проверки благонадежности кандидатов в чиновники, воздействия на направление умов образованной части общества и обновления чиновного аппарата власти, регулярно снабжая его новыми кадрами вплоть до уездного уровня.

Ниже уездных центров стояли деревенские организации, возглавляемые старостами. В деревне низшей единицей были объединения четырех или пяти дворов, в свою очередь входившие в более крупные общинно-административные деревенские организации. Старосты и общинные органы самоуправления вели учет населения, наблюдали за возделыванием полей и шелководством, своевременной уплатой налогов, выполнением трудовой повинности, обеспечением круговой поруки, отвечали за порядок и спокойствие в деревне, отправление религиозных церемоний. Им надлежало следить, чтобы в округе не было беглых разбойников и контрабандистов.

В эпоху Тан была кодифицирована традиционная правовая норма. После долгой и кропотливой работы в 737 г. опубликовали всеобъемлющий кодекс «Тан люй шуи», оказавший влияние не только на юридическую мысль Китая на протяжении нескольких столетий, но и ставший образцом для законодательства сопредельных с Китаем стран Дальнего Востока. Его мировоззренческой основой было конфуцианство, облекавшее полной юридической компетенцией лишь императора. Главным принципом государственного правления стала детально разработанная регламентация всех сторон жизни, строгая социальная иерархия и административная субординация. Жестко карались малейшие нарушения порядка при дворе и проступки против сына Неба.

В духе юридических норм, определенных еще в древности, кодекс отождествлял этические нормы в государстве с этикой семейной. Конфуцианская мораль нашла отражение в признании отцеубийства тягчайшим преступлением. Свод уголовных законов определял прежде всего отношения между родственниками, хозяевами и рабами. Большинство статей кодекса было посвящено привилегиям и обязанностям «любимых сыновей» сына Неба и одновременно «пастырей народа» — чиновников. Уложения, касающиеся этой прослойки, достигли в кодексе завершенной полноты и отточенности.

Чиновники, обладавшие рангами, пользовались привилегиями: личный ранг определял должность и реальный правовой статус чиновника. Они могли избежать физических наказаний путем понижения их ранга, должности или титула. Правда, это означало нежелательную для конфуцианцев «потерю лица», что было нестерпимым унижением для провинившегося. Родство с высокопоставленным чиновником становилось источником привилегий. В то же время все действия чиновников находились под неусыпным контролем. Более того, совершенные ими даже незначительные проступки, например нарушения нормативных сроков обработки документов правителя, карались весьма сурово.

Кодекс в целом стоял на страже интересов государства. Степень наказания обычно имела ситуационный характер, т.е. зависела от статуса виновного и жертвы. Так, хозяина за убийство провинившегося раба наказывали ста ударами большой палки, а неумышленное убийство господина рабом или слугами каралось смертной казнью.

Танская империя обладала значительными военными силами. Армия вербовалась из рекрутов, которые призывались на военную службу и проходили обучение. В каждой провинции и округе выставляли воинов, выделенных сельскими организациями. Войско обеспечивало империи успех обширных завоевательных походов. Армейские подразделения несли службу как в столице, так и в провинции. Императорский дворец и столицу охраняли гвардейцы. На границах военные поселенцы занимались хлебопашеством и несли военную службу. В случае надобности власти прибегали к услугам конницы кочевников. Военные чиновники по статусу, как и в эпоху Суй, считались ниже гражданских.

4. Внешняя политика Танской империи

В отличие от предшественников правители династии Тан пересмотрели свою политику в отношении Тюркского каганата. Если основатель династии даже платил им дань, то уже в 628-630 гг. при Ли Шимине был осуществлен грандиозный поход против тюрок. За ним последовала целая серия захватнических походов по Великому шелковому пути. В 640 г. танские войска уничтожили государство Гаочан, расположенное в Турфанской низменности. Затем они вели многолетнюю войну против уйгур. В 657 г. с их помощью, а в 679 г. в союзе с Восточным каганатом танские власти нанесли окончательный удар Западному каганату.

Китайские гарнизоны размещались по всему древнему Великому шелковому пути вплоть до Урумчи. Вместе с караванами из государств Средней Азии в Китай и из танской столицы на запад шли послы, путешественники, паломники. В 648 г. в Китай прибыла посольская миссия от киргизов. Продвижению китайцев на запад способствовал распад державы Сасанидов. Как известно, последний сасанидский царь Йездигерд III даже просил заступничества у Китая.

При Ли Шимине продолжалось завоевание Кореи. В 645 г. танские войска приблизились к Пхеньяну, но из-за сопротивления горожан вынуждены были отступить. В 660 г. 130-тысячная китайская армия высадилась на юге Корейского полуострова и разгромила Пэкче. Его окончательное падение произошло в 663 г., когда Китай в союзе с государством Силла нанес поражение японскому флоту, прибывшему на помощь Пэкче. Одновременно китайские армии вторглись в Корею с севера. В 668 г. они захватили Пхеньян. Территории Когуре и Пэкче были превращены в военные губернаторства и присоединены к Китаю. Борьба корейцев против поработителей привела к объединению Кореи во главе с государством Силла. Китайцам пришлось отступить. Ту же традиционную политику разжигания вражды между племенами китайские власти вели в отношении киданей и мохэ. Когда же в 698 г. было провозглашено новое государство Бохай, дипломаты Срединной империи тщетно пытались использовать его против корейцев. В 705 и 713 гг. между Бохаем и Танской империей завязались торговые отношения.

С начала VII в. Китай установил первые официальные связи с Японией, откуда в 607 г. прибыли послы для переговоров. Могущественный китайский флот совершил экспедицию на острова Тайвань и Рюкю. Позднее с островитянами поддерживались посольские отношения.

В начале VII в. китайские войска разгромили племя тогонцев, родственных сяньбийцам (в пров. Цинхай), включив их земли в состав Танской империи. В 634 г. в Чанъань прибыли послы из Тибета. Через несколько лет, в 647 г., между Китаем и Тибетом был заключен мир, скрепленный браком Сроцзангамбо с китайской принцессой Вэнь Чэн. В Лхасе поселились китайские чиновники, военные, купцы.

Начало официальных отношений между Китаем и Индией также относится к VII в. В 641 г. в Чанъань прибыли послы из государства на севере Индии — Харши, но с распадом этой державы посольский обмен был прерван. Когда китайские послы Ван Сюаньцэ и Цзян Шижэнь в 645 г. направились в Индию из Лхасы, на них было совершено нападение. Ван Сюаньцэ удалось бежать в Тибет, откуда он осуществил победоносный поход в долину Ганга. В VII—VIII вв. посольства в Китай приходили из Кашмира, Магадхи, Гандхары, из княжеств Южной Индии и Цейлона.

Частые военные столкновения происходили на юго-западе с образовавшимся в Юньнани государством Наньчжао. Эти войны, как правило, кончались поражением Китая. Захватническая политика танского Китая распространялась и на юг. В 602—603 гг. китайские войска вторглись в северную часть современного Вьетнама, а затем направились к государству Тямпа, откуда вскоре они были вытеснены. В Северном Вьетнаме в 679 г. танские правители учредили наместничество Аньнань (Умиротворенный Юг). С Камбоджей, островной империей Шривиджайей и Читу (на юге Малакки) Китай поддерживал посольские отношения.

Китайское правительство пыталось использовать обмен посольствами для поддержания своего авторитета как на международной арене, так и внутри страны. Основы дипломатии, выработанные еще в древности, в VII—IX вв. начали складываться в стройную систему. Сутью ее было признание Китая главенствующим в мире государством, которому в лице императора должны подчиняться все зарубежные страны. Прибывающие в Китай были обязаны изъявлять покорность, а привезенные дары рассматривались как дань. Сложился особый церемониал приема послов, призванный символизировать сюзеренитет Китая. Властители стран, приславшие посольства, объявлялись вассалами императора. В знак особой милости им передавали ритуальные регалии власти, подарки, китайскую одежду.

Такой чисто номинальный сюзеренитет признавался лишь китайцами. Другие государства обычно рассматривали свои отношения с империей как равноправные. Однако в некоторых случаях имел место реальный вассалитет как определенная форма зависимости, обусловленная давлением и военной угрозой со стороны Китая. Так, вполне реальной была зависимость от Китая вождей некоторых тюркских и других племен после разгрома каганата, временный вассалитет государств Силла и Наньчжао в момент их ослабления.

Рост внешних связей Китая в VII—VIII вв. расширил внешнеторговые и культурные связи с зарубежными странами. В Китай приезжали посольства византийского императора, неоднократно прибывали и посланцы арабских халифов. Оживленные торговые связи поддерживались с Ближним Востоком не только через Великий шелковый путь, но и морем. Один из таких путей протянулся от Гуанчжоу до Багдада. Вместе с арабскими купцами в Китай проникло и мусульманство, появились и христианские проповедники несторианского толка. Столь значительное расширение связей с внешним миром объяснялось подъемом культуры и экономики не только Китая, но и многих государств Востока.

5. Города, ремесло, торговля

Городская жизнь танского Китая была отмечена возрастанием значения города как культурного, экономического и политического центра. При этом стала очевидной и преемственность с древней традицией. Город, как живой организм, гармонически вписывался в природный ландшафт. Подобно любой структуре, построенной по законам традиционной китайской геомантии (фэншуйсюэ), он был ориентирован по частям света и, как правило, четко спланирован в виде прямоугольника. Пространство внутри городов, обнесенных земляными валами и стенами, делилось на замкнутые квадраты.

Не случайно композиция Чанъаня повторяла традиционную планировку дома-усадьбы Северного Китая, а сама столица строилась по канонам городов, сооруженных на равнинной местности. Расположенный напротив главных ворот императорский дворец с парком позади занимал место главного здания, за ним обычно находился сад или огород. Как и Чанъань, другие города, непременно с садами и огородами, естественно смыкались с сельской местностью. Более того, в самом городе широко культивировалось искусство разбивки парков, сотворенных по подобию первозданной природы, любование которой было эстетической потребностью китайцев. Как и в деревне, в замкнутых кварталах (при династии Северных Вэй — ли, а позже — фан) горожане, организованные в пятидворки и десятидворки, были связаны взаимной ответственностью, в том числе и перед казной. Квартальная застройка обеспечивала функционирование города по принципу сельской общины, зарекомендовавшей себя как устойчивая система.

Единство ритма пространства и времени в живом организме города проявлялось, в частности, и в развитой службе времени, направленной на регуляцию временных циклов жизни горожан. Подобная регламентация была единственно эффективным средством наладить городскую жизнь, не допуская в ней нежеланного хаоса. Так, ворота в городских стенах на ночь запирались, а специальные конные отряды, патрулируя улицы, следили за порядком. Всем, кроме чиновников высших рангов, ночью запрещалось выходить на улицу. Закон наказывал семьюдесятью палочными ударами каждого, кто в неположенное время осмеливался перебраться через городской вал или внутренние заграждения.

Четкое регулирование пространственной структуры города и временного распорядка его жителей во многом обеспечивало жизнеспособность городского организма, вобравшего в себя многочисленное население.

Славу и блеск Танской империи придавали три ее столицы Чанъань, Лоян и Тайюань. Они поражали современников роскошью и сказочной красотой императорских дворцов, храмов и пагод, парками, прудами и цветниками при домах знати. На этом фоне особо выделялся Чанъань, послуживший образцом для постройки японского города Нара.

В восточной части Чанъаня находились императорские дворцы, дома знати и богачей. В городах функционировали административные учреждения, суды, тюрьмы, монастыри и кумирни. Здесь жили влиятельные сановники, чиновники и военачальники, купцы и монахи. В столице селились и чужестранцы, выходцы из Ближнего и Среднего Востока. Позднее, в начале VIII в., кроме даосских и буддийских монастырей и храмов появились манихейские, несторианские, зороастрийские святилища, алтари Маздака и другие храмы. В тесных и узких переулках ютились ремесленники и простой люд.

Постройка Великого канала, проведение административной реформы и меры по унификации денежного обращения способствовали оживлению городской экономики. В начале VII в. недалеко от морского побережья на магистрали Великого канала возник Ханчжоу. На путях с севера на юг вырос Кайфын, а на Великом канале — Янчжоу. Крупными торгово-ремесленными центрами стали Чэнду, Чанчжоу, Сучжоу. Значительно расширились древние портовые города Цюаньчжоу, Гуанчжоу, Учан.

Широко развивалось городское ремесло. Возникли горнодобывающие и плавильные промыслы. В Цзянси сложился центр производства керамических и фарфоровых изделий, а Янчжоу славился кораблями. Шелковые ткани из Чэнду проникали на Запад по Великому шелковому пути. В широких масштабах вели добычу соли, обработку металлов и камня, вываривали сироп из сахарного тростника. Искусство каменотесов, резчиков по дереву и камню, лепщиков украшало дворцы, храмы, жилые помещения состоятельных горожан.

Танское время было отмечено дальнейшим укреплением цеховых организаций (хан или туань). В некоторые цехи входило до 400 семей. Ханы регламентировали весь уклад жизни, прием в ученики, определяли распорядок работы, строго охраняли цеховые секреты. Но цены на местных рынках находились под контролем казны. За землю, занятую под лавки и мастерские, казна взимала плату. Ремесленник работал на заказ и лишь оставшийся товар продавали на рынке. Часть ремесленников трудилась при монастырях. Большие ткацкие мастерские нередко принадлежали чиновникам.

В VII—VIII вв. значительно развилось казенное ремесло. Продукция многих казенных рудников и плавилен, оружейных и ткацких мастерских, монетных дворов, мастерских по производству печатей, изготовлению экипажей и т.д. обычно не шла на рынок. В отраслях ремесла, где требовалась высокая квалификация, занятие отца передавалось, как правило, по наследству сыну.

Подъем переживала и торговля. Торговые пути протянулись по Янцзы и Великому каналу, по рекам, сухопутным дорогам и тропам, вдоль морского побережья. Крупнейшим рынком стала столица Чанъань, а важнейшим перевалочным пунктом — Янчжоу. С заходом солнца торговля прекращалась. На рынках размещались меняльные лавки, склады, постоялые дворы, погреба винокуров, кабаки, публичные дома, а в местах скопления горожан устраивались театральные представления. Торговлю с отдаленными районами стимулировали периодические ярмарки. К народным и религиозным праздникам приурочивались ярмарки прихрамовые, городские и деревенские. Торговля с соседними народами шла на пограничных ярмарках.

Рост городской экономики, подъем внутренней и внешней торговли обеспечивались увеличением сельскохозяйственной продукции, расширением добычи металлов, ростом монетного обращения. Правительство осуществляло жесткий контроль над торговлей. Поборы, безвозмездные изъятия, налоги в пользу армии, вымогательства чиновников ущемляли торговцев.

Казна владела монополией на отливку медной монеты. С VII в. установили единую государственную денежную единицу цянь — в виде круга (символ Неба) с отверстием в форме квадрата (символ Земли) внутри. Счет обычно вели связками монет, нанизанных на шелковый шнур. Танские деньги ходили не только по всей империи, но и за ее пределами: в Согдиане, Японии, Корее.

Власти все более расширяли ассортимент облагаемых пошлиной товаров. В VIII в. казна ввела особый налог на чай, и за контрабанду чаем подвергали смертной казни.

Невычлененность многолюдного средневекового города из общества, его органическая вписанность в общую систему общественных связей обусловили тот факт, что юридическая мысль и практика Китая не различали по статусу горожан и сельских жителей и специальных правовых норм для городов и их жителей не было. Не было у китайского города, как в Европе, ни вольностей, ни самоуправления, ни коммунальных свобод. Даже верхи городского общества — аристократия и служилая знать — горожанами себя не осознавали.

6. Танская империя в VIII-IXвв.

Пик славы и процветания крупнейшей азиатской державы — Танской империи пришелся на годы правления императора Сюань-цзуна (713—755). Это время осталось в памяти потомков как период высочайшего взлета китайской культуры, который был подготовлен предшествующим периодом.

В VII в. значительных успехов достигла экономика страны. Развитие мелкого сельскохозяйственного производства стимулировалось проведением надельного землепользования. Расширилась площадь обрабатываемых полей, умножились сорта выращиваемых культур и урожаи. На юге стали больше выращивать сахарного тростника.

Строительство новых каналов и водоподъемных сооружений дало возможность возделывать поля в местностях, ранее не доступных для обработки. Одним из важнейших достижений было усовершенствование водоподъемного колеса (чаще бамбукового с глиняными кувшинами), приводимого в движение тяглым скотом или усилиями самих крестьян. Чтобы не истощать почву, землевладельцы чередовали посевы, оставляя часть земли под паром. Нередко на одном поле сеяли поочередно две культуры, поспевавшие в разное время.

Природная доминанта определяла общий принцип ведения сельского хозяйства, диктовала оптимальный вариант гармоничного соединения технических достижений и возможностей земли. Отличительной чертой танского земледелия стало выделение в нем двух главных регионов.

На Севере с его издавна антропогенным ландшафтом в условиях муссонного аридного климата технология земледелия отвечала уже давно сложившимся традиционным приемам, сводимым к высокому искусству общения крестьян с землей и навыкам владения сельскохозяйственными орудиями. Земледелец был «подключен» к сезонным циклам, ощущал, например, «спелость почвы», максимально готовой к посеву, сроки сбора урожая и т.п.

Целенаправленная деятельность государства на поддержание достигнутого ранее высокого уровня производительности труда и максимальное использование земли (при сохранении традиционных сельскохозяйственных орудий) дала свои плоды. Был достигнут значительный прирост производства зерновых, распахана (в основном реосвоена) в больших масштабах целина.

Что касается Юга, то там влияние антропогенной деятельности на вмещающий ландшафт ощущалось меньше, чем на Севере. В гористой местности с неглубокими мелкими долинами основным направлением в сельском хозяйстве стало террасирование горных склонов, расширение сети местной оросительной системы, рост применения тягловой силы скота. Хозяйственное освоение Юга шло под знаком природосообразной, высокопроизводительной технологии заливного рисоводства. Это обеспечивало меньшую уязвимость от непостоянства природной стихии. Созданные человеком поля были выровнены, а вода, подаваемая на них по мере надобности, — проточная, содержащая ил. Так постепенно наслаивался культурный слой чернозема. Сотворенная человеком грядковая культура риса на Юге гармонично вписывалась в естественные природные процессы и ритмы. Развитие шло по интенсивному пути и носило замкнутый натуральный характер. Учет своеобразия природных условий во многом способствовал общему подъему сельского хозяйства.

В течение VII в. увеличилось население страны. Вместе с расширением деревенской периферии возросло число городов и горожан. Рост общественного разделения труда стимулировал развитие ремесленного производства и общее благосостояние страны.

Таким образом, путем осуществления надельного землепользования (посредством которого государство реализовало свою верховную власть на землю и право распоряжаться налогами с нее, освещенное традицией) удалось гарантировать бесперебойность финансовых поступлений.

Но с происшедшими в VII-VIII вв. существенными изменениями в аграрных отношениях система контроля оказалась не в состоянии препятствовать безудержному росту крупных землевладений. Влиятельные частные дома, чиновники, купцы, прибегая к ухищрениям, а то и к открытому насилию, захватывали новые земли всеми доступными способами. Например, строя дамбы, сооружая каналы и водохранилища, они отводили воду и лишали крестьянские поля влаги, тем самым разоряя земледельцев. Вынужденные бросать свои наделы, те становились арендаторами и попадали в зависимость от хозяев земли.

На смену надельной системе с соответствующей ей формой землепользования постепенно пришла система земельных владений, обрабатываемых частнозависимыми арендаторами. Этот процесс протекал стихийно. К тому же императорский дом часто сам способствовал этому, жалуя родственникам и другим влиятельным лицам казенные земли (гуань-тянь) с крестьянами, часть этих земель сдавалась арендаторам.

Уменьшение числа государственных податных вело к сокращению налоговых поступлений и истощению казны. Бесконечно издаваемые императорские указы воспрещали «занимать поля без ограничений и скрывать податных», карали за «поглощение» полей и податных душ. Запреты купли-продажи пытались распространить и на земли, находившиеся в частном владении. Специальные комиссии двора пытались выявлять истинное положение дел, проверяли списки податных, наказывали тех, кто возводил сооружения, лишавшие крестьянские поля воды. Эдикт 736 г. побуждал беглых возвращаться к своим наделам, обещал вернуть им землю и предоставить налоговые льготы. Чтобы увеличить число налогоплательщиков, императорский двор пытался превратить в землепашцев даже демобилизованных воинов. Но все меры оказывались тщетными. «Поглощение» земли и разорение крестьян принимало все более широкий размах, и остановить этот процесс становилось все труднее. Налоговые реестры уже не отражали реального состояния дел: разорявшиеся крестьяне, покинувшие свои деревни, по-прежнему числились налогоплательщиками, но налогов не платили. Казна же не имела средств провести переучет земель и тем более не могла сохранить прежние аграрные порядки.

По мере того как к VIII в. произошли изменения в аграрных отношениях, все явственнее стали проявляться тревожные симптомы династийного кризиса. Прежде всего, катастрофически уменьшились доходы казны от сельского хозяйства. Империя все более теряла ранее завоеванные и вассальные территории. Потерпев поражение в битве с арабами при Таласе в 751 г., Китай лишился прежних позиций на Великом шелковом пути. Еще раньше от власти Тан освободилась Корея. На северо-востоке земледельческому Китаю угрожали племена киданей.

На юго-западе (в Юньнани) активизировалось государство Наньчжао. Не прекращались набеги тибетцев и уйгуров. Китайской империи пришлось вести на окраинах дорогостоящие оборонительные войны, отрывавшие крестьян от земледелия и истощавшие казну. Все тревожнее становилось положение при императорском дворе, где обострилась борьба политических группировок. Одной из болевых точек танского общества все более становилась угроза единству страны.

Еще в 711 г. ради защиты северных границ от кочевых племен и обеспечения безопасности торговых путей, ведущих в страны Западного края, танские власти создали институт генерал-губернаторства (цзедуши). В середине VIII в. среди губернаторов в особенности выделялся Ань Лушань. И если раньше занимавшие пост цзедуши были облечены лишь военными полномочиями, то Ань Лушань (располагавший крупными воинскими силами, несшими охрану границ) сумел сосредоточить в своих руках гражданские и финансовые функции. Опираясь на отборные войска из соседних племен, в 755 г. он двинулся на Чанъань и, вступив в заговор со столичными чиновниками, поднял мятеж против танского дома. Император бежал из столицы. И хотя в конце концов мятеж был подавлен, страна не сразу пришла в себя: посягательство на священную особу сына Неба недавно еще могущественной империи воспринималось властями как «потеря лица».

Война цзедуши с императорским домом и междоусобица в стане самих генерал-губернаторов дестабилизировали положение на севере страны. Налоги в пользу казны поступали лишь с мест, расположенных южнее Хуанхэ и Янцзы. Число налогоплательщиков сократилось на три четверти, а налоговое бремя на остальное население все увеличивалось. В этих условиях стало нецелесообразным сохранять прежние аграрные порядки, связанные с надельной системой. С «размыванием» слоя крестьян-землепользователей стала очевидной бесцельность сохранения отмирающей структуры, и в 780 г. по предложению первого министра Ян Яня был введен закон, упразднявший «триаду повинностей», выполняемую надельными крестьянами. Государственный аппарат, отказавшись от передела полей, перестал противодействовать «поглощению» земли. В соответствии с изменившимися условиями была выработана отвечающая реальной ситуации новая налоговая система. Отныне налог стал взиматься исходя из одного критерия — в зависимости от количества и качества земли. Возраст и трудоспособность облагаемых лиц в расчет не принимались. Все население (дворы) в соответствии с земельными владениями было поделено на девять категорий.

Реформа причислила к налогоплательщикам лиц, ранее освобожденных от налогообложения. Круг податных расширился также за счет жителей города — торговцев и ремесленников, обязанных теперь вносить подоходный налог.

Был принят закон о двухразовом взимании налога, предусматривающий два срока: летний и осенний. Тем самым казна увеличила поступления за счет обложения второго урожая, выращиваемого во многих провинциях Китая. Налог мог взиматься натурой и в денежной форме.

Реформа Ян Яня узаконила свободную куплю-продажу земли, официально признав тем самым полный упадок надельной системы. Так казна (в который раз!), по традиции применяясь к изменившимся обстоятельствам, в соответствии с моментом изменив лишь внешнюю форму общения с подданными, отстояла свое верховное право на землю и на право получения с нее налога. Увеличение налогов ухудшало положение крестьян-землевладельцев. Они все чаще теряли землю и попадали под власть крупных землевладельцев, превращаясь из «хозяев» в зависимых арендаторов.

Реформы Ян Яня в целом имели позитивное значение для стабилизации экономических отношений. Династия Тан сумела просуществовать еще свыше столетия, но кризис в стране не был приостановлен, процесс концентрации земли все продолжался, а казна все больше теряла налоги.

Нуждаясь в средствах, правительство в середине IX в. провело конфискацию казны буддийских монастырей, все чаще стало прибегать к порче монеты. Выпуск денег, не отвечающих их весу и номиналу, дестабилизировал финансы и, подрывая торговлю и ремесло, ложился тяжелым бременем на население. Чтобы увеличить поступления в казну от монополии на соль и чай, власти карали смертной казнью за контрабанду, но эти меры были все менее эффективными.

Политическая власть династии Тан, пошатнувшаяся уже после мятежа Ань Лушаня, все более слабела. Усилилась самостоятельность военных наместников, их должности стали наследственными, и они становились независимыми хозяевами на подвластных им территориях. В IX в. власть династии ослабела еще больше. При дворе возникло острое соперничество группировок и клик за посты и доходы. Императоры превратились в марионеток евнухов и временщиков. Добившиеся влияния в правительстве старались использовать институты экзаменов для назначения на чиновные посты своих ставленников. Кумовство и взятки все больше влияли на исход испытаний.

Положение в стране рождало острое недовольство в среде чиновничества, образованной элиты и рядовых горожан. Недовольны были и крестьяне. Страна оказалась на грани династийного кризиса.

7. Крестьянская война IX в. и крах династии Тан

Явным свидетельством развивающегося династийного кризиса стали все участившиеся выступления низов общества, начавшиеся еще во время мятежа Ань Лушаня в 762 г. в пров. Чжэцзян. В стране периодически вспыхивали разрозненные восстания разорившихся крестьян, бунты военных. Все это было ответом на неспособность государственной власти обеспечить социальный порядок в стране и ограничить произвол чиновников, взимавших налог выше освященной традицией нормы.

В период обострения династийного кризиса росло число тех, кто в трудную годину выпадал из рамок веками выстроенной социальной структуры и лишался элементарных средств к существованию. Так, в восстании 859 г. в пров. Чжэцзян, ставшем преддверием надвигавшегося хаоса в стране, основную массу повстанцев составляли беглые крестьяне. Вызовом верховной власти, нарушавшей принцип взимания налога и тем разрушавшей сцепление различных социальных сил в обществе (а значит и его стабильность), стало создание восставшими своего собственного государства. В нем они надеялись обрести не только средство защиты от произвола, но прежде всего единственно доступный им в сложившихся условиях способ сохранения и поддержания своей собственной жизни.

Отвергнув аморальную политику верхов, противоречащую доктрине конфуцианства, восставшие, как умели, решительно реализовывали свое понимание принципа справедливости. Они захватывали казенные и монастырские кладовые, а похищенное зерно и награбленные ценности делили между собой.

Эта тенденция к претворению на практике всеобщей уравнительности в период политической дезорганизации особенно ярко проявилась в крестьянской войне, когда в 874 г. вспышки протеста по всей стране переросли в массовое движение.

Сначала в восстаниях, разразившихся в Ганьсу, Шэньси, Хэнани, Аньхуе и Шаньдуне, наиболее влиятельным из повстанческих лидеров стал Ван Сяньчжи. В 875 г. к нему присоединился Хуан Чао — выходец из семьи, разбогатевшей на контрабандной торговле солью. В отличие от рядовых крестьян он знал грамоту, прекрасно владел мечом, стрелял на скаку из лука. В 876 г. войска Ван Сяньчжи и Хуан Чао уже контролировали пять провинций в междуречье Хуанхэ и Янцзы. Воззвания лидеров движения, аккумулирующие настроения восставших, обличали жестокость и продажность чиновников-лихоимцев, нарушение законов, превышение налоговых ставок. Все это способствовало созданию в стране «механизма» долговременного эмоционального возбуждения. Крайние меры, немыслимые в период стабильности, воспринимались теперь не только как дозволенные, но и как справедливые. Начался грабеж богатых землевладельцев. В первую очередь протест восставших был направлен против представителей официальной власти. Повстанцы сжигали казенные реестры и долговые записи, уклонялись от выплаты налогов и отбывания повинностей. Захватывая государственное имущество, они «по справедливости», как они ее понимали, распределяли его между нуждающимися.

В 878 г. Ван Сяньчжи совершил поход на Лоян. Подступы к столице охранялись правительственными войсками и наемной конницей кочевников. В битве за Лоян погибло 50 тыс. восставших, а Ван Сяньчжи был схвачен и казнен. Апогеем восстания стал момент, когда Хуан Чао, возглавив повстанческий лагерь, принял титул «Великого полководца, штурмовавшего Небо». Он назвал свое войско справедливым средством возмездия правящим кругам, презревшим свою обязанность в отношениях к подданным. С этого момента восстание переросло в крестьянскую войну: именно тогда возникла реальная угроза уничтожения правящей династии. В конце 878 г. войско Хуан Чао, укрепив свою власть на юге страны, переправившись через Янцзы, двинулось по землям Чжэцзяна, Фуцзяни и Гуандуна. В 879 г. был взят Гуанчжоу, где произошла стычка повстанцев с жителями иностранного поселения, в частности с персидскими и еврейскими купцами.

Из Гуандуна повстанцы ушли на Север. Однако в Хубэе, близ Санъяна, их войско, потерпев поражение, вновь направилось на Юг. На правом берегу Янцзы под прикрытием мощных потоков реки повстанческие вожди собрали новые силы и летом 880 г. вновь выступили на Север, двигаясь по Великому каналу. В конце того же года без боя был занят Лоян. Раскол в обществе усилился настолько, что многие из горожан, в том числе военачальники и гражданские чины, присоединились к восставшим.

Чтобы защитить другую свою столицу — Чанъань, правительство направило гвардейские части к Тунгуаню — естественной крепости у изгиба Хуанхэ. Но судьба Чанъаня была решена — перевес оказался на стороне восставших. Император вместе с приближенными бежал, а повстанцы в начале 881 г. вступили в столицу.

Как сообщали средневековые летописцы, «разбойники шли с распущенными волосами и в парчовых одеждах». Хуан Чао как глава крестьянской иерархии «ехал в колеснице из золота», а охрана его была в расшитых одеждах и пестрых богатых шапках.

Сведения о политике восставших после взятия столицы крайне противоречивы и неполны. Но очевидно, что они начали с преследований тех, кто, по их мнению, был повинен в бедах страны. Как сообщают источники, Хуан Чао приказал убивать членов императорской фамилии и изгонять со службы чиновников трех высших рангов. Очевидцы сообщали и о других карательных мерах Хуан Чао: «Богачей разували и гнали босыми. Задержанных чиновников убивали, поджигали дома, если не могли там ничего найти, а всех князей и знатных людей уничтожали». Вместе с тем также отмечалось, что «разбойники» делились своей добычей с бедняками, «раздавая им ценности и шелка».

Уничтожив носителей императорской власти и заняв танский дворец, повстанцы провозгласили Хуан Чао императором. Теперь перед ним встала задача устроения государства. Создавая его структуру ради выживания и утверждения новой власти, Хуан Чао в соответствии с конфуцианскими представлениями заботило прежде всего создание административного аппарата. Его привилегированной частью стали соратники и военачальники Хуан Чао, получившие назначение на посты советников и членов различных коллегий. Преследуя на первых порах танскую правящую элиту, руководители восстания постепенно изменили политику в отношении чиновников, возвратив их на прежние места. Были предприняты меры для наведения порядка. Воинам запретили убивать и грабить население. В Чанъане соблюдались все конфуцианские обряды. В духе традиции утверждалось, что повелением Неба мандат на правление Поднебесной был предоставлен новому справедливому императору. В мае 883 г. Хуан Чао был вынужден покинуть столицу. В 884 г. в Шаньдуне его войско оказалось в безвыходном положении, и тогда, как гласит легенда, Хуан Чао покончил жизнь самоубийством.

Крестьянская война, несколько лет бушевавшая в стране, по напряженности и размаху не имевшая прецедента в истории Китая, потерпела поражение. В 907 г. правящая династия была свергнута, распался прежде мощный госаппарат — главная скрепа империи. Страна раскололась на мелкие государства, а их властители, соперничая друг с другом, претендовали на трон сына Неба. Время между 906 и 960 гг. традиционная историография назвала «Эпохой пяти династий и десяти царств». «Возраст» династий, приходивших в упадок, не превышал 13—16 лет, и сменявшие друг друга карликовые государственные образования были недолговечны.

На Юге в ходе крестьянской войны произошло ослабление местной власти, дробление крупного землевладения. Здесь стало преобладать мелкое землевладение, частично основанное на труде арендаторов. Землевладельцы нередко предоставляли льготы держателям, обрабатывающим их поля. Заинтересованность новых хозяев в улучшении ирригации, в возделывании целины привела к некоторому подъему сельского хозяйства и оживлению городского ремесла. Увеличился торговый обмен, расширилось речное и морское судоходство. Области в долине Янцзы и к югу от нее становились экономически развитыми районами.

Иным было положение на Севере, где борьба за власть затянулась надолго: в жестоких войнах новые династии постоянно сменяли друг друга. Многие города подверглись разграблению. В начале X в. одна из богатейших столиц мира — Чанъань — была сравнена с землей, а в междоусобной борьбе 30-х годов была разрушена и значительная часть Лояна с его великолепными дворцами и библиотеками. Враждовавшие между собой военачальники облагали население поборами по своему произволу. Запустение деревень, упадок ирригационной системы, ветхость дамб вызывали частые разливы Хуанхэ. Потерявшие кров земледельцы уходили на юг. Население резко сократилось. Опустели и пограничные военные поселения. Все воинские силы оказались вовлеченными во внутренние распри.

Положением в Китае воспользовались кидане. Их многолетние торговые и политические связи с империей способствовали переходу от кочевого образа жизни к оседлому, приобщению к земледелию. Но политический строй киданей еще долго хранил отпечаток старых порядков. Восемь больших родовых организаций (аймаков) пользовались самоуправлением и возглавлялись старейшинами. Лишь в 916 г. один из влиятельных вождей Апоки (Амбигань) из рода Елюй, нарушив выборное начало, провозгласил себя императором. В 937 г. новое государство стало называться Ляо. Его глава широко привлекал ханьских чиновников, попавших в плен, к строительству государственного аппарата. По китайскому образцу была создана и киданьская письменность. Строились города, поощрялся рыночный обмен, налаживалась добыча руды и соли.

Киданьские правители вмешивались в политическую жизнь Китая. В свою очередь, китайские власти искали помощи у киданьской конницы и потому платили киданям дань шелком и уступали им северные районы страны. Под власть Ляо перешло 16 земледельческих округов, находившихся на территории современных провинций Хэбэй и Шаньси.

Необходимость стабилизации внутреннего положения принудила кайфынских правителей реорганизовать армию и из отборных воинов создать гвардию для противостояния государству Ляо. Походы на север были трудны и дорогостоящи. Опасность вторжения со стороны киданей стимулировала прекращение междоусобных войн и объединение страны. Поэтому, когда в 960 г. войска, вышедшие в поход против киданей, провозгласили военачальника Чжао Куанъиня императором династии Сун, он получил широкую поддержку не только войска, но и горожан Кайфына, жаждущих мира.

8. Культура танской эпохи

С объединением страны открылись новые возможности для плодотворного развития разных областей науки, искусства, литературы; расширились знания о тайнах природы. Алхимики в поисках эликсира бессмертия изучали свойства металлов и минералов. Лекари постигали целебные свойства растений, совершенствовали традиционную медицину. Средневековые инженеры и математики прославились своими познаниями при строительстве городов, каналов и крепостных стен. Так, достижениями строительной техники начала VII в. стали 37-метровые каменные арочные мосты в Хэбэе и в Шаньдуне протяженностью более 1 км. Наблюдения за сменами сезонов, за небесными светилами расширяли астрономические знания. Астрологи составляли гороскопы. Немалый вклад в астрономию внес буддийский монах И Хан (VIII в.).

Конфуцианство, вновь занявшее в период Суй и Тан позиции официальной идеологии, диктовало основные нормы жизни в стране, стояло на страже моральных принципов и определяло характер администрации, систему образования. Из опыта древних черпались детально разработанные принципы взаимоотношений в семье и обществе, между правителем и его подданными. Почитание предков и пиетет в отношении к прошлому, Учение о гуманности и сыновнем почтении, обряды и правила этикета прочно вошли в генетическую память населения империи. В основу танских законов были положены порядки, выработанные поколениями конфуцианцев, а отчасти также легистами. Конфуцианство удерживало ведущие позиции прежде всего в области политического устройства общества, образования, дипломатии, теории военного искусства и других областей знаний, относящихся к управлению страной.

Влияние конфуцианства достаточно явственно проявилось в историописании. При императоре Ли Шимине это занятие как дело государственной важности было превращено в официальное служение, а историки оказались на положении высоких государственных чиновников. Они занимались подготовкой династийных историй предыдущих эпох, формируя их по образцу «Исторических записок» Сыма Цяня. В ту пору на основе хроникальных записей прежних авторов было создано восемь так называемых «нормативных» династийных историй, охватывавших период I—VII вв. н.э. В специальных учреждениях историки-архивариусы обрабатывали сведения о текущих событиях и отдельных деятелях. Материалом служили императорские указы, отчеты ведомств, доклады с мест и другие документы. Составленные ими сборники обычно хранились до конца царствования династии. При новой власти осуществлялась окончательная доработка и выпуск в свет истории страны в период правления предшественников.

Исторические труды включали сведения об экономике, государственном правлении, культуре, календаре, этикете, войнах, народных восстаниях, стихийных бедствиях, космических явлениях, о народах, обитавших вблизи Китая и в более отдаленных странах. Тогда же появились и критики исторических трудов;, первым из них считается Лю Чжицзи, создавший в 710 г. «Проникновение в историю» (Шитун).

Суйские и танские императоры собирали древние труды и за доставленные в императорскую библиотеку свитки или фрагменты произведений платили шелком. Ученые восстанавливали многие из текстов на шелке и бамбуковых планках и переписывали их на бумагу.

Для подготовки учащихся к экзаменам из древних конфуцианских трудов были составлены сборники канонов «Четырехкнижие» (Сы шу) и «Пятикнижие» (У цзин). Некоторое время в танских столицах и в провинции в специальных школах училось до 60 тыс. человек. Среди них были и сыновья тюркских каганов и князей из Турфана и Тибета. Кроме того, при дворе императора Ли Лунцзи в VIII в. было создано высшее собрание конфуцианских ученых, получившее название академии Ханьлинь. Публикация указов и распоряжений постепенно вылилась в своеобразную газету - правительственный вестник. Ученый Ду Ю (755-812) составил первый сборник энциклопедического характера «Тундянь».

Важнейшей чертой средневековой идеологии Китая являлся синкретизм, родившийся на основе сосуществования так называемых «трех учений»: конфуцианства, религиозного даосизма и китайского буддизма. Путем синтеза идей и представлений, извлеченных из учения буддизма, с традиционной китайской мыслью, с конфуцианским прагматизмом возник чань-буддизм (от санскр. дхьяна «медитация»), основанный, по преданию, индийским проповедником VI в. Бодхидхармой, отвергшим изучение канонических сутр, ритуалы и поклонение Будде в принципе и провозгласившим главным средством познания и просветления медитацию. Наряду с культивированием длительной медитации патриархи чань разработали также метод постижения истины путём внезапного озарения, полагая, что интеллектуальный анализ лишь внешней стороны явления не способствует выяснению его сущности, т. е. познанию истины. Трезвость и рационализм китайцев, проявившиеся в учении чань, оказались напластованными на глубочайшую мистику индо-буддизма.

Школа чань с ее проповедью непосредственности и духовной свободы оказала большое влияние на китайское искусство и поэзию.

В танскую эпоху плодотворно шло развитие учения буддизма, сформировалось несколько оригинальных школ. Школой философского синтеза, основанной в VI в., стала секта Тяньтай (по названию горы в пров. Чжэцзян, где был основан главный монастырь этой школы). Утверждая, что Будда в каждой песчинке и в каждом человеке, секта Тяньтай развивала взгляд на мир как на единое целое, выражала идею взаимопроникновения явленного и сущностного, утверждала возможность спасения в этой жизни для всех живых существ. Основатель учения Тяньтай разработал иерархию основных направлений буддизма, соответствующих уровням просветления, и стремился интегрировать традиции буддизма Севера и Юга. Правители всячески покровительствовали школе Тяньтай, видя в ней средство политической консолидации империи.

Учение Хуаянь, основателем которого по традиции считается Фа-шунь (557-640), развивало положения школы Тяньтай и утверждало, что все дхармы возникли одновременно и имеют два аспекта: статический (связанный с наименованием) и динамический (связанный с явлением). Все в мире тяготеет к единому центру — в религии — к Будде, в империи — к правителю. Учение Хуаянь оказало влияние на средневековую китайскую философию; одно из его понятий — ли (закон, принцип, идеал) — было заимствовано неоконфуцианцами.

Широкими массами буддизм воспринимался как разновидность китайского даосизма. Они принимали в новом учении все то, что было связано с облегчением страданий в этой жизни и с надеждой на вечное блаженство в будущем. Буддизм привлекал и тем, что монахи врачевали страждущих, отпускали грехи, совершали погребальные обряды, возносили молитвы за мирян. Храмовые праздники, молебны и прочие церемонии, совершавшиеся в монастырях, нередко выливались в шумные народные празднества и проходили в атмосфере религиозной экзальтации. Притягательность буддизма усиливалась и благотворительностью монастырей: монахи оказывали помощь населению во время эпидемий, рыли колодцы, строили мосты, бесплатные столовые, общественные бани, убирали мусор и пр.

Развитие буддизма в средневековом Китае сочеталось с усилением буддийских монастырей как социального института. Монастыри захватили большие земли, в их распоряжении находилось множество земледельцев, зависимых и рабов. Они владели ремесленными мастерскими, занимались торговлей, ростовщичеством, содержали гостиницы, имели и свою вооруженную охрану. Их хозяйства представляли собой экономические организации, концентрировавшие большие богатства. Государство стремилось поставить в определенные рамки последователей Будды и осуществлять свой контроль над монастырями.

Буддийская церковь, помогая светской власти укреплять ее положение, сама не всегда подчинялась ей, вступая нередко в конфликт с императором. Выражением этого стали гонения на монахов в VI в., попытки Ян Цзяня возвысить конфуцианство и поклониться гробу Конфуция. Ли Юань (основатель Танского государства) в эдикте 624 г. обвинял буддистов в уклонении от государственных повинностей и упрекал монахов в корыстолюбии. Со второй половины VII в. часть монастырей была взята ни казенное содержание. Правительство устанавливало правила и квоты приема в сангху, а внутренней жизнью монастырей ведали специальные бюрократические органы. Нередко двор прибегал к конфискации монастырского имущества и возвращению в мир приверженцев буддизма.

Сын Ли Юаня Ли Шиминь уже не вступал в противоречия с монахами и жертвовал средства на отливку статуи Будды. Императрица У Цзэтянь, пришедшая к власти с помощью буддийских служителей, предоставила монастырям большие льготы, в том числе и на пользование землей. Позднее буддисты уже не рисковали вступать в борьбу с аппаратом империи. По мере нарастания влияния буддизма росло стремление идеологов конфуцианства восстановить престиж своего учения. Провозвестниками этого движения, вылившегося впоследствии в создание неоконфуцианства, стали Ван Тун (кон. VI - нач. VII в.), затем Хань Юй (768—824) и Ли Ао (VIII—IX вв.). Виднейший конфуцианский ученый и писатель Хань Юй осудил поклонение «гнилым костям», имея в виду мощи Будды, привезенные в Чанъань. Он выдвинул антибуддийскую программу, требуя расстричь всех монахов и уничтожить все монастыри.

Когда династийный кризис в танском Китае вновь начал давать о себе знать, правительство снова решилось на радикальные меры. По указу от 845 г. было конфисковано имущество монастырей и живших в них монахов. Те из монахов, кто хотел сохранить свое немалое имущество, вынуждены были покинуть монастыри и вести светский образ жизни, платя государству налоги. Секуляризация 845 г. сильно подорвала не только экономические позиции, но и влияние китайского буддизма в целом. Однако он не прекратил своего существования. Обаяние буддизма с его яркими праздниками, щедрой благотворительностью, чтением заупокойных сутр и обещанием спасения и райской жизни не дало ему исчезнуть. Антибуддийские настроения политического толка не могли пресечь культурный синтез китайских традиций с наследием Будды.

В этой системе оставалась ниша и для исконно китайского учения даосизма, все более превращавшегося в народную религию на основе переосмысления положений древних.

Даосская религия восприняла древние анимистические верования, культ Неба и культ святых мудрецов. Выйдя из недр народных верований, даосизм средневековья унаследовал их аморфность, став неразрывно связанным со всеми аспектами быта и духовной культуры китайцев. Образ потустороннего мира даосов распадался на царство демонов, где мучились души грешников, и населенные божествами небеса, уготованные для праведников. Ад и рай были представлены в виде колоссальной небесной канцелярии со строгой иерархией.

Даосизм привлекал все слои общества прежде всего учением о вечной жизни. Система обретения бессмертия предусматривала так называемое «питание духа». Тело человека рассматривалось даосами как микрокосм, скопление Божественных сил, обиталище многочисленных духов, а системе телесных духов соответствовала иерархия Небесная. Духи на Небе вели счет добрых и плохих дел и определяли срок жизни человека. Верующим следовало соблюдать заповеди и вести добродетельный образ жизни. Суть второго условия достижения бессмертия — «питание тела» — заключалась в соблюдении строжайшей диеты и системы дыхательной гимнастики, привлекающей в организм животворный эфир. Даосы верили в силу заклинаний, талисманов, физических упражнений, оберегов.

В даосизме прослеживались две струи — простонародная и аристократическая. Даосизм окультуренный, связанный с магией и физиогномистикой, привлекал широкие народные массы и часто был объектом нападок со стороны властей, видевших в них опасность для устоев государства, носителей бунтарско-эгалитаристских традиций. Эти идеи даосизма питали учение даосских и буддийско-даосских сект и различных тайных обществ. Разработав учение о Западном рае — обители богини Сиванму, нерожденной матери и прародительницы всех людей, — даосы выводили идею всеобщего равенства. Идеи социальной справедливости с уравнительными тенденциями были особенно популярны, поскольку даосы выступали часто как врачеватели, гадатели и предсказатели.

Образованные верхи более привлекали философские проблемы даосизма, в частности его древний культ простоты и естественности. В слиянии с природой обреталась свобода самовыражения и выход за рамки официальных норм, открывались новые возможности для творчества. В поисках бессмертия адепты учения прибегали к алхимии, дыхательным упражнениям, медитации.

Учение даосов оказало влияние на развитие алхимии и медицины. Сочинения, смысл которых был закрыт для непосвященных, сохранили рецепты лекарств, а также описания свойств металлов и минералов.

Ярким выражением синкретизма стал пантеон даосизма. Даосы включали в сонм божеств легендарных правителей, мифических героев и мудрецов, среди них в первую очередь Хуан-ди и Лао-цзы. Пантеон богов имел свою иерархию. Они обладали личными человеческими качествами и были близки народу по древним преданиям. На равных с богиней Западного рая в пантеон даосизма вошли основатели конфуцианства. К многочисленным даосским божествам причислялись и различные исторические деятели. Но наибольшей популярностью пользовались поборники справедливости и правого дела — восьмерка бессмертных мудрецов, наделенных чертами людей и волшебников одновременно.

Последователи религиозного даосизма претендовали на превращение своего учения в государственную религию. Даосы разработали по подобию буддийского образца свои заповеди, составили список заслуг и проступков добропорядочных подданных. Самые суровые кары полагались за государственную измену и бунт. Неудивительно, что в начале династии Тан императоры из рода Ли будучи однофамильцами великого Лао-цзы, вели свое происхождение от легендарного основателя даосизма, которого официально обожествили.

Буддизм и проникшие вместе с ним индийские и среднеазиатские влияния привнесли новое дыхание в культуру Китая. Так, на смену плоским рельефам ханьской скульптуры окончательно пришли объемные каменные изваяния Будд и бодисатв, рядовых паломников в пещерных храмах V—VI вв. в Шаньси, Шэньси и Ганьсу, синтезирующих пришлые мотивы с местной традицией. Памятниками буддийской скульптуры и живописи стали Дуньхуанские пещерные храмы на северо-западе Китая с богатыми фресками, отражающими наряду с религиозными сюжетами живую ткань жизни Китая того времени.

Глубокое проникновение буддизма во все сферы китайской жизни ознаменовалось новшествами в архитектурном творчестве также иного рода. Монотонность пейзажа северной равнины Китая оживилась вертикалями многоэтажных каменных и кирпичных буддийских пагод — символом идеи духовного восхождения в беспредельность. «Малая пагода диких гусей» (523 г.) в Хэнани и «Большая пагода гусей» в Шэньси (652 г.) не только запечатлели памятные вехи распространения буддийского вероучения в Китае, но и стали центром культурного притяжения.

Как и в предшествующую эпоху, шло интенсивное паломничество на родину Будды. В 629—645 гг. буддийский монах Сюаньцзан совершил путешествие через территорию современного Синьцзяна в Среднюю Азию и через Гиндукуш в Северную Индию. В «Записках о западных странах периода великой династии Тан» он рассказал о 128 государствах. Этот труд до сих пор остается ценнейшим источником для изучения истории народов Средней Азии и Индии. Дальние путешествия были сопряжены с большим риском и оказывались под силу лишь целеустремленным и сильным натурам.

Рост разнообразных контактов, обусловленный распространением буддизма, расширил представления китайцев о мире. Восторженный прием встретило в Китае искусство Средней Азии: мелодии, песни и музыкальные инструменты, буйные, темпераментные танцы. Художники Западного края снискали славу, изображая полуфантастические для китайцев западные пейзажи, божества, растения, зверей. Широко распространилась в Китае иранская техника полихромной живописи, производившая столь поразительный объемный эффект, что, по отзыву очевидцев, фигуры на фресках «словно сходили со стены». С VII в. широко стали распространяться новеллы, повествующие о чудесных дарах и талисманах, преподнесенных двору иноземными посольствами из дальних стран.

Проявлением общего культурного подъема в стране стал и расцвет танской поэзии. В плеяде блестящих поэтов особое место занимает Ли Бо (699—762), за свой талант прозванный «бессмертным пришельцем с Неба». Ли Бо писал на живом языке, близком духу народных песен «Юэфу». Он чутко вслушивался в биение родной речи, восхищался самобытностью культуры и истории отчизны, вдохновлялся ее природой. Его лирике были присущи естественность, лаконизм и задушевность. Ощущая себя одним из «десяти тысяч творений природы», он мог понимать ее голос:

На южном озере Покой и тишина И лотос хочет мне Сказать о чем-то грустном Чтоб грустью и моя душа была полна .

Огромный вклад в китайскую поэзию внес Ду Фу (712—770). Творчество поэта так проникновенно выразило эпоху, что его стихи стали называть «поэтической историей». Пожалуй, именно Ду Фу более других поэтов следовал завету Конфуция «излагать, но не создавать», когда словно считывал небесные письмена, превращая их в поэтические строки.

Среди культурных деятелей танского времени выделялся поэт и художник, мастер пейзажа Ван Вэй (701—761) с его поэзией, полной картинности, и картинами, полными поэзии. Его творчество дало сильный импульс развитию живописи на шелке И на бумаге, а на свитках кисть художника творила не только пейзаж, но и стихи, созвучные ему.

С позиций конфуцианской справедливости, предусматривающей следование во всем «золотой середине», выдающийся поэт Бо Цзюйи (778—846) обличал сборщиков налогов — этих «шакалов и волков», терзающих разоренных крестьян («сдирают последний лоскут», «вырывают последний лоскут», когда «колосья зерном еще не успели налиться»).

При императорском дворе поощрялось светское искусство. В стихах и красках мастера прославляли радость земной жизни и веселье. Идеалом женской красоты считалась круглолицая, как луна, знаменитая наложница танского императора Сюань-цзуна Ян Гуйфэй, чью красоту воспевали лучшие поэты Китая.

Глава VII. Китай в период правления династии Сун

1. Политика первых сунских императоров

Возвратить земли, захваченные киданями, сунским властям не удалось, и по размеру новое государство уступало империи Тан. Зато политика основателя дома Сун и его потомков была направлена на упрочение всекитайской власти и на искоренение ярко проявленных в предшествующую танскую эпоху центробежных тенденций на местах. Эта ориентированность на внутренние проблемы жизни государства, образно называемая «укреплением ствола и ослаблением ветвей», способствовала тому, что империя Сун была процветающей.

Правда, она не смогла достичь блеска и славы танской династии. Но, помня о плачевном конце своих предшественников, правители династии Сун с самого начала приняли меры по централизации страны. С этой целью они в первую очередь упразднили прежние административные единицы, возглавлявшиеся всевластными военными наместниками, и ввели новое административное деление: теперь все районы подчинялись непосредственно императору. Высшими административными единицами, включая крупные города, стали провинции, делившиеся на области, округа и уезды. Кроме того, выделялись военные округа (местонахождение военных властей) и инспекции — в местах разработок соли и плавки металлов.

Чтобы урезать полномочия провинциальных чиновников, были созданы параллельные организации, чьи обязанности и права не были строго очерчены. Деятельность местных властей контролировалась также столичными служащими, наделенными с ними равными правами. Каждые три года провинциальным чиновникам предписывалось менять место службы. Местные органы лишились права самостоятельно принимать решения по гражданским делам.

Перераспределение прав и обязанностей внутри центральных органов, особенно за счет уменьшения полномочий ближайших советников императора — цзайсянов, — также способствовало усилению единодержавной власти. Для лучшего надзора за всеми чиновниками повысили значение контрольных органов инспекционной палаты и цензората.

Государственный строй империи Сун зиждился на политических устоях, унаследованных от прежней династии, и новая власть, стремившаяся упрочить свое положение, по традиции обращалась к истокам конфуцианства, придавая свою трактовку его первозданной мудрости. Указом императора Конфуций был канонизирован, в его честь сооружались храмы, а его потомки как самые уважаемые подданные пользовались почетом и разнообразными льготами.

Приоритет монаршей власти поддерживала и система образования, призванная насаждать официально санкционированную идеологию и основанная на изучении надлежаще отобранных и интерпретированных еще в танское время древних канонов.

Право выдвижения и аттестации чиновников принадлежало исключительно центру. Во время очередных дворцовых экзаменов, проводившихся раз в три года, преуспевали всего несколько десятков из 700 претендентов. Получившие высшую ученую степень «продвинутый муж» (цзиньши) становились кандидатами на занятие важных чиновничьих должностей.

Дублирование звеньев государственного аппарата привело к разрастанию штата служащих. Сунский двор безуспешно пытался сократить непомерно разбухший бюрократический аппарат.

Борьба за централизацию наряду с ослаблением власти на местах сочеталась с попыткой двора опереться на широкие круги чиновничества. Положение в обществе определялось в большей степени должностью и чином, нежели богатством. Наиболее резко выделялась своим привилегированным положением высшая чиновная знать. Императорская власть предоставляла крупным сановникам многочисленные льготы. Так, их сыновья раз в три года (по случаю больших празднеств и торжественных церемоний, в дни рождения императора и жертвоприношений) получали назначение или продвигались по службе без экзаменов, лишь за заслуги отцов. При продвижении влиятельного сановника по службе повышали в должности и его многочисленных потомков.

Сложным было положение и в армии, состоявшей в основном из наемников. Она была рассредоточена по всей стране, но подчинялась непосредственно императору. В столице квартировало «войско запретного города», собранное там для охраны сына Неба. Кайфын переполняли бездельничающие воины императорской гвардии.

В провинции и в округах формировались гарнизоны, командиры которых подчинялись местным властям. Войска отличались низкой дисциплиной и слабой подготовкой, вооружения нередко не хватало. Границы империи охраняли незначительные войсковые части.

Снижению боеспособности армии способствовали и ущемление прав командной прослойки, и презрительное отношение гражданских лиц к военным. И хотя численность сунской армии все время увеличивалась (за первые 80 лет существования династии в 6 раз, и на ее содержание пошло 5/6 государственных поступлений), само военное дело было поставлено слабо. Принцип «укрепления ствола и ослабления ветвей» привел к тому, что традиционное для Китая возвышение гражданского начала в ущерб военному достигло в сунское время своего апогея. Для этого были свои объективные причины.

К северу от Срединной империи крепли новые молодые государства, основанные кочевниками, и сдерживать их натиск сунский двор оказался не в состоянии. Противостояние китайского государства превосходящим его по военной силе государственным образованиям северян трагически сказалось на судьбах страны. В итоге усилившееся чжурчжэньское государство Цзинь одержало верх над сунским правителем, и под напором армии чужеземцев он вынужден был вместе со своими придворными бежать из Кайфына, к югу от Янцзы, где в 1127 г. и была воссоздана власть императорского дома со столицей в Ханчжоу. Поэтому в традиционной историографии время правления Сунской династии разделяется на два периода: северный (960—1127) и южный (1127-1279).

Что касается положения Китая в XI в., то нестабильность внутри страны, при императорском дворе и на местах развивалась на фоне общего недовольства политикой властей в отношении северных соседей.

Сунское правительство, всецело занятое внутренними проблемами, с трудом обеспечивало оборону границ и проводило пассивную внешнюю политику. Первый сунский император считал главным установление мирных отношений с таким опасным противником, как кидане. Той ,же политике следовали и его преемники, постоянно посылая своих представителей к государям Ляо. По договору 1004 г. сунская империя обязалась ежегодно выплачивать киданям огромную дань шелковыми тканями и серебром. Для этого потребовалось резко увеличить налоги. По некоторым данным, общая их сумма возросла за первые полвека существования династии в 3,6 раза.

В первой четверти XI в. киданям удалось овладеть севером Хэбэя и прочно обосноваться на Ляодунском полуострове, прервав связь Китая с Кореей В 1024 г. был заключен новый договор, согласно которому империя Сун обязалась ежегодно выплачивать 300 тыс. штук шелковых тканей и 200 тыс. лянов серебра.

В то же время на северо-западе появился новый опасный противник — тангутское государство Западное Ся. Сначала китайские правители считали его своим вассалом. Но когда тангуты заняли провинцию Ганьсу и северную часть Шэнси (на северо-западе нынешней Внутренней Монголии), ситуация изменилась. Тангутская культура, во многом воспринявшая влияние китайской, тибетской и уйгурской культур, была самобытна Уже в начале XI в. Западное Ся превратилось в сильную державу, а его правитель Юань Хао в 1038 г. принял титул императора. Ударной силой молодого государства была конница. Изнурительные китайско-тангутские войны шли на протяжении всего XI в. После редких мирных перерывов вновь вспыхивали пограничные конфликты. Вторжения тангутов превратили в пустыню некогда цветущие земли и нанесли серьезный ущерб сельскому хозяйству Китая. Кроме того, активная внешняя политика тангутов мешала торговле по Великому шелковому пути с Индией и Средней Азией. Неоднократные попытки китайцев открыть новый караванный путь через северо-восточный Тибет и Наньшань закончились неудачей.

Сунский двор добивался заключения мирных договоров. В 1043 г. по условиям мира с Западным Ся китайская сторона согласилась ежегодно уплачивать тангутам 100 тыс. штук шелковых тканей и 30 тыс. цзиней чая. Однако и эта попытка не принесла желанного покоя. Взаимоотношения Западного Ся и империи Сун осложнялись также тем, что тангуты часто действовали заодно с другим, не менее опасным противником Китая — киданьским государством Ляо.

2. Положение в деревне

Тенденцией к ослаблению государственности была отмечена и аграрная политика сунского правительства. Упорядочить взимание налоговых поступлений, чтобы пополнить государственную казну, становилось все затруднительней. В социальной жизни Китая X—XI вв. произошли значительные изменения. Официально в сунское время аграрные отношения по-прежнему регулировались указом Ян Яня (780 г.). Иными словами, земельный налог выплачивался казне дважды в год, чаще всего натурой (рисом, просом, пшеницей, пеньковыми и шелковыми тканями), а норма обложения зависела от местности и исчислялась пропорционально размеру земельного владения. Каждый податный был обязан выплачивать в среднем доу (10 литров) зерна с му, при этом традиционно основу благосостояния государства составлял земельный фонд из так называемых «народных земель» (минь-тянь), а главными налогоплательщиками выступали самостоятельные хозяева, держатели участков земель размером от 30 до 40 му.

Однако эта важнейшая для казны часть крестьянства — самостоятельные хозяева-земледельцы — все уменьшалась, а вместе с тем, как то было характерно для династийного цикла, нарастала тенденция усиления крупного землевладения. Его расширение происходило за счет освоения целины и пустошей, вспашки участков в труднодоступных горных районах, но главным образом за счет захвата и купли участков мелких владельцев. Владельцы крупных владений чаще всего свободно распоряжались своей землей — передавали ее по наследству, закладывали, продавали. Частных лиц, насильно захватывающих земли, называли «поглотителями».

В перераспределении владений участвовали чиновники всех рангов и званий, купцы, богатые горожане и зажиточные крестьяне, военные и ростовщики. Большими земельными массивами владели сильные дома — из числа влиятельных сановников и крупных чиновников. Источником расширения их владений были пожалования императора, а также захваты казенных земель (гуаньтянь). Шло сильное сокращение площади казенных земель, владений родственников императора, военных поселений, «должностных» земель, отдаваемых в кормление чиновникам, а также земель храмов, общественных амбаров и учебных заведений. Их обрабатывали сидевшие на них крестьяне, платившие налоги владельцу земли (частично эти земли могли, видимо, сдаваться в аренду на договорных началах).

Посягая на земли казенного фонда и мелких землевладельцев, новые хозяева разными способами уклонялись от налогов, а нередко и добивались официального от них освобождения. Перераспределение земли не находило отражения в налоговых списках, и поступления в казну резко падали. По данным некоторых источников, в XI в. казна недополучила налогов с 60—70% пахотной площади Власти тщетно пытались ограничить рост крупных владений, и к 1022 г. те занимали уже половину всей обрабатываемой в стране площади.

Деревенские богачи, не обладавшие титулами, зажиточные землевладельцы без ученых званий, не обладавшие политическими и экономическими привилегиями, тоже захватывали земли, оказывая нажим на местные власти. Присвоение шло особенно интенсивно, если землевладелец к тому же был ростовщиком: нередко за невозвращение ссуды по большей части рассчитывались имуществом и землей.

Провинциальные чиновники изощренно увеличивали норму налогообложения. Например, на местах при перевозке налоговых поступлений дополнительно взыскивали за «утруску». Самыми разорительными были игра на колебании цен, а также перерасчет натуральной формы налога в денежную и произвольная замена продуктов. Так, однажды «законный» налог возрос вчетверо: сначала вдвое — при переводе налога тканями на деньги, а затем — при перерасчете их на пшеницу.

Особенно губительными были чрезвычайные поборы на военные нужды и на случай стихийных бедствий. По каждому поводу, например при покупке сельскохозяйственных орудий, земли, при ремонте жилищ, следовало платить косвенные налоги. Многочисленными были и подушные налоги, выплачиваемые рисом и деньгами.

Дополнительной причиной ухудшения положения широких слоев населения, в том числе и землевладельцев, являлась и казенная монополия на соль, вино, дрожжи, уксус и особенно на чай. Крайне тяжелы были повинности по обслуживанию казенных учреждений: крестьян заставляли быть гонцами, носильщиками, стражниками, сторожами, слугами, сопровождавшими транспорт. Даже над лишившимися земли крестьянами тяготели прежние фискальные обязательства.

Бывшие землевладельцы либо превращались в бродяг, либо на кабальных условиях становились арендаторами чужих земель. По мере роста крупных владений категория таких держателей — издольщиков — все увеличивалась. Наиболее многочисленной среди них была группа кэху — тех, «кто не имел имущества и жил на чужбине». Подавляющее большинство сельских кэху заносились в списки хозяев-налогоплательщиков и оказывались в их полной зависимости. Казна же, заботясь лишь о налогах, не вмешивалась в эти отношения. Кэху возделывали землю хозяев за долю урожая. Отчуждаемая в пользу владельца земли, она устанавливалась всегда произвольно' и, как правило, превышала 50% урожая. Нередко кэху принуждали вносить еще и налоги казне и выполнять повинности за их арендодателей.

В малонаселенных районах, где потребность в рабочей силе была велика, передвижение кэху строго ограничивалось. На юге их зависимость была несколько слабее. По сведениям официальных источников, категория кэху составляла 35—40% сельского населения страны, но, вероятно, на деле была еще больше. Нередко в реестровых книгах крестьяне, потерявшие землю и ставшие кэху, по-прежнему значились как налогоплательщики.

Все меры, предпринятые казной для сохранения слоя мелких владений (различные льготы нуждающимся), оказались тщетными. Рост слоя малоземельных и безземельных арендаторов, тяжесть издольщины резко обострили положение в деревне. Налоговый и ростовщический гнет, все возрастающие расходы на содержание армии и разбухшего чиновничьего аппарата усугубили разорение крестьян и стали причиной массовых выступлений.

В 90-х годах X в. под лозунгом уравнения богатства и бедности разразилось массовое восстание в Сычуани, где концентрация земельных богатств в частных руках была особенно вызывающей. Как всегда, восставшие выступили против несправедливого, с их точки зрения, превышения нормы взимания налога. Во главе с Ван Сянбо, Ли Шунем и Чжан Юем восстали арендаторы земель, вносившие их владельцам 50—70% урожая и отбывающие нелегкие трудовые повинности.

Крестьяне разоряли усадьбы, громили дома местных чиновников, отбирали у богачей запасы зерна, деньги, продовольствие, одежду и все это делили между бедными. К восставшим присоединялись также торговцы, страдавшие от засилья казенной монополии на производство и торговлю чаем. В 994 г. в Сычуани повстанцы провозгласили государство Великое Шу, а к лету этого же года укрепились на большей части провинции. Но уже к концу 995 г. правительство подавило главные очаги восстания.

Во второй четверти XI в. центр повстанческой борьбы переместился на север. Новым явлением в жизни Китая стали восстания горожан. В 1043 г. в Шаньдуне к восстанию крестьян присоединились воины из частей, посланных на его усмирение, а также жители мелких городов. Повстанцы во главе с Ван Лунем заняли несколько уездов. Горожане и часть провинциальных чиновников вместе с уездными войсками переходили на сторону мятежников. Лишь с большими усилиями восстание было подавлено.

Крупным выступлением (пров. Хэбэй) был отмечен 1047 г. Повстанцы, главным образом ремесленники и мелкий городской люд, во главе с Ван Цзе, выходцем из крестьянской бедноты, подняли мятеж в окружном г. Бэйчжоу. Они завладели складом оружия, освободили арестованных из тюрьмы и создали свое государство. Чиновники Бэйчжоу стали главными советниками при «ване Восточного спокойствия» — Ван Цзэ. Девизом повстанческого войска стало низвержение династии Сун.

Восстание проходило под лозунгом тайного общества буддийского толка (связанного с культом будды грядущего — Майтрейи), проповедующего наступление эры всеобщего счастья и благоденствия.

Повстанцы Бэйчжоу 66 дней отражали штурм регулярной армии. Однако весной 1048 г. восстание было подавлено, а его Руководитель Ван Цзе четвертован. Сам город переименовали в Эньчжоу, чтобы навсегда стереть память о восстании.

3. Реформаторское движение в 30-80-х гг. XI в.

Напряженность положения на границах, нестабильность внутри страны, связанная с локальными, но упорно нарастающими народными восстаниями, привели Китай в середине XI в. к глубокому социально-политическому кризису.

Настоятельность и срочность перемен в жизни империи ярко выразил идеолог реформ Фань Чжунъянь (989-1052), утверждавший, что «устои государства с каждым днем ветшают, чиновников становится все больше, население страдает, варвары заносчивы, грабители своевольничают».

Выдвижение реформ осознавалось как следование конфуцианской традиции, исконно предполагавшей время от времени профилактически оздоравливать общественный организм. Ради того чтобы своевременно поставить заслон хаосу и беспорядку, она освящала реформы, нацеленные на искоренение неизбежно возникавших пороков в функционировании государства.

В поисках средств выхода из создавшегося положения пришли в движение различные слои китайского общества, и прежде всего его образованная элита. Их социальная психология была во многом сходной. С разной долей глубины всех их объединял общий духовный стержень — конфуцианство. Однако гуманная суть, характерная для древнего учения, все больше извращалась в угоду корыстным интересам правящих верхов страны. В официальной трактовке все более нарастала тенденция выхолащивания конфуцианства, исконно учившего искусству общения верхов и низов ради продолжения самой жизни и благополучия всего общества. Теперь оно все более сводилось к идеологии, односторонне утверждавшей незыблемость деспотии, дух раболепства и безусловного подчинения старшим и сыну Неба, освобождая при этом последних от их прямых обязанностей.

Представители элиты средневекового китайского общества были тесно связаны между собой. В большей степени были реализованы связи вертикальные, формировавшиеся земляческими, семейно-клановыми, родственными отношениями. Наметившаяся в экономической жизни тенденция быстрого развития юго-восточных районов усилила противостояние Юга и Севера и привела к тому, что и в политике произошло размежевание по земляческому принципу.

Долгое время ближайшее окружение основателя сунского дома составляли выходцы из северных и центральных районов Китая. Правящая группировка ревностно следила, чтобы на высокие должности не допускались «люди с другой стороны реки». Именно тогда усилилось соперничество группировок южан и северян. Все более обострялись противоречия между столичной знатью Севера и провинциальными чиновниками Юга. Эта борьба нашла свое выражение в соперничестве за политическое влияние на императора.

Сначала оппозиционные настроения возникли вдали от императорского дома, где неустанный контроль сына Неба над мыслями подданных был менее ощутим. В XI в. наряду с казенными школами, где воспитывались кадры чиновников из высшей служебной знати, было немало и частных училищ. Они создавались, как правило, при книгохранилищах, архивах правительственных учреждений либо при частных библиотеках выдающихся ученых. В стенах такой академии, «питомнике талантов» в Иньтяне (пров. Хэнань), нашли себе прибежище мыслители конфуцианского толка, остро ощущавшие необходимость обновления политической и духовной жизни страны.

Расцвет академии — этого традиционного для китайской культуры института передачи знаний от учителя к ученику — был связан с градоначальником г. Иньтяня Ян Шу, создателем областного училища. Южанин по происхождению, он на собственном опыте ощутил безраздельную власть столичной правящей группировки при дворе, не допускавшей южан даже на незначительные государственные должности. Именно отсюда впервые прозвучали обращения к императору с просьбой произвести перемены в его ближайшем окружении.

Одним из ведущих деятелей оппозиции стал преподаватель академии Фань Чжунъянь, происходивший из некогда родовитой, но обедневшей семьи пров. Цзянсу. По отзывам современников, он не только вдохновенно «толковал древние каноны, но и часто взволнованно говорил о делах Поднебесной, был отважен и ничего не боялся». Именно Фань Чжунъянь подал доклад из «десяти тысяч иероглифов», изложив в нем мнение о необходимости изменить принципы назначения военных и гражданских чиновников в провинции. Реформатор призвал «вытеснить бездельников, уволить самозванцев, тщательно и строго проводить экзамены». Этот доклад был прежде всего направлен против Люй Ицзяня (978—1044) — ловкого политика, не гнушавшегося поддержки евнухов, который сумел, находясь у власти в течение 10 лет, трижды занять пост цзайсяна.

После длительного соперничества с придворной кликой Фань Чжунъяню и его сторонникам удалось получить посты в центральном административном аппарате. Проекты реформ излагались в многочисленных докладах трону, содержащих рекомендации относительно укрепления финансовой и военной мощи государства.

Реформаторы, связывая благосостояние государства с процветанием земледелия, обратились к древнему учению о земледелии (в отличие от торговли и ремесла) как важнейшему источнику финансовых поступлений казны. Для преодоления, экономических трудностей Фань Чжунъянь разработал программу ирригационных и мелиоративных работ под контролем казны, а для поощрения земледелия рекомендовал уменьшить трудовые повинности. Чтобы дать сельскому хозяйству дополнительные рабочие руки, Фань Чжунъянь предложил урегулировать выполнение повинностей в казенных учреждениях. Стремясь сократить расходы на дорогостоящее войско, он ратовал за восстановление древней системы, позволяющей обеспечивать и вооружать воинов-земледельцев за счет общины.

Важной мерой реформатор считал сокращение административного аппарата. Он подверг критике принцип повышения в должности в зависимости от срока службы, а не от способностей, предложил ограничить незаслуженные привилегии чиновной знати, чьи многочисленные потомки ежегодно получали назначения, минуя экзамены. Фань Чжунъянь требовал также пересмотра системы образования, все больше сводившейся к механическому зазубриванию древних канонов. Реформатор предлагал щедро поощрять и выдвигать чиновников, хорошо разбиравшихся в земледелии, ирригации, финансах. Ограничение привилегий чиновной знати, основанных на праве наследования, и выдвижение принципа отбора по способностям могли бы увеличить социальную мобильность в обществе и обновить административный аппарат в центре и на местах.

Предложения Фань Чжунъяня, поддержанные его сторонниками в серии докладов 1043—1044 гг., встретили сильную оппозицию верхов. Потерпев поражение при реорганизации административного аппарата, идеологи преобразований даже не смогли приступить к осуществлению экономической части своей программы. Яростное сопротивление их противников послужило причиной отставки Фань Чжунъяня и его единомышленников.

Кризисное положение в стране, вызвавшее к жизни проекты преобразований, оставалось прежним. Рост народных восстаний, обострение взаимоотношений внутри правящей верхушки, разрушительные стихийные бедствия еще больше осложнили комплекс проблем, не решенных в 40-х гг. И хотя борьба за реформы на время ослабела, политическая мысль, возбуждаемая нерешенными социальными и политическими проблемами, продолжала развиваться.

Властителем дум образованной элиты вскоре становится Ли Гоу (1009-1059), знаменитый своими трудами наставник из Цзянси, воспитавший плеяду учеников и разделявший учение «цзин цзи». Если у родоначальника этого учения Ван Туна понятие «цззин цзи» воплощалось в ценностях этического характера, которые следовало заботливо передавать из рода в род будущим поколениям, то Ли Гоу трактовал цзин цзи как необходимость осуществить три главных аспекта плана действий сына Неба по гармонизации общества: обогащение государства, усиление армии, успокоение народа.

Особый интерес представляет то, что впервые именно в XI в. традиционное понятие «цззин цзи» оказалось связано с «обогащением государства», отчего западное понятие «economy», пришедшее в Китай в XIX в., было выражено этим традиционным термином, в котором экономическая мысль не вычленялась самостоятельно, а была лишь одним из аспектов целого.

Взгляды Ли Гоу, «разумевшего цзин цзи ученого», сформулировавшего основные этапы последовательной программы действий для склоненного на его сторону правителя, во многом определили плодотворные политические поиски эпохи. Среди крупных деятелей, испытавших влияние Ли Гоу, были Ван Аньши (1021—1086) и знаменитый историк Сыма Гуан (1019—1086). Понимая необходимость адаптировать структуры и институты общества и государства к изменившимся условиям, оба — приверженцы реформ — неоднократно подавали доклады трону, но путь решения проблем понимался ими по-разному. Уже в феврале—мае 1071 г. (а реформы начались в 1068 г.) логика развития преобразований развела по разным дорогам прежних единомышленников Ван Аньши и Сыма Гуана.

Ван Аньши декларировал необходимость смягчения социальных противоречий в обществе и предложил меры по урегулированию отношений верхов и низов (казны с подданными). Он выступил против засилия крупных владельцев земли, торговцев, ростовщиков, дестабилизирующих, по его мнению, положение в стране.

Одной из первых проведенных им мер стало упорядочение перевозок в столицу централизованно закупаемого казной зерна в провинции. Чтобы устранить посредничество спекулянтов-ростовщиков, наживающихся на этой операции, создавался казенный фонд зерна для своевременного реагирования на колебания рыночных цен (в связи с сезонными циклами). Тем самым были исключены финансовые потери при его перевозке. Аналогичные цели преследовало и создание казенных амбаров, позволяющих казне выдавать «ссуды под зеленые побеги» в самую трудную для земледельцев весеннюю пору, когда кончались запасы зерна и крестьяне попадали в зависимость от ростовщиков, ссужавших их зерном под высокие проценты (100—200). Отныне, исключая вмешательство ростовщиков, казна предоставляла ссуду на условиях 10-20%.

Ван Аньши предложил изменить прежний порядок выполнения трудовых повинностей, заменив их денежным налогом. В соответствии с земельной реформой были обмерены с целью упорядочения налогообложения земли крупных землевладельцев, утаенные от казны. Нововведения проводились и в области торговли: мелким торговцам (как и крестьянам) выдавались денежные ссуды с тем, чтобы они смогли противостоять конкуренции крупных торговцев. Вся торговля в стране велась теперь под контролем государства через специально созданные управления.

Много внимания Ван Аньши уделял созданию ополчения на рекрутской основе и учреждению казенных арсеналов.

Хотя интересы ростовщиков, крупных торговцев и крупных земельных собственников оказались ущемлены правительством, население от этого не выиграло. Реформы способствовали усилению центральной администрации и фискального контроля государства как над крестьянами, так и над мелкими торговцами и ремесленниками. Определяющим в реформах было стремление пополнить доходы казны за счет бесперебойного притока налоговых поступлений от земледелия и средств, полученных от казенной торговли и ремесла в результате ущемления частного предпринимательства и частной торговли.

Вождем противников Ван Аньши стал Сыма Гуан, выступавший не против реформ вообще, а против политического лидерства Ван Аньши. В условиях средневековья борьба, развернувшаяся вокруг реформ, выливалась в столкновение конкурировавших группировок при императорском дворе. В 1077 г. Ван Аньши в условиях глубоких разногласий в реформаторской группировке был вынужден уйти в отставку, но проведение реформ продолжалось еще несколько десятилетий.

Идеологи и практики реформ сунской эпохи действовали в традиционных рамках китайской (конфуцианской) политической культуры: это были преобразования, направленные на гармонизацию в конфуцианском духе отношений императора и его подданных посредством совершенствования и укрепления существующей социально-политической структуры. Стабильность этих отношений подрывалась, как полагали реформаторы, прежде всего разного рода крайностями, и в первую очередь чрезмерным развитием рыночных отношений, крупного частного землевладения и частной инициативы, что способствовало ускорению имущественной и социальной дифференциации и тем самым вело к возникновению хаоса и угрозы взрыва, способного разрушить китайскую государственность и нанести урон всему обществу. Реформы Ван Аньши и других реформаторов сунской эпохи (как и реформы Ван Мана за тысячу лет до этого) носили консервативный охранительный характер и в определенной мере укрепляли Сунское государство, способствуя его культурному и экономическому подъему.

4. Новые тенденции в развитии экономики XI-XIII вв.

Сунский период стал вехой культурного (в широком смысле этого слова) взлета страны. В процветающем сельском хозяйстве, в эволюции городского организма ясно проявилось расширение культурного горизонта, обогащенного во многом знанием об окружающем мире. Не только появились новшества во всех сферах жизни, но и обозначилась тенденция перенесения центра развития на юг от Янцзы.

Сначала в экономическом аспекте доминировал Север. Еще в начале правления сунской династии власти провели здесь ряд поощрительных мер — распашку целинных земель, рытье колодцев, осуществление лесопосадок для смягчения последствий стихийных бедствий. Поощрялись также отбор семян и скрещивание растений.

Все достижения в сельском хозяйстве были связаны с традиционным земледелием — поля вспахивали сохами или мотыгами, редко используя мулов и еще реже — лошадей (преимущественно в военном деле). Гидравлические колеса — по крайней мере, там, где не было сильного течения воды, — приводились в движение ногами. О поступательном развитии сельского хозяйства свидетельствовала и тенденция постепенного расширения запашки по мере интенсивного освоения Юга. К 1080 г. на юго-востоке сосредоточилось 64 процента всех посевных площадей страны. И недаром народная поговорка тех времен гласила, что «урожая, собранного в Цзянсу и в Ху (Чжэцзян, Усин), хватит на всю Поднебесную».

Расширение посевной площади происходило с учетом непрерывно меняющихся погодных условий. Стихийные бедствия (наводнения и засухи) были постоянным явлением, и именно от ирригационного строительства в значительной степени зависел Урожай. Начиная уже с XI в. для орошения полей повсеместно использовали подъемное колесо, в конструкцию которого постоянно вносились усовершенствования. Именно в сунскую эпоху появились новые сорта проса, пшеницы, сои. Особенно знаменательным стало распространение высокоурожайного сорта риса, завезенного в Китай из южновьетнамского государства Тьямпа (Чампа, на территории современного Вьетнама). Значительно расширились на юге посадки сахарного тростника. Внедрение и дальнейшее распространение этих новых для Китая культур итожило плоды его культурного взаимодействия с другими странами. Больше, чем в предшествующую эпоху, стал культивироваться чай. Сначала он был известен лишь в приморских районах Гуандуна, Гуанси, Фуцзяни, а на рубеже XII—XIII вв. стал уже повсеместно произрастать на юге страны. В XI в. в Китай из Средней Азии и с островов Индийского океана была завезена культура хлопка.

Все плодотворнее шло освоение целины в нижнем течении Янцзы и Хуайхэ, а также в пров. Чжэцзян. Одним из методов расширения обрабатываемой площади стало создание полей, окруженных плотинами на месте осушенных озер, болот и речных русел. Высота плотин порой достигала шести метров. На них прокладывались дороги, вдоль которых сажали деревья, защищающие от ветра и волн. Для укрепления дамб у их основания выращивали тростник и камыш. Вторя изменениям погодных условий, через отверстия в плотинах в случае засухи водой орошали поля, а при наводнении плотины служили защитой от прилива стихии. Все это позволяло на этих рукотворных полях выращивать стабильный урожай риса: в среднем 300 литров с му, а в особо благоприятные годы — 600—700 литров. Такие результаты достигались также за счет внедрения различных нововведений. Так, во время посадки рисовой рассады использовали специальные салазки, облегчавшие передвижение по полю. Для обрушивания риса и других злаков, а также выжимания растительных масел стали употреблять водяные мельницы и водные прессы. С давних времен крестьяне умело чередовали сорта растений при посеве и выращивали несколько культур одновременно (например», рис и пшеницу), что давало возможность снимать в сезон два урожая. Семена и рассаду риса тщательно отбирали.

Действия китайских земледельцев были природосообразны, они естественно вписывались в природные циклы и вторили местным условиям. Одним из способов адаптации к природному ландшафту, как это запечатлено в «Книге земледелия» (Нун шу), было культивирование террасовых полей по склонам гор. Там же, где были источники воды, сеяли поздний неклейкий рис. И тогда с помощью водоподъемного колеса, снабженного деревянными черпаками или глиняными кувшинами, вода легко поднималась наверх, даже на высокогорные поля. Что касается богарных земель, то там сеяли соответственно просо и пшеницу.

Доведенная до высокой степени искусства культура земледелия позволяла китайским крестьянам обрабатывать и засевать земли, отвоеванные у природы. Недаром земледелие традиционно считалось благородным занятием, а конфуцианские ученые полагали, что, совершенствуя себя, они должны подражать упорству земледельца, заботливо и умело возделывающего ниву. В том же ключе следует рассматривать и уподобление особы императора заботливому пахарю, взращивающему культурное поле Поднебесной и своевременно удаляющему с него сорняки.

Тенденция перенесения центра развития с севера на юг была присуща и городской жизни. Сунское время отмечено ростом города как средоточия культуры, ремесла и торговли. Четче, чем прежде, выявился процесс обособления города от деревни. Повсюду возникали новые и разрастались старинные поселения. Наряду с крупными центрами, такими, как Кайфын, Ханчжоу, Чэнду и Учан, складывались и новые торгово-ремесленные посады (чжэнь), выраставшие как «внешние города».

Высокого уровня достигло строительное искусство. Дворцовые постройки и дома знати возводились в два-три этажа. В крупных городах было хорошо налажено городское хозяйство: специальные цехи доставляли воду, чистили город от мусора и нечистот, несли пожарную службу. Это было тем более важно, что в столицах Кайфыне и Ханчжоу жило по несколько сотен тысяч горожан.

В XI в. добыча меди в Китае возросла в 30 раз по сравнению с IX в., а железной руды — в 12 раз. Расширилась добыча свинца, олова, ртути, золота, серебра; совершенствовалась техника плавки и обработки металлов. С применением каменного угля и химических реактивов, а также гидрометаллургическим методом выплавлялась медь. Кузнечных дел мастера изготовляли из металла оружие, ножи, гвозди, обручи, посуду. Мастерство сунских промысловиков и ремесленников достигло высокого уровня.

Десятками видов шелковых тканей славился Юг. Там же возник уникальный способ ткачества декоративных панно. В XI в. с освоением новой для Китая культуры хлопка появились станки для его очистки и изготовления ткани из хлопковой нити (без примеси льна или конопли). Усовершенствовалась техника производства керамических и фарфоровых изделий. Китай того времени особо славился зеленоватыми или серо-голубыми сосудами (селадонами) и изделиями с причудливым декором сетчатых подглазурных трещин (кракле).

На улицах города лепились бесчисленные мастерские по изготовлению одежды и обуви, мебели, домашней утвари, вееров, зонтов, туши для письма, жертвенной утвари, ювелирных изделий и т.д.

Основным типом ремесленного предприятия, как и в прежние эпохи, была мастерская-лавка. Ремесленник, трудившийся здесь вместе с членами своей семьи, подмастерьями и учениками, сам же и сбывал товары. Венецианский купец Марко Поло, посетивший Китай в конце XIII в., сообщал, что в мастерских в ремесленных кварталах работало 10, а иногда и 40 человек. В сунское время вхождение ремесленников в цехи стало почти обязательным. Государственная казна пыталась приспособить этот институт в фискальных целях и принуждала объединяться в цехи даже уличных гадателей, водоносов, банщиков и т.п.

В XIII в. в Ханчжоу насчитывалось 414 цехов со своей иерархией. Там, как правило, цехи (ханы) тоже были смешанного типа — торгово-ремесленные. Лишь в таких важных отраслях, как оптовая торговля рисом и скотом, возникали влиятельные чисто купеческие объединения. Членом хана обычно был глава семьи, хотя ремеслом занималась вся семья. Цеховое право регламентировало число подмастерьев и учеников на одно хозяйство, определяло вступительные взносы в цех (равные для всех мастеров), условия работы и ее оплаты, а также цены на готовые изделия. Передача на сторону цеховых секретов запрещалась. В торгово-ремесленных кварталах торговля шла даже ночью. Цех имел собственные праздники и культы, защищал интересы мастеров, помогал своим в случае болезни или похорон. Старшина и казначеи были обязаны взимать штрафы, отвечали за уплату налогов, выполнение казенных заказов и трудовых повинностей.

Ханы обладали лишь некоторым внутренним самоуправлением и находились под неусыпным контролем государства.

Казна упрочила свою монополию на добычу и сбыт металлических руд, соли, на литье монеты, обжиг и продажу древесного угля, на производство и продажу чая, вина, дрожжей, уксуса. Казенные мастерские сосредоточивались в крупных ремесленных пунктах, в местах добычи полезных ископаемых и особенно в столицах Кайфыне и Ханчжоу. Наиболее крупными были оружейные, судостроительные, шелкоткацкие мастерские, печатные и монетные дворы, где ремесленники работали на условиях выполнения повинностей или принудительного найма. Продукция этих мастерских удовлетворяла потребности императора и высшей знати, шла на оснащение армии, в счет уплаты дани чжурчжэням и киданям и частично на внешний рынок.

С развитием сельского хозяйства и ремесла оживилась и торговля. Ежедневно в крупных городах на площадях или у ворот функционировали рынки с разнообразным ассортиментом товаров первой необходимости. В известные всем горожанам дни открывались специализированные рынки по продаже лекарств, угля, риса, лошадей, ювелирных изделий, одежды, конопляной пряжи.

По большим праздникам ярмарки проходили и на территории храмов и монастырей. Кроме того, на внутренних торговых путях и в местах скопления деревенского населения появились поселения городского типа, где на рынках и ярмарках шел бойкий обмен сельскохозяйственных продуктов на ремесленные. Важную посредническую роль в сбыте изделий ремесла и продуктов земледелия выполняли бродячие купцы, что являлось немаловажным в условиях, когда межобластные связи были еще слабы, а движение товаров небольшое.

Вместе с тем рост ремесла и торговли увеличил денежную массу. В стране кроме железных и медных монет вошло в обращение золото и серебро, ходившие в виде слитков. Несмотря на суровые законы, каравшие частных лиц за вывоз монеты, в сопредельных странах широко ходили китайские монеты. В Сунской же империи впервые наряду с металлическими стали применяться и бумажные деньги. На рынках действовали меняльные конторы. Специальные маклеры посредничали при найме рабочей силы, а также при сделках оптовых продавцов с лавочниками.

Внутренняя торговля — важный источник доходов казны — строго ею контролировалась. Самый крупный кайфынский рынок приносил казне годовой доход в 400 тыс. связок монет. Кроме налогов со своего дохода ремесленники и торговцы были обязаны платить казне за землю, арендуемую под лавки, а часть товаров продавать по низким, установленным властями ценам. О значительном развитии рыночных отношений свидетельствовало и то, что торговля перестала считаться низким занятием для чиновника. Даже члены императорской фамилии получали доходы от содержания торговых домов. Разбогатевшие купцы и ремесленники, купив чины, тем самым приближали свой статус к статусу чиновника.

Активизировались и внешние связи Китая. На юге его торговля с Бирмой и Вьетнамом шла по узким горным тропам. С северными кочевыми племенами велся обмен на пограничных рынках под контролем казны. Морская торговля осуществлялась через приморские портовые города Цюаньчжоу, Нинбо и Ханчжоу. Как крупнейший торговый центр особо выделялся Гуанчжоу, где жили торговые посредники, прибывшие из Индии, Персии, арабских стран. Иногда численность этих иностранных купцов доходила до 200 тыс. Китайские корабли плавали вдоль Индокитайского побережья к странам Южных морей, в Японию и к островам Тихого океана. Они везли изысканные шелковые ткани, фарфор, металлические изделия, золото и серебро. В Китай же доставлялись пряности, драгоценности, слоновая кость, благовония, ценная Древесина. С потерей в XII в. земель на севере и окончательным перемещением центра экономической жизни на юго-восток удельный вес морской торговли во внешнеторговом обороте значительно возрос. Прочные и устойчивые китайские корабли кроме груза могли брать на борт до 600—700 человек.

Бурный расцвет земледелия и городов свидетельствует о сунском времени как о важном этапе развития китайской культуры. Динамичное культурное и экономическое развитие Китая позволяет сделать вывод о том, что в начале второго тысячелетия Китай был не только крупнейшей, но и наиболее развитой страной тогдашнего мира. По расчетам В.А. Мельянцева, в танско-сунское время в Китае наблюдался значительный экономический рост: среднегодовые темпы прироста валового внутреннего продукта равнялись 0,35-0,45% в год, а подушевые — 0,15-0,25%. Причем этот феномен был обусловлен не только вовлечением в производство новых ресурсов (экстенсивное развитие), но и в немалой мере (примерно на 25—30%) действиями интенсивных факторов. Это означало, что в сунское время ВВП в расчете на душу населения в Китае мог достигать 600—700 ам. дол., что выше, чем в других наиболее развитых афро-азиатских странах (Египет — 470-530, Индия — 550-650 ам. дол.) и, по крайней мере, в два раза выше, чем в Западной Европе того времени (300-350 ам. дол.).

Превосходство Китая в рассматриваемое время имело место не только в сфере производства. Так, по уровню грамотности (20— 30% населения) Китай по меньшей мере на порядок опережал Западную Европу. Отметим также, что именно в сунское время доля занятых в сельском хозяйстве снизилась до 2/3 (повторно такие цифры будут только в конце XX в.!), что свидетельствовало об успехах урбанизации, о культурной и социально-экономической зрелости китайского социума. Этот подъем в духовной и материальной сферах — так называемый «сунский феномен» — стал выражением значительных потенций развития традиционного общества, высокого взлета его культуры.

5. Культура в X-XIII вв.

Славу и известность сунской культуре обеспечила не в последнюю очередь ее глубокая органичная приверженность древней культурной традиции, зачастую по-новому осмысленной. В частности, это ярко проявилось в трех культурных нововведениях сунского времени — изобретении пороха, компаса и ксилографии (печатание с резных досок). Принципиальные идеи этих новшеств восходили к древности, но лишь в сунское время они были востребованы в новых сферах.

Порох был изобретен в ходе многовековых опытов древних алхимиков, смешивавших серу и селитру с древесным углем, чтобы получить эликсир бессмертия. В сунском Китае порох применяли ради забавы и развлечений, украшая праздники причудливыми красками фейерверков. Однако есть основание считать, что подчас он использовался и в военном деле.

В 70-х гг. X в. были изобретены зажигательные стрелы, огненные зажигательные диски и греческий огонь. Кроме того, при осаде городов стали поджигать фитили в начиненных порохом глиняных горшках, чтобы пробивать брешь в толще прежде неуязвимых для неприятеля стен.

В XIII—XIV вв. секрет пороха проник через Среднюю Азию в Европу и в соседнюю с Китаем Японию.

Большим нововведением в сунское время стало и применение магнитной стрелки. Традиционный китайский компас представлял собой железный ковшик на четырехугольном основании (символ двухмерной земли), ручка которого в отличие от стрелки современного компаса показывала на юг, где находился источник благодатной силы ян, дарующей жизнь, приносящей в мир весну и живительный свет. Компас, имевший хождение в Китае с XI в., был не только принципиально отличен от современного по своему устройству, но и применялся в совершенно иных целях. В древности с его помощью геоманты, познавшие законы «ветра и воды», выбирали места, благоприятные для жилища, разнообразных сооружений, в том числе и погребений.

В сунское время возможности «показывающего на юг» компаса были востребованы в дальних путешествиях. Применение компаса в мореплавании, помогавшее преодолеть дальние расстояния, способствовало расширению культурного горизонта и дальнейшему упрочению культурных и экономических связей с близкими и дальними соседями.

Третье сунское нововведение — искусство ксилографии (книгопечатания с помощью резных досок, на которых гравировались иероглифы в зеркальном отражении) — восходило к древней традиционной технике производства печатей на камне и металле. Резные доски были пригодны для долгого хранения и повторного печатания текста.

Все эти новшества стимулировались прежде всего запросами эпохи. Известно, что в 1041—1048 гг. в Китае простолюдин Би Шэн изобрел подвижной (наборный) шрифт. Однако ввиду отсутствия в китайской письменности алфавита «живые иероглифы» оказались непрактичными и в отличие от резных досок не прижились. Подобно тому как изобретение печатного станка способствовало расширению культурного горизонта и развитию искусства в Западной Европе, так и внедрение ксилографии благотворно повлияло на расширение культурного пространства Китая. Родился принципиально иной в отличие от древнего свитка тип сброшюрованной книги. Удешевление книжной продукции в значительной степени способствовало росту грамотности. Круг читателей многократно возрос. Открывались казенные и частные типографии, книжные лавки, создавались частные и казенные библиотеки, развивалось школьное образование. В дворцовых книгохранилищах шла многообразная работа по' комментированию, изданию классических произведений древности и исторических сочинений различных жанров. Рост производства бумаги, расцвет ксилографии, наконец, развитие коммуникаций создали предпосылки для издания в Кайфыне и Ханчжоу официальной газеты «Столичный вестник», информировавшей о событиях с мест.

Следствием общего культурного подъема в стране и расширения знаний, достигнутых на основе преемственности древней традиции, явилось складывание типа цельной личности, органически сочетавшей в одном лице поистине энциклопедические знания и талант художника в широком смысле этого слова. Яркой фигурой такого рода был Шэнь Ко (1031—1095), сделавший блестящую карьеру — от провинциального чиновника до чрезвычайного посланника императорского двора. Широкий круг его интересов распространялся, говоря современным языком, на астрономию, географию, теорию музыки, градостроительство, литературу и язык, археологию, общественные науки, военное дело и ирригацию. Свои теоретические изыскания Шэнь Ко успешно внедрял в практику, оставив после себя «Записки Спящей реки» (Мэнси би тань), подытожившие достижения в области естественных наук и техники производства.

В начале XII в. под руководством Чжэн Цяо было написано «Всеобщее обозрение», содержавшее сведения по самым разнообразным отраслям знаний. Цзя Сянь создал труд об искусстве счета, Шао Юн выдвинул теорию развития Вселенной и разработал новые методы лечения болезней.

Прибытие в страну посольств с дипломатическими, культурными и торговыми миссиями способствовало расширению познания китайцев о дальних и ближайших соседях. Родился новый жанр географических сочинений — описания отдельных местностей империи. Для издания работ по медицине был основан особый комитет. Создавались многотомные труды по астрономии, математике, ботанике, теологии. Однако приоритет по-прежнему оставался за гуманитарными областями знаний.

Важным этапом в развитии конфуцианской политической мысли стало учение «об управлении миром и ради блага народа», трактовавшее положение древних ради насущных задач современности. Ученые исходили из представлений о высокой миссии сына Неба в его усилиях по созданию социальной гармонии государственного организма, намечали пути предотвращения смуты.

Учение об управлении отражало универсализм политической культуры средневековья, вмещавшей такие отрасли знания, как история, экономика, политика, этика, военное дело, проявляющиеся лишь как определенная тенденция внутри единого недифференцированного цельного знания. Это учение во многом способствовало духовному взлету средневекового общества. Представители образованных кругов в основном помышляли о благе государства и искренне отождествляли его с интересами народа.

Политическая заостренность была особенно присуща традиционно почитаемому занятию — истории. Выдающиеся летописцы создавали многотомные труды и новые жанры произведений. Сторонник реформ Оуян Сю, работая над династийными историями, доказывал преимущества централизованной монархии, выражая скорбь по поводу бедствий, которые приносят стране междоусобицы. Капитальный труд Сыма Гуана по истории Китая, ставший образцом для многих поколений историков, за назидательный характер был назван императором «Всепроникающим зерцалом, управлению помогающим», что четко выявило суть понимания истории как важного средства совершенствования человека и социума, исконно присущего китайской культуре. История, мыслимая как продолжение классических канонов, как «всепроникающее зерцало», фокусировала мудрость предков и ретранслировала потомкам достижения (а порой и промахи) героев прошлого. Обращение к истории становилось средством самопознания. Своей энергией духа Прошлое не только творило и программировало будущее, но и созидало его.

Пиетет перед древностью проявлялся во всем, в частности в собирании реликвий прошлого. Так, владелец удивительной коллекции Оуян Сю (запечатленной им в «Записках о древности» — Цзигулу) не только с огромным тщанием и благоговением собирал надписи на каменных стелах (традиционно возводимых в Китае в честь памятных событий), но и, пожалуй, впервые в китайской истории стал сопоставлять эти эпиграфические источники с династийными историями, внося в последние существенные уточнения.

В сунское время в целом усложнилась методика работы над историческими сочинениями, появились элементы исторической критики.

Культурную элиту традиционного Китая составляли яркие личности, нередко сочетавшие в одном лице талант ученых, мыслителей, политиков, поэтов. Развивая традиции классической поэзии танского времени, они в высокохудожественных и ярких по силе выражения чувств и тонкости формы стихах проявляли большой интерес к человеческой личности.

Основателем сунской школы стал Оуян Сю — замечательный мастер ритмической прозы и поэзии. Продолжая традиции известного танского ученого и поэта Хань Юя (768-824) и Лю Цзунъюаня (кон. VIII — нач. IX в.) (ориентировавшихся на древний стиль конфуцианских текстов), Оуян Сю возглавил движение за обновление поэзии. Его соратником был Мэй Яочэнь (1002—1060) — последователь танского поэта Ду Фу. Для творчества Мэй Яочэня свойственны социальные мотивы, стремление к справедливости. Учениками и последователями Оуян Сю стали Ван Аньши, поэт Су Дунпо и др.

Культура не была монополией исключительно обитателей императорских дворцов и домов высшей знати. Именно в сунский период развивались многообразные жанры литературы. Героями сказаний, театральных представлений становились образованные горожане, купцы, ремесленники, выходцы из различных слоев общества. Атмосфера городской жизни с ее шумными зрелищами, скоморошными представлениями, нравоучительными театрализованными повествованиями сказителей питала влиятельное течение в литературе, представленное новым ее жанром — городской средневековой повестью хуабэнь. Искусство популярных народных рассказчиков пользовалось такой всенародной любовью, что их приглашали даже в императорский дворец.

В X—XIII вв. традиционная китайская живопись вступила в свой золотой век. Именно тогда возникла Академия живописи, собравшая лучших мастеров кисти. Ведущим художественным жанром стал пейзаж, непревзойденным мастером которого был Го Си (1020—1090). Живописные свитки, пронизанные идеями единства человека с природой, выражали, скорее, настрой художника, а не саму реальность.

Чтобы насладиться творениями мастеров, время от времени их доставали из деревянных изящных футляров, и доставали именно тот свиток, который более всего гармонировал с душевным состоянием его владельца и временем года.

6. Сунское неоконфуцианство (XI-XIII вв.)

Широкое распространение чужеземного для Китая буддизма и рост популярности исконно китайского даосизма со всей очевидностью обнаружили кризис классического конфуцианства и необходимость реформирования этой древней мудрости. Это и было сделано усилиями учителей сунского периода — Чжоу Дуньи (1007-1073), Шао Юна (1011-1077), Чжан Цзая (1020-1078), Чэн И (1033—1107), Чэн Хао (1032—1085) и самого великого из них - Чжу Си (1130-1200).

Движение за новое толкование конфуцианских канонов (начатое еще в танское время) в XI—XIII вв. привело к обновлению древнего учения. На основе восстановления аутентичного конфуцианства шло его углубленное переосмысление с позиций, присущих в большей степени буддизму и даосизму. Своеобразным ответом на их вызов стало творчество Чжоу Дуньи. В «Изъяснении плана Великого предела» (Тай цзи тушо) философ емко выразил представление о строении Вселенной и концептуально по-новому описал процесс космогенеза. Он понимал его как следствие разворачивания принципа предельности (тай цзи), заключающего в себе некую программу космических трансформаций: Великий предел, порождающий все многообразие мира (два начала — инь и ян, пять первоэлементов, четыре времени года и «тьму вещей», добро и зло, пять аспектов добродетели и т.д.), Чжоу Дуньи соотнес с понятием Беспредельного, или Неисчерпаемой первозданности, пределом отсутствия (небытия), восходящим к «Даодэ-цзину».

В концепции кругооборота жизни мыслитель особо выделил понятие нравственно-мироустроительного закона — принципа ли (отсюда одно из названий неоконфуцианства — лисюэ). Тем самым основанную на важнейших конфуцианских категориях свою универсальную (от космологии до этики, чрезвычайно стройную, построенную на «Ицзине») систему Чжоу Дуньи обогатил даосско-буддийской проблематикой. В русле этих же представлений он полагал необходимым следовать закономерностям Космоса и в общественной жизни.

Взгляды Чжоу Дуньи во многом были близки Шао Юну — автору труда «Свыше представленное управление (гармонизация) миром» (Хуан цзи цзинши). Разработав учение «о числах и образах», воплощенных в триграммах и гексаграммах, Шао Юн видел в «Великом пределе» (некоем графике мирового процесса, отождествляемом им с дао) выражение идеального порядка, космических трансформаций, возникших раньше Неба и Земли.

На основе синтеза даосских космогонических представлений и учения Мэн-цзы (IV—III вв. до н.э.) о познании и самоусовершенствовании как условиях упорядочения Поднебесной Шоа Юн создал целостное учение о структуре Вселенной, единосущной сознанию и психике человека. Он идентифицировал сердце с «Великим пределом» и дао, а учение о прежденебесном — с «законом сердца». Под влиянием буддизма Шао Юн разработал также концепцию космических циклов, обусловливающих развитие всего сущего, в том числе человека.

Идеи Чжоу Дуньи развивали также его последователи и ученики братья Чэн. Чэн Хао (1032—1085) вслед за своим учителем утверждал, что «искреннее сердце», тождественное Небу как высшему природному началу, есть проявление универсального принципа. Разрабатывая онтологию своего учения, мыслитель утверждал, что сердце, постигшее гуманность (в таких его аспектах, как долг-справедливость и ритуал — ли, мудрость-знание — чжи и доверие — синь), в состоянии органично слиться с миром (не членимым на внутреннее и внешнее). Отсюда Чэн Хао выдвигал первостепенной задачей процесса обучения познание гуманности.

В учении младшего брата Чэн Хао — Чэн И (1033—1107) — категория принципа-ли выступала в качестве структурообразующего начала, единого для всей Поднебесной: как утверждал мыслитель, «принцип одной вещи тождествен принципу тьмы вещей». Так, относительно природы Неба принцип-ли выполняет функции предопределения (мин), а в отношении человека — функции его индивидуальной природы (син). Чэн И фактически отождествлял дао с принципом, обусловливающим взаимопревращение двух начал, достигающих предела. Он сопрягал понятие принципа с категорией Великой пустоты, усматривая в ней высшее и полное его проявление. Мыслитель делал акцент на первичности универсального принципа и распространял его действие на социальную сферу. В этом контексте Чэн И приходил к выводу о справедливости иерархического устройства общества (деления на выше-и нижестоящих), единого для природы, и человечества.

Чжан Цзай (1020 —1078) развивал представления об универсальности и справедливости Небесного повеления, которое следует воспринимать «радостно» и «спокойно». Согласные со всеобщим миропорядком справедливы, по мнению мыслителя, и отношения в обществе, построенные по аналогии с Космосом.

Чжан Цзай подверг резкой критике даосские и буддийские трактовки таких понятий, как «пустота», их представление о сознании как источнике феноменального мира, а также их теорию познания мира. Свое учение он сводил к зависимости знания от чувственного восприятия «вещей», которое рождается посредством контакта духовной, внутренней субстанции человека с внешним миром.

Обобщение взглядов своих предшественников, в особенности братьев Чэн, осуществил Чжу Си. Если они, выступая в разной мере и по разным поводам с критикой буддизма и даосизма, уже произвели, каждый по-своему, синтез древнего конфуцианства с учением своих оппонентов, заимствуя их космогонические построения и философские спекуляции, то Чжу Си придал неоконфуцианству универсальный и систематизированный характер. Учение приобрело ярко выраженную этическую интерпретацию, а доминанта неоконфуцианства обернулась этическим универсализмом: любой аспект бытия трактовался в Моральных категориях, единых для Космоса и общества. Тем самым было снято противоречие между даосско-буддийской культурой и конфуцианством в трактовке характера общения природы и человека как двух сторон единого мира.

Подводя итоги своим исканиям, Чжу Си утвердил тезис о вечности первопринципа — ли, неразрывно связанного с категорией ци. В доктрине всеобщности и единства космологических и моральных принципов Чжу Си сделал упор на проблемы натуры человека, этики и любви. В отличие от буддизма, искавшего пути к идентификации индивидуума с абсолютом, он проповедовал могущество человеческих знаний. Утверждая, что сущность знания — в «постижении вещей», Чжу Си трактовал это положение в духе чань-буддизма: постичь истину возможно вследствие интуитивного озарения и внезапного просветления.

В 1241 г. Чжу Си причислили к величайшим конфуцианским авторитетам, а с 1313 г. неоконфуцианство уже в форме чжусианства официально включили в систему государственных экзаменов на получение ученых степеней.

Как нередко бывало в истории, выработанные в противостоянии с соперничающими учениями первоначально свежие и оригинальные мысли с возведением их в абсолютные истины стали со временем жесткой догмой. Многие идеи Чжу Си легли впоследствии в основу имперской идеологии и стали служить укреплению незыблемых общественных порядков.

7. Нашествие чжурчжэней

Проведение преобразований, направленных на устранение сотрясавшего страну жесткого кризиса и спасших династию от краха, не смогло, однако, решить острейших проблем внутри-и внешнеполитического характера. По-прежнему, чтобы сохранить мир на границе, приходилось выплачивать дань северным соседям. Кроме того, в 20—30-е гг. XII в. повстанческое движение вновь охватило юг и центр Китая. В восстании в Чжэцзяне в 1120—1122 гг. участвовало более 1 млн. человек. Недовольство порядками империи подогревалось проповедью тайной организации «Учение о свете» с элементами манихейских, буддийских и даосских верований. Поводом к выступлению послужил правительственный указ об обложении налогом традиционных промыслов, связанных с разработкой в горах мрамора, резьбой по дереву и камню, выращиванием ценных пород деревьев, что приносило местным жителям дополнительный доход.

Вождь восставших Фан Ла — состоятельный хозяин и владелец участка лаковых деревьев — в своих воззваниях обличал расточительность и продажность властей. Но особенно резко он выступил против выплаты дани киданям и тангутам. Повстанцы получали поддержку в деревнях и городах 14 округов Чжэцзяна, Аньхуэя и Цзянси. В 1121 г. они овладели Ханчжоу. В длительной упорной борьбе восстание было с трудом подавлено.

Одновременно с восстанием в Чжэцзяне в провинциях Хэбэй, Хэнань, Шаньдун, на севере Цзянсу и в Аньхуэ действовали повстанческие армии Сун Цзяна и 36 его соратников. В их рядах сражались крестьяне и арендаторы, рыбаки и матросы, бродяги и мелкие чиновники, монахи и торговцы. Восстание, охватившее столичную провинцию Хэнань, представляло особенную опасность для властей. Тайными убежищами повстанцев стали островки, затерявшиеся среди озер и болот. История этого движения, паролем которого было «Все люди — братья», запечатлена не только в фольклоре, но и стала темой популярного романа «Речные заводи» Ши Найаня (XIV в.).

Китайское правительство, обеспокоенное народными выступлениями и испытывающее огромные финансовые трудности в связи с уплатой дани, начало переговоры с чжурчжэнями. Эти племена, обитавшие на северо-восточной границе Китая, занимались скотоводством, охотой и издавна торговали с Китаем, доставляя в обмен на шелк, железо и оружие своих лошадей, кожи, соболей, корень женьшеня и речной жемчуг. Но после того как государство киданей Ляо подчинило чжурчжэней, их связи с Китаем затруднились. Разложение первобытно-общинного строя у чжурчжэней привело к длительной внутренней борьбе и возникновению протогосударственного образования. Власть захватила племенная аристократия. Ее вождь Агуда в 1115 г. был провозглашен императором государства Цзинь (Золотое) (1115—1234). Чжурчжэни начали войну против империи Ляо, к тому времени значительно ослабевшей. В 1120 г. сунский двор, увидев в чжурчжэнях союзника в борьбе с киданями, заключил с ними военное соглашение против Ляо.

В 1115—1125 гг. чжурчжэни разгромили империю Ляо. Большинство киданей подверглось истреблению. Спасаясь от завоевателей, отдельные отряды киданей и ранее подвластных им племен ушли на запад, где в районе Иссык-Куля основали государство кара-киданей Западное Ляо (1124—1211).

В войне обнаружилась слабость сунского двора и его войск. Воспользовавшись этим, чжурчжэни, одолев киданей, вторглись в северокитайские земли. Весной 1126 г. их конница приблизилась к Хуанхэ и стала угрожать Кайфыну.

При императорском дворе одержали верх сторонники заключения мира с Цзинь ценой передачи чжурчжэням земель к северу от Хуанхэ. Это вызвало возмущение части горожан и чиновников, их поддержали рядовые ремесленники и торговцы, подмастерья и жители окрестных деревень. На ведущих постах при дворе оказались сторонники отпора чжурчжэням. Против неприятеля были высланы войска. Однако вскоре ситуация изменилась. Сунский двор приостановил военные приготовления для борьбы с чжурчжэнями и начал переговоры с цзиньскими полководцами. В 1127 г. чжурчжэни вновь подступили к Кайфыну и захватили его. Император отправился в стан противника просить мира, но был взят в плен. Чжурчжэни устремились на юг. Продвигаясь по Великому каналу, они сожгли г. Янчжоу. Затем чжурчжэньские конники переправились в лодках на южный берег Янцзы.

С захватом Кайфына цзиньская верхушка, учитывая недостаток политического опыта управления ханьцами и уязвимость своей военной мощи, решила укрепиться севернее Хуанхэ, а к югу от нее в 1127 г. временно создала зависимое от Цзинь государство во главе с бывшим сунским чиновником. Однако это государственное образование, призванное стать оплотом чжурчжэней при завоевании юга Китая, вскоре рухнуло. В том же году на юге была воссоздана власть дома Сун. После долгих скитаний императорский двор с одним из сыновей сунского правителя обосновался в Ханчжоу, ставшем на полтора столетия южной столицей династии (1127—1279). Здесь под защитой мощных потоков Янцзы сунский двор чувствовал себя в относительной безопасности.

Но положение в стране не было стабильным. Свидетельством этому стало и вспыхнувшее в 1130—1135 гг. в Хунани и Хубэе восстание во главе с Чжун Сяном. Его более 20 лет готовила даосская секта, чье учение — так называемый «новый закон», — осуждавшее социальное неравенство, пало на благодатную почву. И без того взрывоопасная обстановка, порожденная превышением налоговой нормы (что выглядело несправедливостью в глазах земледельцев), усугублялась еще и тем, что в связи с вторжением цзиньских войск сунские власти ввели дополнительные поборы. К тому же население стало все больше подвергаться грабежу любителями легкой наживы — дезертирами из регулярной армии. Восставшие, "защищая население, вскоре испытали на себе последствия нашествия чжурчжэньских войск. В этой обостренной ситуации, перейдя к крайним мерам, они стали предавать огню провинциальные канцелярии, монастыри и кумирни, дома богачей, убивать особо ненавистных им чиновников, купцов и монахов. Восстание охватило 21 уезд, а повстанческая армия насчитывала свыше 400 тыс. Один из вождей, обличавший порочность сунского законодательства, провозгласил «равенство знатных и простых, уравнение бедных и богатых». Повстанцы создали царство Чу, пытаясь на практике воплотить свои идеалы о справедливом общественном устройстве. Они упразднили повинности и подати, а все имущество пытались делить поровну. Выступив против чжурчжэней, крестьянские предводители встали на защиту родины. В условиях, когда значительная часть ханьского этноса уже в который раз в китайской истории оказалась в рамках враждебного ему государства, граница двух империй — Цзинь и Сун — еще не была установлена и шло постоянное противоборство двух армий.

В Хэнани, Шаньдуне, Шаньси чжурчжэни встретили сильный отпор. Вынужденные отойти сначала на север, они тем не менее продолжали свое продвижение.

В 1130—1137 гг. для борьбы с Сунами чжурчжэни создали на территории современных провинций Шаньдун, Хэнань, Шаньси, а также на севере Аньхуэя и Цзинси буферное государство Ци и направили основной удар на главную базу Сун в нижнем течении Янцзы. В это время при южносунском дворе шли долгие споры о судьбах китайских земель, захваченных Цзинь.

Падение северосунской столицы, потеря своих исконных земель и, наконец, вынужденное бегство сына Неба от северных варваров воспринимались всеми слоями китайского этноса как национальное унижение. В патриотическом антицзиньском порыве слились два потока сопротивления: народные ополчения, созданные еще в XI в. в ходе реформ Ван Аньши, и регулярная сунская армия. Среди решительно настроенных на бескомпромиссную борьбу с чжурчжэнями особо выделялся военачальник, уроженец Хэнани Юэ Фэй (1103—1141), прославившийся победами над врагом. Но когда в 1136 г. государство Цзинь завязало отношения с южносунским двором, китайская сторона откликнулась на предложение вступить в переговоры. При дворе победила группировка, настаивающая на заключении мира с северным противником, что было продиктовано осознанием реального соотношения сил: империя не могла продолжать ведение военных кампаний, а казна с трудом выдерживала бремя расходов.

В 1135—1136 гг. на пост первого министра назначили сторонника мирных переговоров Цинь Гуя. Сына Неба все более беспокоила возможность военного сепаратизма в стране. Военачальники, в том числе Юэ Фэй, которым было велено прекратить военные действия, стали, по мнению двора, проявлять чрезмерное своеволие и могли в дальнейшем легко выйти из-под контроля двора. Войско Юэ Фэя нанесло чжурчжэням ряд серьезных поражений в Северном Китае. Но вскоре пришел указ, требовавший от Юэ Фэя срочно явиться в столицу, а армию — отвести. В 1141 г., по прибытии полководца в Ханчжоу, его заключили в тюрьму и тайно казнили.

В 1142 г. после длительных войн и сложных дипломатических переговоров между государствами был заключен мирный договор. Сунский император признал себя вассалом цзиньского правителя и обязался выплачивать ежегодную дань — 300 тыс. кусков шелка и 300 тыс. слитков серебра. Граница между империями устанавливалась по р. Хуайшуй, в междуречье Хуанхэ и Янцзы. Сунский двор признал права чжурчжэней на захваченные ими китайские земли. Подобные же договоры были заключены в 1164—1168 гг. и 1208 г.

По оценке некоторых исследователей, неблагоприятные изменения в расстановке сил между Сун и Цзинь пробили брешь в традиционной внешнеполитической доктрине Китая и сильно изменили представления китайцев о соседях: Сунская империя теперь не могла претендовать на признание ее всеобъемлющей Поднебесной и оказалась лишь одним из государств в ряду других, в том числе империи Цзинь. Правда, это не совсем так. Исконное противопоставление Китая всем другим странам с глубокой древности было основано прежде всего на осознании ценности его культуры, в основе своей склонной к компромиссам во имя достижения гармонии и жизни, что в принципе противопоказано конфликтам. Именно в этом был «запас прочности», устойчивости китайской государственности. Иными словами, Китай был велик не своим могуществом, а культурой (что прежде, как правило, совпадало), позволявшей гармонизировать отношения в любых ситуациях. В неблагоприятных условиях как бы приходило «второе дыхание» и изыскивались новые формы общения с партнером, позволявшие Китаю не «терять лица». В данном случае дань оформлялась как «ежегодные приношения» подарков (в виде шелка и серебра) агрессивным и заносчивым варварам, что временно разряжало напряженность и давало возможность выживать обеим сторонам.

Память о доблестном патриоте, но слабом политике Юэ Фэе продолжала жить в народе. Спустя 60 лет после казни полководца ему посмертно присвоили высокий титул и воздвигнули храм в его честь. Юэ Фэй стал героем народных преданий, песен и театральных представлений Что же касается Цинь Гуя, в сущности, талантливого дипломата и трезвого политика, реально осознававшего превосходство сил противника и обеспечившего Китаю долгие годы мирного процветания, то он в сознании народных масс стал символом продажного сановника. Ортодоксальной историографией, не знавшей полутонов, Цинь Гуй был заклеймен «изменником» за «позорный» мир с варварами.

Реформы XI в и мирное урегулирование взаимоотношений с чжурчжэнями в XII в позволили сунскому Китаю, пусть территориально весьма ограниченному, просуществовать еще свыше столетия Южносунская империя со столицей в великолепном городе Ханчжоу стала центром дальневосточной государственности и культуры. Надолго обезопасив себя от вторжений с севера, Южный Китай развивался быстрыми темпами и превратился в богатое и процветающее государство

Блеск его высокой культуры, достигшей своего апогея в период правления южносунских императоров, отражает едва ли не наивысший расцвет средневекового китайского государства. Однако над южносунским Китаем с XIII в. вновь стали сгущаться тучи. Нависла очередная опасность с Севера. На сей раз угрожали монголы, сравнительно легко разгромившие чжурчжэней и устремившие свой взор на богатый и процветающий Южный Китай. В противостоянии монголам прошел едва ли не весь XIII век, завершившийся крушением южносунской империи и воцарением в стране новой династии Юань, основанной монгольскими завоевателями.

Глава VIII. Китай в эпоху правления династии Юань (1271-1368)

1. Завоевание Китая монголами

В XII в. на территории современного Китая сосуществовали четыре государства, на севере — чжурчжэньская империя Цзинь, на северо-западе — тангутское государство Западное Ся, на юге — Южносунская империя и государственное образование Наньчжао (Дали) в Юньнани.

Эта расстановка сил стала итогом иноземных вторжений кочевых племен, обосновавшихся на китайских землях. Единого Китая уже не было Более того, когда в начале XIII в. над страной нависла опасность монгольского завоевания, каждое из государств оказалось крайне ослабленным внутренними неурядицами и было не в состоянии отстоять свою независимость

У северных границ Китая племена, состоявшие из татар, тайчжиутов, кереитов, найманов, меркитов, известные в дальнейшем как монголы, появились в начале XIII в Еще в середине XII столетия они кочевали на территории современной МНР, в верхнем течении р Хэйлунцзян и в степях, окружающих озеро Байкал.

Природные условия мест обитания монголов обусловили занятие кочевым скотоводством, выделившимся из первобытного комплекса земледельческо-скотоводческо-охотничьего хозяйства. В поисках пастбищ, богатых травой и водой, пригодных для выпаса крупного и мелкого рогатого скота, а также лошадей, монгольские Племена кочевали по бескрайним просторам Великой степи. Домашние животные снабжали кочевников продуктами питания. Из шерсти выделывался войлок — строительный материал для юрт, из кожи изготовлялись обувь и предметы домашнего обихода. Ремесленная продукция шла на внутреннее потребление, в то время как скот обменивался на необходимые кочевникам продукты земледелия и городского ремесла оседлых соседей. Значение этой торговли было тем более весомым, чем более многоотраслевым становилось кочевое скотоводство. Развитие монгольского общества во многом стимулировалось связями с Китаем. Так, именно оттуда в монгольские степи проникали изделия из железа Опыт кузнечных дел мастеров Китая, примененный монголами для изготовления оружия, был применен ими в борьбе за пастбища и рабов

Центральной фигурой монгольского общества были лично свободные араты. В условиях экстенсивного кочевого скотоводства эти рядовые кочевники пасли скот, занимались стрижкой овец, изготовляли традиционные ковры, необходимые в каждой юрте. В их хозяйстве порой использовался труд обращенных в рабство военнопленных.

В кочевом обществе монголов со временем произошла значительная трансформация. Первоначально свято соблюдались традиции родовой общины. Так, например, во время постоянного кочевья все население рода на стоянках располагалось по кругу вокруг юрты родового старейшины, составляя тем самым своеобразный лагерь-курень. Именно эта традиция пространственной организации социума помогала выжить в трудных, порой опасных для жизни степных условиях, когда сообщество кочевников было еще недостаточно развито и нуждалось в постоянном сотрудничестве всех его членов. Начиная же с конца XII в. с ростом имущественного неравенства монголы стали кочевать аилами, т.е. небольшими семейными группами, связанными узами кровного родства. С разложением рода в ходе длительной борьбы за власть складывались первые племенные союзы, во главе которых стояли наследственные правители, выражавшие волю племенной знати — нойонов, людей «белой кости».

Среди глав родов особенно возвысился Есугэй-батур (из рода Борджигин), кочевавший в степных просторах к востоку и северу от Улан-Батора и ставший вождем-каганом мощного рода — племенного объединения. Преемником Есугэй-батура стал его сын Темучин. Унаследовав воинственный характер отца, он постепенно подчинил себе земли на Западе — до Алтайского хребта и на Востоке — до верховья Хэйлунцзяна, объединив почти всю территорию современной Монголии. В 1203 г. ему удалось одержать верх над своими политическими соперниками — ханом Джамуху, а затем и над Ван-ханом.

В 1206 г. на съезде нойонов — курултае — Темучин был провозглашен всемонгольским повелителем под именем Чингис-хана (ок. 1155—1227). Он назвал свое государство монгольским и сразу же начал завоевательные походы. Была принята так называемая Яса Чингис-хана, узаконившая захватнические войны как образ жизни монголов. В этом ставшем повседневным для них занятии центральная роль отводилась конному войску, закаленному постоянной кочевой жизнью.

Ярко выраженный военный образ жизни монголов породил своеобразный институт нукерства — вооруженных дружинников на службе нойонов, комплектовавшихся по преимуществу из родоплеменной знати. Из этих родовых дружин создавались вооруженные силы монголов, скрепленные кровными родовыми связями и возглавляемые испытанными в долгих изнурительных походах руководителями. Кроме того, покоренные народы нередко вливались в войска, усиливая мощь монгольской армии.

Захватнические войны начались с нашествия монголов в 1209 г. на государство Западное Ся. Тангуты были вынуждены не только признать себя вассалами Чингис-хана, но и выступить на стороне монголов в борьбе против чжурчжэньской империи Цзинь. В этих условиях на сторону Чингис-хана перешло и южносунское правительство: пытаясь воспользоваться ситуацией, оно прекратило выплачивать дань чжурчжэням и заключило соглашение с Чингис-ханом. Между тем монголы стали активно устанавливать свою власть над Северным Китаем. В 1210 г. они вторглись в пределы государства Цзинь (в пров. Шаньси).

В конце XII — начале XIII в. в империи Цзинь произошли большие изменения. Часть чжурчжэней стала вести оседлый образ жизни и заниматься земледелием. Процесс размежевания в чжурчжэньском этносе резко обострил противоречия внутри него. Утрата монолитного единства и прежней боеспособности стала одной из причин поражения чжурчжэней в войне с монголами. В 1215 г. Чингис-хан после длительной осады овладел Пекином. Его полководцы повели свои войска в Шаньдун. Затем часть войск двинулась на северо-восток в направлении Кореи. Но главные силы монгольского войска вернулись на родину, откуда в 1218 г. начали поход на Запад. В 1218 г., овладев прежними землями Западного Ляо, монголы вышли к границам Хорезмского государства в Средней Азии.

В 1217 г. Чингис-хан снова напал на Западное Ся, а затем восемь лет спустя начал решающее наступление на тангутов, учинив им кровавый погром. Завоевание монголами Западного Ся закончилось в 1227 г. Тангутов вырезали почти поголовно. В их уничтожении участвовал сам Чингис-хан. Возвращаясь домой из этого похода, Чингис-хан умер. Монгольское государство временно возглавил его младший сын Тулуй.

В 1229 г. великим ханом был провозглашен третий сын Чингис-хана Угэдэй. Столицей империи стал Каракорум (к юго-западу от современного Улан-Батора).

Затем монгольская конница направилась к югу от Великой китайской стены, захватывая земли, оставшиеся под властью чжурчжэней. Именно в это трудное для государства время Угэдэй заключил античжурчжэньский военный союз с южносунским императором, посулив ему земли Хэнани. Идя на этот союз, китайское правительство рассчитывало с помощью монголов разгромить давних врагов — чжурчжэней и вернуть захваченные ими земли. Однако этим надеждам не суждено было сбыться.

Война в Северном Китае продолжалась до 1234 г. и закончилась полным разгромом чжурчжэньского царства. Страна была страшно опустошена. Едва закончив войну с чжурчжэнями, монгольские ханы развязали военные действия против южных Сунов, расторгнув договор с ними. Началась ожесточенная война, длившаяся около столетия. Когда монгольские войска в 1235 г. вторглись в пределы Сунской империи, они встретили ожесточенный отпор населения. Осажденные города упорно защищались. В 1251 г. было решено послать в Китай большое войско во главе с Хубилаем. В одном из походов участвовал великий хан Мункэ, который погиб в Сычуани.

Начиная с 1257 г. монголы наступали на Южносунскую империю с разных сторон, особенно после того, как их войска прошли к фаницам Дайвьета и подчинили себе Тибет и государство Наньчжао. Однако занять южнокитайскую столицу Ханчжоу монголам удалось лишь в 1276 г. Но и после этого отряды китайских добровольцев продолжали сражаться. Ожесточенное сопротивление захватчикам оказывала, в частности, армия во главе с крупным сановником Вэнь Тяньсяном (1236—1282).

После длительной обороны в Цзянси в 1276 г. Вэнь Тяньсян потерпел поражение и попал в плен. Службе Хубилаю он предпочел смертную казнь. Патриотические стихи и песни, созданные им в заключении, получили широкую известность. В 1280 г. в боях на море монголы разгромили остатки китайских войск.

2. Китай под властью монгольской империи

Несмотря на долгое и стойкое сопротивление, впервые в своей истории весь Китай оказался под властью иноземных завоевателей. Более того, он вошел в состав гигантской Монгольской империи, охватившей сопредельные с Китаем территории и простиравшейся вплоть до Передней Азии и приднепровских степей.

Претендуя на универсальный и даже вселенский характер своей державы, монгольские правители дали ей китайское название Юань, означавшее «первоначальное творение мира». Порвав со своим кочевым прошлым, монголы перенесли свою столицу из Каракорума в Пекин.

Перед новым правительством встала сложная задача утвердиться на троне в стране чуждой монголам древней культуры, веками созидающей опыт государственного строительства в условиях земледельческой цивилизации.

Монголы, завоевавшие великого соседа огнем и мечом, обрели тяжелое наследство. Бывшая Срединная империя, и особенно ее северная часть, переживала глубокий упадок, вызванный губительными последствиями нашествия кочевников. Само развитие некогда процветавшего Китая было повернуто вспять.

Согласно данным источников того времени, в середине 30-х годов XIII в. народонаселение на севере сократилось более чем в Ю раз по сравнению с началом века. Даже к концу монгольского нашествия население юга по численности в четыре с лишним раза превосходило северян.

Экономика страны пришла в упадок. Запустели поля и обезлюдели города. Широкое распространение получил рабский труд.

В этих условиях перед правящими кругами Юаньской империи с неизбежностью встал вопрос о стратегии отношений с покоренным китайским этносом.

Разрыв культурных традиций был так велик, что первым естественным побуждением шаманистов-монголов было превратить непонятный им мир оседлой цивилизации в огромное пастбище для скота. Однако волею судьбы ввергнутые в притягательное культурное поле побежденных победители вскоре предпочли отказаться от первоначальных планов едва ли не поголовного истребления населения завоеванной территории. Советник Чингисхана, киданин по происхождению, Елюй Чуцай, а затем и китайские помощники Хубилая убедили императоров династии Юань в том, что традиционные китайские методы управления подданными способны дать значительные выгоды ханскому двору. И завоеватели стали заинтересованно познавать все известные в Китае способы упорядочения отношений с различными категориями населения.

Однако монгольской элите пришлось долго учиться. На политический климат Юаньской империи оказывали влияние все более обнаруживающие себя две ведущие тенденции. Стремлению усвоить жизненно необходимый опыт китайских политиков препятствовало недоверие к своим подданным, чей образ жизни и духовные ценности были изначально непонятны монголам. Все их усилия были направлены на то, чтобы не раствориться в массе китайцев, и главной доминантой политики юаньских правителей стал курс на утверждение привилегий монгольского этноса.

Юаньское законодательство делило всех подданных на четыре категории по этническому и религиозному принципам.

Первую группу составляли монголы, в ведении которых сосредоточилось руководство практически всем административным аппаратом и командование войсками. Монгольская верхушка буквально распоряжалась жизнью и смертью всего населения. К монголам примыкали так называемые «сэму жэнь» — «люди разных рас» — иностранцы, составляющие вторую категорию. В ходе своих

завоеваний монголы вступали в добровольный или насильственный контакт с различными народами мира. Они достаточно терпимо относились ко всем вероисповеданиям и были открыты самым разным внешним влияниям. Обращение к выходцам из разных стран, по всей видимости, позволяло новым правителям легче держать в узде многочисленных ханьцев, следуя принципу «разделяй и властвуй». Именно в монгольский период в Китае брали на службу выходцев из Средней Азии, Персии и даже европейцев.

Достаточно упомянуть, что в Пекине поселилось 5 тыс. христиан-европейцев. В 1294 г. при юаньском дворе до конца своей жизни находился посол папы монах Джованни Монте Корвино, а в 1318—1328 гг. в Китае жил итальянский путешественник-миссионер Одарико ди Парденоне (1286—1331). Особенно известен был венецианский купец Марко Поло (ок. 1254—1324). Он прибыл на Дальний Восток с торговыми целями и долгое время состоял в высокой должности при Хубилае. Китайская политическая элита была отстранена от кормила правления. Так, финансами ведал узбек Ахмед, военачальниками служили Наспер ад-дал и Масаргия. Хотя по сравнению с монголами иностранцы занимали более низкое положение в социальной структуре общества, они так же, как и представители господствующего этноса, пользовались особым покровительством властей и имели свои собственные суды.

Третью категорию составляли китайцы-северяне, а также ассимилированные кидане, чжурчжэни, корейцы и т.д. Низший, четвертый, разряд свободного населения составляли жители Юга Китая (нань жэнь).

Исконное население Срединной империи подвергалось всевозможным ограничениям. Людям было запрещено появляться на улицах города ночью, устраивать какие бы то ни было сборища, изучать иностранные языки, обучаться военному искусству. Вместе с тем сам факт деления единого ханьского этноса па северян и южан преследовал цель вбить клин между ними и тем самым укрепить свою власть захватчиков.

Озабоченные прежде всего упорядочением отношений с китайским большинством, монголы взяли на вооружение китайскую модель развития общества, в частности традиционные представления о сущности власти императора как носителя в едином лице всех функций управления: политических, административных, правовых.

Созданная в этой связи специальная группа ведомств состояла из 15 учреждений, обслуживающих потребности императорского двора и столицы.

Главным управленческим органом монголов стал традиционный императорский совет — кабинет министров с шестью ведомствами при нем, восходящими еще к суйскому времени. Мощным средством борьбы с центробежными тенденциями в стране стал цензорат, исконно использовавшийся в Китае для надзора за чиновниками.

Но основой могущества монголов оставалось их преимущество в военной области: они обеспечили себе ведущие позиции в управлении военными делами (Шумиюань) и в главном военном ведомстве вооружений.

Вопреки бытующему мнению о высокой степени централизации Юаньской империи функции правительственной администрации, администрации уделов и других территорий распространялись в основном на столичную провинцию. Чтобы восполнить отсутствие администрации низшего уровня за пределами юаньского дома, там создавали центры управлений, куда посылали чиновников из центра, наделенных огромными полномочиями. Хотя правительство и провозгласило свою власть над местными структурами, полного административно-политического контроля ему достичь не удалось.

Под управлением центрального правительства, по существу, находилась лишь столица — г. Даду (совр. Пекин) и примыкавшие к столичной области северо-восточные пределы Юаньской державы. Остальная территория была поделена на восемь провинций.

Постепенное приобщение монгольской элиты к китайской культуре проявилось в восстановлении традиционного китайского института экзаменов, тесно связанного с функционированием административного аппарата и системой образования. Эти компоненты традиционно обеспечивали кадрами все органы государственного управления и определяли культуру и образ жизни ханьского этноса. Показательно, что еще в 1237 г., до установления династии Юань, при Угэдэе по совету Елюй Чуцая была предпринята попытка возродить экзаменационную систему. Любопытно, что в испытаниях предусматривалось участие даже конфуцианцев, взятых в плен и ставших рабами, причем их хозяева наказывались смертной казнью, если они прятали рабов и не посылали их на экзамены.

По мере стабилизации и упрочения власти монгольских ханов над Китаем и возникновения в данной связи потребности в новых сферах управления и административном аппарате начинается процесс их частичного восстановления.

Однако характер общения носителей двух культур складывался не всегда гладко. Здесь существовало несколько аспектов. Особенно сложными были отношения монгольских властей с китайскими книжниками на юге, получившими традиционное образование и ученое звание еще в сунское время. Воцарение династии Юань ознаменовалось отменой института экзаменов, и потому бюрократическая машина, созданная монголами до завоевания южносунского Китая, оказалась заполненной китайцами-северянами и представителями других народностей. В этих условиях южане-книжники, отстраненные от службы, были востребованы главным образом в системе образования.

Пытаясь привлечь на свою сторону китайских интеллектуалов и погасить среди них антимонгольские настроения, юаньские власти в 1291 г. издают указ об учреждении публичных школ и академий (шуюань), определявший принципы набора их персонала и его продвижения по служебной лестнице.

Академии, представлявшие собой учебные заведения более высокого уровня и менее зависимые от властей, сохранили при монгольской династии свои позиции. Академия выполняла роль собирателя и хранителя книг, а нередко и их издателя. Эти учебные заведения стали пристанищем для многих южносунских ученых, находивших здесь применение своим знаниям и не желавших находиться на службе у юаньского двора.

С другой стороны, всякое продвижение монгольских правителей по пути приобщения к китайской культуре встречало противодействие в самой монгольской среде. Во время правления

Хубилая — последнего великого хана и первого императора династии Юань — вопрос о введении экзаменационной системы как средства отбора чиновников и стимула для приобретения знания вставал несколько раз. Но попытки ввести новую систему отбора чиновников через экзамены вызывали недовольство и сопротивление монгольской знати, опасавшейся отхода от племенных порядков. Насколько сильным было это противодействие, свидетельствует тот факт, что обнародованное в 1291 г. при Хубилае постановление, разрешавшее китайцам занимать любую должность ниже губернатора провинции, при его преемниках не было проведено в жизнь.

Преодолеть препятствия на пути восстановления экзаменационной системы, и в том числе сломить сопротивление монгольской знати, удалось только Жэнь-цзуну (1312—1320), приверженцу конфуцианства, издавшему в 1313 г. указ об экзаменах. Начиная с 1315 г. экзамены проводились регулярно каждые три года вплоть до конца правления династии Юань.

Для монголов и иностранцев предусматривалась иная программа, чем для китайцев. Это объяснялось не только дискриминацией последних, но и худшей подготовкой первых. Монголы с трудом привыкали к непривычной для них культурной среде и политическим традициям. В то же время многие из бывших степных кочевников становились по-китайски образованными людьми и могли соперничать, пусть на льготных условиях, с утонченными китайскими книжниками.

Кроме общих экзаменов, связанных с изучением и толкованием конфуцианских канонов, были введены и некоторые специальные экзамены. Так, много внимания уделялось экзаменам по медицине. Постоянные войны вызвали повышенную потребность во врачебном уходе, и потому монголы стремились использовать древнюю китайскую медицину на собственное благо. В политике монгольских правителей в области государственного строительства и образования, и в частности в отношении к китайскому институту экзаменов, особенно ярко отразилось противостояние китайского и монгольского начал, укладов жизни двух этносов, культуры земледельцев и кочевников, фактически не прекращавшееся в течение всего юаньского периода. В условиях первоначального поражения китайской культуры все более обнаруживалась тенденция к заметному восстановлению и даже торжеству ее позиций. Показательно, в частности, и учреждение монгольских школ по китайскому образцу и обучение в них монгольской молодежи на китайских классических книгах, хотя и в переводе на монгольский язык.

Другой очень важной стороной благотворного влияния китайской культуры было историописание.

Пытаясь представить себя в качестве законных правителей — наследников предшествующих китайских династий, монголы много внимания уделяли составлению официальных династийных историй. Так, при их покровительстве после нескольких лет подготовительных работ всего за три года были составлены истории династий Ляо (907—1125), Цзинь (1115—1234) и Сун (960—1279). Таким образом завоеватели стремились учесть настроение коренного населения и особенно его культурные традиции и тем самым способствовать политической консолидации своей власти. Значительным шагом в этом направлении стало создание еще в начале 60-х гг. XII в. историографического комитета Гошиюаня, призванного хранить и составлять исторические записи и документы. Так была восстановлена традиция, уходящая в период Хань. Впоследствии Гошиюань была объединена с конфуцианской академией Ханьлинь в целях написания не только вышеназванных китайских историй, но и для составления хроник правления монгольских императоров на монгольском и китайском языках.

Историографическая работа над династийными историями стала сферой идеологической борьбы. Одним из главных вопросов дискуссии был вопрос о легитимности некитайских династий Ляо и Цзинь, а это означало, что ставилась под сомнение и законность существующей монгольской династии.

Подводя итог культурным заимствованиям монгольской элиты, можно сказать, что их политика, особенно в области образования, явилась своего рода компромиссом, уступкой высшим слоям покоренного этноса со стороны монгольской правящей прослойки, вынужденной пойти на это вследствие потребности страны в чиновниках (как монгольских, так и китайских), из-за ослабления монгольской власти над Китаем и определенной китаизации монгольского двора и знати. Побежденный этнос как носитель древнего культурного субстрата и укорененной политической традиции постепенно одержал победу над формами традиционных институтов, привнесенных монголами.

В связи с осознанным курсом на разделение подданных на различные слои строилась и социально-экономическая политика государства, и прежде всего в аграрной области.

В условиях дезорганизации экономики страны монгольские правители совершили поворот к упорядочению управления подвластными территориями. Взамен бессистемных хищнических поборов они перешли к фиксированию налогообложения: было создано налоговое управление в провинциях, проводились переписи населения.

Монгольская знать распоряжалась землями в Северном и Центральном Китае. Значительную часть финансовых поступлений монгольские правители получали с удельных владений. Новые хозяева раздавали пахотные поля, угодья, целые селения монгольской знати иностранцам и китайцам, поступавшим к ним на службу, буддийским монастырям. Был восстановлен институт должностных земель, кормивших привилегированную часть общества из числа образованной элиты.

На юге Юаньской империи большинство земель осталось у китайских владельцев с правом купли-продажи и передачи по наследству. На Юге налоги были более тяжелы, чем на Севере.

Политика завоевателей способствовала разорению слабых хозяйств и захвату земли и крестьян монастырями и влиятельными семьями.

В ходе покорения Китая монголами исконное население оказалось на положении невольников, чей труд в сельском и домашнем хозяйстве, в ремесленных мастерских фактически был рабским. Немногим легче оказалась и доля арендаторов частных земель — дянъху и кэху, страдавших от нефиксированных налогов. Они отдавали большую часть урожая хозяевам земли — монгольским и китайским чиновникам, и буддийским монастырям.

Тяжелыми поборами облагались цеховые ремесленники. Нередко их вынуждали дополнительно отдавать часть товара, бесплатно работать на гарнизон.

Купцы и их организации также облагались тяжелой податью и платили многочисленные пошлины. Китайским торговцам для перевозки товара требовалось специальное разрешение.

Финансовая политика монгольских властей ухудшила положение всех слоев населения. Резко обострились отношения и с китайской элитой общества. Китайцы, служившие Хубилаю, недовольные его правлением, поднимали мятежи. В 1282 г. в отсутствие хана в столице был убит всесильный Ахмед. Иностранцы постепенно стали покидать страну.

Правители династии Юань — преемники Хубилая — были вынуждены со временем пойти на сотрудничество с господствующим классом Китая и заполнить учреждения чиновниками из ханьцев.

Хубилай, продолжая войны с южными китайцами, бросил свои силы на восток. В 1274 г., а затем в 1281 г. он снарядил военно-морские экспедиции для покорения Японии. Но корабли его флотилии погибли от бури, так и не достигнув японских островов. Затем завоевательные устремления юаньского императора обратились на юг. Еще в 50-х гг. XIII в. войска Хубилая вторглись в Дайвьет, где встретили решительный отпор. В 80-х гг. хан вновь предпринял попытки завоевать страну, но там началась ожесточенная партизанская война. Китайский флот, посланный монголами на юг для завоевания портов, был потоплен в дельте Красной реки. Монгольские военачальники увели остатки своих войск на север. В 1289 г. дипломатические отношения двух стран были восстановлены.

Преемники Хубилая, правившие в Пекине, некоторое время еще продолжали активную внешнюю политику. В 90-х гг. XIII в. ими была предпринята военно-морская экспедиция на о. Ява. С ослаблением военной мощи империи юаньские императоры отказались от завоеваний.

3. Свержение монгольского ига

К середине XIV в. империя Юань пришла в полный упадок. Политика властей разрушительно действовала на жизнь города и деревни Северного Китая. К тому же разразившиеся стихийные бедствия — разливы рек, изменение русла Хуанхэ, затопление обширных равнин — сокращали посевные площади и вели к разорению земледельцев. Городские рынки опустели, мастерские и лавки ремесленников закрылись.

Казна компенсировала сокращение натуральных поступлений выпусками новых бумажных денег, что в свою очередь вело к банкротству ремесленников, торговых компаний и ростовщиков.

Обстановка в стране чрезвычайно накалилась. Юаньские власти, опасаясь массового взрыва, запретили народу хранить оружие. При дворе был даже выработан проект истребления большой части китайцев — обладателей пяти наиболее распространенных в стране фамилий.

В 30-х гг. XIV в. крестьяне повсеместно брались за оружие. Их поддерживали горожане и народности Юга. В песнях, популярных рассказах бродячих сказителей воспевались непобедимые герои, храбрые полководцы, отважные силачи и справедливые мужи прошлого. На эти темы разыгрывались театральные представления. Именно тогда появился роман «Троецарствие», воспевавший славное прошлое китайского этноса, и прежде всего воинскую доблесть, необычайное мастерство древних китайских военачальников. Ученые-астрологи сообщали о зловещих небесных знамениях, а гадатели прорицали конец власти иноземцев.

Среди тайных религиозных учений разных толков и направлений особо популярной была мессианская идея о пришествии «Будды будущего» — Майтрейи (Милэфо) — и начале новой счастливой эры, а также учение о свете манихейского толка. Тайное буддийское «Общество Белого лотоса» призывало к борьбе с захватчиками и формировало «красные войска» (красный цвет — символ Майтрейи).

В 1351 г., когда на строительство дамб на Хуанхэ власти согнали тысячи крестьян, восстание приняло массовый характер. К нему присоединились земледельцы, солевары, жители городов, мелкий торговый люд, представители низов господствующего класса. Движение было направлено на свержение чужеземного ига и власти династии Юань.

«Общество Белого лотоса» выдвинуло идею воссоздания китайского государства и восстановления власти династии Сун. Один из руководителей восставших Хань Шаньтун, будучи объявлен потомком некогда царствовавшего дома, был провозглашен сунским императором. Руководство военными действиями принял на себя один из вождей тайного братства Лю Футун. Предводители восстания обличали монгольских правителей, утверждая, что у власти в стране стоят «подлость и лесть», что «воры стали чиновниками, а чиновники — ворами».

Восстание «красных войск» охватило почти весь север страны. Повстанцы заняли Кайфын, Датун и другие крупные города, достигли Великой китайской стены, приблизились к столице. Правительственные же войска терпели поражение.

В 1351 г. восстания охватили и центральные районы Китая, где также проповедовалось пришествие Майтрейи. В этом экономически развитом районе страны заметную роль в движении наряду с крестьянами играли и горожане. Повстанцы действовали против юаньских властей и крупных местных землевладельцев, совершали успешные походы по долине Янцзы в провинциях Чжэцзян, Цзянси и Хубэй. В Аньхуэе восставших возглавил Го Цзясин. В 1355 г. после смерти Го Цзясина командование войском принял на себя Чжу Юаньчжан — сын крестьянина, в прошлом бродячий монах.

Повстанцы этой провинции были связаны с движением «красных войск» и признавали претендента на сунский престол Монгольская знать создавала военные отряды, назначала на высокие посты представителей китайской знати, посылала против восставших отборные императорские войска Отряды «красных войск» понесли серьезные потери. В 1363 г. главные силы Лю Футуна подверглись разгрому, а сам он был убит. Часть отрядов «красных войск» отошла через Шэньси в Сычуань, часть присоединилась к Чжу Юаньчжану.

Антимонгольское движение в Центральном Китае продолжало крепнуть. Чжу Юаньчжан обосновался в Нанкине. Поскольку китайские чиновники в этом крае не поддержали власти Юаней (как то было на Севере), он многих из них назначил советниками.

Одержав победу над соперниками, Чжу Юаньчжан отправил войско на север и в 1368 г. занял Пекин Последний из правящих в Китае потомков Чингис-хана бежал на север. Чжу Юаньчжан, провозглашенный в Нанкине императором новой династии Мин, еще около 20 лет отвоевывал территории страны.

Глава IX. Китай в эпоху правления минской династии (1368-1644)

1. Династия Мин: государство и общество

Правление династии, основанной Чжу Юаньчжаном, было отмечено явным стремлением восстановить ряд принципов, характерных для танского периода, однако наряду с этим в политике Чжу Юаньчжана явно прослеживается влияние и юаньских образцов. Разумеется, то характерное, что было присуще Китаю на протяжении почти трехсот лет правления минской династии, было связано с деятельностью такой яркой и противоречивой личности, которой являлся сам ее основатель.

Чжу Юаньчжан, несмотря на свое простое происхождение, был достаточно образованным человеком, сведущим в китайской исторической и философской традициях. Он хорошо знал деяния предыдущих правителей Китая, уже будучи императором, много времени посвящал изучению классических памятников философской и общественно-политической мысли. В частности, им были составлены комментарии к наиболее сложному из них — трактату «Даодэ цзин». Свои представления об идеальном общественном устройстве он черпал, что вполне естественно, также в китайской традиции Его идеи основывались на представлении о необходимости могущественной императорской власти, опирающейся на общины, освобожденные от гнета имущественного неравенства. Став, возможно, одним из наиболее сильных правителей в истории Китая, Чжу Юаньчжан предпринял небезуспешную попытку реализовать эти планы. Таким образом, в его правлении отчетливо различимы мотивы, характерные для политики большинства китайских династий на исходном этапе их утверждения, однако в деятельности основателя минской династии они проявились с особой силой.

Характерной чертой правления Чжу Юаньчжана, отличавшей его от предыдущих царствований, было недоверие, которое правитель испытывал в отношении чиновничества, считая его склонным к коррупции и неспособным донести до народа, о благе которого радеет правитель, истинную волю императора. Воссоздав трехступенчатую экзаменационную систему (1382), просуществовавшую в Китае до начала XX в. и ставшую во многом образцом для подражания при создании бюрократических структур в абсолютистской Европе, Чжу Юаньчжан оставался истинным деспотом, обрушившим гонения на окружавших его сановников. Ему всюду мерещились заговорщики, готовившие свержение императора. В одном из законоустановлений, обращенных к народу, он писал: «В прежние времена сановники были в состоянии идти одним путем с государем ... Нынешние же не таковы. Они затуманивают государев разум, вызывают гнев государя. Группировки с коварными замыслами действуют беспрестанно, возникая одна за другой». Одновременно он обрушивался и на мелкое чиновничество: «Коварные мелкие чиновники нарушают законы с помощью крючкотворства».

Масштабы репрессий во времена Чжу Юаньчжана были беспрецедентными в китайской истории — пострадало, по всей видимости, не менее 40 тыс. человек, среди которых находились бывшие сподвижники императора, соратники, с помощью которых ему удалось прийти к власти и которых он опасался прежде всего. Это отношение к собственному чиновничеству стало доминантой политики всех минских императоров, стремившихся найти ему некий социальный противовес.

Истинную опору императорской власти Чжу Юаньчжан видел в системе общин, объединяющих наделенное землей крестьянство. В результате мер, предпринятых в период правления Чжу Юаньчжана, была во многом воссоздана надельная система, хотя об этом не объявили официально. По сути дела, это была глубокая земельная реформа, осуществленная в ходе упорядочения структур, связанных с налогообложением. Новая политика покоилась на двух комплексах мер: установлении государственного контроля над земельными ресурсами и использовании людского потенциала империи. В условиях, сложившихся после завершения освободительной войны, новому императору удалось сравнительно легко создать обширный сектор государственных земель, считавшихся казенными в период правления сунской и юаньской династий. Государственный фонд пополнили также владения приверженцев юаньской династии и тех, кого Чжу Юаньчжан подверг репрессиям. В ходе осуществления этих мер в бассейне Янцзы и в северных провинциях Китая были, в сущности, ликвидированы арендные отношения, и основной фигурой в деревне стал самостоятельный крестьянин-землевладелец.

Минское государство стремилось утвердить себя в качестве верховного собственника земли и подданных, что проявилось в ходе осуществления мер, направленных на учет земли и подданных. Уже на следующий год после основания династии был издан императорский указ, повелевавший всем подданным зарегистрироваться при составлении новых подушных реестров. В 1370 г. была проведена первая перепись населения, имевшая целью не только учесть всех подданных, но и определить размеры имущества каждого двора. Анкеты, в которых содержались эти сведения, отсылались в центральное ведомство налогов, а копии оставались у главы домохозяйства и в местных административных органах. В зависимости от имущественного положения дворы облагались земельным налогом и трудовыми повинностями так, что их размер зависел от количества земли, работников и имущества в отдельном хозяйстве.

В 1381 г. в эту систему были внесены изменения, позволившие упорядочить процедуру сбора налогов и отбывания повинностей. Эта система в своих основных чертах сохранилась вплоть до конца императорского периода в истории Китая. Она основывалась на объединении дворов в группы, связанные круговой порукой в выполнении в срок и полностью государственных налоговых и повинностных обязательств. В соответствии с новыми принципами каждые 10 дворов объединялись в цзя, а каждые 10 цзя составляли ли.

В создании этой системы Чжу Юаньчжану явно не принадлежало первенство, достаточно вспомнить аналогичные попытки, предпринимавшиеся в сунский период. Однако для первого императора минской династии система лицзя являлась не просто удобным средством организации сбора поземельного налога и отправления государственных повинностей, но и основой гармонического социального порядка, достижения единения власти и народа. Эти идеи были разработаны им в специальном трактате, озаглавленном «Великое предостережение». Он состоял из описания многочисленных случаев служебных преступлений, совершенных чиновниками, и был снабжен нравоучительными комментариями императора. В этом трактате ярко проявилась приверженность Чжу Юаньчжана китайской традиции, стремление утвердить в империи «просвещенную деспотию».

В соответствии с повелением государя текст этого произведения должен был храниться в каждом доме, а в случае его отсутствия в семье последняя подлежала наказанию по закону. Таким образом, в минской державе этот трактат должен был стать средством массовой индоктринации подданных. Чтобы быть понятным простому народу, правитель составил этот документ на языке, близком к разговорному. Даже незнание иероглифов не освобождало людей от изучения «Великого предостережения», поскольку деревенские старейшины были обязаны читать его вслух односельчанам, сопровождая своими комментариями.

В связи с упрочением статуса общины первый минский правитель особые надежды возлагал на институт деревенских старейшин. Их надлежало набирать из числа лиц, достигших 50 лет и известных своим безупречным в нравственном отношении поведением. Старейшины должны были сообщать верховному правителю обо всех случаях предосудительного поведения старост лицзя и местного чиновничества, которому под страхом смерти запрещалось появляться в деревнях для сбора налогов.

Если институт деревенских старейшин как основа саморегулирования в общине социальных отношений после смерти Чжу Юаньчжана постепенно пришел в упадок, то система круговой поруки укоренилась в качестве удобного для властей средства сбора налогов и отправления повинностей. Сведения об экономическом положении отдельных дворов собирались на основе их принадлежности к определенной ли, а затем включались в данные, характеризовавшие положение в волости (сян), если речь шла о сельском округе, и в квартале (фан), если обследование проводилось в городе. Составленные таким образом реестровые книги полагалось обернуть в желтую бумагу, в связи с чем они получили название «желтых реестров». Их данные обобщались чиновниками уездных органов управления, на основе чего составлялись сведения, характеризовавшие общее количество дворов, численность трудоспособных мужчин, общее количество земли и прочей собственности в ли. Эти сведения отсылались на места, где обобщались данные об экономическом и демографическом положении всей провинции. На их основе составлялись реестровые книги, которые полагалось обернуть в голубую бумагу и отослать ко двору. В отличие от «желтых реестров» они именовались «голубыми реестрами».

В ] 390 г. были проведены новые обследования, позволившие уточнить содержание «желтых реестров». С этого времени обследования проводились довольно регулярно с интервалом в десять лет, что позволяло, по крайней мере в начальный период правления династии, учитывать изменения, происходившие в сфере имущественных отношений.

Помимо уплаты землевладельцами поземельного налога каждый подданный империи был обязан нести трудовые повинности в пользу государства. В зависимости от рода занятий (об этом сообщалось в «желтом реестре») подданный попадал в определенную категорию в реестре трудовых повинностей. Трудовые повинности делились на три основные категории: «прямые», «специализированные» и «смешанные». Первые непосредственно были связаны с функционированием системы лицзя и состояли в обязательстве раз в десять лет в течение одного года выполнять функции главы десятидворки. «Специализированные» — налагались в результате принадлежности к той или иной профессии (например, различные виды ремесленного производства, добыча соли). «Смешанные» трудовые повинности являлись наиболее распространенной формой и налагались на те дворы, которые в данный момент не были заняты выполнением обязанностей в рамках системы лицзя и распространялись главным образом на хозяйства земледельцев. К их числу относились такие работы, как служба в присутственных местах, доставка властям топлива, взвешивание зерна, поставлявшегося в виде налога, охрана государственных зернохранилищ, участие в общественных работах по содержанию ирригационных систем. Надо отметить, что минские власти, в особенности в начальный период правления династии, уделяли много внимания ирригационному строительству — одной из основ аграрного процветания государства. Только в период правления Чжу Юаньчжана было осуществлено несколько тысяч различных ирригационных проектов.

В случае изменения по каким-то причинам установленных квот на «специализированные» повинности власти могли переводить дворы с выполнения одних повинностей на другие. Это распространялось как на дворы, облагаемые «специализированными» повинностями, которые могли обязать изменить профессиональную ориентацию, так и на дворы, числившиеся в разряде «смешанных» повинностей. В начале XVI в. из 11,5 млн. дворов, зарегистрированных в налогово-повинностных реестрах, около 2 млн. составляли хозяйства, которые должны были давать мужчин для службы в армии и были связаны «специализированными» повинностями. Подавляющее большинство дворов были зарегистрированы по разряду «смешанных» повинностей.

В 1377 г., как это было принято в императорском Китае, официальное освобождение от трудовых повинностей получили чиновники, находившиеся на государственной службе, что вполне объяснимо.

Но платить поземельный налог в первые века существования минской империи они были обязаны. После того как в начале правления династии были отменены незадолго до этого учрежденные служебные наделы, главным источником доходов чиновничества наряду с государственным жалованием оставались поступления от принадлежащих их семьям земель. В сфере поземельного налогообложения, таким образом, вплоть до конца XVI в. положение чиновника по отношению к государству как верховному собственнику на землю ничем не отличалось от положения рядового земледельца. Однако в последней трети XVI в. (указ 1586 г.) чиновники освобождались от уплаты поземельного налога с части принадлежавшей им земли. Своего пика этот процесс достиг в первые десятилетия XVII в. незадолго до падения династии, когда чиновничество получило новые земельноналоговые льготы. Эти меры, предпринимавшиеся последними императорами минской династии для того, чтобы снизить заинтересованность чиновничества в получении незаконных доходов, имели отрицательный с точки зрения своих социальных последствий результат. Чиновники все больше превращались в слой крупных землевладельцев (главным образом за счет перехода под их покровительство рядовых землевладельцев, заинтересованных в уклонении от уплаты налогов), что не могло не сопровождаться обезземеливанием деревенских низов и сокращением налоговых поступлений в казну.

Параллельно укреплению общинно-клановых институтов, которые должны были противостоять впоследствии местному чиновничеству, Чжу Юаньчжан начал создавать уделы (го), способные, по мысли правителя, сформировать систему администрации, существовавшую наряду с ординарной. Уделы раздавались членам императорского клана, в первую очередь сыновьям, и рассматривались не как образования в рамках империи автономных административных структур и уж тем более не земли, находившиеся в собственности удельного правителя-вана, а как средство контроля над официальной администрацией. По замыслу, это была ставка на особо доверенных в силу кровного родства лиц императора, готовых пресечь проявления смуты и сепаратизма в самом зародыше. На уделы, создававшиеся по границам империи, были возложены важные задачи по охране границ государства и отражению внешних вторжений, в первую очередь со стороны кочевых соседей Китая.

Однако как средство укрепления позиции верховной власти уделы свое предназначение не оправдали, став источником сепаратизма и междоусобной борьбы между наследниками Чжу Юаньчжана после его смерти. В соответствии с указами о престолонаследии, составленными основателем династии, трон должен был переходить к старшему сыну от старшей жены, а в случае его смерти — к внуку правителя, Шестнадцатилетний внук императора, вступивший на престол после его смерти, смог удержать власть лишь в течение трех лет, столкнувшись с ожесточенным сопротивлением владельцев уделов из числа сыновей покойного правителя. В 1402 г. в ходе быстротечной гражданской войны он был свергнут с престола своим дядей Чжу Ди, удел которого был расположен в Северном Китае. По одним сведениям, юный император погиб во время пожара, охватившего императорский дворец, по другим — он остриг волосы и, обрядившись в рясу монаха, отправился в странствие по Китаю.

Пришедший к власти император Юн Лэ (1403-1424) оказался вторым и последним после основателя династии по-настоящему сильным ее правителем. При нем минский Китай достиг процветания и могущества, расширились международные связи и произошло усиление международного влияния китайской империи в Индокитае и Юго-Восточной Азии. Еще одним важным по своим политическим последствиям деянием императора было решение о переносе столицы империи из Нанкина в Пекин (1421).

Осознавая опасность удельной системы для центральной власти, Юн Лэ отказался от нее как одного из устоев государственной системы. Однако ее отмена произошла не сразу. Клан наследников Чжу Юаньчжана продолжал оставаться привилегированной в социальном отношении группой, сложившейся со временем в слой наследственной аристократии. Если ее первые поколения находились непосредственно на содержании государства, то с середины XVI в., по мере сокращения политического значения уделов, владетельные князья все в большей мере ориентировались на расширение собственных земельных владений, обращаясь с соответствующими просьбами ко двору. Императоры в свою очередь стремились идти навстречу этим просьбам, как бы конвертируя прежнее политическое влияние удельных владетелей в крупную земельную собственность. Это была своеобразная форма откупа правящего дома от родни, способной выступить с претензиями на верховную власть. Этот процесс имел еще одно объяснение: казне становилось все труднее содержать многочисленные ветви императорского клана, который к концу династии разросся настолько, что по численности был вполне сопоставим с социальным слоем книжников-чиновников (шэньши). Именно владения аристократов, и в первую очередь высших категорий императорской родни, оказались объектом ударов мощного народного движения, развернувшегося в конце правления династии и приведшего к ее падению.

За период правления минской династии земледелие в Китае достигло новых высот, чему способствовали методы ирригации, заимствованные во Вьетнаме, а также использование новых сельскохозяйственных культур, таких, как сладкий картофель и арахис. Однако это не привело к сколько-нибудь существенным технологическим сдвигам. Продолжала действовать тенденция, оформившаяся еще в сунский период: вместо введения новых технологий и усовершенствованных орудий труда сельское хозяйство становилось все более трудоинтенсивным, сопровождавшимся переходом от плужного к мотыжному земледелию. За счет этого китайская деревня оказывалась способной прокормить все увеличивавшееся население империи.

В период правления Мин в городах сосредоточивалась значительная часть населения империи, а по количеству жителей они намного превосходили самые крупные городские центры тогдашней Европы. В XVI в. население Пекина составляло около 1 млн. человек, а Нанкина превосходило 1 млн. человек. В этот период шел интенсивный процесс превращения деревень с развитым ремеслом и торговлей в новые городские центры, которые лишь в редких случаях приобретали статус городов. Зато коммерция здесь могла развиваться более свободно, поскольку отсутствовал пристальный контроль со стороны правительственной администрации. В городах же положение ремесленников и в особенности торговцев мало изменилось по сравнению с временами правлений прежних династий. Городское население облагалось налогами и

повинностями в пользу казны, а сами ремесленники могли привлекаться к отработкам на казенных предприятиях. По-прежнему отсутствовали гарантии не только собственности, но и личной свободы.

Наибольшего развития в этот период достигло шелкоткачество, хлопкоткачество, красильное дело, производство керамики, фарфора и бумаги, книгопечатание. Пришли в упадок прежние центры ремесленного производства, однако возвысились новые — Нанкин, Сучжоу, Ханчжоу. Крупнейшим центром производства фарфора стал Цзиндэчжэнь (пров. Цзянси), изделия которого высоко ценились на Востоке и в Европе.

Минский период ознаменовался новыми успехами в области кораблестроения. Строились четырехпалубные суда, способные совершать плавания на многие тысячи километров вдали от берегов Китая. XV—XVI вв. были временем расцвета строительного дела. Именно к минскому периоду относится сохранившаяся традиционная застройка современных китайских городов. В это же время были созданы дворцы, храмы на могилах минских императоров, продолжено строительство императорского дворца в Пекине, достроена и частично реставрирована Великая стена.

Однако, несмотря на значительные достижения Китая в эпоху Мин, и в этот период китайской истории действовали прежние социальные механизмы, определявшие движение династийного цикла. Примерно со второй половины XV в. подъем постепенно сменился упадком. Составляющие кризиса были теми же, что и в прежние времена. Одним из главных факторов являлся рост народонаселения, обгонявший введение в оборот новых сельскохозяйственных земель. К концу XVI в. по сравнению с начальным периодом правления династии количество пахотной земли, приходившееся на душу населения, сократилось почти вдвое. Несмотря на это, усиливаются налоговые притязания властей, связанные с необходимостью содержания государственного аппарата, а также финансирования военных действий. Накануне падения династии одна только военная часть бюджета составляла примерно 20 млн. лянов серебра, в то время как в начале ее правления весь государственный бюджет насчитывал 2 млн. Показателем кризиса, как всегда, были народные выступления против властей, отмеченные с начала XVI в., а также политическая борьба, развернувшаяся при императорском дворе.

2. Императорская власть и оппозиция

Недоверие минских императоров к корпорации книжников-чиновников, составлявших основу системы государственного управления в императорском Китае, начало чему положил сам основатель династии, проявлялось в том числе и в той роли, которую играли при дворе евнухи. Ничего нового в участии евнухов в политической жизни двора не было, однако новыми были масштабы их вовлечения в государственную политику. Если первый минский император стремился противопоставить администрации свой собственный клан, то его потомки хотели привлечь для этой цели евнухов, обслуживавших императорский гарем.

Минские правители рассматривали евнухов как наиболее лояльную группу приближенных к императорскому двору и рассчитывали использовать их для выполнения обязанностей, связанных с гражданским и военным управлением. Уже в 1420 г. при дворе была основана специальная школа, в которой евнухов обучали основам государственного управления. На протяжении XVI— XVII вв. правление временщиков из числа евнухов становится истинным бедствием политической жизни в Китае. Именно эта проблема выдвигается на первый план в ходе реформаторского движения, начатого представителями минского чиновничества, обеспокоенного положением дел в державе. Отрицательное воздействие евнухов на политическую жизнь усиливалось по мере роста их численности. Если в начале правления династии количество евнухов превышало 10 тыс. человек, то ко второй половине XVI в. их численность превзошла 100 тыс. человек. В своем подавляющем большинстве евнухи были поглощены стремлением к личному обогащению, а не желанием принести пользу отечеству. Они были также повинны в вопиющем непрофессионализме и страшной коррупции, поразившей государственный аппарат империи в период ее заката.

Одним из наиболее ярких примеров пагубного воздействия временщиков-евнухов на положение дел в империи было правление в середине XV в. всесильного фаворита Ван Чжэня. В этот период вновь обострилась опасность, исходившая от монголов незадолго до этого изгнанных из Китая. Во главе с талантливым предводителем Эсеном они начали вторжение в пределы Северного Китая. Императорская армия во главе с самим юным правителем выступила навстречу врагу. Командование армией было поручено Ван Чжэню. Однако он не проявил военных талантов, и в сражении, состоявшемся в 30 км к северо-западу от Пекина, минская армия была наголову разбита, Ван Чжэнь погиб, а император попал в плен, в котором ему пришлось пробыть около года. Лишь благодаря умелым действиям генерала Юй Цяня, возглавившего оборону столицы, ее удалось отстоять. Вместо благодарности вернувший себе через некоторое время престол император приказал расправиться с военачальниками, спасшими страну от разрушительного вторжения кочевников.

Во второй половине XV в. широкую известность приобрело имя влиятельного любимца императора Лю Цзиня. Этот евнух был знаменит казнокрадством и непотизмом, достигшим беспрецедентных масштабов. После того как он был отправлен в отставку в 1510 г., выяснилось, что размеры его состояния составили около 250 млн. лянов, что примерно составляло все военные затраты Империи за 10 лет. Безудержная коррупция, в которой были повинны евнухи, стала одной из причин углубления династийного кризиса на протяжении XVI — начала XVII в.

Первые проявления недовольства сложившейся ситуацией среди чиновничества, добившегося своего положения в результате личных усилий, а не близости к императорскому гарему, имели место уже в конце XV в. Это нашло свое выражение в петиционной кампании, начатой прежде всего чиновниками палаты цензоров, обязанных по долгу службы проверять деятельность всех звеньев государственного аппарата В их меморандумах доказывалась вина ряда евнухов в коррупции, содержалось требование устранить наиболее одиозные фигуры. В 1498 г. оппозиционерам удалось добиться свержения коррумпированной придворной клики. На первом этапе оппозиционного движения, в котором принимали видное участие ученые мужи из императорской академической палаты (Ханьлинь шуюань), преобладали разоблачения фактов коррупции и мздоимства.

В начале XVI в. это общественное движение постепенно перерастает в оппозицию реформаторов, призывающих к осуществлению целого ряда преобразований, призванных оздоровить политическую жизнь империи. Следует подчеркнуть, что выдвигавшиеся предложения не выходили за рамки традиционных представлений о добродетельном правлении и, в сущности, были направлены на возрождение в первую очередь влияния чиновничества, обязанного своим общественным положением личным заслугам и добродетелям. В меморандуме на имя императора, поданном тремя видными сановниками в 1506 г., содержались требования повседневного участия императора в принятии государственных решений, критика за излишнее пристрастие его к развлечениям и роскошному образу жизни. Верховный правитель страны, как говорилось в этом документе, должен вести скромную жизнь, посвящать себя государственным трудам, глубоко изучать конфуцианские каноны, скрупулезно соблюдать положенные ему церемонии.

В докладе содержался призыв провести чистку государственного аппарата, выдвигать на должности людей, известных своей образованностью и безупречными нравственными качествами. Разумеется, евнухи, достигшие своего высокого положения благодаря близости к императору, а не в результате блестящей сдачи государственных экзаменов, должны были быть отстранены от управления государством.

Экономические требования реформаторов также вполне укладывались в традиционные рамки представлений об условиях добродетельного правления. Они рекомендовали повысить внимание к земледелию — основе экономики империи, не допускать повышения налогового бремени, проявлять заботу о поддержании ирригационных систем, настаивали на экономии в государственных расходах, выступали против дорогостоящих проектов, строительства роскошных дворцов и т.д. В числе их требований были и смягчение государственных монополий, проведение преобразований в армии.

В 1508 г. на участников реформаторского движения обрушились тяжелые репрессии. Было арестовано 300 столичных чиновников. Несколько лет спустя аресты оппозиционеров возобновились, удар был нанесен по академии Ханьлинь, около 200 видных книжников и чиновников оказались в тюрьмах. Многих из них приговорили к смертной казни, ссылке, конфискации имущества. Те же, кому удалось сохранить жизнь, лишились ученых званий и чинов, превратившись в простолюдинов.

Однако в конце 70-х гг. XVI в. сторонникам реформ удалось прийти к власти, воспользовавшись благосклонным отношением к ним императора, обеспокоенного нарастанием общественного кризиса. Деятельность реформаторов возглавил видный представитель чиновничьего слоя и общественный деятель Чжан Цзюйчжэн. В период его правления осуществлялись меры, направленные на преодоление явлений, связанных с приметами династийного кризиса. Правительство за счет средств, предназначенных для строительства новых роскошных дворцов, выделило ассигнования на ремонт и восстановление ирригационных сооружений, пострадавших в результате разливов на Хуанхэ. Были проведены в жизнь земельно-налоговые реформы, направленные на учет податного населения, преодоление тенденций концентрации земли в руках крупных собственников. В эти годы были проведены последняя самая крупная в истории традиционного Китая перепись» населения и учет земли, а в налоговые реестры внесены необходимые изменения.

Еще одной важной мерой, имевшей противоречивые последствия, явились изменения, внесенные в систему сбора налогов. До этого ведущей формой поборов был натуральный налог, взимавшийся зерном (прежде всего рисом, в некоторых случаях пшеницей), а также тканями. Помимо этого в качестве части налога с населения собирались деньги звонкой монетой, а также ассигнациями. Причем исходным считалось зерно, а объем остальных составляющих налога рассчитывался на основе рыночных цен на рис. Суть налоговой реформы, получившей название "единого кнута", состояла в объединении налогов и повинностей в единый налог, а также в коммутации налогов и повинностей, в основу чего было положено серебро. Реформы, проведенные в период правления Чжан Цзюйчжэна, продолжили комплекс мер, принимавшихся минскими правителями начиная с первой четверти XVI в. и получившими завершение лишь незадолго до падения династии. Однако в последней трети XVI в. на этом пути были достигнуты значительные успехи. Переход к новой системе налогообложения отражал сдвиги, связанные с дальнейшим развитием рыночных отношений, а также стремление государства упорядочить систему сбора налогов и увеличить поступления в казну, испытывавшую постоянный дефицит в наличных средствах.

Однако полностью заменить натуральный налог денежным не удалось, но такая цель и не ставилась. Там, где было удобнее продолжать собирать налог в натуральной форме, сохранилась прежняя система (главным образом в рисопроизводящих провинциях, обеспечивавших императорский двор и государственный аппарат зерном). В связи с тем что денежная часть налогов собиралась медными деньгами, а рассчитывалась на основе рыночного курса серебра, реальная величина налога была подвержена колебаниям, зависевшим от рыночной конъюнктуры. С одной стороны, это создавало дополнительные возможности для злоупотреблений, с другой — подрывало прежнюю стабильность налоговой системы. В связи со втягиванием Китая в международную торговлю на протяжении XVI в., в условиях, когда империя имела Положительное сальдо во внешней торговле, в китайскую экономику в значительных количествах поступало серебро, добывавшееся в испанских колониях в Латинской Америке. Однако на рубеже XVI-XVII вв. освоенные залежи драгоценного металла были использованы, рудники выработаны. В связи с этим приток серебра в Китай замедлился, и в этой ситуации произошло изменение рыночных соответствий цен на серебряные ляны и медную монету. Одним из результатов этого было реальное увеличение массы налогоплательщиков, большую часть которых составлял самостоятельное крестьянство, а также увеличение суммы налоговых платежей. Это обстоятельство наряду с прочими, отмеченными выше, стало важной составляющей кризисных явлений охвативших империю в первые десятилетия XVII в.

Реформы, проведенные в годы пребывания Чжан Цзюйчжэна на посту государственного канцлера, включали также меры по осуществлению регулярных проверок деятельности чиновничества Император дал согласие на аудиенции сановникам и личное участие в делах государственного управления. Серьезные меры были приняты в этот период и к усилению войск, пограничной стражи более тщательному подбору офицерских кадров.

После смерти Чжан Цзюйчжэна противники обвинили своего канцлера в государственных преступлениях, а члены е,го семьи были истреблены. В самом конце XVI в. борьбу за реформы возглавил опальный сановник и единомышленник Чжан Цзюйчжэна, видный общественный деятель Гу Сяньчэн. Он нашел опору в среде членов академии Дунлинь, расположенной в Уси. Программа, разработанная дунлинцами, в общих чертах совпадала с предложением более ранних реформаторов и была направлена на предотвращение династийного кризиса путем установления гармонических отношений между государством и обществом в результате сокращения налогового бремени и возвышения роли честных чиновников, радеющих о благе отчизны. Важной Частью их предложений явилось принятие мер по прекращению захватов земель самостоятельного крестьянства крупными землевладельцами.

В 1620 г. реформаторам удалось добиться прихода к власти молодого императора, согласившегося поддержать их планы., Однако враждебные придворные группировки организовали заговор. Правитель был отравлен, и власть вновь оказалась в руках придворной клики, в которой главную роль играли евнухи. Таким образом, те силы, которые стремились к предотвращению развития тенденций, способных привести к глубокому общественному кризису, чреватому падением правящего дома, проиграли, и это делало перспективу внутренней смуты почти неизбежной.

3. Минский Китай и внешний мир

Первая половина правления минской династии была отмечена энергичной внешней политикой, свидетельствовавшей о том, что китайская держава стремится утвердить себя как истинный центр мировой цивилизации, не ограничиваясь той ее частью, которая традиционно была объектом китайской экспансии. Именно в этот период окончательно сложилась и укрепилась внешнеполитическая доктрина китайской империи, в рамках которой весь окружающий мир рассматривался как варварская периферия, с которой возможны лишь вассальные отношения.

Первоначально усилия правящей династии были сосредоточены на решении задачи полного изгнания из страны монгольских завоевателей. Борьба с монголами собственно на китайской территории и в районах, прилегающих к ней, продолжалась еще в течение 20 лет после утверждения на китайском престоле Чжу Юаньчжана. В первые десятилетия XVI в. Китай перешел к наступательным операциям против кочевников. Важную роль в обеспечении безопасности северо-западных границ империи сыграла победа полумиллионной китайской армии в сражении на р. Толе (1410). Успешные для китайских войск военные операции против кочевников продолжались и позднее, однако к середине XVI в. в результате усиления кочевых государств и ослабления империи, втягивавшейся постепенно в виток очередного династийного цикла, ситуация резко изменилась. Свидетельством тому была катастрофа 1449 г., когда китайская армия была разгромлена, а император попал в руки предводителя западных монголов-ойратов Эсена. Как отмечалось выше, в этот критический момент с большим трудом удалось отстоять столицу империи. С этого времени именно защита страны от экспансии с северо-запада, т.е. основное традиционное направление внешней политики, выходит на первый план.

В 70-е гг. XVI в. много беспокойства китайским войскам и администрации доставляли японские пираты, флот, которых был разгромлен китайскими судами вблизи островов Рюкю. В результате военного конфликта в 80-е гг. XVI в. Корея признала свою зависимость от Китая.

В начале XV в. Срединная империя оказалась перед угрозой вторжения со стороны могущественной державы Тимура. Однако поход завоевателей был остановлен в связи со смертью Тимура в 1405 г. В это же время Китай предпринял вторжение во Вьетнам, воспользовавшись внутренней смутой в этом государстве и рассчитывая превратить его в новую провинцию империй. Однако в результате упорного сопротивления вьетнамцев минскому двору пришлось отказаться от своих планов и признать национальное правление во Вьетнаме в обмен на согласие установить с Китаем вассальные отношения (1431).

Несомненно, одним из наиболее любопытных феноменов внешней политики Китая в минский период были активные попытки расширения влияния в регионах, которые традиционно не считались сферой интересов Китая. В период между 1405 и 1433 гг. было организовано семь экспедиций в страны Юго-Восточной и Южной Азии. Перед ними были поставлены широкие задачи: осуществление географических открытий, изучение дальних стран, установление политических контактов и возможное включение этих государств в сферу влияния китайской империи. Во главе флотилий был поставлен Чжэн Хэ, евнух, придерживавшийся исламского вероисповедания. С его именем связаны уникальные результаты, достигнутые во время этих плаваний. В чрезвычайно дорогостоящих экспедициях участвовали десятки судов, на бортах которых насчитывалось около 30 тыс. человек; среди них были моряки, солдаты, ученые. Непосредственным мотивом, приведшим к организации первой экспедиции явилось стремление китайских властей найти возможных союзников в борьбе против Тамерлана, готовившего, как это было известно, широкомасштабное вторжение в Китай. Впоследствии к этому добавилось и стремление установить гегемонию Срединной империи в регионе Юго-Восточной Азии, наладить связи с китайскими общинами, к этому времени уже сложившимися здесь, расширить представления о сопредельных с Китаем государствах. В этом смысле наибольший интерес для китайских политиков и мореходов представляли Малайя, Суматра, Ява и Филиппины. Однако китайским кораблям удалось не только достигнуть берегов государств Юго-Восточной Азии, но и продвинуться дальше на Запад, к берегам Индии, Цейлона, Персидского залива и даже доплыть до восточного побережья Африки. Экспедиции под командованием Чжэн Хэ продемонстрировали способность китайской державы не только распространять свое влияние на сопредельные народы, имевшие сухопутные границы с империей, но и организовывать длительные морские экспедиции на огромные для той эпохи расстояния. Это также свидетельствовало о достигнутом уровне развития империи, ее экономических ресурсах. Тем не менее в 40-е гг. XV в. минское правительство приходит к решению прекратить активную внешнеполитическую деятельность в регионах, находившихся вне сферы традиционного китайского влияния. Это было продиктовано двумя факторами: истощением ресурсов и возрождением опасности, исходившей от кочевых народов, угрожавших границам с северо-запада. Более того, прекращение активной внешней политики в южном направлении сопровождалось, по сути дела, закрытием страны. В 1446 г. из Китая были высланы послы дальних государств, а в 1552 г. было принято решение отозвать весь флот к китайским берегам и прекратить строительство крупнотоннажных судов.

На протяжении XVI в. имели место контакты с европейцами. До этого Китай развивал торговые отношения лишь с арабами и персами. Европейцы, первыми оказавшиеся у берегов Китая, были или торговцами или пиратами, а как правило, — и теми и другими одновременно. Первыми установили более или менее регулярные контакты с империей португальцы, прибывшие в Гуанчжоу в 1516 г. Им удалось наладить регулярную торговлю с Китаем и основать свои поселения в ряде приморских городов. Однако в середине XVI в. эти поселения были ликвидированы китайскими властями, и португальцам для ведения торговли был оставлен лишь небольшой порт у побережья недалеко от Гуанчжоу. Так образовалась португальская колония Макао (1557), и поныне остающаяся ее владением.

За португальцами последовали голландцы, занявшие в 1624 г. Тайвань, затем англичане, первая экспедиция которых подошла к берегам Китая в 1637 г. Помимо торговцев в Китай прибыли католические миссионеры, наиболее известный из которых Маттео Риччи (1552—1610). Он сделал много не только для распространения в Китае христианства, но и для распространения сведений о европейских государствах среди высших сановников империи. Маттео Риччи — один из немногих европейцев, допущенных ко двору, и остаток своей жизни он провел в Китае.

В самом конце XVI в. Китай столкнулся еще с одной опасностью, исходившей от Японии. Объединитель Японии Тоётоми Хидэёси строил честолюбивые планы завоевания соседних стран, а первым шагом в их осуществлении должны были стать Корея и Китай. В 1592 г. началось японское вторжение в Корею. 160-тысячная японская армия, не встретив сильного сопротивления, продвигалась к границе с Китаем, что заставило минское правительство принять меры по организации отпора японской интервенции. На следующий год началась война, закончившаяся поражением японских войск, которые подвергались атакам не только китайской армии, но и корейских партизан и терпели поражения от действий корейского флота

В 1597 г. после срыва китайско-японских переговоров японцы вновь начали вторжение в Корею, на этот раз собрав 100-тысячную армию Китайские гарнизоны в Корее были разгромлены и вытеснены из страны Возобновилась тяжелая и кровопролитная для обеих сторон война. Тем не менее в результате совместных действий китайской армии, корейских партизан, умелых операций корейского флота для японских войск создалась весьма тяжелая ситуация И если бы не смерть честолюбивого правителя Японии, война могла бы затянуться надолго

Между тем в первые десятилетия XVII в. минская династия столкнулась с еще более серьезными проблемами глубоким внутренним кризисом и угрозой, исходившей от маньчжуров — соседей Китая на севере. 

Глава X. Китайская империя в XVII - первой половине XIX в.

1. Падение династии Мин и завоевание Китая маньчжурами

В 30—40-е гг. XVII в. китайская держава находилась на завершающем этапе очередного династийного цикла. Как и в предшествующие эпохи, этот процесс сопровождался увеличением налогового бремени, сосредоточением земель в руках имущей части деревни, ростом торгово-ростовщической эксплуатации и коррупции чиновничества. Все это привело к одному из наиболее продолжительных и мощных в истории Китая народных восстаний - войне 1628-1644 гг

После ряда побед и поражений в начале 40-х гг. восстание вступило в стадию нового подъема. В это время в лагере повстанцев существовали два центра — один на границе провинций Хубэй— Шэньси (традиционном районе антиправительственных движений), другой — в пров. Сычуань. В Хубэй-Шэньсийском районе инсургентов возглавил выходец из семьи земледельцев, в прошлом пастух и почтовый курьер Ли Цзычэн (1606—1645), сычуанский центр находился под контролем бывшего воина правительственных войск Чжан Сяньчжуна (1606—1647).

Восставшие провели реорганизацию вооруженных сил на регулярной основе, попытались создать новые органы власти, построенные, впрочем, на традиционных для Китая принципах государственного управления. Основными требованиями восставших были свержение правящей минской династии, сокращение непосильного налогового бремени, ликвидация чиновников, известных жестокостью и лихоимством. Цель, которую преследовали вожди повстанческих отрядов, действовавших в районе Хубэй—Шэньси, состояла в захвате Пекина и основании новой Династии. После того как в руки восставших перешел город Сиань, лидер Хубэй-Шэньсийского центра Ли Цзычэн был провозглашен императором (1643), что в полной мере соответствовало традициям антиправительственной борьбы в Китае.

Весной 1644 г., не встречая сильного сопротивления со стороны правительственных войск, повстанческие армии быстро продвигались к Пекину. Ослабленная внутренней войной, продолжавшейся более 15 лет, а также борьбой против маньчжуров, постоянно предпринимавших опустошительные набеги на Китай, минская династия была не способна противостоять внутренней смуте. В апреле 1644 г. Пекин был захвачен отрядом Ли Цзычэна, а последний император минской династии покончил жизнь самоубийством.

Заняв столицу, победители стремились обеспечить порядок в городе и установить спокойствие. Торгово-ремесленным корпорациям горожан была обещана поддержка, из тюрем освобождались узники, коррумпированные минские чиновники привлекались к суду. Однако для содержания армии и государственного аппарата новым властям, так же как и их предшественникам, требовались значительные средства, получить которые можно было только за счет налогов. По этой причине правительство Ли Цзычэна объявило о восстановлении отмененных незадолго до этого минских налогов и повинностей. Этот непопулярный шаг ставил прочность положения повстанцев под угрозу. Между тем еще большую опасность для новой династии представляли войска маньчжуров, угрожавшие Китаю с севера.

Маньчжурские племена, являвшиеся потомками воинственных чжурчжэней, некогда завоевавших Китай, обитали за северными границами китайской империи и в начале XVII в. переживали процесс политической консолидации. Особую роль в этом сыграл видный маньчжурский военачальник Нурхаци, сумевший в первые десятилетия XVII в. создать первое государство маньчжуров. Его сын и преемник хан Абахай провозгласил государство Цин (Чистое), став его первым правителем.

К этому времени маньчжуры восприняли многие элементы китайской культуры, в первую очередь некоторые важнейшие принципы государственного управления. Управление государством Цин было сосредоточено в шести ведомствах, подобных минским. Маньчжурские правители в своей завоевательной политике опирались на сильное войско, состоявшее главным образом из конницы, разделенной на восемь армий (знамен), в связи с чем оно получило название «восьмизнаменное». В ходе завоевательных походов против Китая, Монголии и Кореи в составе цинских войск были дополнительно созданы восемь армий, состоявших из монголов, а позднее — восемь армий из китайцев, желавших служить маньчжурским правителям. Общая численность маньчжурских вооруженных сил накануне решающего вторжения в Китай насчитывала около 200 тыс. человек.

В начале 40-х гг. XVII в. маньчжуры постоянно совершали опустошительные набеги на территорию Китая, уводя с собой тысячи пленных, которых обращали в рабов.

Весной 1644 г. минский генерал У Саньгуй, командовавший армиями, охранявшими подступы к Великой стене, неожиданно предложил маньчжурскому командованию, которое готовилось к очередному набегу на Китай, пропустить их конницу в китайские земли. Причины, толкнувшие У Саньгуя на этот шаг, не вполне ясны. Очевидно, он имел далеко идущие честолюбивые планы, рассчитывая использовать маньчжурскую конницу для разгрома повстанческого движения Ли Цзычэна с целью основать впоследствии собственную династию. Не исключено, что свою роль сыграли и мотивы личного характера. По сообщениям китайских источников, Ли Цзычэн пытался заручиться поддержкой У Саньгуя в будущей борьбе с маньчжурами. Последний также был готов к переговорам. Однако во время посещения дома семьи У Саньгуя Ли Цзычэн был пленен красотой его любимой наложницы, что не осталось незамеченным. Узнав об этом, генерал вместо переговоров с новым императором установил контакт с маньчжурами.

Сначала маньчжуры отвергли предложение У Саньгуя, но затем воспользовались предоставленной возможностью и без боя преодолели Великую стену, а армия У Саньгуя присоединилась к маньчжурам в наступлении на Пекин. Стремясь подчеркнуть твердость своего намерения сотрудничать с маньчжурами, У Саньгуй отдал своим воинам приказ изменить прическу на маньчжурский лад — обрить голову спереди, а длинные волосы, оставленные сзади на затылке, заплести в косу. На несколько столетий эта своеобразная прическа стала символом подчинения китайцев новой маньчжурской цинской власти.

Завоевание маньчжурами Китая, начавшееся при поддержке У Саньгуя весной 1644 г., продолжалось почти сорок лет и завершилось лишь в 1683 г. 27 мая 1644 г. в районе Шаньхайгуанского прохода в Великой стене состоялось сражение между войсками Ли Цзычэна и объединенными силами маньчжуров и У Саньгуя. Войско Ли Цзычэна под ударами маньчжурской конницы было вынуждено отступить, затем оставить Пекин и вернуться на запад к старым базам повстанческой борьбы. После вступления в Пекин маньчжуры провозгласили императором Китая одного из сыновей хана Абахая. С этого момента на протяжении 267 лет в Китае правила маньчжурская династия Цин (1644—1911).

Единый центр, способный объединить и возглавить сопротивление вторжению кочевников, так и не сложился. Отступавшие отряды Ли Цзычэна были неспособны оказать стойкое сопротивление преследовавшим их цинским армиям. Да и сам Ли Цзычэн не воспринимался как легитимный правитель Китая даже товарищами по антиправительственной борьбе. Второй, наиболее авторитетный и влиятельный вождь повстанцев, Чжан Сяньчжун, контролировавший пров. Сычуань, вообще не принял участия в походе на Пекин. Весной 1645 г. после ожесточенных сражений на территории Северо-Западного Китая основные силы повстанцев Ли Цзычэна были разгромлены, а вскоре в одном из боев погиб и их предводитель. Лишь летом 1646 г., намереваясь дать маньчжурам решающее сражение, выступил Чжан Сяньчжун Однако и его попытка остановить маньчжурское вторжение закончилось неудачей. В одном из боев зимой 1647 г. он был ранен, пленен, а затем и казнен.

После гибели наиболее влиятельных руководителей антиминских повстанцев их отряды не были рассеяны полностью Завершив захват Северного Китая, маньчжуры столкнулись с упорным сопротивлением в провинциях Центрального и Южного Китая. Здесь в отражении маньчжурского вторжения приняли участие самые широкие слои городского и сельского населения. В китайской традиции особенно отмечаются трагические события, разыгравшиеся во время осады г. Янчжоу (весна 1645 г.), расположенного у Великого канала и имевшего важное стратегическое значение. Сопротивление горожан возглавил Ши Кэфа, военачальник, оставшийся верным поверженной минской династии. В течение десяти дней войска и горожане отбивали попытки маньчжуров взять город штурмом, наконец он пал и был отдан победителям на разграбление. По свидетельству современников, при этом погибло около 800 тыс. человек.

Сравняв с землей Янчжоу, цинские войска вышли на подступы к Нанкину — второму после Пекина политическому центру Китая. Военачальники, возглавившие оборону Нанкина, опасаясь расправы, предпочли сдаться, несмотря на наличие в городе многочисленных военных сил и готовность горожан сражаться. Нанкин был взят без боя.

Продвижению маньчжуров на юг способствовало отсутствие единства среди военных и политических сил, стремившихся к изгнанию захватчиков. Эти антиманьчжурские силы включали уцелевшие повстанческие отряды, отдельные минские Армии, вставшие на путь сопротивления, вооруженные отряды, создававшиеся горожанами Центрального и Южного Китая. Попытки достичь организационного объединения патриотических сил были безуспешными. Из-за политических противоречий и амбиций руководителей «Армия тринадцати соединений», созданная на основе объединения различных политических сил, стремившихся участвовать в борьбе с маньчжурами, фактически распалась в 1647 г. после ряда поражений.

Так завершился первый период маньчжурского вторжения в Китай. На протяжении 1644—1647 гг. цинским армиям удалось подавить сопротивление в Северном и Центральном Китае, а также в основных районах Южного Китая. Однако патриотическая борьба все еще продолжалась. В 1648 г. в большинстве провинций вновь вспыхнули вооруженные восстания. Их подавление продолжалось в течение двух лет, до 1650 г., и это можно считать вторым этапом маньчжурского завоевания Китая.

Между тем и после восстановления во многих ключевых районах Китая контроля династии Цин в некоторых провинциях сохранились очаги сопротивления. В Хунани, Гуйчжоу, Гуанси продолжали сражаться остатки антиминских повстанческих отрядов, командование над которыми принял Ли Динго, один из сподвижников Чжан Сяньчжуна. Против Ли Динго маньчжурами были направлены армии У Саньгуя, которому удалось вытеснить повстанцев в пограничную с Индокитаем провинцию Юньнань. Вплоть до 1662 г. Ли Динго упорно сопротивлялся, но и его ждало поражение и гибель.

Сильное сопротивление, принявшее формы партизанской войны, развернулось в Юго-Восточном Китае, где главную роль в его организации играли представители патриотически настроенных городских слоев. Наиболее известным было имя Чжэн Чэнгуна, выходца из состоятельной купеческой семьи, занимавшейся прибрежной торговлей. Он имел в своем распоряжении сильный флот, ему оказывали поддержку отряды, действовавшие в тылу цинских войск. На протяжении 1650-х гг. корабли Чжэн Чэнгуна поднимались далеко вверх по течению Янцзы, угрожая даже Нанкину. Маньчжурские армии неоднократно терпели поражения от войск Чжэн Чэнгуна. Основным районом его влияния были прибрежные провинции, главным образом Фуцзянь и крупный портовый город Сямэнь (Амой).

Для подавления сопротивления Чжэн Чэнгуна на океанском побережье маньчжуры создали значительный флот, отселив жителей побережья в глубь материка. В этой ситуации Чжэн Чэнгун был вынужден покинуть китайский берег и перенести свои базы на Тайвань, находившийся в это время в руках голландцев. В начале 1662 г. ему удалось изгнать их с острова и основать там государство, ставшее с этого времени последним оплотом антиманьчжурской борьбы в Китае. Разгром армий Ли Динго, вытеснение Чжэн Чэнгуна на Тайвань принято считать завершением третьего этапа маньчжурского завоевания Китая, когда на материке были окончательно подавлены очаги сопротивления (1650—1662).

Последней попыткой возобновить вооруженную антиманьчжурскую борьбу на континенте стало восстание, поднятое китайскими военачальниками, оказавшими в свое время помощь маньчжурам в завоевании Китая. Его возглавил У Саньгуй, решивший осуществить свои планы создания собственного государства в южных районах Китая, где дислоцировались его армии, принимавшие участие в подавлении движения Ли Динго. На столь решительный шаг У Саньгуя толкнуло решение цинских властей о роспуске армий наместников южных провинций Продолжавшаяся несколько лет война завершилась в 1681 г. оккупацией маньчжурами Юньнани. У Саньгуй скончался еще до окончательного поражения, став в Китае символом национального предательства.

С этого времени последним центром патриотической борьбы оставался Тайвань. Государство, созданное Чжэн Чэнгуном, было сильным в военно-политическом и экономическом отношениях. При династии Чжэнов осуществлялись меры, направленные на подъем экономики, поощрялись освоение новых земель, развитие рыболовства, различных промыслов. После подавления маньчжурами всех очагов сопротивления на континенте правители Тайваня сочли дальнейшую борьбу против династии Цин бесперспективной и признали власть маньчжуров. В 1683 г. на остров высадились правительственные войска. Так завершился последний, четвертый, этап подчинения Китая (1662—1683).

Маньчжурское завоевание было последним, но далеко не первым поражением могущественной китайской империи в борьбе с кочевниками. Причины поражения во многом были вполне традиционными: ослабление государства, связанное с завершающим витком династийного цикла; многолетняя внутренняя смута, подточившая политические основы державы. Определенную роль, несомненно, сыграло и то, что патриотические силы не смогли добиться единения в борьбе против кочевников, более того, часть китайской элиты выступила на стороне завоевателей.

Нельзя не отметить также и гибкость политики, проводившейся маньчжурским правительством. После того как первые попытки провести конфискацию земли в Северном Китае в пользу воинов «восьмизнаменных» войск были встречены китайским населением враждебно, маньчжуры прекратили широкое вмешательство в земельные отношения. Было принято решение о поощрении обработки целинных и незанятых земель, цинский двор объявил об отмене наиболее обременительных налогов и повинностей, введенных минским правительством, а также при Ли Цзычэне. Эти меры несколько сгладили противоречия между маньчжурской династией и населением завоеванной страны. Следует отметить также, что в Северном Китае вообще более спокойно восприняли факт подчинения завоевателям с севера, поскольку Северный Китай в предшествующие эпохи неоднократно становился объектом подобных завоеваний. Население же Южного Китая в меньшей мере было готово мириться с воцарением некитайской династии. Именно южные провинции Китая впоследствии стали истинным центром антиманьчжурской борьбы.

Маньчжурское нашествие стоило огромных жертв Китаю. По свидетельству китайских источников, численность населения страны сократилась на несколько десятков миллионов человек. Некогда процветавшие города лежали в руинах, плодородные земли были заброшены. Маньчжурское владычество в Китае сопровождалось тяжелым национальным гнетом.

2. Цинская держава в период расцвета (конец XVII-XVIII вв.)

Конец XVII—XVIII вв. стали периодом постепенного возрождения Китая, понесшего тяжелые потери в годы внутренних смут и маньчжурского нашествия. В сельскохозяйственный оборот вновь вводились заброшенные земли, осваивались пустоши, возрождались традиционные сельские промыслы. Во многом это явилось результатом того, что маньчжурское правительство, учтя уроки народных восстаний, установило сравнительно умеренные нормы налоговых изъятий. Наиболее важное значение в этом смысле имели налоговые реформы первой четверти XVIII в. Императорским указом 1713 г. ставки поземельного налога были объявлены неизменными, что означало ограничение налоговых платежей. Наряду с этим предусматривалось слияние поземельного и подушного налогов на основе первого. Таким образом, в сущности, лишь землевладельцы имели налоговые и повинностные обязательства по отношению к казне.

Изменения, внесенные в налоговую систему Китая, были нацелены на сокращение налогового бремени и отвечали интересам всего сельского населения. Как полагают некоторые исследователи, именно реформа налогообложения стала одним из наиболее важных факторов, приведших к бурному росту населения в Китае в XVIII в. Дело в том, что подушное обложение играло роль своеобразного регулятора демографических процессов. После ликвидации подушного налога выполнение обязательств перед казной перестало занимать умы тех, кто находился на нижних ступенях социальной лестницы, в то время как некоторые традиционные стереотипы, и прежде всего стремление иметь многочисленное потомство, сохраняли свое действие.

Однако это была лишь одна из причин быстрого роста народонаселения. К этому необходимо добавить также стабильность экономического и политического положения, что было результатом вполне осознанных действий цинского правительства, стремившегося обрести прочные основания для своей власти в завоеванном Китае. Определенную роль сыграло и распространение таких сельскохозяйственных культур, как арахис и сладкий картофель. Это сделало возможным продолжение процесса миграции в южные провинции Китая, где переселенцы занимали земли хотя и неудобные для интенсивного поливного рисоводства, однако вполне пригодные для выращивания арахиса и батата.

Результатом всех этих процессов был демографический взрыв, пожалуй, не имеющий аналогов в истории традиционных обществ. Если в конце XVII в. численность населения Китая вряд ли превосходила 100 млн. человек, то к концу XVIII в. оно достигло цифры 300 млн, а в середине XIX в. составило более 400 млн. человек. Это имело далеко идущие экономические и социальные последствия, действие которых испытало на себе и китайское общество в XX в. Важнейшее из них — прогрессирующее увеличение «давления» населения на землю, что именно с цинской эпохи приобретает характер аграрного перенаселения. В конце XVI в. в Китае на душу населения приходилось примерно 8 му земли, в середине же XIX в. — менее 3 му. Одновременно происходило сокращение производства зерна на душу населения. По сравнению с сунским Китаем в конце XIX в. оно было почти вдвое ниже.

Отмеченные явления сопровождались продолжением роста трудоинтенсивности сельского хозяйства в стране. Это привело к тому, что традиционные технологии, принятые в китайском типе орошаемого рисоводческого хозяйства, были в десятки раз более трудоинтенсивными, чем в условиях европейских аграрных технологий. Одним из результатов этого в свою очередь стала технологическая стагнация, более того, переход к примитивным орудиям труда в сельскохозяйственном производстве. Так, в цинский период широкое распространение получил плуг, изобретенный еще в период Мин, в основе конструкции которого лежало использование тягловой силы человека. В сущности, это было орудие, конструктивно близкое к сохе, которое изготавливалось либо лишь с одной металлической частью — лемехом, или же целиком было сделано из дерева. Таким образом, экономический подъем в XVIII в. явился следствием иных процессов, отличных от тех, которые характеризовали экономические сдвиги в европейских государствах в аналогичную эпоху.

Уже в конце XVII в. в связи с возрождением городской жизни в Китае между городами восстанавливаются ранее прерванные торговые связи. В XVIII в. отмечается подъем как казенного, так и частного ремесленного производства. Весьма широкое распространение в этот период получает изготовление хлопковых и шелковых тканей, которые производятся не только для внутреннего потребления, но и на экспорт. Приморские провинции стали главными центрами ткацкого производства. Лишь в районе Шанхая в хлопчатобумажном производстве были заняты около 200 тыс. ткачей. В этих же провинциях изготовлялся знаменитый фарфор, отличавшийся чрезвычайно высоким качеством и получивший широкую известность за пределами китайской державы. В Цзиньдэчжэне, ставшем крупнейшим центром фарфорового производства, в этой отрасли трудилось несколько сотен тысяч человек.

Юньнань — крупнейший центр горной промышленности, который обеспечивал работой сотни тысяч рудничных мастеров. В Гуандуне находились развитые центры металлообработки. На протяжении XVIII в. значительное развитие получили такие отрасли ремесленного производства, как добыча соли, изготовление бумаги, сахара, совершенствовались также художественные промыслы. На протяжении этого столетия продолжался и рост мануфактурного производства, однако господствовали его начальные формы, а сами предприятия этого типа, несмотря на значительные масштабы их производства, терялись в общей массе чисто ремесленных заведений.

Значительного объема в XVIII в. достигла торговля. В ее организации преобладали местные рынки, формировавшиеся рыночные округи (несколько мелких сельских поселений, тяготевших к более крупному, в котором находился рынок). В зависимости от интенсивности коммерческих связей местные рынки функционировали с различной периодичностью — от постоянно действовавших, до собирающихся раз в одну-две недели. Развивалась торговля и в пределах городской округи. В цинском Китае существовали также обширные межрегиональные связи.

В это же время получает распространение каботажное плавание, что является свидетельством расширения торговых связей в приморских провинциях страны. Осуществляется обмен товарами между крупнейшими регионами Китая. Север снабжает Юг некоторыми видами продовольствия и сельскохозяйственным сырьем, южные провинции поставляют изделия городского ремесла и крестьянских промыслов, а также продовольствие, в первую очередь рис, который доставляется на Север по Великому каналу. И все же, несмотря на очевидные приметы экономического подъема, коренного сдвига в общественных связях в цинский период не произошло, в стране продолжали господствовать местные рынки, а единого национального рынка еще не было даже в XIX в.

XVII—XVIII вв. были не только временем экономического расцвета, но и периодом дальнейшего развития культуры. И хотя это время не отмечено выдающимися свершениями в области общественной мысли и культуре в целом, оно оставило имена глубоких и оригинальных мыслителей. Наибольшую известность приобрели Гу Яньу (1613-1682), Ван Фучжи (1619-1692) и Хуан Цзунси (1610—1695): Это были широкообразованные люди, проявлявшие глубокий интерес к различным отраслям традиционной китайской учености. Искренние патриоты Китая, они принимали участие в антиманьчжурской борьбе и до конца жизни оставались противниками маньчжурского владычества.

Пытаясь отыскать пути к совершенствованию современного ему общества, Гу Яньу в соответствии с китайской традицией призывал к переоценке конфуцианства с позиции древности, очищению его от позднейших наслоений. Ван Фучжи, напротив, подчеркивал важность исторических уроков позднейших эпох. Он составил яркий политический трактат, в котором осуждал деспотический характер государственной власти, призывал предоставить местной ученой элите больше прав в решении государственных вопросов. Ван Фучжи был эрудированным и авторитетным историком философии. Его имя и труды пользовались популярностью среди оппозиционно настроенной китайской образованной элиты конца XIX в., выступавшей за проведение преобразований в цинском обществе. Хуан Цзунси в большей мере волновали проблемы социального характера. Он выступал за государственную политику облегчения положения неимущих путем наделения землей всех нуждающихся в ней. Его перу принадлежали также фундаментальные труды по истории философии в эпоху Сун и Юань.

Политика цинской династии в отношении культуры была отмечена рядом противоречивых черт. Вместе с тем было бы явным преувеличением полагать, что маньчжуры не сделали ничего положительного для продолжения китайской культурной традиции. Напротив, цинские правители восприняли эту традицию наряду с китайским литературным языком, стремясь сохранить и упрочить ее. В период правления императора Канси (1662-1723) были предприняты усилия по составлению энциклопедий и словарей, причем именно к годам правления этого императора относятся наиболее ценные и фундаментальные публикации такого рода. В это время были собраны и изданы многие литературные памятники предшествующих эпох, в частности опубликован сборник более двух тысяч поэтов танской эпохи, включавший около 50 тыс. стихотворений.

В период правления императора Цяньлуна (1736-1796) работы по отысканию и публикации литературных памятников продолжались. Благодаря выпущенному в свет «Полному собранию произведений по четырем разделам литературы», работа над которым затянулась на 12 лет, многие значительные произведения китайской литературы были возвращены из небытия и вновь обрели широкую известность.

Вместе с тем власти придирчиво следили за работой литераторов, безжалостно пресекая любые попытки выступить с критикой цинских порядков. Особенно сурово карались авторы, стремившиеся с патриотических позиций осветить историю завоевания Китая маньчжурами. Гонениям подвергались не только современники, отважившиеся на это, но и произведения авторов прошлого, если в них воспевалась освободительная борьба против завоевателей или выставлялись в невыгодном свете «невежественные варвары». Особенно большой урон китайской литературе был нанесен правительственной цензурой в годы «литературной инквизиции» (70-е гг. XVII в.), когда были публично сожжены или запрещены и вследствие этого утрачены тысячи экземпляров ценных изданий.

После подчинения Китая маньчжурский двор приступил к проведению завоеваний, направленных против соседних с Китаем народов. Цель этой политики состояла в упрочении положения новой династии, утвердившейся на китайском престоле силой. Еще одним важнейшим мотивом (видимо, наиболее существенным) было желание ликвидировать вековечную опасность, угрожавшую китайской земледельческой цивилизации со стороны кочевой периферии. Эту опасность маньчжуры, в недавнем прошлом сами кочевники, осознавали вполне отчетливо.

Еще в период борьбы за захват Китая маньчжурское влияние распространилось на Корею и Восточную Монголию. После присоединения Тайваня основным направлением экспансии становятся западные земли, издавна населенные кочевыми народами, исконными соседями Китая. Здесь китайской державе противостояли государственные образования, сложившиеся в Северной Монголии (в Халхе), Джунгарии, населенной ойратами (племена, родственные монголам), а также восточно-туркестанское государство Кашгария, где проживали тюркоязычные уйгуры.

В 1691 г. борьба за подчинение Халхи завершилась включением ее в состав цинской державы. Напряженными были отношения империи Цин с Джунгарией, являвшейся могущественным в военном отношении государством. Переговоры о мире между Китаем и правительством ханства перемежались военными походами, которые вплоть до середины XVIII в. не принесли окончательного успеха цинской стороне. Как нельзя более кстати, с точки зрения дипломатии империи, была начавшаяся в это время ожесточенная борьба за джунгарский престол. Один из ее участников, хан Амурсана, обратился к Китаю с просьбой о помощи. Цинские власти, ожидавшие повода для покорения Джунгарии, направили туда крупные военные силы, которым удалось установить контроль над ханством. Поняв, что обращение к Китаю привело к утрате страной независимости, в 1755 г. Амурсана поднял восстание, продолжавшееся около двух лет и завершившееся победой цинского оружия. Подавление восстания сопровождалось крайней жестокостью. В результате военных действий, эпидемий, бегства населения его численность сократилась едва ли не вдвое.

Вдохновленные этими победами, в 1757 г. цинские войска приступили к захвату соседней Кашгарии. Ее упорное сопротивление было преодолено, и в 1759 г. Кашгария и Джунгария вошли в состав империи в качестве провинции, получившей название Синьцзян (Новая граница). Наряду с захватом Монголии это явилось крупнейшим территориальным приобретением цинского Китая. Таким образом, была решена вековечная геополитическая задача, которая стояла перед китайским правительством со времени зарождения китайской государственности, — включение кочевой периферии в состав империи ликвидировало опасность вторжения номадов. Вместе с тем для народов Восточного Туркестана это означало утрату национальной государственности.

Экспансия китайской державы была направлена также на юго-запад. Здесь внимание правителей Китая, как и в предшествующие эпохи, привлекал Тибет. В 1720 г. цинские войска заняли восточную часть Тибета и вскоре распространили свой контроль на всю страну. Опираясь на полуторатысячный гарнизон, размещенный в Лхасе, китайские власти внимательно следили за нежелательными, с точки зрения китайской дипломатии, изменениями политической ситуации в Тибете. При этом китайские наместники не останавливались перед устранением неугодных им правителей страны. В 1750 г. ими было организовано убийство правителя Тибета, стремившегося избавиться от маньчжурского владычества.

Отныне все наиболее важные государственные решения здесь должны были приниматься только с согласия цинского двора. К концу XVIII в. представители китайского правительства в Лхасе контролировали финансы, принимали участие в назначении и смещении важнейших сановников и чиновников. Внешняя политика Тибета также находилась в руках цинского двора. Фактически это означало ликвидацию тибетской государственности.

Гораздо менее успешными были попытки цинского Китая подчинить страны Индокитая. Поход 1768 г., предпринятый против Бирмы, куда была послана сорокатысячная армия, закончился поражением и отступлением в пределы китайских границ. Поражение оказалось настолько серьезным, что маньчжурский главнокомандующий покончил жизнь самоубийством. В том же году для захвата бирманской столицы снова была отправлена армия, еще более многочисленная (60 тыс. человек). Эта попытка также закончилась неудачей. По договору, заключенному между двумя сторонами, Китай должен был отвести свои войска с территории Бирмы, а войска — расплавить все артиллерийские орудия до пересечения китайской границы. Однако впоследствии, стремясь сохранить традиционные торговые связи между двумя государствами, высоко ценимые в Бирме, правительство этой страны пошло на возобновление дипломатических связей с Китаем и даже признало его сюзеренитет. Однако это не повлекло за собой возвращения войск или установления китайской администрации.

В конце 80-х гг. XVIII в. Китай предпринял попытку подчинить себе Вьетнам, ослабленный в это время мощным народным восстанием. Воспользовавшись просьбой вьетнамского государя о помощи в борьбе с восставшими, цинские власти направили во Вьетнам многочисленные войска. В 1788 г. они восстановили на престоле вьетнамского правителя и установили контроль над столицей. Однако пребывание китайских войск во Вьетнаме продолжалось не слишком долго. Уже в 1789 г. они потерпели поражение от повстанческих отрядов. Понимая, что вести длительную войну с китайской державой весьма сложно, предводители восставших пошли на переговоры с китайской стороной. Несколько позднее Вьетнам признал сюзеренитет Китая. Но зависимость Вьетнама от Китая, как и Бирмы, была формальной и ограничивалась посылкой в Пекин подарков для китайского императора, что было условием сохранения торговых контактов.

В результате осуществления завоевательной политики, войн, которые Китай почти беспрерывно вел на протяжении XVIII в., пределы китайской державы значительно расширились за счет земель до этого независимых государств. Некоторые из пограничных стран были включены в сферу политического влияния Китая, что сопровождалось признанием его сюзеренитета. Это имело своим итогом формирование в Восточной и Центральной Азии нового геополитического пространства, находившегося под контролем цинской державы, а также закрепление в сознании маньчжурских правителей традиционных представлений о Китае как центре Вселенной (все прочие государства рассматривались как варварские, обреченные на признание гегемонии китайской империи). Это оказало решающее влияние на действия китайской дипломатии в новую эпоху, открытую началом активных контактов между капиталистическим Западом и традиционным Китаем.

В XVII в. китайская держава впервые приходит в соприкосновение с Российским государством. Это было следствием активного продвижения русских поселенцев все дальше на восток к Тихоокеанскому побережью. Большое значение имели экспедиции В. Пояркова, Е. Хабарова, организованные в середине XVII в. Они положили начало освоению обширного и богатого края в Прибайкалье и бассейне Амура. Именно в это время были построены русские укрепленные поселения в этом районе: Иркутск, Нерчинск и расположенный ближе всего к востоку Албазин, ставший вскоре центром особого воеводства.

Русское проникновение в земли, сопредельные с границами Китая, было встречено его правителями настороженно. Они опасались установления власти нового соседа к северу от Маньчжурии, которую рассматривали в качестве укрытия в случае изгнания из Китая. В связи с этим отношение маньчжуров к территориям, примыкавшим к бассейну Амура, было вполне определенным: они стремились оградить их военной силой от внешнего проникновения, не проявляя при этом стремления к хозяйственному освоению этих территорий.

Столкнувшись с вооруженным сопротивлением, российское правительство пыталось решить возникшие проблемы мирным путем. В Пекин было отправлено несколько посольств: Ф. Байкова, И. Перфильева, Н. Спафария. Однако это не привело к установлению дипломатических отношений между двумя странами. Причина заключалась в стремлении цинской стороны строить отношения с Россией на основе традиционных для китайской дипломатии принципов, важнейшим из которых было признание соседними государствами сюзеренитета Китая. От русских послов требовали признания едва ли не вассальной зависимости России, обусловливавшей выполнение русскими посланцами соответствующих ритуалов. Например, Спафарию, получившему европейское образование, принявшему подарки стоя, объявили, что отношения между двумя странами будут зависеть от выполнения русскими послами обряда, предусматривавшего земные поклону перед троном императора. Китайская сторона выдвинула также требование ликвидировать все русские поселения в бассейне Амура.

Отказ русских послов выполнить унизительные, с их точки зрения, для России церемонии и явился основным предлогом, выдвигавшимся цинской стороной для отказа от установления дипломатических отношений. Условия, выдвинутые цинской стороной, противоречили международному дипломатическому этикету, принятому в отношениях России со странами Западной Европы, и были отвергнуты российскими дипломатами. Ими также не было принято требование ликвидации поселений в бассейне Амура, поскольку земли, о которых шла речь, никогда реально не принадлежали Китаю, не имевшему в этих районах ни стабильного китайского населения, ни правительственной администрации.

Не добившись от России обязательства положить конец переселенческому движению в районы Дальнего Востока, маньчжурские власти решили прибегнуть к военному давлению. Наступление на земли, к этому времени уже вполне освоенные русскими поселенцами, они начали почти сразу же за присоединением к Китаю последнего оплота антиманьчжурского сопротивления — Тайваня.

Уже в 1684 г. цинские войска попытались овладеть албазинским острогом. В 1685 г. он был окружен десятитысячным маньчжурским войском, в распоряжении которого насчитывалось около 200 артиллерийских орудий. С русской стороны им противостояли 450 человек, способных держать оружие и имевших, по сообщению русских источников, лишь три пушки и четыре ядра. После того как китайские войска подожгли острог, албазинцы капитулировали. Условия сдачи были почетными — уцелевшие защитники вышли из крепости в полном порядке, сохранив оружие. Осенью того же года по приказанию нерчинского начальства поселенцы вернулись в район Албазина, собрали урожай и восстановили острог, окружив его более мощными укреплениями. Весной следующего года маньчжурские войска возобновили осаду крепости, используя десятки судов и сотни пушек. Несмотря на тяжелые потери, защитники крепости оказывали упорное сопротивление цинским войскам, имевшим превосходство в численности и вооружении.

Русская сторона, не обладая достаточными ресурсами для затяжной войны с Китаем, приняла решение пойти на переговоры. Переговоры начались летом 1689 г. в районе Нерчинска. Представители маньчжурского двора пытались повлиять на их ход, угрожая применить военную силу. Переговоры протекали в неблагоприятной для российской дипломатии обстановке: гарнизон Нерчинска насчитывал всего несколько сотен человек, цинское же командование располагало почти десятитысячным войском, десятками судов и сотнями пушек.

В этих условиях 27 августа 1689 г. был заключен первый русско-китайский договор, получивший название Нерчинского. Согласно этому договору, граница между Россией и Китаем была определена только по верхнему течению Амура. Российская дипломатия была вынуждена принять требование о выводе поселенцев и военных отрядов с левобережья Амура, но ввиду разночтений в текстах документов юридически разграничение не было однозначно закреплено. Для России Нерчинский договор, заложивший основы межгосударственных отношений между двумя странами, означал потерю обширных территорий, освоенных и заселенных русскими подданными в течение нескольких десятков лет. По договору Россия отказалась от Албазина, но и цинские представители дали заверения, что Китай не будет создавать укреплений на утраченных Россией землях.

После заключения Нерчинского договора Россия проводила дружественную политику по отношению к Китаю, стремилась к развитию и упрочению отношений. В 1728 г. был подписан Кяхтинский договор. В нем устанавливались границы между Россией и землями, населенными монголами, подтверждалось, что территориальное разграничение между двумя странами на Дальнем Востоке не завершено и станет предметом последующих переговоров. В договоре определялись принципы торговых отношений между двумя странами, статус духовной миссии в Пекине. Созданная еще в 1715 г. для удовлетворения религиозных нужд увезенных в Пекин пленных албазинцев эта миссия играла роль первого дипломатического и торгового представительства России в Китае и стала важным центром научного изучения Китая.

После заключения этих соглашений на протяжении XVIII — первой половины XIX в. характер отношений между двумя странами и граница между ними не претерпели существенных изменений. Русско-китайские торговые связи продолжали расширяться, однако цинские власти оттягивали решение вопроса об окончательном территориальном разграничении на Дальнем Востоке и выдвигали требования, свидетельствовавшие о стремлении строить отношения с Россией как с государством, зависимым от Китая.

Начиная с XVI в. европейцы устанавливают регулярные контакты с Китаем. В этом первенствовали португальские купцы, внимание которых привлекла коса на одном из южнокитайских островов, на побережье провинции Гуандун. В 1537 г. они получили разрешение китайских властей на строительство здесь складов для хранения товаров. Это положило начало колониальному владению Макао (Аомэнь) — по имени местечка, где были заложены первые сооружения фактории.

Португальский форпост находился под пристальным контролем китайских властей, а сами португальцы полностью подчинялись цинским чиновникам и не обладали какими-либо исключительными правами. Около столетия Макао сохранял значение важнейшего пункта иностранной торговли в Китае и лишь со второй половины XVII в. в результате проникновения в страну голландцев и англичан утратил его.

На протяжении первых десятилетий XVII в. попытки установить дипломатические и торговые отношения с Китаем были предприняты и голландской Ост-Индской компанией. В первой половине XVII в. голландцы обосновались на Тайване. Это было время внутренней смуты и войны в Китае, и императорские власти не препятствовали голландцам.

Тайваньцы, вынужденные платить тяжелые налоги, сопротивлялись правлению чужеземцев, которым пришлось подавить несколько антиголландских выступлений. В 60-е гг. XVII в. голландцы были изгнаны с Тайваня Чжэн Чэнгуном. Таким образом они потеряли базу, весьма удобную для военного и экономического проникновения в Китай. Тем не менее именно голландские купцы во второй половине XVII в. имели наилучшие отношения с китайской империей по сравнению с другими европейцами. Цинские императоры благоволили к ним, поскольку именно голландцы оказали маньчжурам весьма существенную помощь в покорении Китая, предоставив в их распоряжение военных специалистов, в первую очередь артиллеристов. Голландцы были также единственными из европейцев, кто согласился соблюдать правила этикета, принятые при цинском дворе.

Однако использовать в полной мере возможности экономических связей с Китаем голландцы не смогли, поскольку в XVIII в. в мировой торговле их серьезно потеснили англичане. В конце XVII в. в пригороде Гуанчжоу англичане основали одну из первых факторий в континентальном Китае, ставшую в первые десятилетия XIX в. основным пунктом распространения английских товаров. Недовольство коммерческих кругов Запада вызвало то, что с середины XVIII в. огромный китайский рынок был закрыт для европейских коммерсантов. В 1757 г. цинский двор, стремясь оградить страну от иностранного проникновения, поставил под запрет всю торговлю вдоль китайского побережья, за исключением района Гуанчжоу. В этой ситуации правящие круги Англии и других европейских держав склонялись к принятию решительных шагов для открытия китайского рынка. К этому правительства европейских стран подталкивали требования, выдвигавшиеся предпринимательскими кругами, заинтересованными в превращении Китая в рынок для сбыта продукции европейской капиталистической промышленности. Был и еще один важный мотив, лежавший, в частности, в основе английской политики. К началу XIX в. Англия имела весьма значительный дефицит в торговле с Китаем, что побуждало ее особенно энергично настаивать на допущении английских товаров на китайский рынок.

Период экономического расцвета и сравнительной стабильности в социальных отношениях китайского общества продолжался до последней четверти XVIII в. С этого времени становятся очевидными приметы кризиса империи и нарастания социальной напряженности в обществе. Во многом эти явления были результатом завоеваний, осуществлявшихся маньчжурами на всем протяжении XVIII в. Военные походы, охрана новых границ, подавление восстаний покоренного населения — все это требовало огромных затрат. Подчинение одной лишь Центральной Азии обошлось империи в сумму, равную всем доходам государства за два года, а средства, необходимые для охраны границ, ежегодно составляли до трети всех налоговых поступлений в казну. Разумеется, мобилизовать эти ресурсы можно было лишь за счет увеличения общего налогового бремени. Поскольку поземельный налог должен был оставаться стабильным, это достигалось путем роста дополнительных сборов. Усиление государственной эксплуатации сопровождалось ужесточением рентных притязаний землевладельческой части деревни, стремившейся разделить бремя государственных налогов с арендаторами.

Признаки династийного кризиса, переживаемого цинской державой, проявились и в разложении государственного аппарата, в распространении коррупции, охватившей значительные слои чиновничества. Так, например, Хэ Шэнь — фаворит императора Цяньлуна (1736—1796), в течение 20 лет один из наиболее приближенных к императору сановников, сосредоточил в своих руках ряд важнейших государственных постов. С приходом к власти нового императора Хэ Шэнь был обвинен в казнокрадстве и других злоупотреблениях и приговорен к смертной казни. Принадлежавшее ему имущество, конфискованное и возвращенное в казну, превосходило ценности императорского двора, а общая его стоимость равнялась государственным доходам за восемь лет. Таким образом, только одним этим всесильным министром было украдено больше, чем потрачено на присоединение Синьцзяна. По признанию цензоров, обязанных бороться против злоупотреблений, чиновники присваивали обычно более половины сумм, выделенных государством на проведение ирригационных работ. Так было, в частности, во время строительства на Хуанхэ в 1820 г., когда из средств, предназначенных государством для починки дамб и других ирригационных сооружений, ими было присвоено 60%. Еще один пример злоупотреблений чиновничества — установившаяся система сбора налога, предназначенного для финансирования отправки риса из бассейна Янцзы в Пекин. Реально величина этого налога в четыре раза перекрывала официально установленную ставку, при этом три четверти общей суммы шло в карман местного чиновничества.

Определенную роль в обострении династийного кризиса сыграл и рост народонаселения, не сопровождавшийся значительным ростом посевных площадей. Дефицит земель в расчете на душу населения приводил к росту цен на них, ухудшению условий аренды. Это сопровождалось увеличением ростовщической эксплуатации со стороны землевладельцев. Усилия властей по организации переселения в районы, где оставались свободные земли, и по обработке незанятых земель в глубинных китайских провинциях не давали ощутимого результата, поскольку все сколько-нибудь приспособленные для традиционных китайских форм земледелия районы были освоены. Присоединение к Китаю огромных пространств в Центральной Азии не могло решить проблемы аграрного перенаселения в Китае, поскольку в состав империи вошли главным образом пустыни и полупустыни.

Все эти обстоятельства вели к росту социальной дифференциации в общине, имели своим следствием увеличение слоя деревенских низов, пополнявших ряды безземельных, пауперов, батраков. Нередко сельский и городской люд без определенных занятий пополнял ряды разбойников. В последней трети XVIII в. сельский бандитизм стал настолько распространенным, что вокруг зажиточных деревень, в особенности в южных провинциях Китая, стали воздвигать оборонительные укрепления. Эти кризисные явления вызывали сопротивление общественных низов, проявившееся в ряде народных восстаний на рубеже XVIII—XIX вв.

В цинский период истории Китая организаторами народного сопротивления продолжали оставаться религиозные секты и тайные общества. В отличие от религиозных сект тайные общества ставили своей целью главным образом подготовку и осуществление антиправительственных восстаний. Вера в изначальное равенство людей, уравнение бедных и богатых, проповедь взаимопомощи, пропаганда наступления новой, счастливой эры, что связывалось с приходом земного воплощения будды Майтрейи, утверждение на земле новых принципов общественных отношений сектанты связывали с победой восстания, поднятого под их руководством. Самым распространенным лозунгом, выдвигавшимся инсургентами, был призыв к свержению маньчжурской династии, не имевшей, по убеждению повстанцев, легитимных прав на китайский престол, и утверждение на нем императора-китайца. Именно он должен был претворить в жизнь мечты простых людей о счастье и процветании. Идейные искания лидеров религиозных сект и тайных обществ, восходившие к утонченной интеллектуальной традиции прошлого, были понятны лишь узкому кругу посвященных. Для привлечения рядовых участников использовались обращения, в которых доходчиво объяснялись причины бедственного положения народа и содержались призывы готовиться к антиправительственной борьбе.

В деятельности этих организаций огромную роль выполнял сложный, насыщенный мистицизмом ритуал. Он был призван внушить сектантам ощущение силы и единения. Один из элементов этого ритуала — ушу, или «военные искусства», с обучения которым, как правило, и начиналось привлечение новых сторонников. Наиболее широко распространенным видом боевых искусств было умение вести рукопашный бой. Постижение его тонкостей давало неофиту ощущение защищенности, возвышало его в глазах окружающих, что в какой-то мере компенсировало его обычно невысокий социальный статус. Привлеченные таким образом новые сторонники обучались сложным ритуалам, соблюдение которых, как считалось, делало их неуязвимыми для действия холодного и огнестрельного оружия.

Организационные структуры сект и тайных обществ в ряде случаев были весьма разветвленными и охватывали не только деревни, но и уездные и даже провинциальные города. Их членами становились представители различных общественных групп, большинство составляли малоимущие крестьяне, привлеченные проповедью братской взаимопомощи и имущественного равенства, но руководителями часто становились шэньши, купцы и даже чиновники, вдохновлявшиеся идеями свержения маньчжурского господства и установления китайского правления. Буддийское и даосское духовенство зачастую также симпатизировало сектантам. По преданию, одно из наиболее популярных и массовых обществ «Триада» было основано монахами буддийского монастыря Шаолиньсы, и поныне широко известного в Китае как одного из традиционных центров искусства рукопашного боя. Когда монахи отказались признать установление маньчжурского правления, монастырь был осажден цинскими войсками и сожжен. Почти все его защитники погибли в бою, избежать смерти, как гласит легенда, удалось лишь «пяти старшим братьям», которые отправились в странствие по Китаю, обучая народ искусству ушу и призывая к борьбе с маньчжурами.

Наиболее активным в конце XVIII в. становится «Общество Белого лотоса», в основе идеологии которого лежали идеи наступления справедливой эры правления будды Майтрейи, призывы к имущественному уравнению, свержению власти маньчжурской династии. В 1796 г. под его руководством началось одно из наиболее крупных в цинский период народных восстаний, охватившее главным образом провинции Центрального Китая. На протяжении 1798—1799 гг., когда народная война приобрела наибольший размах, повстанческим войскам удалось нанести ряд поражений цинским войскам и взять под контроль значительные территории.

Правительство, напутанное размахом восстания, сосредоточило все силы для его подавления. Были сменены неспособные и бездеятельные военачальники, переброшены крупные подкрепления. Примерно в 1800 г. в ходе гражданской войны наступил перелом, ускоренный тем, что на сторону маньчжурского двора перешли многие влиятельные кланы, верхи которых были напуганы размахом народной борьбы и наступившей смутой. Отряды местной самообороны, созданные ими, приняли активное участие в войне, оказывая помощь войскам центрального правительства. С восставшими расправлялись с крайней жестокостью. Население, оказывавшее помощь инсургентам, насильно уводилось из районов боевых действий, а их жилища и посевы уничтожались. В середине 1800 г. был схвачен и казнен в Пекине один из наиболее популярных руководителей восстания Лю Чжисе, однако сопротивление продолжалось.

Чтобы привлечь на свою сторону недовольных, цинские власти пообещали сократить налоги и поборы, а также простить тех, кто готов прекратить сопротивление. Вместе с тем для содержания армии повстанцы были вынуждены проводить насильственные мобилизации и реквизировать продовольствие, что не всегда находило поддержку у населения. К концу 1803 г. пекинское правительство смогло восстановить контроль почти над всей территорией Центрального Китая. Лишь в глухом районе на стыке Сычуани, Хубэя и Шэньси, покрытом густыми лесами, продолжали укрываться последние отряды повстанцев. К середине 1804 г. были подавлены и эти последние очаги сопротивления.

С поражением восстания 1796—1804 гг. религиозные секты и тайные общества не отказались от дальнейшей борьбы. В 1813 г. «Общество Небесного разума» (скорее всего, одно из ответвлений «Белого лотоса») организовало восстание в Северном Китае Его руководитель был объявлен правителем Китая, преемником минской династии. В октябре 1813 г. отряд заговорщиков, насчитывавший около 200 человек, проник на территорию «Запретного города» — резиденцию маньчжурских правителей в Пекине Однако нападение было отбито многочисленной дворцовой стражей. Цинские войска расправились с восставшими, их предводителе был схвачен и казнен. К началу 1814 г. были разгромлены последние повстанческие отряды.

Несмотря на поражения, религиозные секты и тайные обществу продолжали антиправительственную деятельность на протяжении всего XIX века. Под их руководством крестьяне и горожане боролись против маньчжурской династии, требуя сокращения налогов и повинностей, ликвидации коррумпированного чиновничества.

Характер народной борьбы на рубеже XVIII—XIX вв. по сравнению с предшествующими эпохами не претерпел существенных, изменений. Это были по-прежнему вполне традиционные требования свержения династии, утратившей мандат на управление государством, подкрепленные патриотическими лозунгами восстановления китайского правления.

3. Общественный строй Китая накануне вторжения иностранных держав

После маньчжурского завоевания характер социально-экономических отношений в Китае не претерпел кардинальных изменений. Это в равной мере можно отнести к сфере как городской экономики, так и аграрного строя. В этом смысле можно говорить о едином минско-цинском периоде в истории Китая. Для этого времени, с точки зрения функционирования экономических и социальных институтов, характерно действие тех же тенденций, которые сложились в стране в послесунский период. Они характеризовались возрастанием значения интенсивного поливного рисоводства, прогрессирующим увеличением численности населения, деградацией технологической основы сельскохозяйственного производства.

В соответствии с традицией и в цинский период все земли делились на две категории: народные (минь) и чиновничьи или государственные (гуань). Основой экономической и социальной жизни в деревне продолжала оставаться китайская клановая община, покоившаяся на совместном владении землей и родственных связях, объединявших общинников. Земли, находившиеся в коллективном владении, как правило, обрабатывались совместно, а также сдавались в аренду членам общины или жителям соседних деревень. Арендная плата, собиравшаяся с общинной земли, принадлежала всему деревенскому коллективу. По установившейся традиции коллективные земли, реально принадлежавшие общине, включались в категорию гуань, т.е. с них, как и с других земель, входивших непосредственно в казенный фонд, поземельный налог не собирался.

На характер использования доходов от земли указывало само название той или иной формы коллективного землевладения. Получили распространение, например, «училищные» земли, доход от которых шел на содержание деревенской школы, оплату услуг учителя, помощь талантливой молодежи, желавшей продолжить образование, испытать себя на государственных экзаменах, если у родителей не было средств.

Доходы от «храмовых» земель использовались для религиозных церемоний в деревенском храме предков, а от «благотворительных» — предназначались для помощи наименее обеспеченным членам общины. Перечисленные категории земель в соответствии с нормами обычного права запрещалось продавать и покупать без согласия всех общинников.

Коллективная земельная собственность под разными названиями была распространена во всем Китае. Однако особенно заметную роль она играла в провинциях центрально-южного Китая, где преобладало поливное рисоводческое земледелие. В некоторых провинциях коллективные земли составляли около половины всего земельного фонда. Особенно велика была роль коллективного землевладения в таких провинциях, как Гуандун, Фуцзянь и Чжэцзян. Помимо коллективного владения пахотной землей община контролировала невозделанные угодья, лесные, неудобные для обработки земли.

В китайской деревне важная роль принадлежала и совместному труду. В особенности это характерно для поливного рисоводства, когда в период посева рисовой рассады, весьма непродолжительный, несколько соседних семей объединяли свои трудовые усилия. Большую роль играла также коллективная деятельность по поддержанию в порядке систем искусственного орошения, характерная для большинства сельских районов Китая. Наличие коллективной земельной собственности, совместная работа — все это было истинным фундаментом деревенской жизни, сплачивало членов общины, препятствовало росту социальной дифференциации.

Кроме коллективного в общине существовало также индивидуальное землевладение. Частные земли разрешалось продавать и сдавать в аренду, однако обычное право обязывало землевладельца перед продажей земли предварительно заручиться согласием на это членов общины и предложить землю для покупки сначала кому-нибудь из них. В деятельности этого института проявлялись владельческие притязания общины на индивидуальное землевладение и стремление сохранить в неприкосновенности земельный фонд общины в качестве единого целого.

Еще одной важной чертой китайской общины являлись родственные связи, объединявшие, как правило, всех жителей деревни. Основной формой этих связей продолжал оставаться патронимический клан-группа родственных семей, происходивших от одного предка придерживавшихся обычая экзогамии. В организации клановых отношений между северными и южными районами Китая существовали определенные отличия: к северу от Янцзы деревня состояла из нескольких кланов, к югу — клан и деревня чаще всего совпадали.

Клановые отношения получали воплощение в культе предков и сопутствовавших ему религиозных церемониях и социальных институтах. Центром религиозной деятельности в деревне были храмы, чаще всего посвященные духам предков. Здесь в соответствии с традицией проводились церемонии, посвященные предкам — основателям патронимии, здесь же собирались все жители деревни или представители групп, составлявших ее, для решения общедеревенских проблем.

Иногда храмы предков использовались как школьные здания, в которых выходцы из клана, получившие образование, давали уроки грамоты своим юным сородичам. Храмы были и штабами, руководившими местными отрядами самообороны, предназначенными для защиты клана от разбойничьих шаек, вооруженных отрядов соседних кланов, а в некоторых случаях и от вторжения правительственных войск.

Всеобщее распространение общинно-клановых связей, являвшихся подлинной основой социальных институтов китайской империи, не противоречило наличию внутри общины (клана) различных форм господства и подчинения, эксплуатации. Основной формой этой эксплуатации в деревне была аренда-издольщина. Возникавшие внутри общинного коллектива арендные отношения маскировались принадлежностью эксплуататора и эксплуатируемого к одному клану. Нередко (особенно в южных районах) роль арендодателя играл богатый и могущественный клан, эксплуатировавший более слабую общину. В этом случае верхи и низы одной клановой группы объединялись, пытаясь удержать в повиновении подчиненную общину. В источниках зафиксированы многочисленные примеры борьбы между доминирующими кланами или же между сильной и слабой коалициями общин. Победа, одержанная одним из враждующих кланов в кровопролитных сражениях, обеспечивала присоединение новых земель, контроль над водными источниками, а также центрами местной торговли.

Сельская верхушка в китайской деревне состояла из двух основных групп. Первая — землевладельцы, происходившие в основном из разбогатевших общинников, сдававших землю в аренду. Часто, эксплуатируя арендаторов, они сами с помощью членов своих семей обрабатывали часть принадлежавшей им земли. Их образ жизни мало отличался от той жизни, которую вела основная масса крестьян-землевладельцев, о чем можно судить по материалам местных хроник. Весьма типичной была следующая ситуация. Ранним утром отец отдавал распоряжения своим сыновьям: один должен был пахать в поле землю, другой отправлялся на рынок в соседнее большое село, третий, самый способный, оставался дома и целиком посвящал себя изучению древних книг, готовясь к сдаче экзаменов на получение ученого звания.

Вторая доминирующая социальная группа —землевладельцы, составлявшие образованную часть китайского общества, обладатели ученых званий и чиновничьих рангов. К этой группе относились также выходцы из общин (разумеется, чаще из могущественных кланов), которым удалось получить образование и сдать экзамен на получение ученого звания, что было стандартным путем, открывавшим доступ к чиновничьей карьере. Они именовались шэньши (т.е. «имеющие пояс», что являлось внешним признаком принадлежности к образованной страте общества), образ жизни, поведение и одежда сильно отличали их от основной массы сельского населения. Те шэньши, которые являлись землевладельцами, также сдавали землю в аренду. Барская запашка и связанное с ней хозяйство помещичьего типа, как и крепостническая система, не получили в традиционном Китае сколько-нибудь широкого распространения.

Однако далеко не все шэньши были достаточно крупными землевладельцами, чтобы жить на земельную ренту. В этом случае источником их основных доходов являлось занятие «интеллигентным» трудом: они становились школьными учителями, репетиторами, готовившими соискателей к государственным экзаменам, руководили сельскими общественными работами, возглавляли отряды местной самообороны. Те, кто стали чиновниками и поступили на государственную службу, получали казенное жалованье и имели некоторые «побочные» источники доходов. В целом доходы группы шэньши от земельных владений вряд ли превышали одну треть от всех совокупных доходов этого социального слоя. Доходы от службы, земельных владений и предпринимательства распределялись соответственно как 3:2 : 1. Несмотря на родственные связи, объединявшие верхи и низы общины, эксплуатация в деревне была жестокой. Арендная плата в зависимости от формы аренды колебалась от 30 до 70% урожая, составляя в среднем по стране 40%. Широко были распространены обременительные залоги за взятую в аренду землю, подношения землевладельцам при заключении арендного договора. Вместе с тем существовали и нормы традиционного обычного права, свидетельствовавшие о том, что не только арендатор, но и землевладелец нес определенные обязательства перед теми, кому он передавал для обработки свою землю. Эти нормы обязывали арендодателя в случае неурожая и стихийных бедствий снижать арендную плату или отменять ее вовсе, если урожай погибал полностью.

В позднеимператорский период в Китае подавляющую часть населения составляли самостоятельные крестьяне-землевладельцы, что являлось весьма существенной чертой аграрного строя страны. В целом же господствовало мелкое и среднее землевладение. Большинство арендодателей владели 50—100 му земли (3—6 га), а крестьяне имели в среднем 10—20 му (0,6—1,2 га). Крупные землевладения, насчитывавшие сотни или тысячи му, были исключением и не определяли характер аграрных отношений. Как правило, землевладельцы-арендодатели занимались в деревне ростовщичеством, а сама ростовщическая эксплуатация наряду с арендой являлась вторым важнейшим источником процветания деревенских верхов.

Самостоятельное крестьянство владело более чем половиной пахотных земель и составляло более половины всего сельского населения. Хозяйства таких крестьян-землевладельцев были наиболее широко распространены к северу от Янцзы, где роль арендных отношений была неизмеримо менее значительной, чем на юге.

Все землевладельцы обязаны были платить налоги. Основным являлся единый подушно-поземельный налог, введенный в первой половине XVIII в. Его величина исчислялась в зависимости от количества и качества земли, находившейся во владении того или иного двора. Вносить налог за землю были обязаны все категории землевладельцев, включая и те группы, которые можно отнести к господствующему классу. Не делалось исключения и для шэньши, которые освобождались только от трудовых повинностей, но за ними сохранялось их главное обязательство перед государством — служить ему, исполняя труд ученого-книжника или чиновника-бюрократа.

Подушно-поземельный налог являлся одной из форм ренты-налога и свидетельствовал о том, кто же являлся верховным и истинным собственником земли в императорском Китае. Таким собственником было государство, в сущности, сдавшее землю в аренду тем, кто фигурировал в налоговых реестрах в качестве владельцев. С этой точки зрения между шэньши, землевладельцем-арендодателем и рядовым крестьянином не было существенных отличий — все они были всего лишь держателями государевой земли.

Часть пахотных земель (примерно 10%) принадлежала непосредственно императорской фамилии, а кроме того, маньчжурской аристократии, офицерам и солдатам маньчжурских войск. Земли императорских поместий обрабатывались прикрепленными к ним крестьянами. Так же обрабатывались и земли служивших в «восьмизнаменных»- войсках маньчжуров, которые помимо этого широко использовали труд многочисленных рабов, захваченных ими в период борьбы за завоевание Китая. «Восьмизнаменные» земли были расположены главным образом в районах Северного Китая и вокруг 72 городов, признанных стратегически важными центрами. В них размещались маньчжурские гарнизоны, солдатам и офицерам которых в первые годы правления маньчжурской династии были переданы земли, конфискованные у местного китайского населения.

Как и в минский период, в цинском Китае была распространена еще одна форма казенного землевладения — военные поселения-, земли которых обрабатывались воинами пограничных гарнизонов. Однако эти отношения, привнесенные в Китай завоевателями-кочевниками, не могли сколько-нибудь существенно изменить традиционный общественный строй. На протяжении XVIII — начала XIX вв. рабство все в большей мере приобретало черты крепостных отношений, а особый статус «восьмизнаменного» землевладения был ликвидирован в середине XIX в.

Процесс социальной дифференциации, естественным образом протекавший в клановых общинах, приводил к формированию на одном полюсе общинных богатых верхов, на другом — малоземельного и безземельного бедного крестьянства. Эти явления, отчетливо наблюдаемые на всем протяжении истории императорского Китая и подчиненные закономерности циклического движения, так и не привели к разложению общинно-клановой основы социальной жизни китайского общества. Этому препятствовало государство, заинтересованное в сохранении традиционной социальной структуры и являвшееся высшим собственником земли. Этому процессу оказывали противодействие и сами общинные институты, тормозившие процессы имущественной дифференциации между верхами и низами общины при помощи системы взаимопомощи, благотворительности и т.д.

В организации городского ремесла на протяжении XVII—XVIII вв. также не произошло глубоких перемен по сравнению с периодом правления минской династии. Торговое и ремесленное население объединялось в корпоративные организации (хан), при создании которых важную роль играли клановые и земляческие связи. Характерной чертой китайских городских корпораций (впрочем, как и в подавляющем большинстве других стран Востока) было господство цехо-гильдий, когда ремесленник, как правило, являлся и продавцом собственной продукции, что свидетельствовало о незавершенности процесса отделения торговли от ремесла.

Торгово-ремесленные корпорации, обладавшие правами внутреннего самоуправления, являлись, по существу, организациями, предназначенными для сбора налогов и отбывания повинностей в пользу казны. Частное ремесло (сы), как и частное землевладение (минь), было обложено многочисленными налогами и повинностями. Подобно крестьянину, частный ремесленник был беззащитен перед властями, имевшими право привлечь мастера из самой отдаленной провинции к работе на столичных казенных предприятиях. При этом только на дорогу могло уйти несколько месяцев. Власти придирчиво контролировали частные ремесленные предприятия, перераспределяли его доходы в пользу государства, производя «закупки» ремесленной продукции по ценам, значительно уступавшим рыночным.

Как и в предшествующие эпохи, маньчжурское правительство продолжало руководствоваться традиционной теорией, согласно которой земледелие являлось основным, а торговля и промышленность — вспомогательным занятием подданных. Процветающий предприниматель и купец рассматривались властью не как опора трона, а, скорее, как нежелательные и даже потенциально опасные для устоев государства социальные фигуры. Поэтому китайские города не обладали особым правовым статусом, способным обратить их не только в центр экономической жизни, но и в автономный от властей центр политической активности. В этом смысле сколько-нибудь существенная разница между городом и деревней отсутствовала. Управление в городе возлагалось на чиновников, присланных из столицы и являвшихся в равной мере всесильными как в городе, так и в деревне.

Пренебрежительное отношение к частной ремесленно-торговой деятельности проистекало также из того, что императорский двор использовал развитый казенный ремесленный сектор, а это позволяло не зависеть от частного ремесленного производства. Казенные предприятия действовали в различных отраслях производства и вполне обеспечивали маньчжурский двор, высшие слои чиновничества и армию. В условиях господствовавших социальных отношений имущество и жизнь предпринимательских групп населения ни в коей мере не были защищены законом. Последнее обстоятельство являлось весьма серьезным препятствием на пути становления капиталистических отношений.

Правление цинской династии не внесло ничего существенно нового в характер политического строя китайской державы, продолжавшей оставаться «восточной» деспотией. Самодержавный правитель пользовался неограниченной властью, а управление страной основывалось на классических формулах, появившихся еще в древности и переживших века. Они звучали так: «В Поднебесной нет земли, кроме той, что принадлежит государю» и «Все живущие на этой земле являются подданными государя». Эти определения, ставшие отправным пунктом законодательства цинского Китая, отражали огромную роль государства и его правителя, который являлся одновременно верховным собственником всех земель и неограниченным властелином своих подданных.

Цинский правитель в соответствии с китайской традицией именовался Сыном Неба, что прямо указывало на его Божественное происхождение, и считался лицом священным, посредником между Небом и людьми. Концепция Божественной сущности не только императорской власти, но и самого верховного правителя усиливалась в силу того, что он играл роль верховного жреца, совмещая таким образом политические и сакральные функции. Это находило выражение в следующем: дважды в год верховный правитель возглавлял самые важные, с точки зрения китайцев, религиозные церемонии, отправлявшиеся в столичных Храме Земли и Храме Неба. В них император проводил ритуальную борозду по специально подготовленному для него полю, что символизировало благополучное начало сельскохозяйственных работ, возносил моления и приносил жертвы Небу, призывая его быть милостивым к его подданным. В соответствии с законом под страхом смерти было запрещено произносить вслух собственное имя императора, который именовался по девизу его правления. Например, первый маньчжурский император правил под девизом «Шуньжи», что в переводе означает «благоприятное правление». Подданным, не приближенным ко двору, было запрещено видеть лицо правителя, поэтому во время следования его кортежа окна и двери домов следовало наглухо закрывать.

Сын Неба, совмещавший в своей деятельности верховное законодательное и административное начала, опирался на два совещательных органа: императорский секретариат и военный совет. Стремясь привлечь на свою сторону представителей китайской ученой элиты, маньчжуры пытались соблюсти видимость равноправия. По этой причине в состав императорского секретариата входило равное число сановников-китайцев и маньчжуров. Однако при вынесении окончательных решений императоры все же в большей степени полагались на советы из числа наиболее приближенных членов императорского дома и высшей маньчжурской знати. После учреждения в первой трети XVIII в. военного совета, при назначении которого принцип пропорциональности не соблюдался, именно к нему перешли функции основного совещательного органа при императоре. Опираясь на традиционную для Китая систему управления, маньчжуры, насчитывавшие накануне завоевания империи всего лишь 700 тыс. человек, утвердили свое господство над китайским народом. В сущности, это была система национального гнета, которой народ Китая упорно сопротивлялся.

Система центральных органов управления в своих основных чертах также оставалась прежней. Осуществляя свою власть, маньчжурские правители опирались на систему органов управления, состоявшую из шести ведомств: церемоний, чинов, налогов, судебных, военных дел и общественных работ. Сведения со всей страны поступали в одно из соответствующих министерств, обрабатывались там в виде меморандумов, проектов указов и ложились на стол императора, который и принимал окончательные решения. Несмотря на огромные масштабы империи и сложность системы государственного управления, император был хорошо информирован о происходящем в державе, которая была вполне «управляемой». Благодаря системе почтовых станций, повсеместно созданной военным ведомством, самые важные известия оперативно поступали из провинций в столицу. К примеру, наиболее важные депеши могли быть доставлены в столицу из далекой провинции Гуандун в течение всего лишь двух недель.

Подписанные императором указы оглашались со стены, ограждавшей с юга императорский дворец, именовавшийся Закрытым городом. После этого специально назначенный для исполнения данной процедуры чиновник вкладывал свиток с текстом указа в клюв изваяния феникса. Далее изваяние птицы на веревках спускалось вниз со стены, свиток почтительно извлекали из клюва и уносили в глубь дворцового комплекса. Считалось, что с этого момента указ вступал в законную силу и его следовало принять к неукоснительному исполнению.

В административном отношении китайская держава делилась на 18 провинций, во главе которых были поставлены губернаторы. В некоторых случаях несколько провинций объединялись в наместничества, возглавляемые наместником. Каждая провинция в свою очередь делилась на десять областей, которых таким образом насчитывалось 180, а область состояла из уездов, во второй половине XVIII в. их было примерно полторы тысячи. В ведение провинциальных и уездных органов управления были поставлены те же сферы государственного управления, что и в столице. Провинциальная управа состояла из следующих отделов: финансового, образования, государственных монополий.

Управление на местах осуществлялось уездными администрациями. Их деятельность затрагивала вопросы налогообложения, отправления судебных функций, образования, организации государственных экзаменов на получение ученого звания. В зависимости от величины уезда его административный персонал мог насчитывать от 200 до 2 тыс. человек. Наряду с деревенским самоуправлением, основанным на действии клановых институтов, которые непосредственно не подчинялись уездной администрации, в сельской местности (так же, как и в городе) действовала система баоцзя — круговой поруки. Население было объединено в группы, состоявшие из десяти дворов, члены которых несли ответственность друг за друга при выплате налогов, отбывании повинностей, в случае нарушения законов. Во главе десятидворок, в свою очередь объединенных в стодворки, стояли старосты. Они несли личную ответственность перед уездным чиновничеством за происходящее на вверенной их попечению территории.

Укрепляя систему баоцзя, бывшую традиционной формой коллективной ответственности подданных перед государством, цинские правители Китая стремились противопоставить ее естественно возникшей и исконно существовавшей форме коллективности — клановой общине. Община не признавалась в качестве административной единицы, по этой причине чиновники доводили распоряжения до местного населения, используя структуры, связанные со стодворками и десятидворками. Однако их исполнителями являлись именно общинники, объединенные не столько системой баоцзя, сколько институтами кланового самоуправления.

Весьма многочисленным населением империи, которое к концу XVIII в. по подсчетам современных исследователей составило около 300 млн. человек, управляли всего 27 тыс. чиновников (20 тыс. — гражданские, 7 тыс. — военные). К сдаче экзаменов на получение ученой степени, что являлось необходимым условием для получения гражданского или военного чиновничьего ранга, допускалось все полноправное население, т.е. выходцы из семей, главы которых уже были обладателями ученого звания, а также те, кто принадлежал к земледельцам (нун), ремесленникам (гун) и торговцам (шан).

Система экзаменов, которая установилась с эпохи Тан, имела трехступенчатый характер. Экзамены подразделялись на уездные, провинциальные и столичные. Соискатели ученых степеней должны были продемонстрировать высокий уровень иероглифической грамотности и глубокое знание классических произведений, входивших в состав так называемого «Девятикнижия», включавшего исторические и философские трактаты древности. Реальные надежды на получение чиновничьего ранга и соответствовавшей ему должности имели главным образом лишь те, кто успешно сдал экзамены в провинции или столице, что было связано со сравнительно немногочисленной номенклатурой чиновничьих постов. Все чиновники цинской империи включались в. соответствующие списки, в которых отмечались основные этапы их карьеры. Эти списки обновлялись в основном один раз в три года, что было связано с периодичностью государственных экзаменов. Точно так же — один раз в три года — производилась переаттестация чиновничества. Она завершалась решением ведомства чинов и утверждалась императором — о повышении, понижении, оставлении на прежнем месте или увольнении в отставку того или иного администратора.

После окончания службы чиновник, как правило, стремился вернуться в родные места, где занимал видное положение в «неофициальной» администрации — органах деревенского (кланового) самоуправления. В старом Китае была популярна поговорка, ярко отражавшая подобные устремления образованных людей: «Что может быть лучше, чем вернуться в родную деревню в ореоле славы и в богатом халате». Под руководством шэньши общинники занимались ирригационным строительством, а также другими общественными работами. Чиновники, вышедшие в отставку, нередко становились преподавателями деревенских школ, составителями общинных хроник. Часто они выступали защитниками интересов односельчан перед лицом местной официальной администрации.

В цинском Китае чиновники, находившиеся на государственной службе, получали жалованье в денежной и натуральной форме, но отнюдь не земельные владения. И хотя размеры жалованья были сравнительно незначительными, однако после нескольких лет службы чиновник нередко становился вполне состоятельным человеком. Путь к богатству лежал через получение различных подношений, которые далеко не всегда рассматривались как прямые взятки, и присвоение части налоговых сборов с населения. Часто после выхода в отставку шэньши приобретали земельные владения и делали богатые подарки родному клану, включая и передачу в дар земельных владений. Именно таким образом общины и кланы увеличивали фонд общественных земель — клановых, храмовых, училищных, благотворительных и т. д. В клановых хрониках некоторых районов Южного Китая прямо указывалось, сколько земли должен преподнести в дар сородичам удачливый и наделенный талантом соискатель ученых званий и чиновничьих рангов.

Социальная структура цинского общества претерпела, собственно говоря, незначительные изменения по сравнению с минским периодом. Тем не менее некоторые отличия существовали. В цинском Китае появилась новая привилегированная часть населения, состоявшая из завоевателей-маньчжуров. Они составляли замкнутую страту. Браки между маньчжурами и китайцами были запрещены, точно так же, как и продажа коренному населению принадлежавших маньчжурам земель. В отношении маньчжуров действовали особые установления, отмечавшие их привилегированный статус.

На протяжении конца минской и цинской эпох несколько изменилось положение торгово-ремесленных слоев населения. Хотя правительство и продолжало относиться к неземледельческой деятельности настороженно, тем не менее им была предоставлена возможность войти в состав элиты (господствующего класса) китайского общества позднеимператорской эпохи, состоявшей из книжников-чиновников, землевладельцев-арендодателей и богатых торговцев.

В цинском Китае половина чиновников, получивших высокие ученые звания, являлись выходцами из семей, в которых в течение нескольких поколений не было шэньши. Другая группа господствующего класса — землевладельцы-арендодатели — вообще законодательно не выделялась особо, а рассматривалась как часть слоя землевладельцев. Торговцы также не являлись замкнутым слоем, и вложение капитала в землю вполне могло превратить их в землевладельцев, что и воспринималось в качестве важного мотива предпринимательской деятельности.

Основные юридические нормы, определявшие принципы государственного управления, были заключены в сводах законов цинского Китая. В их основу были положены минские законы, восходившие к законодательству танского Китая. Дополненные и усовершенствованные своды законов цинской империи были зафиксированы более чем в тысяче глав, которые в свою очередь содержали тысячи статей. Однако попытки найти в этом огромном законодательном своде намек на определение прав подданных китайской империи были бы безрезультатными. Традиционные китайские законы — это всего лишь перечень наказаний за нарушение прав одной инстанции — китайского деспотического государства.

Итак, с точки зрения фундаментальных социальных институтов китайское общество императорской эпохи представляется стабильным. Это была социальная структура, в основе которой лежали клановые общины, объединенные имперской государственностью. В качестве социального слоя, обеспечивавшего противоречивое соединение этих двух начал, выступали книжники-чиновники, каждый из которых на протяжении собственной жизни мог представлять общину (до поступления на государственную службу и после отставки) или государство (в период нахождения на службе). Именно эти черты общественного строя традиционного Китая циклически воспроизводились в его истории.

Сказанное, однако, не означает, что императорский Китай — это общество, не знавшее развития. В его истории сменялись династии и философские учения, совершенствовались искусства, углублялись знания об окружающем мире, появлялись новые религиозные системы, постепенно совершенствовалась технология сельскохозяйственного и ремесленного производства. Наконец, китайскую историю характеризовало чисто пространственное развитие, приведшее к образованию в XVIII в. огромной по территории и численности населения империи.

Однако истинной доминантой, определявшей то, что можно назвать развитием императорского Китая, были явления, связанные с положением и ролью китайской бюрократии. Иначе говоря, развитие императорского Китая — это история развития слоя шэньши и всех сопутствовавших этому слою социальных институтов: системы государственных экзаменов, конфуцианского образования и т.д. С этой точки зрения цинский Китай являлся в какой-то мере воплощением представлений Конфуция об обществе, где не родовитость и богатство, а знания и образованность лежат в основе достижения высокого общественного положения. Этот исторический опыт был радикально отличен от процессов, составлявших суть европейской истории в период средневековья, где развитие определялось утверждением института частной собственности и рынка, ставших основой перехода Западной Европы к буржуазному обществу.

Глава XI. Включение китайской империи в мировые экономические, политические и духовные связи

1. Первая «опиумная» война

Середина XIX в. стала переломным периодом в истории Китая. Этот перелом был связан с насильственным приобщением китайского общества к формам цивилизации, выработанным европейской ветвью мирового развития. Капитализм представлял собой общественное явление глобального порядка, имевшее в качестве своей экономической основы сложившийся к середине XIX в. мировой рынок В самой капиталистической цивилизации были воплощены и те ценности, многие из которых возникли в европейской истории еще в эпоху античности. К их числу можно отнести автономный характер статуса личности, разделение таких сфер общественной жизни, как власть, собственность, политика, религиозная деятельность, каждая из которых была представлена обособленным социальным институтом. К этому надо добавить и определенные представления о времени, а стало быть, и о том, что принято называть историческим процессом. В христианстве, ставшем духовной основой жизни на средневековом Западе, содержалась идея о начале и конце истории, которые соединяет восхождение человека и общества в целом к пределу, воплощенному в едином Божественном начале. Китайская же традиция, как мы видели, основана на иных ценностях и представлениях.

Китайская империя, несмотря на обнаружившиеся в конце XVIII в. приметы нового династийного (но не системного) кризиса, была вполне способна не только разрешать возникавшие проблемы способами, неоднократно опробованными в истории китайской государственности, но и обеспечивать экономический рост (расширение посевных площадей, увеличение производимого продукта, рост населения, усложнение торговых связей и т.д.). Правда, с европейской точки зрения это был «рост без развития», если под развитием понимать усложнение технологических связей между человеком и природой, интенсификацию самих технологий и смену соответствующих этим процессам общественных форм. То есть можно сказать, что китайское общество нисколько не нуждалось в экономических или духовных ценностях западной цивилизации, и они могли быть только навязаны ему.

В этом и состоит драма китайской (и шире — мировой) истории, к которой часто подходят с этической точки зрения Более нравственно было бы, очевидно, если бы Восток и Китай как его часть были предоставлены самим себе, течению своего циклического времени. Но в этом случае капиталистический Запад перестал бы быть самим собой, да и история никогда не стала бы в полном смысле слова всемирной. В этом свете экспансия мирового капитализма на основе складывания мирового рынка предстает как «естественноисторический» процесс.

На рубеже XVIII—XIX вв. западные державы, и в первую очередь Англия, все более настойчиво пытаются проникнуть на китайский рынок, который в это время едва приоткрыт для иностранной торговли. Со второй половины XVIII в. вся внешняя торговля Китая могла проходить лишь через Гуанчжоу (за исключением торговли с Россией, которая велась через Кяхту). Все иные формы торговых отношений с иностранцами были запрещены и строго карались по китайским законам. Китайское правительство стремилось контролировать отношения с иностранцами, и с этой целью число китайских торговцев, которым было разрешено иметь с ними дело, было сокращено до минимума. Всего лишь 13 торговых фирм, составивших корпорацию гунхан, имели право вести дела с иностранными купцами. Действовали они под придирчивым контролем чиновника, присланного из Пекина.

Самим иностранным купцам было разрешено находиться на китайской территории лишь в пределах небольшой концессии, расположенной недалеко от Гуанчжоу. Но даже и на территории этого поселения они могли быть только в течение нескольких месяцев, летом и весной, когда собственно и велась торговля. Китайские власти стремились не допустить распространения среди иностранцев сведений о Китае, справедливо полагая, что они могут быть использованы для проникновения в страну, минуя чиновничий контроль. Самим китайцам под страхом смерти запрещалось обучать иностранцев китайскому языку. Более того, запрещался даже вывоз книг, поскольку они также могли быть использованы для изучения китайского языка и получения информации о стране.

Развитию торговли мешало также то, что импортные пошлины в результате манипуляций местных чиновников в некоторых случаях достигали 20% от стоимости товара, в то время как официально установленная норма составляла не более 4%. Иногда иностранные торговцы сталкивались с ситуациями, которые интерпретировались ими как обман и мошенничество со стороны китайских партнеров, хотя на самом деле это было результатом обычного чиновничьего произвола. Нередко представитель центральных властей, присланный контролировать торговлю и собирать средства для центральной казны, обирал купцов, входивших в гунхан. Купцы брали кредит у иностранцев для покупки товаров, а впоследствии не могли его вернуть, так как вынуждены были делиться теперь уже занятыми средствами с могущественным пекинским наместником.

На протяжении веков экспорт товаров из Китая преобладал над импортом. В Европе среди высших слоев общества огромным спросом пользовались чай, шелковые ткани, китайский фарфор. За купленные в Китае товары иностранцы расплачивались серебром. Вывоз товаров из Китая и соответственно приток туда серебра увеличился после принятия английским правительством в 1784 г. решения о снижении таможенных пошлин на импортируемый из Китая чай. Данное решение было продиктовано стремлением ликвидировать контрабандную торговлю в обход таможенных застав. Результат не заставил себя ждать: контрабандная торговля резко сократилась, таможенные сборы возросли, увеличился общий объем торговых операций с Китаем, что повлекло за собой резкое увеличение оттока серебра из английской денежной системы. Это обстоятельство рассматривалось английским правительством как таящее угрозу денежной системе Британии и ее экономике в целом.

Перед правящими кругами Англии, таким образом, была поставлена непростая задача: добиться от китайского правительства, совсем не желавшего того, более широкого открытия китайского государства для иностранной торговли и подведения под нее договорно-правовой основы. Важной представлялась также проблема изменения структуры торговых отношений между двумя государствами. Английские купцы стремились найти такие товары, которые имели бы спрос на китайском рынке и экспортом которых можно было бы оплатить вывоз китайского чая, шелка и фарфора.

Попытки Англии установить дипломатические отношения с китайской империей на основе принятых в европейском мире принципов, предпринятые в конце XVIII — начале XIX в., не увенчались успехом. В 1793 г. в Китай была послана миссия под руководством лорда Джорджа Маккартни. Это был и широко образованный человек и опытный дипломат, в течение нескольких лет возглавлявший английское посольство в России. Миссия была послана на средства английской Ост-Индской компании, но при этом представляла интересы английского правительства. Маккартни прибыл в Китай на борту 66-пушечного военного корабля в сопровождении большого количества представителей научных и артистических кругов Англии. В состав экспедиции входили еще два судна, нагруженные образцами продукции, производимой английской промышленностью.

Цели английской экспедиции были сформулированы в предложениях, обращенных британскими дипломатами к китайскому правительству. В них не было ничего, что могло бы восприниматься как стремление установить неравноправные отношения с Китаем или тем более посягнуть на его суверенитет. Они состояли в следующем: обе стороны обмениваются дипломатическими представительствами; Англия получает право создать постоянное посольство в Пекине; китайский посол может прибыть в Лондон; кроме Гуанчжоу для внешней торговли открываются еще несколько портов на китайском побережье; китайской стороной с целью устранения произвола со стороны чиновников устанавливаются таможенные тарифы, которые публикуются. И только последнее требование может рассматриваться как попытка ущемить в некоторой степени суверенитет Китая: английский дипломат обратился с просьбой предоставить британским купцам какой-либо остров вблизи китайского побережья, который можно было бы превратить в центр английской торговли в Китае. При этом делалась ссылка на имеющийся прецедент — остров Макао, находившийся под контролем португальцев.

Переговоры проходили в обстановке, скорее, взаимной благожелательности, чем враждебности. Английская миссия была любезно принята императором Цяньлуном, тем не менее не выразившим желания пойти навстречу английским предложениям. Для правительства Поднебесной империи Великобритания могла в лучшем случае претендовать на звание зависимого варварского государства, с которым Китай поддерживал бы дружеские отношения. Английским посланцам было сказано, что в Китае есть все необходимое и он не нуждается в английских товарах, образцы которых, привезенные Маккартни, были приняты в качестве дани. Таким образом, Китай отклонил предложение вступить в мир современных экономических и международных отношений на равноправной основе. Тем не менее суверенная китайская держава и с нравственной, и с юридической точки зрения имела полное право сохранять свою замкнутость и почти полную изоляцию от окружающего мира.

Еще меньший результат с точки зрения установления межгосударственных отношений имела английская миссия под руководством лорда Амхерста, прибывшая в Китай в 1818 г. Ее представители вели себя вызывающе, китайские же власти вообще отказались вести с ними переговоры.

Итак, в первые десятилетия XIX в. в отношениях между Китаем и Западом, в первую очередь Китаем и Англией, возникли острые противоречия: торговля между двумя сторонами все расширялась, меняя свой характер, однако международно-правовые институты, способные регулировать ее, отсутствовали.

Не менее сложной для английской стороны была и проблема изменения характера торговли между двумя странами с тем, чтобы это не противоречило меркантилистским принципам английской политики. Однако китайский внутренний рынок, фантастически емкий по европейским масштабам, был) ориентирован на местное производство. Слова, произнесенные императором Цяньлуном о наличии в стране всего, что только можно пожелать, были констатацией реального положения дел. Вот как об этом писал Р. Харт, лучший во второй половине XIX в. западный знаток Китая, проживший в этой стране не один десяток лет и длительное время занимавший здесь пост главы таможенной службы: «Китайцы имеют лучшую на свете еду — рис; лучший напиток — чай; лучшие одежды — хлопок, шелк, меха. Даже на пенни им не нужно покупать где бы то ни было. Поскольку империя их столь велика, а народ многочисленен, их торговля между собой делает ненужными всякую значительную торговлю и экспорт в зарубежные государства».

Английские торговцы упорно пытались отыскать товар, который был бы принят китайским рынком. В конце XVIII в. стали проступать очертания следующей конфигурации торговых связей на Дальнем Востоке. Англия поставляет ткани фабричного производства в Индию, индийские же товары поступают на китайский рынок. Однако китайский рынок не стремился принять не только английское сукно, но и индийский хлопок. И все же такой товар в конечном счете был найден — им оказался опиум, традиционным производителем которого (и экспортером в Китай) была держава Великих моголов еще до ее превращения в английскую колонию.

Опиум был известен в Китае как медицинское средство начиная с VIII в. Предполагается, что он был завезен в Китай арабскими купцами. Однако как наркотическое вещество опиум становится известен с XVIII в. благодаря распространению его в период оккупации голландцами Тайваня. В XVIII в. курение опиума распространяется среди жителей ряда приморских провинций Южного Китая, а в конце XVIII в. опиекурение становится серьезной общественной

проблемой, существование которой начинает признаваться правительственными кругами. Характерно, что эта губительная страсть охватила в первую очередь верхи китайского общества — чиновничество, а также тех, кто входил в «восьмизнаменную систему».

Именно опиум как, пожалуй, наиболее удобный товар для торговли с Китаем был избран английскими купцами в качестве средства выравнивания торгового баланса между странами. В Индии выращивание мака было превращено в монополию Ост-Индской компании, обязывающей индийских крестьян производить это растение и сдавать его в качестве налога коллекторам компании. Купцы, имевшие патент компании, доставляли его к китайскому побережью. Здесь опиум продавали китайским купцам, разумеется, за серебро, которое впоследствии использовалось для закупки чая и других товаров, вызывавших интерес англичан. Таким образом, с точки зрения коммерческих интересов англичан проблема была решена: серебро продолжало питать артерии британской экономики и при этом импорт из Китая продолжал расти.

Но возникшая ситуация имела и определенную нравственную сторону, что отчетливо осознавалось как на Западе, так и на Востоке. Торговля опиумом вполне справедливо рассматривалась общественным мнением и в самой Англии, и в Китае как аморальный, недостойный путь решения коммерческих проблем. Характерно, что руководство Ост-Индской компании запретило распространение опиума в Британской Индии, а вывоз его в Китай стремилось преподнести как частное дело коммерсантов, торговавших с этой страной. Резкой критике опиеторговля неоднократно подвергалась и представителями оппозиции в британском парламенте. В самом Китае ввоз опиума неоднократно запрещался, в частности императорскими указами 1796 и 1800 гг.

Однако огромные прибыли, которые получали английские купцы, Ост-Индская компания и Британия в целом, заставляли продолжать торговлю наркотиком. Если в середине XVIII в. в Китай в течение года ввозилось в среднем 400 ящиков опиума, то к 40-м годам XIX в. их число уже составляло около 40 тыс. К этому времени прибыли от торговли опиумом перекрыли доходы от импорта шелка и чая. К 1836 г. доходы британцев от опиеторговли составили 18 млн. лянов серебра, что превышало полученный доход в результате операций с чаем и шелком. Прибыли самой Ост-Индской компании от экспорта опиума превышали одну десятую всех доходов компании.

В деле опиеторговли были затронуты слишком могущественные коммерческие, а как следствие — политические интересы, чтобы ее добровольное прекращение со стороны англичан под давлением нравственных мотивов могло стать реальным. Единственной силой, способной прекратить эту торговлю, было китайское правительство, испытывавшее все большее беспокойство по поводу складывавшейся ситуации. Принятые им указы не исполнялись. Недалеко от китайского побережья, в районе Гуанчжоу, иностранцы устроили плавучие склады, где хранился опиум и откуда его получали китайские торговцы. Местные китайские власти не могли, а отчасти и не хотели положить конец контрабанде, так как сами были заинтересованы в этом промысле.

В 1836—1838 гг. по указанию императора наиболее влиятельные чиновники державы приняли участие в обсуждении сложившейся ситуации — им было предложено посылать в столицу меморандумы с изложением программы мер, необходимых для прекращения опиеторговли. В китайском правительстве сложилось два направления, сторонники которых пытались решить проблему диаметрально противоположными способами. Одна группа предлагала легализовать торговлю опиумом и таким образом увеличить доходы казны, поскольку в таком случае торговля проходила бы через китайскую таможню, а не в обход ее. Другая группа чиновников, напротив, выступала за то, чтобы, используя самые решительные меры, положить конец проникновению в страну опиума.

Император Даогуан был склонен поддержать предложения тех, кто выступал с решительных позиций, ибо опиекурение к этому времени представляло собой большую угрозу. Действительно, к 40-м гг. XIX в. пагубное пристрастие к наркотику охватило уже сотни тысяч человек, а по некоторым оценкам — около 2 млн, в том числе и высшие слои администрации, включая столичное чиновничество.

Наибольшее впечатление на императора произвели предложения, содержавшиеся в меморандуме генерал-губернатора Хугуана (провинции Хунань и Хубэй) Линь Цзэсюя (1785—1850). Это был честный человек, искренне вдохновленный стремлением уберечь соотечественников и страну от порока, распространившегося столь широко. Про таких, как он, в Китае было принято говорить «чистый чиновник».

Генерал-губернатору Линь Цзэсюю в пределах вверенного ему Хугуана удалось почти полностью искоренить опиекурение с помощью жестких и последовательных мер: опиум подлежал полной конфискации, а опиекурильни закрытию; опиум разрешали использовать в небольших дозах только как лечебное средство.

Линь Цзэсюй был вызван ко двору, предстал перед императором и за девятнадцать аудиенций сумел убедить его в эффективности предлагаемых им мер. В конце 1838 г. он получил назначение в качестве особоуполномоченного двора в Гуандуне, наделенного всеми правами для того, чтобы положить конец распространению наркотика.

Уже через неделю после прибытия в марте 1839 г. в Гуанчжоу Линь Цзэсюй приказал китайским торговцам прекратить опиеторговлю, распорядился конфисковать находившийся у них опиум, а также изъять его у содержателей заведений, которые посещали пристрастившиеся к наркотику. Кроме того, он обратился к иностранным торговцам с требованием немедленно сдать весь опиум китайским властям и дать письменное обещание не заниматься впредь этим видом торговли.

Переговоры, которые с западной стороны возглавлял Ч. Эллиот, представитель английского правительства по контролю над торговлей в Гуанчжоу, зашли в тупик. Англичане согласились лишь Передать запасы наркотика, находившиеся на территории их фактории. Эти запасы составляли немногим более 1 тыс. ящиков опиума, в то время как на плавучих складах их хранилось более 20 тыс. Стремясь добиться от англичан удовлетворения своих требований, Линь Цзэсюй прибег к мерам давления: английская фактория, на которой находилось более 300 человек, была окружена китайскими войсками, а все китайцы-слуги отозваны.

Жесткость и настойчивость, проявленные Линь Цзэсюем, возымели действие, и англичане согласились сдать имевшийся у Них опиум, многие из них подписали даже письменное обещание не заниматься впредь этим промыслом (заметим, это обещание впоследствии было нарушено).

Почти на протяжении двух месяцев представители китайских властей занимались конфискацией огромных запасов (на очень внушительную по тому времени сумму — 10 млн. лянов) ядовитого зелья, которые были сосредоточены вблизи китайского побережья. Более трех недель ушло на уничтожение конфискованного.

Однако все эти меры не только не разрядили ситуацию, но еще более накалили ее. Англичане были полны решимости взять реванш, использовав действия, предпринятые Линь Цзэсюем, для Начала войны против Китая. В ноябре 1839 г. произошло первое крупное столкновение между английскими военными судами и кораблями китайского военно-морского флота. Однако формально ни одна из сторон не объявила о начале войны.

Весной 1840 г. вопрос о войне против Китая обсуждался в палате общин и, несмотря на сильную оппозицию непосредственному военному вмешательству Британии в события в Китае, было принято решение: не объявляя формально войну, послать к китайскому побережью военно-морскую эскадру. В июне 1840 г. английский флот, в состав которого входило 20 боевых кораблей, при поддержке нескольких десятков гражданских судов, имевших в общей сложности на борту несколько сотен орудий и более 4000 человек команды, показался вблизи южно-китайского побережья.

План военной кампании был составлен англичанами на основе предложений, сделанных В. Жардином, одним из крупных коммерсантов, вовлеченных в торговлю с Китаем (компания «Джордан и Матиссон» и поныне является одной из наиболее влиятельных в коммерческих кругах Гонконга). Список требований, подготовленных англичанами, включал: компенсацию за конфискованный опиум; возмещение издержек на организацию военной кампании; ликвидацию препятствий для развития торговли; установление равноправных отношений между странами, как это понимали англичане; предоставление английской стороне острова вблизи китайского побережья, который мог) бы стать базой британской торговли в Китае.

Нанесение ударов предусматривалось в нескольких местах. Первоначально военные действия могли быть сосредоточены на юге, в районе Гуанчжоу —основном центре, через который проходила торговля. В случае, если бы китайское правительство не отреагировало на это должным образом, следующим местом военных действий должны были стать приморские провинции нижнего течения Янцзы. Здесь главным объектом удара были выбраны города Чжэньцзян, расположенный в стратегически важном районе, там, где соединяются Янцзы и Великий канал, и Нанкин, древняя столица Поднебесной империи. Захват Чжэньцзяна должен был блокировать экономические связи между провинциями Центрального Китая, поставлявшими рис на север и непосредственно маньчжурскому двору, и столицей. Угроза Нанкину, как предполагалось, могла оказать морально-политическое воздействие на китайское правительство и принудить его пойти на принятие английских требований. Если же победа английского оружия и на втором этапе войны не приведет к желаемым результатам, тогда предполагалось перенести военные действия непосредственно на север — наступление по направлению Тяньцзинь—Дагу—Пекин должно было создать непосредственную угрозу центральному правительству.

Как показали дальнейшие события, этот военно-стратегический план был составлен весьма удачно, и в дальнейшем именно он лежал в основе военных кампаний, предпринимавшихся иностранцами в Китае.

Блокировав Гуанчжоу, основная часть британской эскадры двинулась вдоль китайского побережья на север, чтобы подкрепить английские требования демонстрацией всей мощи современного оружия. Настоящим началом войны можно считать первую операцию эскадры по захвату китайской территории. В июне 1840 г. десант британской морской пехоты захватил г. Динхай — административный центр Чжоушаньских островов, впоследствии превращенных в базу операций сил вторжения.

Затем английские суда двинулись дальше на север и в августе показались на рейде порта Дагу, расположенного в устье р. Бэйхэ, захват которого открывал для иностранцев дорогу к Пекину. Появление британской эскадры вблизи Пекина вызвало панику при дворе. В ходе начавшихся переговоров представители маньчжурского двора настаивали на возвращении английского флота на юг, обещая, что именно в Гуанчжоу дипломатические контакты будут продолжены. Англичане согласились на эти предложения, рассчитывая на то, что демонстрация военной мощи будет лучшим аргументом в их пользу после возобновления обсуждения английских условий.

Действительно, первый опыт ведения войны против Китая убедил англичан в полном превосходстве современного оружия над военной техникой, находившейся на вооружении китайских войск еще со времени покорения маньчжурами Китая 200 лет тому назад. На китайцев военная техника англичан также произвела весьма сильное впечатление. Они были поражены возможностями паровых судов англичан, которые, как писал один из современников событий, «могут передвигаться по воде без ветра или против ветра, по течению или против течения». Не менее сильное воздействие на их воображение оказали возможности английской корабельной артиллерии. К этому надо добавить нарезные английские ружья, позволявшие вести стрельбу на расстоянии, недоступном для фитильных и кремневых ружей, состоявших на вооружении цинских войск.

Осенью 1840 г. Линь Цзэсюя обвинили в том, что иностранцы оказались почти у стен столицы империи. Он был смещен со своего поста и отправлен в изгнание (правда, после окончания первой «опиумной» войны его помиловали и ему были возвращены важные государственные посты). На переговорах маньчжурский двор представлял один из членов императорского клана, стремившийся отвести английскую угрозу путем уступок и компромиссов. Он пообещал удовлетворить финансовые требования британцев, передать им остров Гонконг, полностью возобновить торговые связи и установить между двумя странами равноправные отношения. Таким образом, требования, выдвинутые англичанами несколько месяцев назад и повергшие цинский двор и самого императора в состояние ужаса, были приняты китайской стороной.

Вплоть до августа 1841 г. основные события, связанные с англо-китайским конфликтом, развивались в районе Гуанчжоу. Переговоры прерывались вспышками военных действий, англичанам удалось даже блокировать столицу провинции Гуандун, захватив укрепления, находившиеся на подступах к ней. Английский десант, насчитывавший немногим более 2 тыс. человек, окружил один из крупнейших городов Китая, в котором был размещен гарнизон, превышавший 20 тыс. человек, не считая местного населения, готового взяться за оружие и принять участие в сопротивлении английскому вторжению.

Население расположенных вблизи Гуанчжоу деревень, организованное местными шэньши, самостоятельно выступило против англичан и едва не разгромило британский десант. Но цинские власти, опасаясь, что борьба против иностранцев может вылиться в восстание против цинского правления, не поддержали это сопротивление.

Англичане, поняв, что, даже захватив Гуанчжоу, им вряд ли удастся заставить центральное правительство пойти на уступки, в августе 1841 г. перенесли основные военные действий в приморские провинции нижнего течения Янцзы. Весной 1842 г. экспедиционный корпус англичан получил новые подкрепления: из Индии прибыли 20 военных судов в сопровождении десятков кораблей, на борту которых к берегам Китая были доставлены более 10 тыс. английских сипайских войск. Пали Нинбо, Шанхай, Чжэньцзян, к августу английские суда находились на рейде Нанкина, и угроза захвата иностранцами древней столицы Китая представлялась реальной.

В августе 1842 г. между Англией и Китаем начались переговоры, которые завершились 26 августа 1842 г. подписанием Нанкинского договора. Основные цели, к достижению которых стремились англичане, были ими достигнуты: Китай взял на себя обязательства выплатить огромную по тем временам контрибуцию —21 млн. лянов серебра; для иностранной торговли помимо Гуанчжоу были открыты еще четыре порта: Амой, Фучжоу, Нинбо, Шанхай — с правом постоянного пребывания в них британских подданных; Англия получила в вечное владение остров Гонконг, а корпорация гунхан была ликвидирована. Наконец, в договор была включена статья, касавшаяся регламентации таможенного обложения английских товаров.

Положения Нанкинского договора означали не только установление международно-правовых основ отношений между Китаем и Западом, представленным в данном случае Англией, что произошло впервые в китайской истории, но и моделировало тип этих отношений в будущем. Стороны, подписавшие договор, были далеко не равноправными его участниками. Суверенитет Китая по Нанкинскому соглашению был ущемлен, по крайней мере, дважды. Китайская держава была вынуждена уступить иностранному государству часть своей территории, а также утратила безусловный контроль над собственной таможенной системой. Англичане же, таким образом, получили главное, к чему они стремились, — доступ на китайский рынок в условиях, наиболее благоприятных для них. Именно то обстоятельство, что суверенитет китайской державы был частично утрачен, дает основания говорить, что Нанкинский договор был неравноправным для Китая по сути, а не только с точки зрения политических условий его подписания. Этим соглашением открывалась совершенно новая страница в истории китайского государства — как части зависимой периферии мировой капиталистической системы. Кроме того, тем самым были заложены предпосылки для формирования китайского национализма, в основе которого лежало стремление к национальному освобождению и воссозданию в полной мере суверенного государства.

Следует отметить, что главный вопрос, явившийся причиной войны, — легализация торговли опиумом, — был обойден статьями Нанкинского договора. Во время переговоров китайцы настаивали на прекращении опиеторговли, англичане же предложили легализовать ее, но, очевидно опасаясь общественного мнения, в том числе и в самой Британии, заявили, что не настаивают на этом. Тем не менее и без официального разрешения китайских властей ввоз опиума в Китай продолжался, и даже в больших масштабах, чем в прошлом.

В договоре, заключенном между Китаем и Англией через год, в октябре 1843 г., были оговорены еще несколько важных для английской стороны принципов: она получила право «наиболее благоприятствуемой» державы, что означало автоматическое распространение на нее всех прав и привилегий, получаемых другими иностранными государствами. Помимо этого, в развитие принципов, связанных с вопросами таможенного обложения, заложенных в Нанкинском договоре, были определены пределы для импортных пошлин на английские товары. Они не должны были превышать 5% стоимости товара, что следует считать низким уровнем обложения. Кроме того, это связывало руки китайскому правительству в проведении политики, направленной на поддержание национального предпринимательства, в случае если китайское правительство решило бы выступить с позиций протекционизма. В дальнейшем, в XX в., борьба за восстановление таможенной автономии стала одним из важнейших направлений национального движения.

Вскоре примеру Великобритании последовали и другие европейские державы: в 1844 г. соглашения с Китаем, воспроизводившие главные положения Нанкинского договора, были подписаны США и Францией. Правда, в них содержались некоторые отличия, свидетельствовавшие о стремлении иностранных держав расширить свои права в Китае. Американцы добились принятия китайской стороной принципа консульской юрисдикции и экстерриториальности, а французы получили право на строительство католических храмов в портах, открытых для иностранной торговли, что впоследствии дало им основание требовать предоставления свободы миссионерской деятельности во всем Китае.

2. Тайпинское восстание

Причины, которые привели к началу одного из крупнейших в истории Китая народных восстаний, поставившего под угрозу правление цинской династии и продолжавшегося пятнадцать лет, представляли собой сложное переплетение факторов, носивших традиционный характер, с новыми явлениями, связанными с вторжением иностранных держав. Приметы династийного кризиса, о котором речь шла выше и которые проявили себя в восстаниях рубежа XVIII—XIX вв., были усугублены последствиями интенсивного вовлечения китайского общества в мировые хозяйственные и культурные связи.

Возможно, наиболее значительные последствия, приведшие к росту народного недовольства, имело все более увеличивавшееся отрицательное сальдо Китая в торговле с западными державами, что в свою очередь было результатом огромного увеличения ввоза в страну опиума. На протяжении 1820-1840-х гг. в результате торговых операций китайская экономика получила около 10 млн. лянов серебра прибыли, в то время как вывезено его из Китая было примерно 60 млн. Это отразилось на рыночном соотношении серебра и медной разменной монеты. Так, если в начале XIX в. за один лян серебра давали 1 тыс. медных монет (туцзыр), то в начале 1840-х гг. — до 1500 монет. Последнее обстоятельство имело самое непосредственное отношение к проблеме налогового бремени. Как отмечалось выше, поземельный налог назначался в зависимости от количества и качества земли и исчислялся в граммах серебра. Непосредственная выплата производилась медной монетой в соответствии с реально складывающимся на рынке соотношением. Таким образом, реальное налоговое бремя, и в первую очередь на территории провинций Южного Китая, через которые и шла основная торговля с Западом, должно было увеличиться, и весьма существенно.

Второе обстоятельство, также связанное с иностранным вторжением и питавшее источники народного недовольства, состояло в перенесении основного объема торговли после первой «опиумной» войны в приморские провинции бассейна Янцзы. Это было результатом сопротивления, которое встретили иностранцы в Гуандуне, а также открытия для иностранной торговли целого ряда новых приморских городов. Товары, которые раньше приходилось транспортировать на юг, теперь было весьма удобно отправлять за границу, используя водную транспортную сеть бассейна Янцзы. Это лишило работы весьма значительную часть населения южных провинций, принадлежавшего к общественным низам, которые к середине XIX в. уже традиционно были связаны с перевозками товаров для иностранной торговли.

Таким образом, новые факторы, связанные с воздействием мирового рынка и капитализма, стали как бы частью традиционного механизма, действие которого приводило к обострению династийного кризиса и вспышке народного сопротивления.

К отмеченным обстоятельствам следует добавить и ряд других, носивших вполне традиционный характер. Народное недовольство вызвали последствия стихийных бедствий, обрушившихся на Китай в 40-е гг. XIX в. Плохое содержание ирригационных сооружений привело к тому, что в 1841 и 1843 гг. Хуанхэ прорвала дамбы, контролировавшие ее течение. Это вызвало затопление огромных территорий, в результате чего погибло около 1 млн. человек. В 1849 г. в провинциях нижнего течения Янцзы случился один из самых жестоких неурожаев в XIX в. Засуха, ураганы и нашествие сельскохозяйственных вредителей почти полностью Уничтожили посевы.

В условиях серьезного ухудшения положения значительные Массы сельских и городских низов могли принять участие в антиправительственных выступлениях. Кроме того, в провинциях Южного Китая, где, собственно, и началось восстание, были весьма сильны традиционные противоречия между двумя группами населения — пунти («коренные», или бэнъди на пекинском Диалекте) и хакка («пришлые», или кэцзя в нормативном чтении). Первые, организованные в могущественные клановые общины, занимавшие наиболее удобные для земледелия и плодородные земли долин, считали себя истинными хозяевами здешних мест. Хакка были потомками более поздних переселенцев, которым достались земли предгорий, более пригодные для выращивания батата, чем ведения поливного земледелия. Из их числа выходили арендаторы земель пунти. Помимо этого хакка как более поздним пришельцам чаще приходилось сталкиваться с местным некитайским населением и вести с ним борьбу за землю.

Хакка были весьма благодатной средой для пропаганды антиправительственных настроений. Неудовлетворенность своим положением, постоянное ощущение приниженного социального статуса заставили их винить в этом общественный порядок в целом, олицетворением которого являлась правящая маньчжурская династия. На Юге, в особенности в среде хакка, было много сторонников тайного общества «Небо и земля», занимавшегося антиманьчжурской пропагандой и призывавшего народ к свержению цинской династии и установлению китайского правления.

Неудивительно в связи с этим, что будущий руководитель Тайпинского восстания был родом из деревни хакка — Хун Сюцюань (1814—1864) родился в простой крестьянской семье в пров. Гуандун. Хун с детства испытывал склонность к учению. Когда мальчику исполнилось шесть лет, родители отдали его в деревенскую школу, которую он сумел успешно закончить, что удавалось очень немногим его сверстникам.

Семья Хун Сюцюаня, его родственники по клану, включая его самого, надеялись, что, выучившись, он сможет сдать экзамены на ученое звание, а затем начать и чиновничью карьеру. Таким образом, его юношеские устремления основывались на вполне лояльном отношении к существующему общественному порядку и, казалось, ничто не обещало, что жизнь и время сделают из него вождя одного из самых значительных народных восстаний в истории Китая. Однако преследовавшие Хун Сюцюаня неудачи во время экзаменов на получение первого ученого звания (шэньюанъ) повлияли на всю его дальнейшую жизнь.

В 1837 г. после очередного провала на экзаменах Хун, трагически переживавший случившееся, тяжело заболел. Он впал в нервную горячку, сопровождавшуюся бредом и галлюцинациями. Во время болезни ему явилось видение — старец, восседавший на троне и подающий ему меч, украшенный драгоценными камнями. Оправившись от болезни, будущий вождь восстания, пытаясь разобраться в посещавшем его видении, обратился к изучению переводов священных христианских книг, которые годом ранее он привез из Гуанчжоу. В результате их длительного и тщательного изучения Хун пришел к выводу, что явившийся ему старец есть Бог Отец, предназначивший его к исполнению Божьего Завета — освобождению людей и основания на земле Божьего Царства. Впоследствии Хун Сюцюань назвал свое государство Тайпин тяньго (Небесное государство великого благоденствия), откуда и пошло название восстания. Себя Хун Сюцюань считал младшим братом Иисуса Христа и будущим правителем Небесного Царства на земле.

Попытка обратить односельчан в новую веру, представлявшую из себя причудливое соединение христианских идей с китайской традицией, знатоком которой можно считать Хун Сюцюаня, не увенчались успехом, хотя он и нашел последователей среди некоторых родственников (так, приверженцем новых идей стал его двоюродный брат Хун Жэньгань) и верных друзей.

Стремясь расширить круг своих последователей, Хун Сюцюань переезжает в одну из деревень в соседней провинции Гуанси (уезд Гуйпин), где у него были родственники. В этом бедном горном районе, населенном бедняками-хакка и оторванными от сельской жизни рабочими-углежогами, число сторонников нового учения увеличилось. Здесь же им при поддержке ближайших друзей было основано «Общество поклонения Небесному Владыке», которое вскоре насчитывало до 2 тыс. человек.

Несмотря на преследования властей и временные неудачи, проповедь Хун Сюцюаня и его сподвижников привлекала все новых последователей. Из их среды вскоре и сформировалась группа будущих руководителей восстания. Среди них был энергичный и талантливый организатор Ян Сюцин (1817—1856). Будучи простым углежогом, он претендовал на признание того, что его устами с последователями движения говорит Сам Бог Отец (когда Ян Сюцин впадал в состояние, напоминавшее эпилептический припадок). Совсем юным примкнул к инсургентам Ши Дакай (1831—1863), происходивший из зажиточной семьи в Гуанси. Он привел в ряды повстанцев несколько сотен человек, являвшихся его родственниками по клану. Среди руководителей движения можно назвать также Вэй Чанхуэя, человека довольно состоятельного, семья которого принадлежала к шэньши. У каждого из них были свои причины решиться на участие в деле, которое могло кончиться гибелью.

Летом 1850 г. Хун Сюцюань призвал своих сторонников собраться в деревне Цзинь-тянь (тот же Гуйпин) в Гуанси, чтобы подготовиться к решительной борьбе с властями. На призыв откликнулись примерно 20—30 тыс. человек — мужчины, женщины, дети. Многие, продав все имущество, приходили к тайпинам целыми семьями и даже кланами.

Уже на ранней стадии восстания сторонники Хун Сюцюаня стремились реализовать некоторые важнейшие принципы его учения. Одним из них было положение об изначальном равенстве всех людей. В этом сказалось влияние как христианских идей, так и китайской традиции, связанной с историей религиозных сект и тайных обществ. Как мы видели ранее, принцип изначального равенства всех созданий Божьих исповедовался и последователями религиозных сект, в основе верований которых лежали в первую очередь буддийские принципы. Сторонники Хун Сюцюаня попытались воплотить эти верования в некоторых общественных институтах. Одним из наиболее важных нововведений у восставших стали общественные кладовые, куда последователи движения должны были отдавать все имущество, превышающее минимум, необходимый для самой простой жизни. Сюда впоследствии передавалось также захваченное повстанцами в ходе гражданской войны.

Тайпинское руководство разделило своих последователей на мужские и женские отряды, объявив, что вступление в брак будет разрешено после победы народной войны. В тайпинских рядах были запрещены и сурово карались употребление табака и наркотиков; а также азартные игры. В знак непризнания власти маньчжурской династии тайпины отрезали косу и носили распущенные волосы, спадавшие на плечи. По этой причине в правительственных источниках их часто называли «длинноволосыми».

Социальный состав восставших был разнородным — это было в полном смысле народное движение, собравшее под свои знамена людей разного общественного положения и различных национальностей. В его рядах были земледельцы-хакка, а также те, кто принадлежал к местным кланам, рабочие-углежоги и шахтеры, занятые на разработках в горных районах Гуанси, бедняки и состоятельные люди, выходцы из семей шэньши, ханьцы и представители местных народов, в первую очередь чжуан, и др. Но, разумеется, основную массу составляли те, кого можно отнести к низам тогдашнего китайского общества, — его маргиналы и даже люмпены.

Тем не менее из этой крайне разнородной массы людей, увидевших в движении тайпинов путь к иной, более достойной жизни, его руководителям удалось создать вполне дисциплинированное и боеспособное войско. Уже летом и осенью 1850 г. повстанцам пришлось неоднократно вступать в военные действия с отрядами деревенской самообороны, которые по приказанию местного начальства направлялись на подавление начавшейся смуты. Выступления, организованные местными могущественными кланами, были отражены восставшими.

Число сторонников движения росло, ему становилось тесно в отдаленном, богом забытом районе Гуанси. В январе 1851 г. было официально объявлено о начале восстания и образовании Небесного государства великого благоденствия, а также об основной цели восставших — свержении установившегося общественного порядка, воплощением которого в глазах тайпинов была правящая маньчжурская династия.

Казалось, что инсургенты стремятся полностью искоренить все, что имело хоть какое-то отношение к китайской культуре и исторической традиции, и утвердить на их месте совершенно другие, западные, ценности. Они расправлялись со всеми, кто так или иначе был связан со службой правящей династии. Беспощадно уничтожались все члены семей, в домашнем скарбе которых были найдены хотя бы отдельные предметы церемониальной одежды чиновника. Руководители движения объявили об отказе от традиционной системы экзаменов и набора посредством нее кандидатов на государственную службу. Они выступали против традиционных китайских религиозных «трех учений», назвав их ересью, безжалостно уничтожая при этом культовые сооружения и изваяния святых, дорогие сердцу не только книжника-чиновника, но и простого человека. На место всего этого они выдвинули христианство в интерпретации Хун Сюцюаня как единственно верное учение.

Однако движение тайпинов не означало полного разрыва с прошлым. Уже в самом названии тайпинского государства (Тайпин таньго — Небесное государство великого благоденствия) обнаруживается сочетание христианских влияний с вполне традиционными представлениями. «Небесное государство» — эту первую часть названия, скорее, можно отнести к влиянию западных религиозных концепций. Хотя для тайпинов Бог — это «тянь-чжу» (Хозяин Неба), т.е. Бог Отец по библейской традиции. В сознании простого китайца он вполне мог совмещаться с привычным представлением о Небе, которое также способно к творению, но это принципиально иной акт, нежели тот, который лежит в основе христианских учений.

Явное воздействие традиционных китайских представлений мы находим во второй части названия государства, созданного тайпинами, — «великое благоденствие». Именно этот термин встречаем в древнем трактате «Чжоу ли» (Ритуал Чжоу). Именно оттуда главным образом были почерпнуты Хун Сюцюанем основные идеи, связанные с принципами государственного и общественного строя, который инсургенты были призваны утвердить в своем государстве.

Думается, что ничего принципиально нового не было и в обращении к иностранному религиозному учению, в данном случае христианству. Достаточно вспомнить, что идеология религиозных сект восприняла ряд положений буддизма, китайцам был известен и ислам, хотя родина этих учений далеко от Китая. Да и само христианство не являлось совершенно новым и неизвестным китайцам учением. Несмотря на гонения в XVIII в., христиане существовали в цинской державе. Шокирующей была та жесткость в религиозной пропаганде и действиях, которой отличались тайпины. Впоследствии это сослужило им плохую службу, оттолкнув их потенциальных последователей из числа простых китайцев или шэньши, готовых откликнуться на призыв к возрождению китайской государственности, но неспособных отказаться от традиционной китайской учености, постижение которой составляло смысл их существования.

Тайпинское восстание принято разделять на несколько этапов. Первый этап охватывает 1850—1853 гг. Это было время, когда восставшие собирали силы, создавали вооруженные отряды, в дальнейшем превратившиеся в армии, и с боями продвигались на север. Он завершился осадой и захватом Нанкина, который был превращен тайпинами в столицу своего государства. Наивысший подъем восстания пришелся на 1853—1856 гг. В этот период инсургентам удалось не только создать вполне стабильное государственное образование на территории нескольких приморских провинций нижнего течения Янцзы, но и предстать в качестве реальной угрозы цинской династии. События, связанные с кровавой междоусобной борьбой в тайпинском руководстве осенью 1856 г., делят историю восстания на восходящий период и время, когда восставшие безуспешно пытались удержать завоеванное в тяжелой борьбе. 1856—1864 гг. — последний этап в тайпинской истории, завершившийся падением Нанкина и гибелью всех основных участников тайпинской драмы.

Осенью 1851 г. тайпины захватили небольшой город в северной Гуанси — Юнъань, где пробыли до весны следующего года. Здесь было завершено образование политических институтов тайпинского государства, Небесным ваном (правителем) стал Хун Сюцюань, что свидетельствовало о его главенствующем положении в тайпинской иерархии. Ян Сюцин, командующий тайпинскими войсками, получил титул Восточного вана. Вэй Чанхуэй стал Северным ваном, а Ши Дакай — Отдельным ваном. Каждый из этих правителей имел под своим командованием собственные вооруженные силы и административный аппарат. Верховным вождем считался Хун Сюцюань, которого вскоре стали приветствовать обращением «ваньсуй» (пожелание «десяти тысяч лет жизни»). Однако истинным военным руководителем и верховным администратором был Ян Сюцин, государственный талант которого раскрылся в полной мере. Впоследствии Хун большую часть времени проводил за написанием религиозных и философских сочинений, в то время как главное бремя государственных забот лежало на плечах Ян Сюцина.

Осенью 1852 г. тайпины были блокированы в Юнъане регулярными правительственными войсками. Сумев неожиданным ударом прорвать осаду, нанеся поражение цинским отрядам, пытавшимся остановить их, с боями они двинулись на север. Неудачи сменялись громкими победами. Тайпинам так и не удалось овладеть столицей Хунани г. Чанша, несмотря на его длительную осаду, однако наступление на Учан — столицу Хубэя — завершилось захватом этого важнейшего политического и военного центра Китая (февраль 1853 г.). В руки тайпинов, которых к этому времени насчитывалось, очевидно, до полумиллиона человек, попали запасы вооружения из учанских арсеналов. На Янцзы ими также было захвачено большое количество речных судов.

В сложившейся обстановке руководству повстанцев предстояло сделать серьезный выбор — решить, куда двигаться дальше. Можно было продолжить наступление на север с целью захвата столицы и свержения маньчжурской власти. Избери тайпины этот вариант, им, возможно, удалось бы сбросить цинское владычество, поскольку в этот момент центральное правительство не располагало сколько-нибудь значительными силами между Учаном и Пекином, способными остановить инсургентов.

Однако было принято другое решение — повернуть на восток и, спустившись по течению Янцзы, овладеть Нанкином и превратить его в столицу тайпинского государства. За этим решением стояли опасения повстанцев, бывших южан, слишком далеко уходить на север, который представлялся им незнакомым и чуждым. Не последнюю роль сыграли также воспоминания о том, что победитель монгольской династии Юань Чжу Юаньчжан также сначала столицей своего государства сделал именно Нанкин.

В марте после ожесточенной осады тайпины захватили Нанкин. С этого времени город оставался столицей Небесного государства вплоть до его падения в 1864 г.

Сделав своей базой провинции центрально-южного Китая, расположенные главным образом в бассейне нижнего течения Янцзы, восставшие не отказались полностью от идеи подчинения Северного Китая. Уже весной 1853 г. ими была организована первая экспедиция для завоевания Пекина. Несмотря на то что войсками командовал один из наиболее талантливых тайпинских военачальников, поход закончился неудачей, главным образом из-за недостаточного количества сил. К октябрю того же года армии, численность которой сократилась до 20 тыс. человек, удалось дойти до пригородов Тяньцзиня, но взять город столь немногочисленные силы, лишенные к тому же осадной артиллерии, не смогли. Посланный в начале 1854 г. на помощь второй отряд, насчитывавший приблизительно 40 тыс. человек, не смог поправить дело. Оправившись к этому времени от первых поражений, цинские войска после нескольких месяцев упорных боев разгромили обе армии, участвовавшие в северной экспедиции, их командиры были взяты в плен и казнены. Таким образом, тайпины как минимум дважды упустили реальный шанс положить конец маньчжурскому правлению и объединить Китай под властью Небесного вана.

Вначале правительственные силы были слишком слабы и постоянно терпели поражения от восставших. Опасаясь вступить с тайпинами в решающее сражение, цинские армии следовали за ними на почтительном расстоянии. После того как тайпины осели в Нанкине, правительственные войска создали два укрепленных лагеря на подступах к городу, накапливая силы и готовясь к решительному сражению, которое должно было привести к перелому в военных действиях. Однако этот перелом был связан не столько с активностью войск центрального правительства, сколько с формированием новых вооруженных сил, находившихся под контролем китайских чиновников-военачальников и созданных на основе отрядов ополчения могущественных кланов в тех районах, по которым прокатились волны тайпинского нашествия. Первыми такими соединениями были отряды «хунаньских молодцов», сформированные по разрешению цинского правительства видным чиновником хунаньского происхождения Цзэн Гофанем (1811—1872). Первые победы над тайпинами принадлежали именной хунаньской армии.

Создание китайских армий, находившихся под контролем именно китайских, а не маньчжурских военачальников, означало очень многое с точки зрения будущности тайпинского государства. Местная китайская элита, представленная могущественными кланами и связанным с ними чиновничеством, предпочла оказать поддержку маньчжурской династии, а не тайпинам, разрыв которых с общественными устоями конфуцианской государственности, как: мы уже говорили, оказался слишком радикальным.

Складывание региональных военных формирований, находившихся под номинальным контролем центра, имело и еще одно весьма важное для будущего политического развития Китая последствие: тем самым были заложены ростки явления, которое в китаеведческой литературе принято называть «региональным милитаризмом». Суть его состояла в том, что ослабленная развивавшимся династийным кризисом, внутренними смутами и внешними вторжениями императорская власть была уже не способна удерживать страну в рамках системы централизованного контроля. Влиятельные местные чиновники, подчинившие себе многочисленные вооруженные формирования, созданные первоначально для борьбы с тайпинами, превращались в силу, политически весьма независимую от пекинских властей. Этот процесс имел и другую сторону — «региональными милитаристами» были не маньчжуры, а представители китайской по своему происхождению чиновничьей элиты. В этом находило выход ее стремление к социальному самоутверждению, и маньчжурская правящая группа, желавшая продолжения своего правления в Китае, вынуждена была с этим смириться.

Между тем, превратившись во властителей Нанкина и территории площадью примерно 50 на 100 км вокруг него, тайпинские правители все более утрачивали облик аскетических руководителей народного движения. Содержание кладовых использовалось для строительства роскошных дворцов, содержания многочисленной челяди и гаремов. Уравнительные принципы, не забытые окончательно, были оставлены исключительно для подданных.

Именно в Нанкине, положение в котором прочно контролировалось тайпинской администрацией и армией, повстанцы на практике попытались реализовать свое видение общества «всеобщей гармонии». Городское население делилось на мужскую и женскую общины, отношения между которыми были ограничены; последние в свою очередь делились на объединения по профессиональному признаку. Ткачи изготавливали ткани, женщины-швеи шили из них одежду, оружейники делали доспехи и мечи, а гончары — посуду для дворцов тайпинских правителей. Деньги в этом царстве уравнительного коммунизма были отменены, и каждый мог, по крайней мере, рассчитывать, что его нужды будут удовлетворены из общественных кладовых. Однако эта система, введенная в практику общественной жизни в Нанкине, просуществовала недолго и была отменена в результате протестов И недовольства горожан.

За этими мерами, принятыми тайпинами, стояло не только стремление на практике осуществить идеи примитивного социализма, весьма распространенные в традиционных обществах различных типов и питавшиеся идеологией сельских и городских низов, но и желание утвердить модель восточного деспотизма в ее наиболее чистом виде — так, как она была описана в древних трактатах.

Этой же цели была подчинена и программа преобразований в сельских районах, так никогда и не осуществленная в жизни. Ее основные положения сформулированы в сочинении «Земельная система Небесной династии», автором которого был сам Хун Сюцюань. Эта система основывалась на уравнительном распределении земли между общинами, которые одновременно являлись религиозными и низшими военными объединениями. Их члены совместно отправляли культы, связанные с христианским учением, интерпретированным и преобразованным Хун Сюцюанем. Каждая из таких общин выделяла мужчин боеспособного возраста для службы в армии. Все, что превышало минимум необходимых потребностей, подлежало сдаче в государственные хранилища. В этом проявилось стремление Хун Сюцюаня утвердить образец восточного деспотизма в его наиболее классическом виде. Аграрная программа Хун Сюцюаня не была направлена на ликвидацию крупного землевладения. Ее цель состояла в экспроприации земли всех землевладельцев в пользу государства. Вряд ли можно было ожидать, что деревня (может быть, за исключением наиболее обездоленных ее жителей) охотно откликнется на выдвижение программы такого рода.

Тем не менее практическое проведение политики тайпинской администрации в жизнь в перешедших под ее контроль сельских районах говорило о ее определенных социальных ориентациях. В сущности, тайпины не приняли практических мер, которые можно было бы интерпретировать как стремление изменить характер аграрного строя. Правда, они пытались, сократить арендную плату в случае неурожая или стихийных бедствий. Впрочем, все это входило в традиционный перечень мер, которые должна была осуществлять любая династия, стремившаяся управлять в соответствии с принципами дао и дэ.

В целом, однако, вплоть до осени 1856 г. положение в тайпинском лагере оставалось стабильным. Тайпинам удалось удерживать весьма значительную территорию, имевшую стратегическое значение, и не только успешно отбивать атаки, но и наносить поражения правительственным войскам и отрядам местных военных предводителей, выступивших на стороне цинского правительства.

Тайпинское государство было резко ослаблено внутренней борьбой, вспыхнувшей осенью 1856 г. и отметившей собой рубеж, после которого восстание пошло по нисходящей линии. Причины происшедшего по-разному оценивались историками, но более всего это походило на стремление захватить верховную власть в тайпинском государстве. Действующими лицами сентябрьских событий были все основные руководители тайпинского государства, сумевшие уцелеть в ходе походов и боев. Прежде всего это была борьба между Небесным ваном Хун Сюцюанем и его наиболее влиятельным соратником Ян Сюцином, уже ко времени занятия Нанкина сосредоточившим главные нити политического и военного контроля в своих руках.

После превращения Нанкина в тайпинскую столицу отношения между ними стали резко ухудшаться, начало чему было положено еще в конце 1853 г., когда Ян под предлогом того, что его устами вещает Сам Бог Отец, осудил Хуна за недостойное поведение, объявив, что он «начал слишком много грешить».

В начале лета 1856 г. произошел еще один эпизод, который также можно было истолковать как претензию Ян Сюцина на захват главенствующего положения в тайпинской иерархии. На этот раз «Бог Отец» потребовал, чтобы Хун Сюцюань пожелал ему, Ян Сюцину, не «девять тысяч лет жизни», а все «десять», что по существующему церемониалу было положено желать только самому Хун Сюцюаню.

Ян Сюцин, который деспотическими методами правления восстановил против себя других тайпинских руководителей, для рядовых тайпинов продолжал оставаться любимым и почитаемым предводителем восстания. Об истинных причинах сентябрьских событий 1856 г. можно строить предположения, внешне же их канва выглядит следующим образом.

На рассвете 2 сентября 1856 г. части, верные Северному вану Вэй Чанхуэю, ворвались в резиденцию Яна и безжалостно уничтожили всех, кто там находился, включая и самого Ян Сюцина. Через несколько дней после этого был издан эдикт от имени Хун Сюцюаня, в котором Вэй Чанхуэй подвергался осуждению за происшедшее, более того, он был приговорен к публичному наказанию палками во дворце верховного правителя тайпинов. Уцелевшие сторонники Ян Сюцина, которых в Нанкине насчитывалось несколько тысяч человек и которые, несомненно, представляли опасность для участников заговора, желая быть свидетелями унижения своего врага, без оружия собрались в указанном месте. Но здесь они были окружены бойцами Вэй Чанхуэя и безжалостно и хладнокровно уничтожены.

Узнав о случившемся, Ши Дакай, находившийся в это время на войне, снял войска с передовых позиций и в октябре объявился у стен Нанкина. Происшедшее вызвало его крайнее осуждение, которое он и не пытался скрывать. Вэй готовил расправу и над Ши Дакаем, надеясь таким образом избавиться от основных соперников в борьбе за главную роль в тайпинской державе.

Ши Дакаю чудом удалось избежать смерти. Получив сообщение о готовящейся расправе над ним, он бежал из города. По одним сведениям, его верные люди помогли ему спуститься с городской стены по веревке, по другим — телохранители вынесли его за пределы Нанкина в корзине, в которой обычно зеленщики доставляли в город овощи. Тогда по распоряжению Вэя была совершена расправа над членами семьи Ши Дакая, оставшимися в городе.

Однако победа Вэй Чанхуэя была непродолжительной. Через месяц по требованию Ши Дакая и других многочисленных руководителей тайпинов он был лишен жизни вместе с несколькими сотнями своих приверженцев. Ши Дакай с триумфом вернулся в Нанкин.

Не совсем ясна роль, которую в этих событиях играл Хун Сюцюань. Скорее всего, он являлся участником заговора, направленного против Яна, но впоследствии стал опасаться чрезмерного усиления власти того, кто, выполняя его волю, расправился с Восточным ваном. Тем не менее устранение Вэй Чанхуэя, а которого и была возложена вся ответственность за трагические события, помогло ему сохранить ореол верховного правителя, чрезмерным доверием которого воспользовались враждебно настроенные приближенные.

Последовавшие государственные перевороты и контрперевороты были поистине ужасны. Погибли тысячи людей, составлявшие цвет тайпинского военного командования и политического руководства. По данным источников, их число составило более 20 тыс. человек.

Все это вызвало рост взаимного недоверия в тайпинском руководстве и в конечном счете привело к расколу движения. В 1856 г. Ши Дакай, очевидно не без оснований опасавшийся за свою безопасность, покинул Нанкин и со своими вооруженными приверженцами (около 100 тыс.) отправился в самостоятельный поход, надеясь основать новый центр тайпинского движения в богатой провинции Сычуань.

События осени 1856 г. нанесли тайпинскому движению удар, от которого оно по-настоящему так и не смогло оправиться. Однако, несмотря на это, тайпины продолжали оказывать упорное сопротивление, отстаивая территорию своего государства еще почти 10 лет. За это время выдвинулись новые талантливые руководители и государственные деятели, которые вынашивали проекты реформ, способных изменить облик традиционного китайского общества, сделав его более современным.

Одним из наиболее выдающихся руководителей тайпинского государства на этапе его поздней истории стал Ли Сючэн (1824— 1864), с именем которого связано немало удачных военных операций. С проектом реформ, выдержанных в духе западных влияний, в 60-е гг. выступил двоюродный брат Хун Сюцюаня Хун Жэньгань (1822—1864), ставший последователем его идей еще в 40-е гг. Впоследствии, спасаясь от преследований, он вынужден был укрыться в Гонконге. Хун Жэньгань предлагал ввести в Китае современные средства связи, выступал за строительство железных дорог, развитие банков, промышленности, торговли.

Между тем силы, боровшиеся против тайпинов, все увеличивались. Главное бремя гражданской войны несли на себе региональные вооруженные формирования, значение которых все более росло. Под командованием Ли Хунчжана (1823-1901), служившего несколько лет в армии «хунаньских молодцов» Цзэн Гофаня, в начале 60-х гг. образуется Хуайская армия. В нанесении решающих ударов по тайпинам принял участие Цзо Цзунтан (1812—1885), возглавивший действовавшую против них армию в пров. Чжэцзян.

Эти армии, вооруженные и обученные на европейский манер, далеко превосходили тайпинские войска по оснащенности, но уступали им в боевом духе. С начала 60-х гг. иностранцы, отказавшись от политики нейтралитета, которого они придерживались с начала восстания, также начинают вмешиваться в военные действия, выступая на стороне пекинского правительства. С их точки зрения, тайпины, отказавшиеся подтвердить положения Нанкинского договора 1842 г., являлись менее удобными партнерами, чем маньчжурское правительство. На стороне маньчжуров воевали отряды европейских наемников. Позднее были созданы специальные подразделения, в которых иностранцам была отведена роль офицерского корпуса, рядовыми же бойцами были китайцы.

В 1862 г. Щи Дакай, стремясь превратить в новую базу тайпинского движения пров. Сычуань, был блокирован на берегах горной реки Дадухэ превосходящими силами противника. Положившись на обещание, данное цинским командованием, в случае добровольной сдачи сохранить его бойцам и ему самому жизнь, он сдался на милость победителей. Однако слова они не сдержали. Рядовые бойцы были преданы мечу, а сам Ши Дакай перевезен в Чэнду и там казнен.

В начале 1864 г. столица Небесного государства была подвергнута блокаде правительственными войсками. Весной подвоз продовольствия в город прекратился, стала реальной угроза голода.

Хун Сюцюань, глубоко уверенный в том, что вмешательство Божественных сил поможет его державе преодолеть все испытания, отказался обсуждать, возможно, разумные предложения о прорыве блокады и уходе на юг, откуда и началось само движение.

К лету 1864 г. стало очевидным, что помощи ждать неоткуда. Видимо, приняв яд, 1 июня 1864 г. Хун Сюцюань скончался, а в конце июля начался решающий штурм столицы Небесного государства. Сигналом к штурму города был подрыв неприятелем части мощных оборонительных стен, окружавших Нанкин. Пятнадцатилетний сын Хуна, коронованный в качестве Небесного вана, несмотря на помощь опытных и верных советников, был бессилен что-либо сделать.

Тем не менее юному правителю в окружении небольшой группы наиболее преданных и близких сановников (в нее входили Ли Сючэн и Хун Жэньган) вместе с вооруженным отрядом удалось вырваться из Нанкина, где последние защитники тайпинского государства вступили в уличные бои с войсками цинского правительства. Они сражались до последнего человека.

В октябре Небесный ван был захвачен и казнен (Ли Сючэн попал в плен и был предан смерти еще ранее). Но разрозненные тайпинские отряды продолжали сопротивление и после гибели своих предводителей. Одни из них боролись на севере, на территории провинций Аньхуэй и Шаньдун, другие — оказывали сопротивление на юге. Одна из групп тайпинов под давлением правительственных войск даже перешла границу с Вьетнамом и впоследствии приняла участие в событиях франко-китайской войны 1884-1885 гг.

Последствия Тайпинского восстания были поистине трагичны. Обширные районы страны обезлюдели и лежали в руинах. За время гражданской войны по разным оценкам погибло 15—20 млн. человек.

Имели ли тайпины шансы одержать победу в борьбе и если да, то как могла "повлиять их победа на дальнейший ход китайской истории? Думается, что такой шанс у них был, достаточно сослаться на пример, связанный с историей прихода к власти минской династии. И сами факты истории тайпинского государства убеждают, что в 1856 г. правление цинской династии едва удерживало власть. С другой стороны, некоторые обстоятельства заставляют усомниться в том, что в случае прихода к власти тайпинам удалось бы удержать ее надолго. Слишком радикальным был вызов, брошенный ими устоям китайской государственности и культуры, что сделало их врагами и шэньши, недовольных правлением маньчжурской династии, и простых крестьян, которые не хотели отказываться от привычных верований предков. Тем не менее победа тайпинского дела означала бы не что иное, как восстановление, правда, в иной форме, но все-таки традиционной китайской деспотии.

3. Китай и иностранные державы во второй половине XIX в.

Тайпинское восстание значительно ослабило цинскую державу перед лицом угрозы внешнего вторжения. Этой ситуацией спешили воспользоваться западные государства, стремившиеся навязать Китаю новые неравноправные соглашения, закрепить успех, достигнутый в период первой «опиумной» войны и добиться новых уступок со стороны цинского правительства. Однако в начале 50-х гг. XIX в. страны Запада были связаны войной на востоке Европы, в которую оказались вовлечены Россия и Османская империя. После поражения России в Крымской войне (1853-1856) их руки оказались развязанными, и они, в первую очередь Англия, приступили к осуществлению планов дальнейшего проникновения в Китай.

Последовавшие далее события получили название второй «опиумной» войны и растянулись на четыре года (1856—1860). В ее истории можно выделить два крупных периода: осень 1856 — весна и лето 1858 г. и лето 1858 — лето 1860 г. Первый из них завершился подписанием Тяньцзиньских соглашений, в результате второго были заключены Пекинские договоры. Во вторую «опиумную» войну (в отличие от событий 1840-х гг.) помимо Англии оказалась вовлеченной Франция, принимавшая непосредственное участие в военных действиях против Китая. Россия и США заняли позицию нейтралитета. Выступая в роли посредников на переговорах между представителями цинского двора и европейских государств, они тем не менее имели собственные цели, к достижению которых им во многом проложили дорогу Англия и Франция.

Поводом для начала новой войны против цинской державы послужил инцидент с лорчей «Эрроу» (лорча — тип небольшого китайского судна, использовавшегося главным образом для каботажного плавания). Суть его состояла в следующем. В октябре 1856 г. китайские власти арестовали 12 моряков с этого судна по обвинению в пиратстве у китайского побережья. Обвинение, очевидно, имело основания. Однако проблема заключалась в том, что корабль был зарегистрирован в Гонконге (правда, ко времени описываемых событий срок регистрации уже истек) и носил на борту британский флаг. Внешне происходящее выглядело как арест китайскими властями экипажа английского судна. Именно так и стремились представить дело англичане.

Осенью начались военные столкновения между английскими военными судами и китайской береговой охраной. Первое нападение английского флота произошло в конце октября. Англичане вели переговоры, прерывавшиеся вспышками военных действий, с губернатором Гуанчжоу Е Миньчэнем без объявления войны цинской империи. Вскоре к ним присоединились французы. Предлогом для их участия в событиях послужило убийство местным населением французского миссионера в провинции Гуанси.

Е Миньчэнь занял на переговорах уклончивую позицию, стараясь оттянуть время. Пытаясь оказать на него давление, державы подвергли Гуанчжоу блокаде и в декабре 1857 г. захватили город, после чего он оставался под их контролем почти в течение четырех лет. Е Миньчэнь был арестован и сослан англичанами в Калькутту, где вскоре умер. Однако развить достигнутый успех англичанам помешали события, связанные с восстанием сипаев в Британской Индии (1857—1859), которое поставило под сомнение прочность их колониальных захватов в Южной Азии.

Весной 1858 г. переговоры между Англией, Францией и Китаем были перенесены в Шанхай. Однако они ни к чему не привели, и в результате англо-французский флот появился у побережья Северного Китая. Чтобы подтвердить серьезность своих намерений, западные союзники заняли форты г. Дагу, которые прикрывали движение по р. Байхэ. В сущности, для англо-французской эскадры путь на Пекин был открыт.

И снова начались переговоры, на которых цинская сторона была вынуждена принять все требования западных держав. Это привело к заключению в мае—июне серии Тяньцзиньских соглашений между Китаем и целым рядом иностранных государств — Англией, Францией, Россией, США.

Англо-китайский договор, подписанный цинской стороной с «пистолетом, приставленным к горлу», по выражению английского представителя лорда Элгина, содержал целый ряд новых и важных для британцев условий. Для иностранной торговли были открыты еще 11 портовых городов, что предоставляло Западу все возможности для самого широкого проникновения на китайский рынок. Иностранцы приобрели право свободы передвижения по китайской территории и свободной миссионерской деятельности. Кроме того, англичане получили компенсацию за организацию военной экспедиции в размере 4 млн. лянов серебра. На следующий день был подписан договор французов с китайской стороной, положения которого повторяли в деталях содержание англо-китайского соглашения. Излишне говорить, что американо-китайский договор предусматривал распространение на США прав, полученных другими странами Запада (за исключением пункта о контрибуции).

Русско-китайский договор предусматривал положения, характерные лишь для отношений между этими двумя континентальными государствами. Одним из важных был вопрос территориального разграничения на Дальнем Востоке. Огромные территории в бассейне Амура, оставленные Нерчинским соглашением для разрешения в будущем, все в большей степени привлекали внимание России. Русская колонизация к этому времени уже проникла в районы Дальнего Востока, включая Камчатку, как бы охватывая непосредственно бассейн Амура. Изменение международной ситуации на Дальнем Востоке, активное вовлечение в политику в этом регионе европейских держав побуждали Россию более энергично заняться вопросом о будущем этих районов. В особенности неотложной, с точки зрения русской дипломатии, эта проблема стала представляться после того, как в результате российских дальневосточных экспедиций, предпринятых в 40-х гг. XIX в., выяснилось, что устье Амура вполне судоходно и современные военные суда могут подняться по нему до среднего течения реки и далее приблизиться к русским границам в Азии. Не без основания русское правительство опасалось, что англичане, захватившие юг Китая, способны распространить свой контроль и на этот район, в сущности оставшийся вне территориального разграничения.

Россия имела основания опасаться и агрессивных действий со стороны западных государств на ее дальневосточных границах. Во время Крымской войны, летом 1854 г., Петропавловск-Камчатский был атакован силами объединенной англо-французской эскадры. И хотя эта операция закончилась для западных союзников неудачно (их десант был разгромлен и сброшен в море гарнизоном города), тем не менее это был весьма тревожный сигнал.

Весной 1858 г. переговоры о территориальном разграничении между Россией и Китаем велись одновременно в Айгуне (ныне — г. Хэйхэ на китайской территории) и Тяньцзине. Айгунские переговоры, возглавляемые генерал-губернатором Восточной Сибири Муравьевым, были удачными для российской стороны. Муравьев добился от китайских партнеров по переговорам согласия в том, что граница до соединения Амура с Уссури будет проходить по течению Амура, при этом земли по левому берегу реки будут принадлежать России, а по правому — Китаю. Территории к востоку от Уссури, вплоть до морского побережья, были оставлены в совместном владении до решения этого вопроса в будущем.

Менее удачным для России был визит эскадры под командованием Путятина, которая весной 1858 г. находилась у берегов Китая. Командующему русской эскадрой и одновременно важнейшему дипломатическому представителю России удалось добиться от китайской стороны лишь принципиального согласия на обсуждение проблем территориального разграничения между государствами.

Соглашения, достигнутые между Китаем и иностранными державами, подлежали ратификации императором. Однако китайская сторона, уступив давлению иностранцев, стремилась теперь не допустить ратификации тяньцзиньских документов, пытаясь использовать оставшееся в ее распоряжении время (соглашения подлежали ратификации через год после подписания) для укрепления подступов к Пекину.

Представители Китая требовали, чтобы иностранные делегации, прибывшие для обмена ратификационными грамотами, передвигались по суше в сопровождении сравнительно незначительного эскорта. Иностранцы предпочли другое решение — направиться в сопровождении внушительной эскадры непосредственно к Тяньцзиню, рассчитывая в очередной раз использовать демонстрацию военной мощи в качестве фактора воздействия. Однако форты Дагу, укрепленные за прошедший год, 25 июня 1859 г. встретили англо-французскую эскадру мощным артиллерийским огнем. Десант, высаженный союзниками для захвата фортов, также был разгромлен. Потери союзников составили более 400 человек убитыми и ранеными, несколько судов были потоплены и некоторые повреждены. Это заставило западные державы временно, отступить и начать подготовку широкомасштабного вторжения в Китай, которое и было предпринято летом следующего 1860 г.

Интервенция началась в августе. Англичане сосредоточили в Северном Китае десятитысячный корпус, примерно столько же солдат имели в своем распоряжении французы. Объединенная англо-французская эскадра насчитывала более 70 боевых судов. Не вступая в переговоры, иностранцы захватили форты Дату, тем самым открыв для себя путь к Тяньцзиню и далее к Пекину. Китайские войска, деморализованные неожиданным наступлением противника с суши, не смогли организовать серьезного сопротивления. В сентябре на подступах к столице Срединной империи они потерпели еще одно сокрушительное поражение.

Позиция цинского правительства в этой ситуации отличалась непоследовательностью. Начавшиеся переговоры с иностранными державами были прерваны арестом части иностранной делегации. Как выяснилось впоследствии, некоторые из арестованных погибли от рук стражи, некоторые умерли, не вынеся тяжелых условий китайской тюрьмы. Эти факты были использованы западными союзниками в качестве предлога для грабежа и разрушения императорского летнего дворца, расположенного в окрестностях Пекина и содержавшего несметные сокровища. Дворец буквально сравняли с землей, вывезя оттуда все, что представляло хоть какую-нибудь ценность.

Императорский двор был в полной растерянности. Император бежал из столицы, оставив в качестве уполномоченного для ведения переговоров князя Гуна. В этот критический момент, когда представители иностранных держав не могли отыскать никого из числа представителей высшей цинской администрации, кто бы мог вести с ними переговоры, посредником выступил энергичный российский дипломат генерал Н.П. Игнатьев.

В конце октября английские войска вошли в Пекин, где на территории императорского дворца Гугуна произошло подписание Пекинского англо-китайского договора. Этот договор означал наступление нового этапа иностранного проникновения в Китай, зафиксировав целый ряд положений, к достижению которых давно стремились зарубежные государства. Помимо контрибуции (8 млн. лянов серебра) англичане получили право содержать в Пекине на постоянной основе посольство, к ним отошла часть территории полуострова Цзюлун, непосредственно прилегающая к Гонконгу; Тяньцзинь пополнил собой список портов, открытых для иностранной торговли; китайское правительство согласилось на эмиграцию китайских рабочих (кули); католической церкви возвращалась собственность, конфискованная после начала гонений на иностранных миссионеров в первой трети XVIII в. Таково было содержание и французско-китайского договора, в который французам удалось включить также пункт, разрешавший миссионерам покупать в пределах всего Китая землю и строить на ней храмы.

Эти положения в соответствии с принципом наибольшего благоприятствования были распространены на Россию и США. Впрочем, у российской дипломатии были особые задачи, с которыми удалось справиться Н.П. Игнатьеву. Вопрос о территориальном разграничении на Дальнем Востоке в Пекинских соглашениях был разрешен к полному удовлетворению российской дипломатии. Было не только закреплено разграничение по течению Амура, но и определена граница к востоку от слияния Амура и Уссури. Однако надо признать, что делимитация этой границы (определение на географических картах), осуществленная вслед за подписанием Пекинского русско-китайского договора, была в отрыве от сложившейся к тому времени практики территориального разграничения (если граница устанавливалась по водной артерии). Обычно в таком случае граница проводилась по середине фарватера или крайне редко по средней линии течения реки. В данном случае граница была обозначена по китайскому берегу Амура. Это давало аргументы российской дипломатии в будущем использовать эти документы для обоснований позиций, отвечавших в первую очередь ее интересам.

Добившись в очередной раз капитуляции Китая и заставив его принять требования, выгодные Западу, иностранцы в конце 1860 г. вывели свои войска из Пекина. Соглашения, подписанные в китайской столице, означали закрепление статуса Китая как зависимой полуколониальной периферии капиталистической мировой системы.

События, связанные со второй «опиумной» войной, не завершили натиск западных держав на Китай. Добившись в целом выгодных для Запада условий проникновения на китайский рынок, каждая из европейских держав стремилась обеспечить и свои собственные интересы в Китае. В некоторых случаях борьба за сферы влияния принимала форму военных столкновений. Именно так складывались отношения между Китаем и Францией в середине 80-х гг. XIX в.

В 60-е гг. XIX в. Вьетнам и другие страны Индокитая становятся одним из важнейших регионов, с которым связаны планы колониального проникновения Франции. Продвижение Франции на север к границам с Китаем неизбежно должно было привести к ее столкновению со Срединной империей.

Пытаясь организовать сопротивление французскому вторжению, вьетнамское правительство стремилось опереться на помощь Китая, в частности, оно обратилось за поддержкой к отрядам «черных флагов» (часть тайпинских войск, перешедших границу с Вьетнамом после поражения и осевших на территории Вьетнама). Весной 1882 г. вьетнамская армия совместно с отрядами «черных флагов», которым было даровано прощение пекинским правительством, нанесли поражение французским войскам. Это остановило их продвижение на север и на время отсрочило захват Северного Вьетнама. В сущности, уже эти события означали начало войны между Китаем и Францией в борьбе за Вьетнам.

Тем не менее французское правительство было исполнено решимости окончательно покорить Вьетнам, рассматривая его и как плацдарм в дальнейшем продвижении в южно-китайские провинции. В этом сталкивались интересы Франции и Англии, и французы стремились опередить своих соперников. Адмирал Дюпре, губернатор Южного Вьетнама, перешедшего к этому времени под контроль Франции, писал еще в 1873 г.: «Следует особо подчеркнуть, что соперничество в этом регионе между Великобританией и Францией все усиливается в связи с тем, что обе державы продвигаются в одном и том же направлении, к Юньнани, но британцы из Бирмы, а французы из Вьетнама».

Политика цинского правительства и на этот раз отличалась крайней непоследовательностью, поскольку определялась борьбой двух фракций при дворе. Ли Хунчжан, один из главных организаторов победы над тайпинами, назначенный представителем на переговорах с французами, стремился не допустить прямого военного столкновения. Одновременно при дворе существовала и весьма влиятельная партия войны, представленная главным образом высшей маньчжурской знатью. Как бы там ни было, летом 1883 г. во Вьетнаме уже были регулярные китайские части, введенные сюда из провинции Юньнань. Они должны были поддерживать вьетнамские войска и отряды «черных флагов» в их борьбе против агрессии Франции.

В августе того же года французам удалось навязать вьетнамской стороне договор. По этому договору Вьетнам официально признавался протекторатом Франции, которая получала право контроля над его внешней политикой, в том числе право контролировать его отношения с Китаем. В соответствии с договором французские войска вводились в Тонкин (Северный Вьетнам). Все это являлось прямым вызовом Китаю, продолжавшему считать Вьетнам зависимым от него государством, и открывало, таким образом, начальную фазу франко-китайской войны.

Весной 1884 г. французы выступили против китайско-вьетнамских войск, стремясь отодвинуть их к китайской границе. Военная удача была на стороне Франции, и вскоре Китай, представленный на переговорах Ли Хучжаном, заключил с Францией соглашение. Он признавал все договоры, подписанные до этого между Францией и Вьетнамом, т.е. признавал превращение Вьетнама во французскую колонию, и открывал для французской торговли провинции Юньнань и Гуанси. В обмен на это Франция обещала не предпринимать агрессивных действий против южнокитайских провинций. Обе стороны договорились в течение трех месяцев прийти к заключению постоянного договора на основе принципов, изложенных выше.

Однако Китай не спешил подписывать договор с Францией, французы же, наоборот, стремились закрепить достигнутые успехи заключением постоянного соглашения, передававшего им Вьетнам в колониальное владение. В августе 1884 г. французская эскадра предприняла неожиданное и не спровоцированное нападение на китайскую эскадру, расположенную на рейде Фучжоу. В результате обстрела, начатого французами и продолжавшегося около часа, были потоплены 11 китайских кораблей, составлявших основу современного военного флота. После этого французские корабли подвергли блокаде южнокитайские порты.

Одержав столь легкую победу у китайского побережья, французы столкнулись с неожиданно упорным сопротивлением китайских войск в Северном Вьетнаме. Весной 1885 г. они понесли тяжелое поражение, в результате которого были вынуждены отступить в глубь территории Вьетнама, оставив приграничные с Китаем районы, занятые ими до этого.

В апреле 1885 г., примерно через год после заключения предварительного франко-китайского соглашения, в Тяньцзине был подписан постоянный договор на условиях, выгодных французам. Несмотря на поражение, которое французские войска потерпели во Вьетнаме, их успехи у китайского побережья заставили китайское правительство отказаться от дальнейшего сопротивления. Франко-китайский Тяньцзинский договор предусматривал прекращение военных действий и отказ Китая от особых отношений с Вьетнамом. Фактически это означало превращение Вьетнама во французскую колонию. Франция также получила право вести торговлю в южнокитайских провинциях, граничащих с Вьетнамом.

Начатый Францией процесс отторжения от Китая государств, пускай формально, но признававших его сюзеренитет, был продолжен Японией. В середине XIX в. Япония, пострадавшая не в меньшей степени, чем Китай, от иностранной агрессии, после «Реставрации Мэйдзи» (1868) встала на путь последовательных реформ по западному образцу. Это позволило ей в конце XIX в. претендовать на роль колониальной державы в дальневосточном регионе.

Внимание японского правительства привлекала Корея, являвшаяся традиционным объектом японской экспансии. Однако в Японии понимали, что попытка захвата Кореи неизбежно приведет к конфронтации с Китаем.

Первые столкновения между Китаем и Японией из-за Кореи относятся к 80-м гг. XIX в. В 1882 г. в Корею были введены как китайские, так и японские войска под предлогом борьбы с антиправительственными выступлениями в этой стране. Осенью 1884 г. в Корее группировка реформаторски мыслящих сановников двора, придерживавшихся прояпонской ориентации, совершила попытку государственного переворота. Его цель состояла в устранении верховного правителя, который противился реформам и которого поддерживал цинский Китай. Это привело к столкновению между китайскими и японскими войсками, фактически поддерживавшими заговорщиков. Во главе китайских войск, в этот период сумевших одержать верх над японцами, стоял молодой генерал Юань Шикай, которому в будущем было суждено сыграть весьма видную роль в китайской истории.

Несмотря на то что попытка переворота была подавлена, Китай был вынужден пойти на переговоры с Японией. Причина состояла в том, что, оправившись от неудачи, Япония высадила на корейском побережье мощный экспедиционный корпус. В апреле 1885 г. между Китаем и Японией было заключено соглашение, в соответствии с которым Корея, в сущности, превращалась в протекторат своих более могущественных соседей. Обе стороны согласились вывести свои войска с территории Кореи, при этом было оговорено, что, если одна из держав сочтет необходимым вновь послать их, она должна предупредить об этом противную сторону.

События, происшедшие весной 1894 г., почти полностью повторили события десятилетней давности. Начавшееся в Корее восстание заставило правительство обратиться за помощью к цинскому Китаю, который, правда без особой готовности, откликнулся на нее. Предупрежденные о том, что китайские войска посланы в Корею, японцы также отправили туда экспедиционный корпус, значительно превосходивший по численности китайские войска.

Ли Хунчжан, как обычно, возглавивший переговоры с цинской стороны, стремился во что бы то ни стало избежать прямого военного столкновения с Японией, однако Япония упрямо стремилась к конфликту. В июле 1894 г., не получив согласия Китая на совместное проведение в Корее политики реформ, японцы приступили к осуществлению своего плана, начав с ареста корейского правителя, что означало не что иное, как начало государственного переворота.

Ли Хунчжан, видимо, рассчитывал главным образом на вмешательство европейских держав в данной ситуации, надеясь, что они воспротивятся установлению единоначального японского контроля над Кореей. Японцы же тем временем открыли военные действия против Китая. Ими был потоплен транспорт с китайскими солдатами, отправленный для усиления группировки, дислоцированной в Корее (в результате погибло более 1 тыс. человек), и атакованы китайские войска, расположенные вблизи Сеула.

После того как японцы фактически развязали войну с Китаем, обе стороны в августе были вынуждены официально объявить о ней. Развернувшиеся осенью 1894 г. на территории Кореи боевые действия между сухопутными частями быстро привели к полному разгрому китайских войск и их паническому бегству на китайскую территорию. Тогда же японцами было нанесено тяжелое поражение китайской Северной эскадре, составленной из самых современных судов, построенных при помощи иностранцев. В октябре военные действия были перенесены на территорию Китая — китайским войскам было нанесено поражение на берегу пограничной реки Ялу. После этого японское наступление развернулось в направлении крупнейших китайских военно-морских баз на севере — Люйшуня и Даляня, которые вместе со всем вооружением и оснащением почти без боя были захвачены Японией. В начале 1895 г. японцы высадили многочисленный десант в районе г. Вэйхайвэй (пров. Шаньдун), являвшегося базой Северной эскадры, остатки которой укрылись здесь после понесенного поражения. И сам город, и эскадра также были захвачены японцами, не встретившими сколько-нибудь серьезного сопротивления. Это было полное и сокрушительное поражение Китая.

Рассматривая в качестве вполне реальной угрозу продвижения японских войск в направлении столицы, цинское правительство решило пойти на переговоры, результатом которых могли быть только новые уступки Японии. Представителем Китая на переговорах вновь был назначен Ли Хунчжан. Местом обсуждения положений мирного договора стал японский город Симоносеки. Здесь в апреле 1895 г. и завершились переговоры. Требования Японии были явно неприемлемы для Китая — японская сторона настаивала на выплате огромной контрибуции (300 млн. лянов), оккупации Мукдена, превращении Пекина в город, открытый для иностранной торговли, передаче Японии Тайваня, Пескадорских островов, Ляодунского полуострова. Япония также требовала признать независимость Кореи и открыть для японских торговцев внутренние районы Китая.

Во время переговоров китайская дипломатия не без успеха стремилась использовать противоречия между западными державами, соперничавшими в борьбе за установление контроля в Срединной империи. США выступили на стороне Японии, в то время как китайская сторона была поддержана Францией и Россией, в особенности опасавшейся усиления позиций Японии на Дальнем Востоке. В результате Япония была вынуждена снять некоторые из требований, вызывавших наибольшее сопротивление китайской стороны: Пекин сохранял свой прежний статус, Япония отказалась от оккупации Мукдена и согласилась с сокращением контрибуции на одну треть.

В результате давления со стороны России во время обмена ратификационными грамотами Симоносекского соглашения (8 мая 1895 г.) Япония согласилась отказаться от оккупации Ляодунского полуострова за некоторую дополнительную компенсацию со стороны Китая.

Поражение в японо-китайской войне было расценено внешним миром и в самом Китае как свидетельство провала политики реформ, проводившихся в цинской державе на протяжении предшествующих 30 лет. Особенно болезненным для патриотически настроенных представителей китайской политической элиты был факт разгрома, нанесенного именно Японией, которая традиционно (однако без достаточных оснований) рассматривалась как государство, едва ли не зависимое от Поднебесной империи.

4. Политика самоусиления и попытки реформ в Китае во второй половине XIX в.

Череда военных поражений Китая в столкновениях с западными державами, приведших к утрате страной полноты государственного суверенитета (установление иностранного контроля над таможенной системой, консульская юрисдикция, экстерриториальность, создание сеттльментов), явилась побудительным мотивом к поиску путей выхода из создавшегося положения. Таким выходом могла быть только политика реформ. Она получила название «движение по усвоению заморских дел» (янъу юньдун) или «политика самоусиления» (цзы цян) и проводилась на протяжении 1860—1890-х гг. Ее завершением принято считать события японо-китайской войны, результаты которой продемонстрировали большую эффективность реформ в Японии по сравнению с «самоусилением» в Китае.

Пытаясь разобраться в причинах побед Запада и поражений Китая, идеологи политики преобразований прежде всего обращали внимание на те сферы, где превосходство европейских держав было наиболее очевидным, в первую очередь на военно-техническую мощь иностранных держав. Именно это отмечал один из выдающихся ученых и политических деятелей Китая середины XIX в. Вэй Юань (1794—1856). Наибольшую известность получил его энциклопедический труд, содержавший обширные сведения по географии, экономике, политическим институтам зарубежных государств. Написанная на основе многочисленных китайских и иностранных источников, эта книга содержала также и некоторые собственные рекомендации автора, связанные с мерами, которые следовало принять цинскому правительству для разрешения проблем, возникших перед китайской державой. Предложения Вэй Юаня включали строительство арсеналов для производства современного оружия, верфей для сооружения паровых судов, реорганизацию армии, учреждение организаций, предназначенных для сбора сведений о западном мире, включая переводы иностранной литературы, реформу системы подготовки офицеров армии и флота.

В публикациях Фын Гуйфэня (1809—1875), известного педагога и исследователя своего времени, была поставлена проблема взаимосвязи конфуцианской традиции и новых веяний, связанных с приобщением Китая к западным ценностям. Надо отметить, что постановка вопроса о восприятии достижений чуждой культуры была революцией для китайского сознания. Цивилизация, сделавшая передачу основ своей культуры принципом взаимодействия с окружающим миром, нуждалась в обосновании самой возможности заимствования извне. Иначе говоря, эта возможность требовала легитимизации на основе конфуцианской традиции. Данная проблема была решена Фын Гуйфэнем следующим образом.

С его точки зрения, превосходство морально-этических принципов, заложенных конфуцианством, было несомненным. Поэтому, допуская заимствование паровых судов и современного огнестрельного оружия, следовало сохранять верность конфуцианскому учению. В китайской мысли второй половины XIX в. это было сформулировано следующим образом: «...восточное учение — основное; западное учение — прикладное» (чжун сюе вэй бэнь, си сюе вэй юн). Впоследствии именно эта проблема (соотношение «восточного» и «западного» учений) стала одной из доминант китайской мысли не только в XIX в., но и на всем протяжении XX в.

После поражения Китая во второй «опиумной» войне в полемику о путях выхода из создавшегося положения были вовлечены высшие сановники империи, входившие в ближайшее окружение императора, правившего под девизом Сяньфын. Су Шунь, фаворит императора, глава налогового приказа, известный своим корыстолюбием, объединил вокруг себя противников нововведений, выступавших за восстановление изоляции Китая. Этой группе противостояли сановники во главе со сводными братьями императора — князьями Гуном и Чунем. В январе 1861 г. на имя императора был направлен меморандум за подписью князя Гуна. В нем предлагалось создать специальный орган в системе высших государственных ведомств для разработки политики, призванной найти пути выхода из кризиса в отношениях Китая с внешним миром. Канцелярия по управлению делами заморских стран (так было предложено назвать этот орган, сокращенно Цзунли ямынь) должна была в первую очередь наладить сбор современной и достоверной информации об иностранных державах и организовать в торговых портах сбор пошлин с иностранных товаров. Впоследствии в функции этого ведомства вошли также вопросы производства современных вооружений, паровых судов, боеприпасов, машинной техники, телеграфных и железнодорожных линий. Таким образом, создание Цзунли ямыня ознаменовало, в сущности, начало проведения пусть ограниченных, но важных реформ, в ходе которых подспудно создавались условия для возникновения в Китае новых экономических институтов, заимствованных у стран Запада.

Позиции сторонников нововведений при дворе упрочились после государственного переворота, происшедшего осенью 1861 г. После смерти императора Сяньфыня в августе 1861 г. Су Шунь стал во главе регентского совета, призванного править от имени малолетнего наследника престола Тунчжи. Он был сыном императрицы Цыси (1835—1908). Волевая, властолюбивая женщина, она строила далеко идущие честолюбивые планы захвата верховной государственной власти. Цыси удалось достичь согласия со сводными братьями покойного императора и, воспользовавшись тем, что государственная печать находилась в ее руках, организовать арест членов регентского совета во главе с Су Шунем. Цыси образовала совместное регентство со старшей женой покойного правителя Китая бездетной императрицей Сяо Чжэнь. При этом особая роль принадлежала Гуну, получившему титул «князя-советника по государственным делам». В 1865 г. князь Гун был лишен этого звания, после чего Цыси могла принимать решения по важнейшим государственным делам практически единолично. Через некоторое время при не вполне выясненных обстоятельствах скоропостижно скончалась вдовствующая императрица Сяо Чжэнь, что означало устранение последнего препятствия, отделявшего Цыси от безраздельной власти.

Субъективно цели сторонников «самоусиления» состояли в укреплении в первую очередь военного потенциала Китая, что должно было явиться главным условием подавления внутренней смуты, оказания достойного сопротивления иностранным державам и укрепления пошатнувшейся власти цинской династии. Однако вскоре сторонники курса реформ вполне естественно пришли к выводу о необходимости осуществить не только переподготовку войск, но и их перевооружение, а для этого необходимо было наладить собственное производство современных видов оружия. В одном из меморандумов князя Гуна говорилось: «При всестороннем исследовании политики самоусиления становится очевидным, что главным в ней является подготовка войск, а подготовку войск в свою очередь необходимо начинать с производства оружия».

Но создание современного военного производства было невозможно без использования индустриальных технологий. Наиболее отчетливо эта мысль была выражена в одном из меморандумов крупнейшего деятеля эпохи «самоусиления» Ли Хунчжана, писавшего: «Сегодня главным средством обороны от врагов и основой самоусиления является производство машин».

Итак, стремясь найти пути к укреплению системы восточного деспотизма в Китае, выглядевшей во второй половине XIX в. весьма архаической, сторонники реформ пришли к осознанию необходимости создания современной по своей технологической форме промышленности в первую очередь усилиями самого деспотического государства. С этой точки зрения годы «самоусиления» явились временем создания условий для формирования китайского капитализма «сверху» путем усилий, предпринимавшихся самим государством, предпочитавшим пока сохранять незыблемыми устои традиционной политической системы.

Важно отметить, что наиболее активными практическими деятелями реформ стали организаторы подавления антиправительственных движений середины XIX в., создатели местных воинских формирований — Ли Хунчжан, Цзэн Гофань и Цзо Цзунтан. Именно они и основали первые в Китае арсеналы, использовавшие современную западную технику для производства вооружений. Первый современный арсенал был создан Цзэн Гофанем в 1861 г. в г. Аньцин. Затем арсеналы, а впоследствии и механические заводы и верфи появились в Сучжоу, Шанхае, Нанкине, Тяньцзине, Сиане, Гуанчжоу, Чэнду и других крупнейших городах Китая.

Характерной чертой этого вида промышленности и военных формирований было то, что они контролировались центральными правительственными ведомствами лишь номинально. В действительности и арсеналы, и армии, образованные в ходе подавления тайпинов, оставались в руках региональных военачальников. Это свидетельствовало о начавшемся упадке традиционной государственности. По форме эти процессы весьма напоминали явления, свойственные концу династийного цикла, обычно отмеченному децентрализацией власти. Но в условиях включения Китая в мировую капиталистическую систему династийный кризис был связан с возникновением тенденций, которые можно охарактеризовать как начальную фазу генезиса капитализма. Это в свою очередь создавало предпосылки для разрыва с прежним циклическим ходом китайской истории.

На протяжении 1860—1890-х гг. в Китае в рамках казенного сектора было создано около 20 промышленных предприятий, связанных с военным производством, на которых было занято примерно 10 тыс. рабочих. Технологически это была современная промышленность, основанная на применении машин, однако с точки зрения социальной организации ее было трудно охарактеризовать как буржуазное предпринимательство. Продукция, производимая на этих фабриках, минуя рынок, шла непосредственно на снабжение армий. Таким образом, здесь отсутствовал один из основных мотивов капиталистического производства — стремление получить прибыль. Положение рабочих подчас было близко статусу государственных крепостных, а не свободной наемной рабочей силы. Тем не менее нельзя недооценивать усилия, предпринятые китайскими милитаристами второй половины XIX в. в связи с созданием основ современного промышленного производства в Китае.

Необходимость обеспечения государственной промышленности сырьем и транспортными структурами заставляла лидеров региональных группировок браться за решение и этих проблем. Государство контролирует угледобывающее производство, строит железные дороги. В 1881 г. для перевозки угля от мест добычи к побережью в Северном Китае построена первая железная дорога.

Начиная с 80-х гг. XIX в. экономическая сторона политики «самоусиления» претерпевает некоторые существенные изменения. Начинают строиться не только военные, но и гражданские предприятия (главным образом в текстильной промышленности), к участию в которых допускается национальный капитал. Правда, и в этот период государство продолжает исповедовать прежнюю идеологию по отношению к частному предпринимательству, которое рассматривается как потенциальная угроза общественным устоям. Например, в 1882 г. китайским коммерсантам было запрещено в течение 10 лет строить современные частные предприятия. Единственной формой участия их в современном предпринимательстве в связи с этим было вложение средств в казенную промышленность.

После того как гражданская часть казенной промышленности оказалась связанной с рынком, выявилась низкая эффективность казенного управления, к которому начинают привлекаться и частные вкладчики капитала. В результате возникли две системы управления государственно-частными предприятиями: «контроль чиновников, предпринимательство торговцев» и «совместное предпринимательство чиновников и торговцев». В сущности, переход к подобным методам управления промышленностью ознаменовал постепенное движение к полноценному частнокапиталистическому предпринимательству на основе приватизации казенной промышленности.

Это движение было весьма противоречивым. В некоторых случаях экономически неэффективное предприятие из разряда казенно-частных могло быть переведено в категорию частных. Так произошло в 1894 г. с крупнейшим металлургическим предприятием Китая того времени Ханьянским заводом, проданным в частные руки. Одновременно расположенная в той же провинции Хубэй прибыльная текстильная фабрика, являвшаяся смешанным предприятием, была выкуплена Чжан Чжидуном в казну, причем частные вкладчики получили лишь половину принадлежавшей им доли. Неудивительно в связи с этим, что в процессе создания и «приватизации» крупных современных государственных предприятий ведущую роль играли не столько торговцы, оставшиеся, в сущности, беззащитными перед произволом со стороны государства, сколько чиновники - представители складывающегося бюрократического капитала.

К середине 90-х гг. XIX в. на всех казенных и смешанных предприятиях была занята уже весьма значительная по численности группа фабричных рабочих, насчитывающая около 40 тыс. человек. Уровень эффективности работы казенного сектора, даже военных заводов, весьма значительно уступал производительности аналогичных европейских предприятий. Так, Хубэйский арсенал, выпускавший в конце XIX в. по лицензии винтовки системы «маузер», тратил на производство одной единицы продукции в 7 раз больше времени, чем на заводах «Маузер» в Германии.

Второй путь складывания в Китае капитализма был связан с движением «снизу» в результате создания главным образом средних и мелких предприятий торговцами и зажиточными землевладельцами. В некоторых случаях образовывались современные промышленные предприятия в области переработки сельскохозяйственной продукции целыми клановыми организациями, особенно на юге Китая. На протяжении 70—90-х гг. XIX в. было основано более 70 таких промышленных предприятий с общим числом занятых около 30 тыс. человек. Несмотря на то что представители торгового и мануфактурного капитала также участвовали в создании современной промышленности, китайская промышленная буржуазия формировалась главным образом за счет сельских богачей, а также за счет бюрократии. Китайское государство вплоть до конца XIX в. продолжало придерживаться политики ограничения активности предпринимательского слоя. Для того чтобы иметь некоторые гарантии неприкосновенности капиталов, представители складывающейся национальной буржуазии были вынуждены вступать в смешанные общества, находившиеся под контролем региональных клик и чиновничества.

Положение рабочих на смешанных и частных предприятиях, как и на государственных, было жалким: ненормированный рабочий день, почти даровой труд, традиционная система полицейского надзора за рабочими.

Под влиянием втягивания Китая в мировые хозяйственные связи, путь для чего был проложен опиумной торговлей, в недрах традиционной китайской экономики также происходили весьма существенные процессы, свидетельствовавшие о зарождении буржуазного предпринимательства в аграрных структурах, являвшихся оплотом традиционной общественной системы. Эти явления были связаны с развитием внешней торговли.

Наряду с традиционными для экспорта товарами в 60-е гг. особое значение Приобретает вывоз хлопка-сырца. Этот процесс явился одним из результатов гражданской войны 1861—1865 гг. в США, когда блокада северными штатами Юга привела к тому, что один из важнейших в мировой торговле регионов по производству хлопка был отрезан от потребителей. Последнее обстоятельство привело к возрастанию роли Китая как важнейшего поставщика данного вида сырья на мировой рынок. В указанные годы целые уезды в южнокитайских приморских провинциях переходят на выращивание хлопка, результатом чего стало нарушение характерного для всех традиционных обществ соединения зернового производства с выращиванием технических культур. Естественным следствием этого была коммерциализация сельской экономики в этих районах. Крестьяне, отказавшиеся от производства риса в пользу технических культур, были вынуждены обращаться к услугам рынка для приобретения продовольствия. И даже после того, как положение в США и в мировой торговле с хлопком восстановилось после поражения южных штатов, процесс товаризации сельского хозяйства для Китая выглядел необратимым.

Примерно те же процессы были характерны и для производства шелка-сырца. Однако в данном случае это было результатом эпидемии тутового шелкопряда, поразившей западноевропейское сельское' хозяйство, что также вызвало увеличение потребности в вывозе этого товара из Китая.

Не менее существенное влияние на трансформацию традиционных экономических и социальных институтов оказал и ввоз иностранных товаров в Китай. На протяжении второй половины XIX в. ввоз опиума продолжал оставаться наиболее прибыльной статьей доходов иностранных торговцев. Несмотря на попытки иностранцев добиться широкого экспорта тканей, этот вид торговли не получил значительного распространения, зато фабричная пряжа иностранного производства вскоре стала завоевывать китайский рынок. Причина состояла в колоссальном разрыве в производительности труда между индустриальным производством пряжи на Западе и традиционной технологией, продолжавшей господствовать в Китае. Производительность труда на британских текстильных фабриках в прядении была в 80 раз выше, чем на ремесленных предприятиях Китая, в то время как в ткачестве она превосходила производительность китайского ремесленника лишь в 4 раза. В связи с этим за период 70—90-х гг. XIX в. импорт иностранной пряжи увеличился в 20 раз, а тканей — всего лишь на 40%. Иностранные ткани получали все более широкое распространение на китайском рынке, В особенности после того, как усовершенствование технологий в области ткачества и открытие в 1869 г. Суэцкого канала понизили себестоимость одного куска тканей, привезенных из Европы, почти в 20 раз.

В результате для китайского крестьянина приморских провинций стало более выгодным использование иностранной пряжи, чем пряжи отечественного производства. В образовавшуюся брешь между собственно земледелием и крестьянской домашней промышленностью устремился торгово-ростовщический капитал, взявший на себя прежде всего снабжение сельских дворов в деревнях, расположенных неподалеку от портов, открытых для торговли, иностранной фабричной пряжей. За небольшое вознаграждение крестьяне сначала на ткацких станках традиционного типа производили ткани для местных торговцев. Следующим этапом было предоставление дворам, которые оказались таким образом вовлеченными в буржуазное предпринимательство, более современной ткацкой техники. Этот процесс представлял не что иное, как зарождение наиболее простых форм мануфактурного производства, ориентированного на удовлетворение потребностей не только замкнутого крестьянского хозяйства, но и постепенно формирующегося национального рынка.

Основным внешнеторговым партнером Китая во второй половине XIX в. продолжала оставаться Британская империя, на долю которой приходилось около 2/3 китайского импорта и примерно 50% экспорта. Другие державы стремились также к увеличению своего присутствия на китайском рынке. В 80-х гг. XIX в. важным торговым партнером Китая становятся США, ввозившие в Китай керосин — один из весьма существенных элементов китайского импорта.

Еще одним, третьим, путем развития в Китае капитализма было создание иностранного капиталистического сектора в китайской экономике. Вследствие недальновидной политики цинского правительства и постоянного давления со стороны иностранцев, опиравшихся на авторитетное превосходство европейского оружия, система таможенных отношений действовала в Китае в пользу иностранного капитала, а не зарождавшегося национального предпринимательства. В результате второй «опиумной» войны таможни оказались под иностранным контролем. Еще в 1859 г. под давлением англичан было создано Управление императорскими таможнями. Вскоре во главе его были поставлены иностранцы, призванные следить за выполнением Китаем обязательства по выплате контрибуций, которые обеспечивались отчислениями от таможенных сборов. В течение нескольких десятилетий во главе китайских таможен стоял англичанин Харт, а к середине 90-х гг. в них служило около 800 иностранцев, большинство из которых составляли англичане. Неудивительно, что экспортные пошлины (что было важно в первую очередь для национального предпринимательства) примерно в два раза превышали импортные. Это свидетельствовало о том, что цинское правительство проводило, в сущности, протекционистскую политику, но по отношению к иностранному капиталу.

К концу XIX в. в Китае действовало около 600 иностранных фирм, в том числе более 100 промышленных предприятий, представлявших наиболее современный сектор китайской экономики. Это были верфи, доки, шелкопрядильные, ткацкие, маслобойные, газовые, чаеперерабатывающие заводы и т.д. Кроме того, иностранцы занимали серьезные позиции в сфере современных финансов, транспорта, связи.

Мировой рынок, иностранное предпринимательство на протяжении второй половины XIX в. все интенсивнее и глубже проникали в структуры китайской традиционной экономики. С 60-х гг. Север, с 70-х гг. провинции бассейна Янцзы, в 80-е гг. юго-западные, а с конца XIX в. и северо-восточные регионы Китая оказываются периферийным элементом мирового рынка. Разумеется, эти процессы свидетельствовали о том, что традиционный Китай постепенно становился «полукапиталистическим», однако степень вовлеченности китайской экономики в мировые хозяйственные связи и в первое десятилетие XX в. оказалась сравнительно незначительной.

В целом становление капитализма в Китае (впрочем, как и в других полуколониальных и зависимых странах, превратившихся в периферию мирового капиталистического хозяйства) отличалось рядом существенных особенностей по сравнению с классическим течением этого процесса в истории европейской цивилизации. Здесь не столько происходило вытеснение менее развитых форм буржуазного предпринимательства более современными, сколько одновременный рост и наиболее архаических (элементарные формы мануфактуры), и самых развитых его проявлений (крупная фабрика, основанная на использовании современных машин).

Причем в сфере технологически наиболее совершенной индустрии монопольные позиции принадлежали традиционному государству и иностранному капиталу. Это объективно ставило зарождающуюся национальную буржуазию в ситуацию конфликта как с устоями деспотической государственности, так и с колониальными державами Запада, являясь источником проявления китайского национализма. В отличие от традиционной ксенофобии этот национализм стремился (соединить призыв к возрождению независимого и могущественного Китая с идеалами модернизации, понимаемой как перенесение на китайскую почву не только современных индустриальных отношений, но и социальных и политических порядков.

Неизбежным историческим парадоксом складывающейся ситуации было то, что объединение на основе современного рынка и современных форм политической организации было возможно в результате распада прежней политической системы, зиждившейся на скрепляющем общество единстве, обеспечиваемом «восточным» деспотизмом. Правившая в Китае маньчжурская династия объективно не была заинтересована в быстром экономическом развитии страны, поскольку неизбежным следствием этого стало бы усиление ханьцев и упадок господствующего положения маньчжуров. Ростки будущей дезорганизации этого традиционного общества содержались в региональном милитаризме, становившемся на протяжении второй половины XIX в. все более влиятельным фактором китайской внутренней политики.

Глава XII. Назревание революционного кризиса

1. Реформаторское движение и Кан Ювэй

Тридцатилетний опыт проведения политики «самоусиления» продемонстрировал, что маньчжурская монархия оказалась неспособной эффективно соединить отстаивание независимости страны и ее модернизацию. Китай все больше приобретал признаки полуколониальной страны.

Неприятие достижений Запада, за исключением военных технологий и производства оружия, характерное для маньчжурских правителей, разделяла и большая часть представителей традиционного китайского господствующего класса. Шэньши, обязанные своим общественным статусом конфуцианским устоям китайской деспотии, отвергали возможность реформ политических институтов. Тем не менее в конце XIX в. среди молодежи, получившей традиционное образование и связывавшей свое будущее с государственной службой, формируется оппозиционное движение, участники которого приходят к мысли о необходимости не только экономических перемен, технологических нововведений, но и реформ, затрагивающих основы политической системы империи. Главным побудительным мотивом, заставлявшим их отстаивать реформы, осуществление которых могло привести к упадку традиционного господствующего класса, частью которого они сами являлись, была необходимость открыть дорогу становлению независимого и процветающего Китая. По их мнению, это было невозможно без более широких заимствований западного опыта в области не только экономических, но также и политических отношений.

Это оппозиционное движение сторонников реформ знаменовало собой наступление нового этапа в развитии китайского национализма, стремившегося теперь соединить тысячелетнюю традицию Срединного государства с восприятием экономических достижений Запада и его опыта парламентской демократии. К намеченной цели реформаторы полагали возможным прийти путем преобразований политической системы Китая сверху, в результате реформ, предпринятых самим императором. Их идеал — конституционная монархия, по типу той, что была установлена в Японии после реставрации Мэйдзи.

Видную роль в движении реформаторов сыграла группа молодых соискателей ученых званий, главным образом выходцев из южных провинций Китая, испытавших наибольшее влияние Запада. Признанным лидером оппозиционеров был Кан Ювэй (1858—1927), происходивший из семьи гуандунских шэньши. Это был в высшей степени талантливый человек, получивший превосходное конфуцианское образование. В возрасте 27 лет он выдержал экзамены на высшее ученое звание цзиньши. К этому времени его имя было уже широко известно среди шэньши благодаря целому ряду его работ, посвященных конфуцианству. В своих трудах Кан Ювэй стремился выявить искажения оригинальных текстов, принадлежащих отцу китайской философии, и представить Конфуция одним из первых реформаторов китайской традиции. Он считал это необходимым для обоснования возможности преобразований в китайской империи конца XIX в.

Однако Кан Ювэй не ограничивался лишь изучением истории китайской цивилизации. В не меньшей степени его влекла история стран Запада, а также ход реформ в других странах Востока, таких, как Япония, Турция. Мимо его внимания не прошли и деяния Петра I, сумевшего, по его мнению, добиться небывалого усиления мощи России. В одном из своих произведений Кан Ювэй писал: «Государства, вставшие на путь реформ, обрели силу; сохранившие же приверженность прежнему исчезли. Современные проблемы Китая состоят в стремлении опереться на старые установления и отсутствии понимания того, как встать на дорогу перемен».

Кан Ювэй известен не только научными трудами и публицистическими произведениями, он был также талантливым преподавателем, основавшим в начале 90-х гг. школу в Гуанчжоу. Наиболее стойким его последователем и любимым учеником стал Лян Цичао (1873—1929), также происходивший из известной в Гуандуне семьи шэньши. Важную роль в движении за реформы сыграл и Тань Сытун (1865—1898), выходец из Хунани, одаренный молодой человек, получивший прекрасное традиционное образование и сумевший добиться высших ученых званий еще в юном возрасте.

Озабоченные проблемой восстановления суверенитета Китая, оппозиционно настроенные выходцы из среды политической элиты понимали, что ее решение необходимо искать в изучении опыта модернизации зарубежных государств, и тщательно собирали все доступные им сведения об истории и жизни стран Запада. Известным распространителем такого рода знаний был Ван Тао (1828—1897), которого по праву считают основателем современного китайского журнализма. Более десяти лет он провел в Гонконге, активно общаясь с иностранцами, в том числе с выдающимся переводчиком на английский язык произведений китайских классических мыслителей Д. Леггом. Около года Ван Тао пробыл в Англии, что обогатило его познания о Западе личным опытом. В журналах, издававшихся им, освещались различные стороны жизни европейских государств. Сам Ван Тао являлся сторонником постепенной индустриализации Китая по западному образцу, а его политические пристрастия были связаны с конституционно-монархической формой правления по типу существовавшей в Великобритании.

Для распространения сведений об истории и жизни на современном Западе немало сделали и европейские миссионеры. Пожалуй, наибольшее влияние на программу преобразований, разрабатывавшуюся реформаторами, оказал Т. Ричард (1845—1919).

Пребывание Кан Ювэя в Пекине в 1895 г., куда он прибыл для участия в экзаменах на получение высшей ученой степени цзиньши, совпало с завершающим этапом японо-китайской войны. Совместно с Лян Цичао он составил «Меморандум из 10 тысяч слов», адресованный маньчжурскому императору. В этом документе содержался призыв не подписывать мирный договор с Японией, являвшийся, по мнению авторов петиции, унизительным для Китая, перенести столицу в глубь территории Китая, в Сиань, а также провести целый ряд реформ для модернизации и усиления Китая. В сущности, это была программа широких преобразований, положения которой реформаторы отстаивали впоследствии в ходе самого движения за реформы в 1898 г.

Этот меморандум имел широкий резонанс среди представителей ученой элиты, собравшихся весной 1895 г. в Пекине на очередную экзаменационную сессию для получения высшего ученого звания. Из 1200 цзюйженей, находившихся в этот период в столице, 604 храбреца осмелились поставить свои подписи под этим документом. Это свидетельствовало о большом сдвиге в настроениях шэньши, по крайней мере, часть из них под влиянием патриотических побуждений была готова поддержать политику более радикальных преобразований по сравнению с теми, что проводились в годы политики «самоусиления».

Многое в этой ситуации зависело от настроений, господствующих в придворных кругах, а также от взглядов самого императора. Гуансюй, правивший с 1889 г., был образованным человеком, искренне озабоченным положением, в котором оказалась китайская держава. Но его возможности принимать политические решения были весьма ограничены, поскольку реально власть оставалась у его тетки, вдовствующей императрицы Цыси, а Гуансюй был вынужден повиноваться ей. Однако понимание того, что без глубоких преобразований, на которые Цыси никогда не решится, но без которых не возродить Китай, заставляло его искать сближение с реформаторами. Как всегда, присутствовали и соображения личного свойства. Цыси не только мало считалась с мнением императора в принятии государственных решений, но и деспотически вмешивалась в его личную жизнь. Она стремилась разлучить его с любимой наложницей и настояла на его браке с одной из представительниц маньчжурской аристократии, к которой Гуансюй не испытывал никаких чувств.

Пытаясь добиться сочувствия своим замыслам со стороны императора, реформаторы пользовались поддержкой некоторых персон из непосредственного окружения Гуансюя. В 90-е гг. при дворе существовали две крупные группировки, враждовавшие между собой. Первая состояла из приверженцев Цыси и ориентировалась на шэньши — выходцев из северных провинций Китая. Ее члены были противниками углубления реформ и во внешней политике рассчитывали на содействие со стороны России. Вторая группировка, видное место в которой занимал воспитатель императора Вэн Тунхэ, напротив, имела поддержку среди ученой элиты Южного Китая, соглашалась с необходимостью некоторых весьма осторожных преобразований и искала содействия со стороны Великобритании и Японии.

Получив в Пекине после успешной сдачи экзамена небольшую чиновничью должность, Кан Ювэй со своими сторонниками немедленно приступил к широкой пропаганде своих идей. Для этого в столице, а затем и в других городах Китая были основаны отделения «Общества усиления государства», началось издание газеты, в которой реформаторы разъясняли необходимость реформ.

В течение последующих трех лет было организовано 24 таких отделения, восемь школ и восемь издательств, занимавшихся распространением знаний о зарубежных государствах и пропагандой необходимости реформ. Наиболее активным было отделение общества в Хунани, которым руководил Тань Сытун.

1898 год ознаменовался новым наступлением иностранных держав на интересы Китая. Воспользовавшись в качестве предлога убийством в пров. Шаньдун двух немецких миссионеров, Германия направила к берегам Китая военно-морскую эскадру, захватившую г. Циндао и окружающую его область Цзяочжоу. Цинскому правительству пришлось в этой ситуации не только сдать Цзяочжоу в аренду Германии в качестве военно-морской базы, но и предоставить ей монопольные права на железнодорожное строительство на территории всего Шаньдуна. Эти события явились сигналом для других иностранных держав, выдвинувших собственные требования, связанные с предоставлением концессий. «Битву за концессии» продолжила Россия, получившая в аренду часть Ляодунского полуострова с городами Дальний и Порт-Артур, ставшими ее военно-морскими базами, а также права на постройку южной ветки Китайско-Восточной железной дороги (права на строительство северной ветки КВЖД Россия приобрела еще в 1895 г.).

От России и Германии стремились не отстать и другие иностранные державы. Франция добилась предоставления в аренду части китайского побережья напротив о. Хайнань, Англия же арендовала сроком на 99 лет часть полуострова Цзюлун, расположенную напротив старейшей английской колонии в Китае — Гонконга.

В начале 1898 г. Кан Ювэй оказался во главе патриотического движения, сторонники которого добивались от императора решительности в проведении реформ. Очередной меморандум, адресованный Кан Ювэем маньчжурскому правителю, наконец дошел до него, и император принял решение опереться на реформаторов в осуществлении преобразований. Стремясь укрепить общественное движение в поддержку реформ, Кан Ювэй и его сторонники весной 1898 г. создали «Общество защиты государства».

11 июня 1898 г. был опубликован императорский указ «Об установлении основной линии государственной политики». Он положил начало реформаторскому курсу, который продолжался немногим более трех месяцев — с 11 июня по 21 сентября 1898 г. Император встретился с Кан Ювэем, ко двору были приближены его единомышленники, что преследовало цель создать противовес влиянию консервативной группировки.

В течение «100 дней реформ» от имени императора было издано свыше 60 указов, многие из которых были важны для решения задачи возрождения Китая.

В императорских указах определялась цель политики реформ — создать сильное и независимое государство. Для этого, как было объявлено, необходимо изменить структуру центральных правительственных ведомств. Традиционно существовавшие шесть приказов впервые были дополнены ведомствами промышленности и торговли, горных разработок, сельского хозяйства и железных дорог. Это свидетельствовало о понимании императором особой важности поощрения национального предпринимательства, создания современных транспортных систем, а также модернизации сельского хозяйства.

Помимо этого, сторонники реформ считали необходимым радикально модернизовать армию, ликвидировать излишние звенья в административной системе. На государственных экзаменах предлагалось отказаться от сочинений, выдержанных в правилах традиционного стиля, в образовательные программы необходимо было включать элементы западных наук, а в столице следовало основать университет.

Могло показаться, что Цыси отошла на второй план, уступив инициативу Гуансюю, однако в действительности она выжидала, готовясь нанести удар реформаторскому движению. И Гуансюй и Цыси понимали, что решающая схватка между ними неизбежна, и готовились к ней. Цыси удалось добиться отставки воспитателя императора Вэн Тунхэ, одной из главных фигур в ближайшем окружении императора, поддерживавшем начинания правителя. Однако Гуансюй настоял на назначении представителей реформаторского движения в правительственные органы. В частности, видный пост был предоставлен Тань Сытуну, занимавшему наиболее радикальные позиции среди реформаторов. Он был сторонником перехода к такой политической системе, когда император избирался бы всенародным голосованием, что означало, в сущности, переход к президентской республике.

Противники реформ при дворе призывали положить конец преобразованиям, арестовать и казнить основных вдохновителей реформ. В частности, в начале сентября один из цензоров потребовал устранить Кан Ювэя и Лян Цичао.

Цыси назначила своего ставленника, видного маньчжурского чиновника Жун Лу, генерал-губернатором столичной провинции и предполагала арестовать участников оппозиционного движения во время предстоявшего в октябре смотра войск в Тяньцзине. Со своей стороны, реформаторы также готовились к проведению государственного переворота. Первоначально вынашивались планы переноса столицы в район Шанхая, куда могла бы переехать часть правительства и двора, оказавшая поддержку реформаторским устремлениям монарха. Однако, узнав о замысле Цыси организовать государственный переворот, император, поддерживаемый реформаторами, решил обратиться за помощью к генералу Юань Шикаю, под командой которого находились самые боеспособные части новой армии, вооруженные и обученные по иностранному образцу. Юань Шикай — опытный царедворец, стремившийся лишь к собственной карьере, поддержав в дворцовой борьбе наиболее сильную партию, первоначально согласился прийти на помощь императору. Во время личной встречи с Гуансюем Юань заявил, что «убить Жун Лу так же легко, как расправиться с собакой». Однако предостережения Вэн Тунхэ, в свое время предупреждавшего императора о непорядочности и неискренности Юань Шикая, оказались справедливыми.

Получив 18 сентября на совете с реформаторами указание расправиться с Жун Лу, а затем перебросить армию в Пекин и арестовать Цыси, Юань Шикай поставил об этом в известность противников Гуансюя. Ранним утром 21 сентября части, возглавляемые Цыси, вошли на территорию императорского дворца, блокированного войсками противников реформ. В Пекине начались аресты реформаторов, сам император был также подвергнут домашнему аресту. Шесть видных участников реформаторского движения, включая Тань Сытуна, отказавшегося покинуть столицу, были казнены без суда и следствия. Кан Ювэю и Лян Цичао при помощи иностранцев чудом удалось избежать гибели.

Поражение движения за реформы свидетельствовало о том, что идеи, связанные с новым этапом в развитии китайского национализма, в первую очередь стремление превратить путем реформ сверху маньчжурскую деспотию в конституционную монархию современного типа, сумели овладеть умами лишь сравнительно незначительной части китайской традиционной элиты, к которой, собственно говоря, и апеллировали сторонники Кан Ювэя. Впоследствии, пытаясь объяснить причины неудачи преобразований, Лян Цичао писал: «Реформы затронули интересы нескольких сотен членов академии Ханьлинь, несколько тысяч цзиньши, многих тысяч цзюйжэней и миллионов сюцаев и государственных стипендиатов. Все они объединились против реформ». В то же время новые социальные силы, и прежде всего национальная буржуазия, интересам которых отвечал бы успех реформаторов, были еще крайне слабы и не способны сыграть сколько-нибудь самостоятельную и объединяющую роль в движении.

Все большее значение приобретал конфликт между центральной властью и региональными элитами, заложенный еще при подавлении Тайпинского восстания. Он был связан со стремлением региональных милитаристских элит, состоящих из представителей ханьского господствующего класса, в максимальной степени эмансипироваться от контроля со стороны центрального правительства, в котором ключевую роль продолжали играть выходцы из маньчжурской аристократии. Однако в сознании части традиционной ученой элиты, несмотря на существовавшие противоречия, маньчжурская монархия продолжала сохранять свое значение «мироустроительной силы», единственного реального гаранта поддержания целостности китайской державы, хотя с этой задачей она справлялась все труднее.

2. Революционное движение и Сунь Ятсен

С особой силой антиманьчжуризм получил выражение в деятельности другой группы оппозиционеров — китайских революционеров, поставивших перед собой задачу свержения маньчжурской династии и установления в Китае республиканской формы правления, которая одна только, по мысли революционеров, была способна обеспечить достижение независимости, модернизации, создания сильного процветающего Китая, в котором основополагающим был бы принцип равенства перед законом, а не этническая исключительность.

Признанным лидером революционного движения являлся Сунь Ятсен (1866—1925). Уроженец, подобно Кан Ювэю, провинции Гуандун, он происходил из простой крестьянской семьи, не имевшей отношения к конфуцианской учености и чиновничьей службе. В районе, откуда он был родом, были сильны традиции антиманьчжурской борьбы, связанные с деятельностью тайных обществ, и воспоминания о недавних событиях Тайпинского восстания, в которых принимали участие некоторые члены клана Сунь.

Материальное положение семьи несколько улучшилось после того, как старший брат Суня эмигрировал на Гавайские острова, где составил себе некоторое состояние, основав преуспевающую скотоводческую ферму. Когда Ятсену исполнилось 12 лет, старший брат взял его к себе, решив дать ему образование в одной из миссионерских школ на Гаваях. В течение трех лет молодой Сунь посещал школу при английской миссии, где получил начальное образование, овладел английским языком, проникся глубоким интересом к культуре и общественным установлениям западных государств. Этот интерес был столь серьезен, что старший брат решил отправить его в Китай, чтобы юноша не утратил связи с родной культурой. Однако пребывание в доме родителей было непродолжительным. Воспитанный в христианских воззрениях, Сунь Ятсен не мог принять религиозные верования предков, казавшиеся ему еретическими заблуждениями. Однажды, чтобы доказать односельчанам, что их боги ложны, он осыпал ударами изваяние идола в деревенской кумирне. Отношения с соседями и родней были испорчены. Молодой человек продолжил образование в одной из миссионерских школ в Гуандуне, а затем поступил в медицинский институт в Гонконге, который окончил в 1892 г.

Годы учебы в медицинском институте явились не только временем профессионального становления Сунь Ятсена как будущего врача, но и были посвящены дискуссиям с друзьями о причинах утраты Китаем былого величия и о путях его возвращения. Молодые люди, входившие в кружок, членом которого был Сунь, интересовались как древней, так и современной историей Китая, в первую очередь событиями Тайпинского восстания и особенно антиманьчжурскими устремлениями восставших. Уже к этому времени начинает формироваться убеждение, что условием возрождения Китая не может не быть свержение господства маньчжуров над китайским народом.

Тем не менее в этот период, подобно сторонникам реформ, Сунь не оставлял надежды на то, что правящая династия еще способна пойти на осуществление более глубоких реформ, чем те, которые проводились в период «самоусиления». В этом духе Сунь Ятсен написал меморандум «Представление Ли Хунчжану» (1893), адресованный очень влиятельному цинскому сановнику и содержавший план осуществления реформ. Первой важнейшей темой этого документа было требование шире использовать на государственной службе патриотически настроенных сановников, происходивших из ханьцев, имевших глубокие представления о западном обществе. Второй важнейшей темой был призыв оказать всемерную поддержку национальному предпринимательству, без которого решение проблемы восстановления величия Китая невозможно. При этом Сунь Ятсен не упоминал о необходимости каких-либо политических преобразований.

Сунь Ятсен рассчитывал лично вручить меморандум Ли Хунчжану, отправившись с этой целью в поездку на север Китая. Путешествие обогатило его впечатлениями о жизни собственной страны, убедило в неотложности преобразований. Однако встретиться с Ли Хунчжаном, в связи с событиями японо-китайской войны, ему не удалось.

Горечь, вызванная ощущением ненужности правительству способных и искренних патриотов, была усилена поражениями, которые Китай терпел в ходе разгоревшейся войны. Разочарование в политике императорского правительства, таким образом, переросло в убеждение, что непременным условием восстановления суверенитета Китая и его возрождения является свержение правящей династии. Однако в отличие от тайпинов и членов тайных обществ Сунь Ятсен предполагал прийти не к восстановлению на престоле очередной династии, а к созданию республиканского государства. Это была новая форма проявления китайского национализма, основанная на убеждении, что условием восстановления независимости и успешного продвижения по пути модернизации должны быть глубокие политические преобразования, к которым можно прийти лишь в результате революционного свержения деспотических порядков.

Оставив надежду убедить высших маньчжурских сановников в необходимости продолжения реформ, отказавшись от карьеры врача, которая могла обеспечить спокойную и благополучную жизнь, в конце 1894 г. Сунь Ятсен отправился на Гавайи. Здесь он создал первую в истории Китая революционную организацию — «Союз возрождения Китая» («Синчжунхуэй»). Цели этой организации выражены в клятве, которую произносили вступившие в союз: «...изгнать маньчжуров, восстановить государственный престиж Китая, учредить демократическое правительство».

Первоначально малочисленный «Союз возрождения Китая» объединил патриотически и антиманьчжурски настроенных молодых выходцев из образованной среды, соприкоснувшихся с европейской культурой и западным образом жизни, и получил поддержку китайских предпринимателей из числа эмигрантов. Революционеры рассчитывали добиться поставленных перед собой целей, организовав восстание в одном из регионов Китая. По их мнению, страна уже была подготовлена к участию в антидинастийном восстании. Члены организации рассчитывали использовать многочисленные тайные общества юга Китая, с которыми они установили тесные отношения. Этому способствовало то, что многие из сподвижников Сунь Ятсена поддерживали тесные контакты с руководителями тайных обществ раньше и даже, благодаря образованию и прекрасному владению боевыми искусствами, были признаны вожаками в некоторых из них.

Почти год ушел на подготовку первого восстания под руководством «Союза возрождения Китая». Местом для его начала был избран Гуанчжоу, столица провинции, являвшейся родиной для большинства сподвижников Сунь Ятсена. Город был удален от центра, здесь у революционеров установились прочные связи с тайными обществами, население было проникнуто сильными антиманьчжурскими настроениями. План восстания включал захват городских административных органов в результате действий группы заговорщиков, поддержку начавшегося выступления отрядом из Гонконга, а также вступлением в Гуанчжоу отрядов местных тайных обществ.

Однако, казалось бы, тщательно разработанный план провалился. Отряды тайных обществ не сумели проникнуть в город, группа, прибывшая на корабле из Гонконга, которая должна была передать революционерам оружие, была арестована на городской пристани. Некоторые из участников неудавшегося выступления были арестованы и казнены, а Сунь Ятсену чудом удалось скрыться, избежав верной смерти.

С этого времени цинские власти смотрели на Сунь Ятсена как на одного из самых своих опасных противников, за его голову было обещано крупное вознаграждение, а китайской заграничной резидентуре было дано задание обнаружить его и захватить. Тем временем основатель «Союза возрождения...» собирал средства на организацию нового выступления среди членов китайских эмигрантских общин в Японии, на Гавайских островах, в США, в Европе. В 1896 г. маньчжурским агентам удалось заманить Сунь Ятсена на территорию китайской миссии в Англии и арестовать. Они рассчитывали секретно, на специально зафрахтованном для этой цели корабле, вывезти Сунь Ятсена на родину, где его ждала неминуемая расправа. Однако мужество и выдержка не изменили революционеру — ему удалось сообщить о происшедшем своим английским друзьям. В результате начавшейся шумной кампании в защиту Сунь Ятсена он был освобожден, а его имя получило широкую известность на Западе как имя вождя революционной партии в Китае.

Растянувшийся на долгие годы период изгнания Сунь Ятсена (ему удалось ступить на родную землю, и то ненадолго, только в 1907 г.) совсем не означал, что планы свержения власти маньчжуров были оставлены. Сунь Ятсен продолжал активно вербовать сторонников революции среди членов китайских эмигрантских общин, численность которых в первое десятилетие XX в. превысила 2 млн. человек. Он также не оставлял попыток организовать новые восстания, которые, впрочем, не имели успеха.

3. Восстание ихэтуаней

На рубеже XIX—XX вв. цинская династия столкнулась и с другой формой оппозиции, представленной массовым народным движением, что наиболее ярко проявилось в ходе восстания под руководством тайного общества «Ихэтуань» (Отряды справедливости и мира). Участники этого выступления, принявшего форму народной антииностранной борьбы, переросшей в итоге в восстание против правящей династии, вдохновлялись патриотическими чувствами. Однако в отличие от реформаторов и революционеров, стремившихся объединить патриотизм с идеей модернизации, ихэтуани исповедовали ксенофобию, отвергая все пришедшее в Китай с Запада. Их идеалом было возвращение к устоям традиционной китайской жизни, а важнейшим лозунгом, особенно на начальном этапе восстания, — призыв к уничтожению и изгнанию иностранцев из Китая.

В отличие от Тайпинского восстания, охватившего провинции Южного Китая, движение ихэтуаней развивалось на Севере, начавшись осенью 1898 г. в провинции Шаньдун. Это связано с тем, что именно провинции Северного Китая, прежде всего Шаньдун и столичная провинция Чжили, оказались вовлеченными в события японо-китайской войны. На Севере в конце XIX в. особенно активно действовали миссионеры, строились церкви, железные дороги, на территориях концессий размещались гарнизоны иностранных войск.

В восприятии представителей самых различных социальных групп именно иностранцы были повинны в тяготах, с которыми пришлось столкнуться населению Северного Китая. Крестьяне страдали от увеличения налоговых сборов, что было результатом выплаты контрибуции Японии. Особенно ухудшилось положение тех слоев населения, которые обслуживали пути, связывавшие север Китая с центрально-южными провинциями. Массы лодочников и транспортных рабочих потеряли источники существования из-за появления новых видов транспорта — железных дорог и пароходов, находившихся главным образом в руках иностранцев. Между тем именно эти группы были наиболее восприимчивы к призывам принять участие в самых радикальных действиях, включая вооруженную борьбу. Властям всегда было трудно удерживать в повиновении именно эту часть населения, менее всего связанную со стабилизирующей ролью общинно-клановых структур. В результате вторжения на китайский рынок иностранной фабричной продукции усугубилось положение городского ремесленного населения, все больше сталкивавшегося с конкуренцией со стороны иностранных товаров. Шэньши в массе своей также были далеки от симпатий к нараставшему религиозному и культурному проникновению с Запада. Проповедь миссионеров воспринималась как угроза китайской традиции, освящавшей их господствующее положение в обществе. К перечисленному надо добавить неурожаи и стихийные бедствия, поразившие в это время ряд районов Северного Китая.

Первоначально цинский двор отнесся к ихэтуаням как к откровенным бунтовщикам. По мнению двора, это были всего лишь бандиты, организованные тайными обществами, использовавшими традиционные приемы для привлечения новых сторонников в свои ряды. В частности, особую роль в пропаганде и деятельности сторонников ихэтуаней играло военное искусство — ушу. Руководители ихэтуаней обучали своих последователей искусству рукопашного боя, что воспринималось иностранцами — свидетелями происходящего как изучение приемов бокса. По этой причине европейцы называли ихэтуаней «боксерами», а само восстание — «боксерским».

Не без оснований подозревая местное чиновничество в сочувствии инсургентам, цинский двор назначил на пост губернатора провинции Шаньдун генерала Юань Шикая, известного своей близостью к иностранцам. Перед ним была поставлена задача: любыми средствами прекратить нападения на иностранных миссионеров, расправы с китайцами — последователями христианского учения, уничтожение христианских храмов, железных дорог, телеграфных линий. Именно против этих примет присутствия Запада и было главным образом направлено негодование ихэтуаней, вскоре показавших себя жестокими и безжалостными гонителями всего иностранного.

Действия, предпринятые Юань Шикаем, были весьма эффективными. Войска, пользуясь преимуществом в организации и вооружении, быстро нанесли ряд поражений отрядам восставших, что вынудило их отступить на территорию столичной провинции Чжили. Это создало непосредственную угрозу столице и другим крупнейшим городам Северного Китая. Однако решимость цинского двора покончить с бунтовщиками была поколеблена действиями иностранцев. В ответ на угрозу со стороны повстанческих отрядов они захватили порт Дагу, начав таким образом войну с Китаем.

В создавшейся обстановке императрица Цыси приняла решение использовать в борьбе с иностранным вторжением народное движение. Принятие этого решения облегчалось тем, что в призывах повстанцев не было лозунгов, направленных против правящей династии. 20 июня 1900 г. пекинское правительство объявило войну державам, в столицу и Тяньцзинь вошли отряды ихэтуаней, начавшие совместно с цинскими войсками осаду иностранных миссий и концессий. Сначала казалось, что бесстрашие ихэтуаней, бросавшихся с холодным оружием в бой против иностранных войск, могло привести их к победе. Отряд английского адмирала Сеймура, посланный в Пекин снять блокаду иностранного квартала, был разгромлен. Однако, как показали дальнейшие события, восставшие были бессильны перед мощью современных войск.

Собрав 40-тысячную армию из подразделений, представленных восемью державами (Англия, Франция, Германия, Италия, Австро-Венгрия, Россия, США, Япония), иностранцы преодолели мужественное сопротивление ихэтуаней и в августе 1900 г. заняли Пекин. По приказанию Цыси двор оставил столицу, переместившись сначала в г. Тайюань, а затем в Сиань. Гуансюй, продолжавший находиться под домашним арестом, был вынужден сопровождать свою царственную тетку, приказавшую перед бегством из императорского дворца умертвить любимую наложницу императора. Вести переговоры о мире с державами было поручено Ли Хунчжану.

Переговоры, растянувшиеся более чем на год, проходили в обстановке продолжавшейся иностранной интервенции. В Северный Китай был переброшен дополнительный отряд германской армии под командованием фельдмаршала Вальдерзее, насчитывавший более 20 тыс. человек. Иностранные армии последовательно подавляли оставшиеся очаги сопротивления. По масштабам вовлечения иностранных войск «интервенция восьми держав» была беспрецедентным военным столкновением между китайской империей и западным миром. Его результатом вновь стало сокрушительное поражение Китая, зафиксированное в Заключительном протоколе, завершившем переговоры между державами и Китаем. В соответствии с этим документом цинское правительство было обязано выплатить в течение 39 лет огромную сумму в 450 млн. юаней. Китай должен был вывести войска из столичного округа, ему было запрещено покупать за границей современное оружие. Управление посольским кварталом Пекина полностью переходило в руки иностранцев, опиравшихся на гарнизоны иностранных войск. Кроме того, цинское правительство брало на себя обязательство содействовать иностранной торговле и судоходству в Китае. Лишь в январе 1902 г. правительство и двор возвратились в Пекин.

Ксенофобия, а также достигнутое на некоторое время единство действий между правительством и ихэтуанями объясняют настороженность и даже враждебное отношение к ихэтуаням со стороны основных групп оппозиции. Либералы в эмиграции во главе с Кан Ювэем и революционеры во главе с Сунь Ятсеном не могли поддержать такое выступление.

4. «Новая политика» и развитие кризиса империи

Результатом подавления выступления ихэтуаней было закрепление полуколониального статуса китайской державы, формально сохранившейся как суверенное государство, однако, в сущности, полностью зависимой от западных держав.

На рубеже XIX—XX вв. в своем окончательном виде сложились сферы влияния западных держав. Регионом преимущественного экономического проникновения Англии стал юг Китая, а также провинции среднего течения Янцзы. Сферой влияния Японии становятся провинции нижнего течения Янцзы (главным образом Фуцзянь), Франция стремилась утвердиться в провинциях Юга, прилегавших к ее владениям в Индокитае (Юньнань, Гуанси, Гуандун), Германия установила контроль над Шаньдуном, а основные интересы России были сосредоточены в Маньчжурии, где нарастало соперничество с Японией.

Новое сокрушительное поражение, понесенное Китаем, стало главным побудительным мотивом, приведшим к обнародованию в августе 1900 г. императорского указа о необходимости проведения реформ. В январе 1901 г. в Сиани, где все еще находился императорский двор, был опубликован эдикт, в котором объявлялось о новой серии реформ, получивших название «новой политики». Вскоре был создан правительственный комитет, ответственный за ее проведение. «Новая политика», подобно «политике самоусиления», преследовала цели укрепления положения правящей династии и устоев деспотического режима. В сущности же, это означало попытку проведения более радикальных преобразований по сравнению с попыткой 60-90-х гг. XIX в.

Наиболее важной чертой «новой политики» было наметившееся изменение в отношении правительства к торгово-торгово-предпринимательскимслоям. Впервые в истории китайской империи государство объявило о своем стремлении отойти от ограничения предпринимательства, встав на путь его поощрения. Созданное в 1903 г. указом двора Министерство торговли должно было всячески способствовать притоку частного капитала в промышленность и коммерцию. За этим последовали указы, направленные на упорядочение горнорудного дела, были сняты ранее существовавшие запреты на разработку природных ресурсов в ряде районов страны и одновременно приняты весьма существенные положения, связанные с упорядочением монетной системы. В провинциальных центрах и наиболее развитых городах была разрешена организация торгово-промышленных палат, деятельность различных акционерных обществ и торговых союзов. Эти новые структуры впоследствии стали средством отстаивания не только экономических, но в определенной мере и политических интересов формирующейся буржуазии Китая.

Немаловажное значение имели и реформы государственных структур, свидетельствовавшие о стремлении приблизить формы государственного управления к западным образцам. Вместо архаического Управления по делам различных стран (Цзунли ямынь) было создано Министерство иностранных дел. Была несколько модернизирована система судопроизводства — отменены наиболее варварские формы следствия, жестокие пытки, образовано Министерство внутренних дел.

Особое значение придавалось реформе армии. Начало было положено отменой экзотической системы комплектования офицерского корпуса, в частности отменой экзаменов на поднятие тяжестей и стрельбу из лука. Вместо этого началось формирование военных учебных заведений нового образца, в деятельности которых широко использовался опыт европейских государств. Особое внимание уделялось германскому опыту строительства вооруженных сил. Генерал Юань Шикай, ставший одним из инициаторов и деятелей военной реформы, был сторонником ликвидации традиционной системы, основанной на территориальном принципе комплектования наемной армии. Однако его планы по введению всеобщей воинской повинности двор не поддержал. В результате «новая армия» создавалась как наемная, но при этом для поступления на службу было необходимо соответствие образовательному и имущественному цензу. Это делало армию, с одной стороны, более подготовленной к использованию новой техники, с другой — более восприимчивой к новым политическим идеям, что проявилось в годы китайской революции.

Общим результатом «новой политики» было укрепление позиций предпринимательских, а также региональных элит, рассчитывавших использовать реформы в собственных интересах. Их главная цель — ослабить центр, не способный эффективно выполнять свои функции обеспечения «верховного единства» и независимости государства, и перераспределить власть в свою пользу.

Этот процесс шел под воздействием сдвигов в экономическом развитии, которые определялись становлением китайского капитализма В меньшей степени им была затронута китайская деревня, за исключением районов, непосредственно прилегавших к крупным «договорным» портам. Социальная дифференциация капиталистического типа, в основе которой лежали товарно-денежные отношения и использование наемной рабочей силы, все еще продолжала уступать расслоению традиционного типа. Тем не менее на положение дел в деревне оказывали влияние новые явления, характерные для экономики в целом, заставляя ее реагировать на изменения рыночной конъюнктуры.

Более ощутимым был процесс становления капитализма в городской экономике. К началу XX в. в стране уже действовало около 200 механизированных предприятий, принадлежавших национальному капиталу. Их количество за первое десятилетие XX в. более чем удвоилось.

Наибольшего размаха предпринимательская деятельность достигла в районах бассейна Янцзы, особенно в пров. Цзянсу. На этот регион Китая приходилось около 70% компаний и фирм, зарегистрированных до 1908 г. Особенностью развития китайского капитализма, как и капиталистических отношений в других странах Востока, было то, что наряду с постепенной ломкой традиционных экономических отношений шло развитие мелкого предпринимательства. Лидировать в становлении и развитии капиталистического уклада продолжали различные слои чиновничества, богатые шэньши, т.е. те, кто был непосредственно связан с центральной и провинциальной администрацией. Среди представителей национальной буржуазии можно было встретить и высокопоставленного придворного, члена академии Ханьлинь, и рядового обладателя ученого звания шэнъюань. Наряду с этим в ее составе были и представители компрадоров, опиравшиеся на поддержку иностранного сектора. Все более заметную роль в формировании китайской буржуазии начинали играть выходцы из торгово-ростовщической среды, а также представители эмигрантской буржуазии.

Представление о том, на основе каких социальных слоев формировалась китайская буржуазия, может дать следующий пример. Из 26 хлопкопрядильных и прядильно-ткацких фабрик, построенных за период 1890—1910 гг., 16 было непосредственно основано чиновниками, три открыто ими вместе с выходцами из купечества и пять предприятий создано посредниками-компрадорами.

Несмотря на то что в начале XX в. китайский капитализм находился в стадии становления, явственно прослеживается цикличность в его развитии. Подъемы (1895—1903, 1905—1908) сменялись серьезными кризисами (1900—1903, 1909—1913). Тяжелее всего эти кризисные явления отразились на самом слабом секторе растущего капитализма — дофабричного производства. Особую роль в общеэкономическом спаде было суждено сыграть финансовому кризису в Шанхае и других «договорных» портах, что произошло в 1910 г. Китай все больше втягивался в процесс капиталистического развития. Капиталистический уклад не был, конечно, господствующим, но, безусловно, являлся ведущим.

В этой ситуации ярко проявились неспособность и отсутствие стремления маньчжурской династии создать действительно благоприятные условия для отечественного предпринимательства. Торгово-предпринимательские круги все настойчивее требовали проводить последовательно протекционистскую политику, использовать государственную казну для ускорения экономического развития Китая, отменить лицзинь, унифицировать систему мер и весов, бороться с произволом со стороны бюрократии.

Китайские предприниматели стояли во главе движений за бойкот иностранных товаров. В 1905 г. в южных и юго-восточных провинциях они организовали бойкот американских товаров, в 1907—1908 — японских, а в 1908 г. — германских. Кризис оказал воздействие и на положение в деревне, по которой прокатилась волна стихийных выступлений: «голодных» бунтов, отказов от уплаты налогов, во время которых подвергались разгрому правительственные учреждения. Всего в 1910 г. отмечено 112 таких случаев.

После разгрома реформаторского движения в 1898 г. идеи, вдохновлявшие его участников, не только не были забыты, но и продолжали завоевывать новых сторонников как среди представителей китайской эмиграции, так и в самом Китае, где в период «новой политики» возникло легальное конституционное движение. Его основной формой стали петиционные компании с просьбой к маньчжурскому двору о введении конституции.

С 1906 г. начинается следующий этап «новой политики», связанной с конституционными маневрами правящей династии. В 1906 г. в страны Европы была отправлена специальная делегация для изучения опыта государственного устройства западных государств. В августе 1908 г. объявлено, что после необходимой подготовки, которая продлится до 1917 г., в стране будет введена конституция. Одновременно было разрешено образование различных кружков и обществ на местах, ставивших своей целью изучение опыта представительного правления в иностранных государствах и его пропаганду. Идя на эти шаги, цинское правительство рассчитывало укрепить свои связи с либерально настроенными представителями образованной и предпринимательской элиты страны, однако разрешенные организации могли стать и основой либеральной оппозиции режиму.

Смерть в ноябре 1908 г. деспотичной правительницы Китая императрицы Цыси (незадолго до этого при не вполне выясненных обстоятельствах умер Гуансюй, содержавшийся до конца своих дней под домашним арестом) ускорила проведение маньчжурским правящим домом конституционных реформ. В 1909 г. от имени малолетнего императора Пу И было объявлено о создании в провинциях совещательных комитетов по подготовке конституции, ставших впоследствии истинными центрами объединения оппозиционно настроенных представителей либеральных элит. Члены комитетов, формировавшихся на основе выборов, предусматривавших весьма высокий ценз (в выборах приняли участие лишь 0,3% населения), стали весьма активными участниками политической жизни Китая, выступая инициаторами петиционных кампаний за ускорение введения конституции.

В ноябре 1910 г. правительство объявило о созыве в Пекине Национальной ассамблеи, явившейся прообразом будущего парламента. Ее делегаты выступали за сокращение сроков перехода к конституционной монархии и были поддержаны в этом провинциальными комитетами. Под воздействием активизировавшихся петиционных кампаний маньчжурские власти были вынуждены пообещать ввести конституционное правление в 1913 г.

5. Подъем революционного движения

Наряду с либеральной оппозицией, действовавшей легально на территории империи, а также в эмиграции (здесь особым влиянием продолжали пользоваться вожди реформаторского движения 1898 г. Кан Ювэй и Лян Цичао), не оставляли надежд добиться свержения маньчжурской деспотии и деятели революционного движения во главе с Сунь Ятсеном. После ряда попыток организовать восстания, закончившихся неудачей, революционеры попытались объединить усилия нескольких революционных организаций, сложившихся в южных провинциях Китая в начале XX в. Помимо «Союза возрождения Китая», в котором ведущая роль принадлежала Сунь Ятсену, наиболее крупными были организации, действовавшие в провинциях Хунань, Чжэцзян и Цзянсу. В Хунани во главе «Союза китайского возрождения» (Хуасинхуэй) стоял Хуан Син (1874—1916), происходивший из семьи школьного учителя, мужественный человек и талантливый организатор. Хуан Сину предстояло сыграть выдающуюся роль в качестве военного руководителя революционеров. В Чжэцзяне во главе «Союза возрождения славы Китая» (Гуанфухуэй) стоял видный интеллектуал Чжан Бинлинь (1868—1936).

Летом 1905 г. в Японии на основе объединения революционных организаций, крупнейшей из которых являлся, конечно, «Союз возрождения Китая», был образован «Китайский революционный объединенный союз» (Чжунго гэмин тунмэнхуэй). В основу программы этой организации были положены «три народных принципа», сформулированные Сунь Ятсеном и пропагандировавшиеся на страницах печатного органа лиги — журнала «Минь бао» (Народная газета). «Три народных принципа» — это национализм, демократизм и народное благоденствие. Под национализмом в этот период Сунь Ятсен разумел свержение инородной по своему происхождению правящей династии и возвращение к китайскому правлению. Демократизм подразумевал установление в Китае демократической республики. И, наконец, народное благоденствие означало решение аграрного вопроса путем установления системы единого государственного налога на землю в зависимости от ее рыночной цены, что, по мысли Сунь Ятсена, должно было привести к мобилизации дифференциальной ренты в руках государства, должного обратить ее на благо всего общества. Сунь Ятсен полагал, что эта система позволит постепенно решить историческую задачу — дать землю тем, кто ее обрабатывает, и тем самым закрыть дорогу капиталистическому развитию Китая.

Несмотря на то что программа революционеров была направлена на освобождение от маньчжурского владычества, а сами революционеры в достижении этой цели рассчитывали на помощь со стороны западных держав, в сущности, это была именно доктрина китайского национализма, стремившегося, как отмечено выше, соединить восстановление суверенитета Китая с идеями модернизации общества. Публикации на страницах «Минь бао», вдохновленные справедливым протестом против полуколониальной зависимости, в которую Китай был поставлен Западом, подтверждали это.

В борьбе за достижение намеченных целей «Объединенный союз» использовал примерно ту же тактику, что и «Союз возрождения Китая». «Объединенный союз» не ставил перед собой задачу организации массового народного движения, его участники полагали, что китайское общество уже достаточно подготовлено к тому, чтобы объединиться под лозунгом свержения правящей маньчжурской династии. Остается лишь подготовить революционный взрыв в одном из районов Китая, и это вызовет общенациональное выступление против цинской деспотии. По этой причине участники «Объединенного союза» сосредоточились на подготовке антиправительственных выступлений, стремясь, как и прежде, привлечь к этому тайные общества. Особое внимание уделялось пропагандистской работе среди солдат и офицеров китайской новой армии, главным образом тех ее частей, которые в большей степени были подготовлены к восприятию революционных идей.

Впоследствии Сунь Ятсен говорил, что свержению маньчжурской династии предшествовали 10 неудачных попыток революционных выступлений, предпринятых им и его сторонниками. После образования «Объединенного союза» его члены организовали восемь восстаний, в основном в южных провинциях Китая, закончившихся поражением. Видную роль в их организации и проведении играл Хуан Син, однако в некоторых выступлениях непосредственно участвовал сам Сунь Ятсен. Во время шестого по счету восстания в Южной Гуанси (декабрь 1907 г.) он под пулями шел во главе шеренги революционеров, штурмовавших укрепления г. Чжэнань-гуань, захват которого открывал путь в глубь провинции. Однако и на этот раз революционеров постигла неудача.

Наиболее мощным и хорошо подготовленным было выступление в Гуанчжоу весной 1911 г. В нем приняли участие более 800 боевиков, объединенных в отряд «презревших смерть». Во главе, как всегда, стоял мужественный Хуан Син, прибывший в Гуанчжоу в конце апреля. План, как и во время первого выступления «Союза возрождения Китая» в 1895 г., состоял в захвате отрядами боевиков правительственных учреждений и провозглашении революционной власти. Однако незадолго до намеченной даты восстания террорист-одиночка по собственной инициативе совершил покушение на командующего маньчжурскими войсками, и наместник распорядился ввести дополнительные меры предосторожности. Прибывшие в Гуанчжоу суда тщательно обыскивались, а у солдат «новых войск», которых не без оснований подозревали в революционных настроениях, отбирали патроны и холодное оружие. Несмотря на то что часть отрядов не смогла прибыть в город, 27 апреля восстание началось. Хуан Син во главе отряда бойцов атаковал и с боем взял резиденцию наместника. Однако после этого революционерам пришлось вступить в кровопролитный бой с подоспевшим крупным отрядом правительственных войск. Столкновения продолжались до глубокой ночи, Хуан Син был ранен в руку, революционерам пришлось отступить. Переждав несколько дней на конспиративной квартире, Хуан Син бежал в Гонконг. «Объединенный союз» потерял в этом выступлении 72 человека. Несмотря на поражение восстания в Гуанчжоу, известие о нем широко распространилось в Китае, и это выступление сыграло свою роль в нарастании антиманьчжурских и революционных настроений.

Первая половина 1911 г. прошла под знаком углублявшегося общественного кризиса, ярким проявлением которого было движение «В защиту железных дорог». В мае 1911 г. пекинское правительство приняло решение о национализации строившихся железнодорожных магистралей, соединявших Ханькоу (пров. Хубэй) с провинциями Сычуань и Гуандун. В результате этого решения пострадали китайские держатели акций, уже вложившие средства в это предприятие. Объявив о национализации, цинское правительство одновременно договорилось о займе у консорциума, предоставленного капиталами западных держав (Англия, Франция, Германия, США). Таким образом власти рассчитывали поправить свое финансовое положение. Одновременно это означало фактическую передачу контроля над этим крупнейшим проектом в области национального предпринимательства иностранцам.

Действия пекинского правительства вызвали взрыв негодования предпринимательских кругов провинций, участвовавших в осуществлении этого проекта. В особенности пострадали вкладчики Сычуани, совещательный комитет по подготовке конституции которой возглавил движение протеста против решения правительства. Осенью 1911 г. оно переросло в вооруженные стычки с правительственными войсками, которые цинские войска уже не смогли подавить.

Глава XIII. Синьхайская революция и учреждение китайской республики (1911-1918)

1. Победа Синьхайской революции 1911 г.

Углубление и обострение кризиса Цинской империи в течение 1911 г. привело к тому, что осенью того же года мощный социально-политический взрыв уничтожил империю. Началом этих событий стало восстание в г. Учане — центре провинции Хубэй. Несмотря на тяжелые поражения многих восстаний, китайские революционеры продолжали готовить антиманьчжурские вооруженные выступления в городах и провинциях Китая. Одним из центров подготовки антиманьчжурских выступлений был Ухань, где действовали две революционные организации — так называемое Литературное общество и Союз общего прогресса Эти тайные организации разделяли политическую платформу Объединенного союза и поддерживали с ним организационный контакт.

В Хубэе (впрочем, как и в других провинциях) революционеры работали прежде всего среди солдат и офицеров «новой армии», сумев привлечь на свою сторону почти треть (около 5 тыс. человек) всего состава частей «новой армии», расположенных в городе. Готовившееся здесь выступление должно было быть частью общекитайского восстания, планировавшегося Объединенным союзом. Однако выступление пришлось начать неожиданно — властям стало известно о готовившемся восстании, начались аресты и казни, революционерам грозил разгром.

Вечером 10 октября в ответ на репрессии властей восстали солдаты саперного батальона во главе с сержантом Сюн Бинкунем. Восстание поддержали другие части учанского гарнизона, в руки восставших перешел арсенал. Ночью развернулись ожесточенные бои за правительственные учреждения, которые к утру были взяты восставшими. Маньчжурские власти бежали из города. Учанское восстание победило.

11 октября руководители революционных организаций собрались в помещении провинциального Совещательного комитета на совместное заседание с руководством этого комитета. Обращение революционеров за помощью к либерально-конституционным деятелям и организациям было вполне естественным: не обладая опытом легальной политической деятельности и не имея соответствующих политических структур, революционеры искали поддержки антиманьчжурски настроенных авторитетных деятелей и влиятельных политических организаций. Не случайно и то, что председатель хубэйского провинциального Совещательного комитета Тан Хуалун пошел на такое сотрудничество. Выходец из богатого и старого купеческого рода, Тан Хуалун получил хорошее классическое образование (имел ученую степень цзиньши), дополненное изучением юридических наук в Японии, успешно служил в бюрократическом аппарате. Будучи сторонником глубоких политических и экономических реформ, примкнул к либерально-конституционному движению, стал его лидером в Хубэе, активно участвовал в политической жизни Пекина. Разочарование в возможностях реформирования деспотического режима и патриотизм подтолкнули Тан Хуалуна и его сподвижников в провинциальном Совещательном комитете к революционерам. Учанские революционеры, в свою очередь, также как и другие последователи Сунь Ятсена, были убеждены в том, что антиманьчжурская революция должна объединить всех китайцев, вне зависимости от их политических взглядов. Так начиналось сотрудничество революционеров и реформаторов, имевшее решающее значение для судеб антиманьчжурской борьбы.

На этом совместном заседании было образовано хубэйское революционное правительство, военным руководителем которого был избран генерал Ли Юаньхун — человек, далекий от революционных идеалов. Учанские революционеры — солдаты и младшие офицеры — хотели, естественно, на посту военного руководителя революционного правительства видеть кого-то из китайских генералов, надеясь на их антиманьчжурские чувства. Главой гражданской администрации был избран Тан Хуалун.

Фактически сложившееся военное правительство (оно было образовано под названием Стратегический центр) приняло два важнейших решения. Прежде всего оно потребовало отречения Цинской династии и провозгласило Китайскую республику, т.е. сразу же постаралось выполнить первое программное требование китайских революционеров. А затем обратилось ко всем провинциям с призывом поднять восстание против маньчжурского деспотизма. В Обращении, в частности, говорилось: «Голодный народ, заброшенные поля, повсюду стоны и мольбы бедняков о помощи. Кто как не маньчжуры лишили народ всего и поставили его на край гибели? ...Мы обращаемся к вам, отцы и братья 18 провинций Китая. Не щадите сил для полной победы над врагом и возрождения нашей страны, чтобы мы могли смыть наш позор и на вечные времена учредить республику». Этот общий декларативный документ был дополнен обращением к «уважаемым сановникам», т.е. к китайским крупным бюрократам, губернаторам, наместникам, которые фактически и являлись социально-политической опорой цинского режима. Авторы этого документа апеллировали к патриотическим чувствам китайских сановников, рассчитывая получить их активную поддержку или хотя бы политически их нейтрализовать.

В знак освобождения от маньчжурского ига все участники революционных выступлений срезали свои косы, в течение всего маньчжурского господства служившие зловещим символом подчинения китайцев маньчжурам.

Понимая важность внешнеполитического фактора для развития революции, хубэйские революционные власти сразу же направили в Ханькоу консулам иностранных государств дипломатические ноты, в которых признали преемственность обязательств по всем договорам, заключенным цинскими властями. В ответ 18 октября державы заявили о своем нейтралитете. Вскоре им представился случай доказать реальность своего нейтралитета: цинское правительство попросило иностранные державы о крупном займе для борьбы с революцией и получило отказ.

На призыв хубэйских революционеров к свержению маньчжурского деспотизма откликнулся весь Китай. В течение ближайших двух месяцев власть маньчжуров была свергнута в 15 провинциях. К декабрю цинская власть фактически сохранялась только в трех северных провинциях — Чжили, Хэнань и Ганьсу. Даже три северо-восточные провинции — Фэнтянь, Цзилинь, Хэйлунцзян — заявили о своем нейтралитете. Начались волнения на национальных окраинах Китая — в Тибете, Синьцзяне, Внешней Монголии.

Главной ударной силой революции стала революционная армия. Ее ядром были перешедшие на сторону восставших части «новой армии», в которых вели в предреволюционные годы работу члены суньятсеновского Объединенного союза и других антиманьчжурских организаций. Эти части насчитывали около 100 тыс. бойцов, к которым в первые же месяцы присоединилось почти 300 тыс. добровольцев. В революционную армию шли крестьяне, ремесленники, рабочие, члены тайных обществ. Особенно важную роль в формировании революционной армии играла учащаяся молодежь, быстро и горячо откликнувшаяся на призыв к восстанию. Кадровые солдаты и офицеры «новой армии» становились командирами быстро разраставшейся подлинно народной армии защиты революции.

Почти в половине отколовшихся от цинской власти провинций (Хунань, Шэньси, Шаньси, Юньнань, Гуйчжоу, Чжэцзян) смена власти произошла революционным путем, благодаря активным действиям революционных частей «новой армии». Однако в ряде других провинций (Цзянсу, Цзянси, Аньхой, Гуанси, Гуандун, Сычуань, Фуцзянь, Шаньдун) переход власти в руки антицинских сил происходил по сути дела мирным путем: перед лицом единого фронта революционеров и либеральных реформаторов, перед напором народных масс китайцы-бюрократы вставали на путь поддержки антиманьчжурского движения, присоединялись к изгнанию чиновников-маньчжуров. Измена цинскому двору китайских сановников и военачальников существенно ослабила деспотический режим, во многом предопределив его быстрый крах.

Цинский двор был застигнут врасплох учанским восстанием и волной революционного подъема. Маньчжуры оказались не в состоянии контролировать ситуацию. За помощью двор решил обратиться к известному, но уже опальному китайскому сановнику Юань Шикаю, игравшему большую политическую роль в Китае в конце XIX — начале XX в., хорошо известному западным державам. 27 октября 1911 г. он назначается главнокомандующим карательными войсками, а 2 ноября ему дают пост премьер-министра. Однако Юань Шикай не торопится в Пекин, не приступает к исполнению своих обязанностей, выжидая развития военно-политической ситуации, результатов наступления правительственных войск. А эти войска состояли прежде всего из частей так называемой Бэйянской армии — северной группировки «новой армии» (около трети ее общего состава), в свое время реорганизованной и руководимой самим Юань Шикаем. Преданные правительству войска под командованием генерала Фэн Гочжана начали наступление на Ухань и после тяжелых боев 2 ноября заняли Ханькоу, а 27 ноября — Ханьян, остановившись перед героическими защитниками Учана. Но это был последний успех правительственных войск. В то же время революционные войска в Восточном Китае предприняли ответное наступление и 2 декабря заняли Нанкин. Складывалось временное военное равновесие.

В разгар этих боев Юань Шикай приезжает в Пекин и 16 ноября приступает к исполнению своих обязанностей главы правительства. В условиях полного политического бессилия малолетнего императора, его регентов и всего его маньчжурского окружения Юань Шикай оказывается хозяином положения в Пекине, сосредоточивает в своих руках всю реальную власть. Большое значение для укрепления его позиций имела и политическая поддержка великих держав, которые видели в Юань Шикае политического гаранта своих интересов. Заручился он и обещанием значительных займов. Получив от Цинского двора всю полноту власти для борьбы с революцией, Юань Шикай в то же время тайно вступил в контакт с лидерами революционного юга, стараясь нащупать почву для компромисса, при котором вся полнота власти осталась бы в его руках.

Как опытный политик, Юань Шикай видел обреченность династии и это подогревало его честолюбивые планы. Уже в середине ноября Юань Шикай через британского посланника зондирует позиции держав в отношении планов провозглашения его императором. Одновременно в переговорах с лидерами революционеров он обсуждает возможность своего выдвижения на пост временного президента.

Парадоксальность этой ситуации была в том, что Юань Шикай оказывался приемлемой фигурой для самых различных политических сил. Так, Ли Юаньхун, полагавший, что Юань Шикай больше других подходит для поста временного президента, обращался в письмах к нему: «Разве вы не самый знаменитый и самый способный человек среди китайцев... Возрождение китайцев и поддержание суверенитета Китая зависит от вас». Примерно такой же была и позиция видного революционера, сподвижника Сунь Ятсена, главнокомандующего революционными силами Хуан Сина. Более того, Сунь Ятсен, предлагая пост президента республики Ли Юаньхуну, в ноябре 1911 г. писал, что он «не имеет ничего против» и Юань Шикая. Для них Юань Шикай был прежде всего китаец!

Реальная военно-политическая ситуация конца 1911 г., страх Юань Шикая перед наступлением революционных армий на север, на Пекин, заставляют его искать перемирия с революционным югом, чтобы затем за столом переговоров добиться желаемого политического компромисса. Используя посредничество британского консула в Ханькоу, 1 декабря Юань Шикай передает через него революционерам предложение о перемирии, а также предложение начать переговоры.

Переговоры Севера и Юга начались в Шанхае 18 декабря. Север был представлен Тан Шаои (министром в кабинете Юань Шикая), а Юг — У Тинфаном (бывшим китайским посланником в США). Тан Шаои упорно отстаивал идею создания конституционной монархии при номинальной власти маньчжурского императора. Фактически в поддержку этой позиции высказались и западные державы. 20 декабря консулы Англии, Германии, Франции, США, России и Японии направили участникам переговоров идентичные ноты, в которых говорилось о необходимости «достигнуть скорейшего согласия, способного положить конец настоящему конфликту». Однако представитель Юга не шел на уступки, предлагая Юань Шикаю пост президента республики только после отречения династии.

Республиканская позиция южан укреплялась и быстрой консолидацией революционной власти. Это было связано прежде всего с возвращением Сунь Ятсена в Китай и работой конференции представителей провинций, взявшей на себя функции национального законодательного собрания.

О событиях в Учане Сунь Ятсен узнал в США из газет 12 октября и принял решение вернуться в Китай, но не кратчайшим путем, а через Европу, надеясь получить в столицах европейских государств политическую и материальную поддержку революции. Через Лондон и Париж Сунь Ятсен 21 декабря прибыл в Гонконг, а 25 декабря был торжественно встречен в Шанхае. На следующий день на совещании руководителей Объединенного союза Сунь Ятсен был выдвинут на пост временного президента Китайской республики.

29 декабря 1911 г. в Нанкине конференция представителей провинций приступила к выборам президента. На голосование были выставлены кандидатуры Сунь Ятсена, Хуан Сина и Ли Юаньхуна. За Сунь Ятсена было подано 16 голосов из 17. Такое единодушие свидетельствовало о его огромном авторитете, о стремлении представителей провинций радикально решить вопрос о форме власти. В тот же день, получив в Шанхае сообщение об итогах голосования, Сунь Ятсен телеграфирует в Нанкин, что согласен принять на себя полномочия временного президента. А в телеграмме в Пекин на имя Юань Шикая он сообщает, что принимает этот пост временно, в силу чрезвычайных обстоятельств и готов его уступить.

1 января 1912 г. Сунь Ятсен прибывает в Нанкин и в 10 часов вечера принимает президентскую присягу: «Я клянусь свергнуть маньчжурское самодержавное правительство, укрепить Китайскую республику, заботиться о счастье и благоденствии народа, руководствоваться общественным мнением народа. Обязуюсь быть преданным интересам нашей страны и всегда служить народу.

Когда самодержавное правительство будет свергнуто, когда внутри страны не будет больше смуты, когда Китайская республика займет подобающее ей место среди других государств и будет признана ими, тогда я сложу с себя полномочия. Торжественно клянусь в этом народу».

1 января 1912 г. становится днем официального провозглашения Китайской республики. Сунь Ятсен приступает к исполнению обязанностей президента и формирует правительство, приглашая в качестве министров видных и политически близких ему деятелей. Хуан Син стал военным министром, Цай Юаньпэй — министром просвещения, Ван Чунхуэй — министром иностранных дел. Министерские посты заняли либеральные деятели и видные сановники империи. На пост вице-президента 3 января был избран Ли Юаньхун. Однако вице-президент и политически далекие от Сунь Ятсена министры фактически не приступили к своим обязанностям, выжидая развития политических событий. Все это говорит о том, в каких сложных условиях начинало работать первое республиканское правительство. Однако несмотря на эти трудности ему многое удалось сделать.

Прежде всего правительство пыталось отменить многие средневековые установления и обычаи. 2 марта были изданы указы, запрещавшие опиекурение, применение пыток при допросах, торговлю людьми, а также указ об освобождении всех, проданных в долговое рабство. Указ от 5 марта обязывал все население срезать косы и тем самым освободиться от символа национального позора. 31 марта отдано распоряжение о запрещении варварского обычая бинтовать ноги девочкам.

Важное политическое значение имело создание 28 января на базе конференции представителей провинций Национального собрания - высшего временного законодательного органа Китайской республики. В него вошли 38 представителей от 17 провинций.

Главное же достижение правительства в области нормотворчества — это подготовка и принятие временной конституции Китайской республики. Конституция готовилась под руководством Сунь Ятсена и была принята Национальным собранием 10 марта, а на следующий день обнародована президентом. Конституция провозглашала равноправие всех граждан «независимо от расы, класса и религии», право частной собственности и свободу предпринимательства, основные демократические свободы (неприкосновенность личности и жилища, свободу слова и печати, свободу организаций), право «сдавать экзамены для замещения чиновничьей должности» для всех граждан. Конституция провозглашала также разделение властей на законодательную, исполнительную и судебную. Предусматривались выборы в постоянно действующий парламент в течение 10 месяцев.

Принятие этой подлинно демократической конституции имело огромное историческое значение для развития идей демократии в Китае, для утверждения демократических институтов. Этот документ на долгие годы стал политическим ориентиром демократических сил страны.

Однако в начале 1912 г. основное внимание президента и его правительства было обращено, естественно, на завершение борьбы с цинской монархией. Юань Шикай, узнав об избрании Сунь Ятсена временным президентом, дает указания Тан Шаои прервать переговоры в Шанхае, настаивая на возможности соглашения, с Югом только на основе признания конституционной монархии. Одновременно Юань Шикай пытается мобилизовать свои военные силы. В ответ на это правительство Сунь Ятсена объявляет о подготовке революционной армии для наступления на Пекин. Решимость республиканского правительства, углубление политического кризиса в Пекине заставляют, однако, Юань Шикая вскоре изменить свою тактику. Окончательно убедившись в прочности республиканских институтов, в невозможности возглавить китайское государство без отречения цинской династии, Юань Шикай решает принести в жертву своим честолюбивым расчетам монархический режим. 1 февраля он вынуждает вдовствующую императрицу поручить ему ведение переговоров с Нанкином на условиях отречения династии.

Переговоры завершаются соглашением, которое предусматривало денежное содержание императорской семьи, сохранение ее имущества, ее титулов и гражданских прав. 5 февраля Национальное собрание утвердило условия отречения. 12 февраля вдовствующая императрица от имени малолетнего императора Пу И издает эдикты об отречении. В одном из эдиктов, в частности, говорилось: «Общее желание ясно выражает Волю Неба, и не нам противодействовать этим желаниям... Мы с императором с нашей стороны сим актом передаем суверенитет народу в целом и заявляем, что конституция отныне будет республиканской, тем самым удовлетворяем требования тех, кто ненавидит беспорядок и желает мира, кто следует учению мудрых, согласно которому Поднебесная принадлежит народу». После 267-летнего господства в последних числах года синъхай по традиционному календарю (поэтому революция и называется Синьхайской) рухнула власть маньчжурской династии.

Важной политической особенностью эдиктов об отречении было содержавшееся в них провозглашение республики и передача власти Юань Шикаю, что должно было усилить позиции Севера при решении вопроса о власти. На следующий день после отречения собралось руководство Объединенного союза и почти единогласно высказалось за соглашение с Юань Шикаем. В тот же день Сунь Ятсен складывает перед Национальным собранием свои полномочия временного президента и выдвигает на этот пост Юань Шикая. 15 февраля Национальное собрание единогласно избирает Юань Шикая временным президентом. В тот же день в ознаменование исторической победы китайского народа было организовано торжественное шествие к могиле основателя минской династии Чжу Юаньчжана. Шествие возглавил Сунь Ятсен.

В конце марта в Нанкин приезжает Тан Шаои, вступивший к этому времени в Объединенный союз, в качестве назначенного Юань Шикаем премьер-министра и начинает формировать правительство. Некоторые министры суньятсеновского правительства — Цай Юаньпэй, Ван Чунхуэй — сохранили свои посты. Вошли в правительство и другие сподвижники Сунь Ятсена — Чэнь Цимэй, Сун Цзяожэнь. Однако на ключевые посты военного министра и министра финансов Юань Шикай назначил близких ему Дуань Цижуя и Сюн Силина. Состав правительства по существу носил коалиционный характер, отражая реальное соотношение сил.

После формирования нового республиканского правительства Сунь Ятсен полагает свою миссию временного главы государства завершенной и 1 апреля выступает перед Национальным собранием с заявлением об отставке. 3 апреля он уезжает в Шанхай. Завершается решающий этап революции — этап свержения маньчжурского деспотизма и утверждения республиканского строя. Завершается он историческим компромиссом, инициаторами которого были Юань Шикай и Сунь Ятсен, компромиссом, который позволил по сути дела избежать кровопролитной гражданской войны и прямого вмешательства иностранных держав, способных привести к распаду страны.

Начинается новый этап политической жизни Китая, связанный с попытками утвердить парламентские формы управления страной и стремлением Юань Шикая к авторитарному правлению.

2 апреля Национальное собрание принимает решение о перенесении столицы Китая в Пекин, отменяя свои прежние решения и идя навстречу Юань Шикаю. Уже 29 апреля Национальное собрание, пополненное делегатами от ранее не представленных провинций, открыло свою сессию в Пекине. В центре внимания всей политической жизни Пекина и всей страны встали проблемы, связанные с выборами парламента, назначенными на конец 1912 — начало 1913 г. Активно проходит процесс формирования политических партий, процесс размежевания различных политических направлений.

Ведущей силой в Национальном собрании оставался Объединенный союз Сунь Ятсена — главная организация китайских революционеров. Однако именно в это время начинается консолидация оппозиционных сил, весьма пестрых по социальному происхождению и по политической направленности, происходит и процесс размежевания в революционном лагере. Этому, естественно, способствовало решение главной исторической задачи — свержение ненавистного маньчжурского ига, в борьбе с которым возможны были широкие социально-политические коалиции и компромиссы весьма разнородных политических сил.

В январе 1912 г. возникает Партия единства (Тунъидан), организатором которой был видный деятель Объединенного союза

Чжан Тайянь, разошедшийся с Сунь Ятсеном еще до революции. Это была партия умеренных реформаторов (Чжан Цзяянь, Чэн Дэцюань, Тан Шоуцянь), ориентировавшаяся прежде всего на поддержку цзянсу-чжэцзянских предпринимательских кругов. Примкнул к этой партий и недолго состоявший в Объединенном союзе Тан Шаои.

В мае 1912 г. на базе более мелких организаций (в том числе и Партии единства) создается Республиканская партия (Гунхэдан), председателем которой становится Ли Юаньхун. В ее руководство вошли также Чжан Цзянь, У Тинфан, Чэн Дэцюань, Чжан Тайянь. Эта партия стала главной парламентской оппозицией Объединенному союзу, парламентской опорой Юань Шикая.

В первые дни после успешного учанского восстания на съезде в Шанхае была создана Китайская социалистическая партия (Чжунго Шэхуэйдан). Инициатором ее создания и ее бессменным руководителем был Цзян Канху — один из первых пропагандистов идей социализма в Китае. По своим политическим позициям партия была близка к Объединенному союзу, поддерживая социалистическую направленность идей Сунь Ятсена. В январе 1912 г. партия уже насчитывала около 5 тыс. членов и имела более 30 местных отделений.

Активное участие в политической жизни принимал и Объединенный союз, ставший, естественно, самой заметной политической организацией Китайской республики. Вслед за правительством руководящие органы союза в апреле 1912 г. переводятся в Пекин, где союз начинает работать в новых условиях. В новой программе союза, принятой еще на съезде в марте, наряду с лозунгами укрепления республиканского строя и развития парламентаризма, содержалось требование проведения политики «государственного социализма». Это отражало многообразие политических взглядов руководства союза. Если Сунь Ятсен в эти первые послесиньхайские дни видел актуальную задачу союза в реализации принципа народного благоденствия, то большинство руководящих деятелей союза (Сун Цзяожэнь, Хуан Син, Чэнь Цимэй, Ху Ханьмин, Ван Цзинвэй) видело союз прежде всего парламентской партией.

Вместе с тем эти разногласия не помешали руководству союза осознать необходимость радикальной перестройки союза, его превращения из боевой, но достаточно узкой конспиративной организации в массовую политическую партию, способную успешно бороться за политическое лидерство в условиях парламентской демократии. Инициатором и главным перестройщиком союза был Сун Цзяожэнь, получивший поддержку Сунь Ятсена. Новая партия мыслилась как массовая открытая организация,

способная стать центром притяжения всех без исключения левых сил, стимулирующая процесс политической поляризации и становления двухпартийной парламентской системы.

В период после своего ухода с поста временного президента и до реорганизации Объединенного союза Сунь Ятсен много выступает в разных частях страны с пропагандой своего учения, подчеркивая, что первые два «народных принципа» (национализм и народовластие) уже в основном выполнены и теперь необходимо приниматься за реализацию третьего — принципа народного благоденствия, за проведение политики «государственного социализма». Однако эта пропаганда не нашла тогда понимания и поддержки среди различных слоев китайского народа, что, возможно, подтолкнуло Сунь Ятсена на компромисс с теми деятелями союза, которые хотели видеть политическую программу новой партии как широкую платформу для объединения всех левых и патриотических сил. Именно на такой платформе в августе 1912 г. в Пекине состоялся учредительный съезд новой партии, на котором к Объединенному союзу присоединились еще четыре партии (Единая республиканская партия, Общество всеобщего прогресса, Общество действительного прогресса республики,. Общенациональная партия). Новая партия стала называться Национальной партией (Гоминьдан). Сунь Ятсен был избран ее председателем. Основные программные установки партии были выражены в требованиях достижения политического единства страны, развития местного самоуправления, осуществления национального объединения, проведения политики народного благоденствия, поддержания международного мира.

После проведения учредительного съезда Гоминьдана Сунь Ятсен отходит от активной партийной работы. Стремясь способствовать проведению в жизнь принципа народного благоденствия, он принимает пост генерального директора железных дорог и разрабатывает грандиозный план железнодорожного строительства, видя в нем важнейшее условие социально-экономического преобразования Китая. Практическое руководство всей партийной работой перешло в руки Сун Цзяожэня и других сподвижников Сунь Ятсена, развернувших бурную предвыборную деятельность. Вместе с тем Гоминьдан, видя именно в парламентской борьбе главный путь демократического развития страны, идет на отказ от революционных вооруженных сил, сыгравших решающую роль в победе революции, проводит демобилизацию революционных армий на Юге.

Развитие политических событий в первые месяцы после создания Гоминьдана, казалось бы, подтверждало правильность взятого курса на создание массовой парламентской партии, ибо на парламентских выборах Гоминьдан добился убедительной победы. Несмотря на то, что в выборах из-за различных ограничительных цензов (имущественный, возрастной, профессиональный и т.п.) принимало участие всего 10% населения станы, эти выборы явились историческим рубежом на пути демократического развития (Китая. Гоминьдан получил 269 из 596 мест в палате представителей и 123 из 274 в верхней палате. На втором месте шла Республиканская партия.

Победив на парламентских выборах, Гоминьдан, естественно, претендовал на формирование правительства. Однако такой переход власти в руки Гоминьдана не устраивал Юань Шикая. Прежде всего он попытался объединить все негоминьдановские силы в парламенте. Созданная еще в ноябре 1912 г. вернувшимся из эмиграции Лян Цичао Демократическая партия (Миньчжудан) объединяется с Партией единства и Республиканской партией в новую организацию — Прогрессивную партию (Цзиньбудан), ставшую парламентской опорой Юань Шикая.

Однако не парламентские методы борьбы были для Юань Шикая главными — прежде всего он рассчитывал на военную силу. С этой целью идет дополнительная мобилизация, расширяется и укрепляется Бэйянская армия, некоторые ее части перебрасываются в стратегически важные районы страны (Ухань, Шанхай, Нанкин). Чтобы получить средства для укрепления армии, без согласия парламента Юань Шикай в апреле 1913 г. берет заем в 25 млн. ф.ст. от консорциума западных банков (Англия, Франция, Германия, Япония, Россия). Проводятся прямые террористические акции против демократических сил. Так, в марте 1913 г. по тайному приказу Юань Шикая в Шанхае был убит Сун Цзяожэнь, как лидер парламентского большинства претендовавший на пост премьер-министра.

Все эти события происходят на фоне обострявшихся отношений Севера и Юга. Если на Севере укреплялась прямая военная власть Юань Шикая, то на Юге нарастало стихийное народное движение против существовавших порядков: вооруженные выступления традиционных тайных обществ, убийства «плохих» чиновников, голодные крестьянские бунты и т.п. Большой размах получило народное восстание под руководством крестьянина Бай Лана, продолжавшееся в провинциях Центрального Китая почти два года и только осенью 1914 г. жестоко подавленное войсками Юань Шикая. Возобновляют антиправительственную деятельность прежние организации революционеров. Так, хубэйские революционеры летом 1913 г. стали готовить выступление против Ли Юаньхуна, но он сумел предупредить в июне их выступление и жестоко с ними расправился.

Об убийстве Сун Цзяожэня Сунь Ятсен узнал, находясь в Японии. Он сразу же возвращается в Китай и уже 27 марта на совещании гоминьдановского руководства предлагает разорвать отношения с Юань Шикаем и начать с ним вооруженную борьбу. Это, однако, не встретило полной поддержки его соратников. В то же самое время Юань Шикай открыто переходит в наступление. Он назначает временным премьер-министром своего военного министра и командующего Бэйянской армией Дуань Цижуя и 6 мая издает президентский указ «Об искоренении беспорядков и умиротворении». Вслед за этим освобождает от занимаемых постов Хуан Сина (командующий южной армией), Ли Лецзюня (губернатор Цзянси), Бо Вэньвэя (губернатор Аньхоя), Ху Ханьминя (губернатор Гуандуна), пытаясь лишить Гоминьдан реальной военной и политической силы. В ответ на это в июле 1913 г. верные идеям республиканизма и преданные Гоминьдану вооруженные силы на юге страны начинают вооруженную борьбу против Юань Шикая, которая получила название «второй революции».

Гоминьдан выступил с обращениями к народу, в которых призвал к вооруженной борьбе с узурпатором власти Юань Шикаем, обвиняя последнего в стремлении добиваться трона: «В то время, когда миллионы людей живут в нищете, он думает только о своей коронации». Однако энергичного отклика на свои обращения Гоминьдан не получил. Многие члены партии на этот призыв не отозвались и большинство гоминьдановских парламентариев против Юань Шикая не выступило. Широкие слои китайского народа не поддержали этой вооруженной борьбы. Лишь верные Гоминьдану воинские части в провинциях Цзянсу и Цзянси и в городах Нанкине и Шанхае поднялись на антиюаньшикаевскую борьбу.

К сентябрю 1913 г. Юань Шикаю удалось подавить гоминьдановское выступление. Военная и политическая сила оказалась на его стороне. «Вторая революция» потерпела поражение. Так завершились события 1911—1913 гг., вошедшие в историю как Синьхайская революция.

Синьхайская революция, как революция национально-освободительная и антидеспотическая, победила, освободив Китай от маньчжурского ига, ликвидировав империю и на ее обломках создав республику. Вместе с тем к концу 1913 г. стало ясно, что революционные демократы народнического толка во главе с Сунь Ятсеном, сыгравшие руководящую и решающую роль в победе Синьхайской революции, потерпели поражение. Антиманьчжурские лозунги Объединенного союза сплотили на республиканской платформе самые широкие, но весьма социально-политически разнородные силы китайской нации. Этот широкий единый национальный фронт и был основой успеха Синьхайской революции. Однако ее победа уничтожила основу национального политического объединения и в результате Сунь Ятсен и его ближайшие сподвижники с их программой народного благоденствия и «государственного социализма» остались весьма узкой группой революционных демократов, пока еще не имевших массовой социальной базы.

Неоднозначно сказалась победа Синьхайской революции на национальных окраинах страны. Так, после начала революционных выступлений в Китае в Синьцзяне члены Объединенного союза вместе с участниками тайных обществ подняли восстание в Урумчи. Восстание было жестоко подавлено. Более успешно началось выступление революционных частей «новой армии» в Илийском крае: в январе 1912 г. им удалось свергнуть маньчжурскую власть, а затем распространить новую власть и на Урумчи. Но летом 1912 г. в этой разгоревшейся гражданской войне побеждает ставленник Юань Шикая, насаждая в Синьцзяне суровый военный режим.

По-иному развивались события во Внешней Монголии. Здесь еще летом 1911 г. состоялось тайное совещание монгольской светской и духовной знати, в котором участвовал и глава ламаистской церкви богдо-геген. Собравшиеся приняли решение об отделении Монголии от Китая и направили в Россию делегацию с просьбой о помощи. Российское правительство, обещая поддержку монгольской знати, в то же самое время возражало против отделения Монголии от Китая. Ситуация изменилась после падения цинской династии. 1 декабря 1911 г. в Урге произошел переворот, власть в свои руки взяла монгольская знать, заявившая о независимости Монголии. Маньчжурские чиновники бежали из Монголии. Все это изменило и позицию русской дипломатии. 3 ноября 1912 г. в Урге было подписано российско-монгольское соглашение — Россия обещала Монголии помощь в сохранении ее автономии. Правительство Юань Шикая не признавало автономии Монголии, пыталось силой подавить выступление монгольского народа, но в конце концов было вынуждено вступить в переговоры с Россией и 5 ноября 1913 г. подписать российско-китайскую декларацию, признававшую соглашение 3 ноября 1912 г. Эти события явились важным шагом на пути восстановления монгольской государственности, но они надолго осложнили российско-китайские отношения.

В Тибете свержение маньчжурского деспотизма привело к антикитайским выступлениям тибетцев, стремившихся к сохранению традиционной государственности. Юань Шикай послал войска для подавления тибетского национального движения, но сразу же столкнулся с противодействием Англии и был вынужден приостановить карательную экспедицию. К концу 1912 г. в Лхасу с согласия далай-ламы вошел трехтысячный отряд английских войск. Тибету удалось сохранить свой традиционный статус.

2. Политическая борьба после победы Синьхайской революции

Юань Шикай поспешил воспользоваться подавлением «второй революции» и укрепить свою власть. 6 октября 1913 г. были проведены выборы президента. В соперничестве с Ли Юаньхуном Юань Шикай, используя все формы давления на депутатов и их подкупа, добился своего избрания. Ли Юаньхун был избран на следующий день вице-президентом. Последовала полоса международного признания республиканского правительства правительствами Англии, России, Японии и др. (США признали Китайскую республику еще в мае 1913 г.)

4 ноября 1913 г. президент наносит удар по своим главным оппонентам: он распускает Гоминьдан и лишает гоминьдановских депутатов парламента их мандатов — тем самым фактически разгоняет парламент. В январе 1914 г. он формально распускает парламент, а также все провинциальные собрания. Последний удар по рожденной революцией политической системе Юань Шикай наносит 1 мая, отменяя демократическую конституцию марта 1912 г. и вводя новую, которая сосредоточивала в президентских руках по сути дела диктаторскую власть. Однако, не удовлетворяясь этой властью, он стремится к восстановлению монархии, надеясь стать основателем новой династии. 23 декабря 1914 г. Юань Шикай, облаченный в императорские одежды, совершает торжественное жертвоприношение в храме Неба. Он начинает восстанавливать атрибутику времен монархии, а также прежние звания и чины. Вновь вводится традиционная экзаменационная система отбора чиновников.

Эту подготовку к восстановлению монархии Юань Шикаю приходится вести в усложнившейся для Китая международной обстановке в связи с началом мировой войны. Уже 6 августа 1914 г. китайское правительство заявило о своем нейтралитете, рассчитывая, что воюющие державы не перенесут свои военные действия на китайскую территорию. Однако Япония, объявив 22 августа войну Германии, поспешила использовать ситуацию и высадила экспедиционный корпус в провинции Шаньдун с целью захвата германских владений. Воспользовавшись занятостью западных держав войной в Европе, Япония попыталась вытеснить их из Китая, превратив его фактически в свой протекторат. 18 января 1915 г. японское правительство через своего посланника в Пекине вручило Юань Шикаю так называемое 21 требование. Требования включали: признание захвата Шаньдуна, согласие на господство Японии в южной Маньчжурии и Внутренней Монголии, контроль над Ханьепинским металлургическим комбинатом, назначение японских советников в китайскую армию, полицию, министерства финансов и иностранных дел, предоставление концессий и т.п. Сообщения об этих требованиях вызвали в стране взрыв возмущения. Юань Шикай колебался. Он видел реакцию китайской общественности, но вместе с тем рассчитывал на очень важную, как ему казалось, помощь Японии в его монархических планах. В конце концов в мае 1915 г. Юань Шикай уступает японскому нажиму и принимает эти требования. Во многом это решение оказалось для него роковым, став одним из важных факторов роста сопротивления самых широких кругов китайского общества попыткам реставрации монархии. А эти попытки делались все более настойчивыми.

Летом 1915 г. Юань Шикай инспирировал петиционную кампанию с требованиями провозглашения монархии и восшествия Юань Шикая на престол. В провинциях проводятся «референдумы», на которых единогласно высказываются за восстановление монархии. В декабре 1915 г. созданная Юань Шикаем вместо парламента Центральная совещательная палата принимает решение об учреждении конституционной монархии и обращается к Юань Шикаю с просьбой о вступлении на трон. Церемония вступления на престол уже намечалась на начало следующего, 1916 г. Однако Юань Шикай и его ближайшее окружение просчитались, столкнувшись с непреодолимым сопротивлением самых различных социально-политических сил.

Естественно, что Юань Шикай встретил сопротивление как довольно узкого слоя радикальных республиканцев, выросших на традициях антидеспотической борьбы, так и более широких, в определенном смысле «демократических» слоев (городская буржуазия, мелкая буржуазия, новая интеллигенция, студенчество, часть «просвещенных шэньши» и т.п.), особенно в южных провинциях, связывавших именно с развитием республиканской государственности определенные надежды на повышение своего социального статуса, на расширение возможностей для своего участия в экономической и политической жизни. Именно в этой среде действовал Сунь Ятсен, здесь он вербовал своих сторонников. Еще в июне 1914 г. в эмиграции в Японии он реорганизует запрещенный Юань Шикаем Гоминьдан в Китайскую революционную партию (Чжунхуа гэминдан), которая мыслилась им как узкая боевая организация его сторонников, способная противостоять террористическому режиму и успешно бороться за его свержение. Направленность новой партии хорошо видна из той клятвы, которую каждый вступивший давал вождю партии — Сунь Ятсену: «Во имя спасения Китая от гибели, повинуясь Сунь Ятсену, вновь осуществить революцию, претворить в жизнь два принципа — народовластие и народное благоденствие, учредить "конституцию 5 властей", исправить государственное управление, улучшить жизнь народа, укрепить основы государства и обеспечить мир во всем мире».

Вместе с тем замыслы Юань Шикая не встретили той поддержки, на которую он, казалось бы, мог рассчитывать в среде пекинской и провинциальной бюрократии, на активную помощь которой он опирался, идя к власти, и интересы которой он, казалось бы, и выражал. Действенно помогая Юань Шикаю в борьбе за власть, бюрократия не проявила готовности пойти навстречу его притязаниям на диктаторскую власть, облаченную тем более в монархические одежды. Несколько неожиданно эта бюрократия выявила свои республиканские настроения. Конечно, если употреблять выражение Сунь Ятсена, это был «показной республиканизм, лишь прикрывавший личные амбиции», но он во многом ослабил политические позиции Юань Шикая. Именно личные амбиции бюрократической верхушки, рассчитывавшей в условиях республиканского политического образа жизни добиться большего личного политического успеха и влияния, оттолкнули ее от своего недавнего кумира. Не встретили поддержки у провинциальной бюрократии и централизаторские стремления Юань Шикая, в которых она справедливо увидела попытку посягнуть на только что завоеванную независимость от Пекина и свободу от необходимости делиться с пекинской бюрократией своими доходами.

Эти настроения во многом отразились на изменении политической позиции Прогрессивной партии, которая ранее способствовала победе Юань Шикая и консолидации консервативных, антиреволюционных сил. Стремление Юань Шикая установить свою диктатуру и затем облечь ее в монархические одежды постепенно превратило Прогрессивную партию в оппозиционную Юань Шикаю силу, заставило ее включиться в нараставшее антимонархическое движение. Лидеры этой партии, многие из которых (включая Лян Цичао) бежали на Юг, становятся организаторами и идеологами антимонархических выступлений. Примечательно идейное обоснование Лян Цичао своей позиции: «Я всегда, в любое время против революции, — подчеркивал он, обращаясь к монархистам. — Я против вашей монархической революции в настоящее время так же, как и вы были против республиканской революции в прошлом».

Подъему антимонархических настроений способствовало и предательство национальных интересов правительством Юань Шикая, которое фактически пошло на принятие унизительных и грабительских японских требований в мае 1915 г. В ответ в стране начались массовые демонстрации и митинги протеста, бойкот японских товаров и т.п. Таким образом, борьба против Юань Шикая приобретала не только антимонархический, но и патриотический, национальный характер.

Позиция западных держав, рассматривавших Юань Шикая теперь как японского ставленника, была весьма сдержанной, отнюдь не поощрявшей Юань Шикая. В октябре 1915 г. державы направили правительству Юань Шикая заявление, в котором советовали «...временно отложить изменение формы правления во избежание возможных беспорядков».

В этой обстановке нарастания стихийного и организованного антимонархического протеста начинаются выступления местных политических и военных лидеров южных провинций. В конце 1915 г. бежавший из Пекина генерал Цай Э в провинции Юньнань при поддержке местной бюрократии провозглашает «независимость» своей провинции и призывает к борьбе с Юань Шикаем. Постепенно в эту борьбу втягиваются губернаторы и военачальники других южных провинций — Гуандуна, Гуанси, Гуйчжоу, Сычуани, Хунани, Фуцзяни. Используя рост антимонархических настроений и в еще большей мере опираясь на традиционные сепаратистские настроения юга страны, они развернули военные действия против Юань Шикая, известные под названием «войны в защиту республики», или «третьей революции». Юань Шикай бросает войска на подавление выступлений мятежных провинций, но они терпят поражения, объяснявшиеся не столько военной силой южан, сколько нежеланием юаньшикаевских генералов воевать.

Весной 1916 г. военно-политическая ситуация для Юань Шикая существенно ухудшается. Против него выступили не только его открытые противники — он теряет поддержку, казалось бы, самых верных сподвижников: Дуань Цижуй, Сюй Шичан, Фын Гочжан, Чжан Сюнь и некоторые другие бэйянские генералы в обстановке развертывавшейся гражданской войны Севера и Юга склоняются к отказу от монархических авантюр Юань Шикая, ищут других путей упрочения своей власти.

Все это означало фактический провал авантюристического курса Юань Шикая. Уже в марте он был вынужден заявить об отказе от своих претензий на престол, а 6 июня 1916 г. он неожиданно умер.

Гражданская война 1916 г. и поражение Юань Шикая имели огромные и неоднозначные последствия для истории Китая. Провал Юань Шикая был, безусловно, поражением наиболее махровой китайской реакции, но он был и поражением попытки сохранения единого и централизованного китайского государства. Разрушение такой социально-политической скрепы, как деспотическая монархия, привело к всплеску центробежных сил, почувствовавших огромные возможности в условиях резкого ослабления центральной власти. Оценка этих центробежных сил представляет определенную сложность. С одной стороны, в этих местнических движениях была буржуазно-демократическая струя, связанная с развитием (особенно на Юге) местных капиталистических рынков и местных буржуазных сил, тяготившихся гнетом Пекина, связанная с традициями народного антиманьчжурского движения. С другой стороны, эти стихийно демократические настроения были использованы прежде всего наиболее влиятельными группами местных бюрократов, особенно местными военачальниками, для утверждения своей бесконтрольной власти на местах, для создания так называемых милитаристских режимов.

Старейшей и наиболее влиятельной была бэйянская милитаристская группировка, сложившаяся еще при маньчжурском режиме с участием Юань Шикая. После его смерти она фактически распалась, оставив после себя соперничавшие группировки, крупнейшими среди которых были аньхуэйская и чжилийская (названные так по происхождению своих главарей). Главой аньхойской группировки был один из сильнейших милитаристов и влиятельнейший политический деятель Дуань Цижуй, в основном контролировавший в рассматриваемое время политическую жизнь Пекина. Главой чжилийской группировки был Фын Гочжан, пользовавшийся поддержкой генералов У Пэйфу, Цао Куня, Ван Чжанюаня и др. Маньчжурия прочно контролировалась фыньтянской (мукденской) группировкой во главе с Чжан Цзолинем, ориентировавшимся на поддержку Японии. Фактически независимыми были губернаторы пров. Шаньси Янь Сишань, пров. Шэньси — генерал Чэнь Шуфань, пров. Юньнань — генерал Тан Цзияо, пров. Гуанси — генерал Лу Жунтин. Борьба за политическое и военное влияние, за контроль над территориями и налогами и т.п. шла не только между группировками, но и внутри них.

Логика развития милитаристских режимов и их социальная природа были весьма просты. Режимы эти опирались на открытую военную силу. Наемная армия давала силу для удержания власти в определенном районе, власть же давала возможность получать через налогообложение средства для найма солдат. Вот подлинный «порочный круг» функционирования этих режимов.

Социальное происхождение милитаристов было различным, но, естественно, преобладали выходцы из шэньшийско-землевладельческой и бюрократической среды. Захватив власть, многие из них стремились — и не без успеха — «сколотить» себе состояние: захватывали и «покупали» землю, вкладывали награбленные средства в предпринимательство и т.п. Однако их политическое поведение определяли не социальное происхождение, не вовлеченность в бизнес, а больше всего стремление к укреплению и расширению власти.1 Ради этого они вели друг с другом непрерывные войны, вступали в коалиции с одними против других, признавали власть более сильных и подчиняли себе (напоминая чем-то вассалитет) более слабых, искали (и находили) покровительства иностранных держав. Отсюда та легкость, с которой милитаристы меняли свою политическую ориентацию и своих политических союзников, отсюда же их поиски сильных зарубежных покровителей, что делало некоторых из них игрушкой иностранных держав.

Вместе с тем эти режимы не представляли специфических классовых интересов ни старых, традиционных, «азиатских», ни новых, буржуазных и обуржуазивающихся, сил. Это были паразитические военно-бюрократические режимы, опиравшиеся на силу штыка, что и определяло их политическую неустойчивость.

Милитаристские распри стали основным фоном политической борьбы республиканского Китая. После смерти Юань Шикая президентом стал Ли Юаньхун, вице-президентом — Фын Гочжан, премьер-министром — Дуань Цижуй. После достаточно напряженной борьбы в пекинской администрации, в которой премьер пытался сосредоточить в своих руках всю полноту унаследованной от Юань Шикая власти, президент все-таки смог настоять на восстановлении временной Конституции 1912 г. и созыве разогнанного его предшественником парламента 1913 г. Однако «старый» парламент был поставлен перед новыми политическими проблемами, которые отражали своеобразный и временный компромисс антиюаньшикаевских сил. Президент Ли Юаньхун выражал интересы прежде всего южных милитаристских группировок, премьер-министр Дуань Цижуй — северной (бэйянской), примирить их интересы было трудно. «Пробой сил» этих группировок оказался вопрос о вступлении Китая в войну на стороне Антанты.

Бэйянские милитаристы связывали с этой акцией определенные планы укрепления своего политического и военного влияния в масштабах всей страны, встречая, естественно, активную поддержку заинтересованных в этом стран Антанты. Однако эта идея не пользовалась популярностью в стране. Против вступления в войну были настроены демократические силы Китая. Сунь Ятсен, к этому времени вернувшийся из эмиграции в Шанхай, резко осуждал эти планы, выступал против участия Китая в захватнической войне, справедливо полагая, что Дуань Цижуй попытается использовать военную ситуацию для укрепления своей личной власти и для разгрома подлинных республиканцев. Вступление в войну не поддерживали и некоторые милитаристы. В мае 1917 г. Дуань Цижуй поставил в парламенте вопрос о вступлении в войну, но поддержки не получил. Президент Ли Юаньхун воспользовался парламентским провалом Дуань Цижуя и сместил его с поста премьера, что, однако, вызвало ответное давление бэйянских милитаристов на президента, вынудившее его распустить строптивый парламент в июне 1917 г.

Политической неразберихой попытался воспользоваться один из последних активных сторонников свергнутой династии генерал Чжан Сюнь. Он был видным военным деятелем империи, активно боролся затем на стороне Юань Шикая, оставаясь после его смерти генерал-инспектором войск долины Янцзы и губернатором провинции Аньхуэй. В знак преданности прежнему режиму он сам и его подчиненные демонстративно продолжали и после революции носить косы. 1 июля 1917 г. он ввел свои войска в Пекин и провозгласил восстановление монархии во главе с бывшим императором Пу И. И хотя это выступление не встретило поддержки других милитаристов, оно объективно отражало настроение расколотого и разгромленного бывшего правящего сословия (шэньши) и эфемерную надежду обрести единство под знаменем восстановления монархии в ее конституционной форме. Не случайно идеологом этого выступления и советником Чжан Сюня был великий китайский мыслитель Кан Ювэй, болезненно переживавший раскол интеллектуальной элиты страны и в монархии видевший путь воссоздания этого единства, а с ним и единства страны.

Дуань Цижуй в этой сложной ситуации доказал, что он обладает реальной властью. Ему удалось объединить силы бэйянских милитаристов и создать мощную армию, способную быстро освободить Пекин. С политической поддержкой Дуань Цижую выступили Лян Цичао (ставший даже его советником) и другие видные деятели. К 12 июля монархический путч был подавлен. Дуань Цижуй вернул себе пост премьер-министра, заставил уйти в отставку Ли Юаньхуна и поставил на его место Фын Гочжана. После этого 14 августа 1917 г. Китай объявил войну Германии. Опираясь на этот сомнительный успех и на поддержку держав, Дуань Цижуй провозгласил себя основателем «второй республики», сделал попытку силой объединить Китай, что, однако, лишь усугубило политический раскол страны.

Депутаты разогнанного бэйянскими милитаристами парламента в своем большинстве бежали на юг, где вместе с южными милитаристами стали организаторами борьбы против наступления войск Дуань Цижуя. В июле 1917 г. с кораблями китайского военно-морского флота, оставшимися верными первому президенту страны, Сунь Ятсен возвратился в Гуанчжоу. 25 августа открылась чрезвычайная сессия «старого» парламента, на которой было объявлено о создании Военного правительства во главе с Сунь Ятсеном, которому было присвоено звание генералиссимуса. Однако реальной военно-политической властью Сунь Ятсен не обладал и был вынужден опираться на вооруженные силы и политическое влияние местных милитаристов, которые, в свою очередь, видели в Сунь Ятсене политически популярное прикрытие своих местнических действий. Военное правительство Сунь Ятсена провозгласило начало Северного похода под лозунгами защиты Конституции 1912 г. Юньнаньские, сычуаньские и гуансийские милитаристы, естественно, не столько стремились к объединению страны под властью парламента 1913 г., сколько хотели укрепить свои военно-политические позиции на местах, не отвлекая значительных сил на борьбу с бэйянскими милитаристами и даже вступая с ними в определенные политические сделки. Все это очень скоро обострило отношения между союзниками. В мае 1918 г. чрезвычайная сессия парламента заменила главу военного правительства директорией из 7 человек, включая и Сунь Ятсена, которого окончательно лишили самостоятельности. Реальная же власть была в руках гуансийского милитариста Лу Жунтина. Все это заставило Сунь Ятсена фактически признать провал своих планов использования южных милитаристов для решения задач объединения страны. Он вышел из правительства, покинул Гуанчжоу и возвратился в Шанхай.

Однако и бэйянские милитаристы не располагали достаточными силами для подчинения Юга, для победы в гражданской войне 1917—1918 гг. И главная причина их военной слабости — внутренний политический раскол, ведший к дальнейшей эрозии политических структур.

Милитаристские распри распавшейся после смерти Юань Шикая бэйянской группировки обострялись также кризисом политической и парламентской жизни в Пекине. Некогда влиятельная Прогрессивная партия во главе с Лян Цичао после многих реорганизаций, отражавших потерю ею политического влияния, превращается в так называемую Исследовательскую группировку (Яньцзюси). Скомпрометированная поддержкой антинациональной политики Дуань Цижуя, эта группировка постепенно перестает играть существенную политическую роль. Бывшие гоминьдановские депутаты парламента создали так называемую Группировку политических наук (Чжэнсюэхуэй), не унаследовавшую политической популярности Гоминьдана. Узкой по составу, но влиятельной среди многих высших бюрократов и финансовых деятелей стала так называемая Группировка путей сообщения, лидер которой — Цао Жулинь — стремился укрепить политические и финансовые связи пекинского правительства с Японией. В 1918 г. возникает новая политическая организация, тесно связанная с Дуань Цижуем и довольно откровенно ориентировавшаяся на поддержку Японии, — Клуб Аньфу. Вскоре этот клуб делается влиятельной политической силой в Пекине.

В условиях милитаристских войн и политического кризиса парламентская жизнь принимает уродливые формы. Летом 1918 г. пекинское правительство аньхуэйской группировки провело новые парламентские выборы, отличавшиеся особым размахом подкупов и давшие победу аньфуистам. Президентом был избран ставленник Дуань Цижуя — Сюй Шичан. Южное Военное правительство и «старый» парламент, заседавший в Гуанчжоу, не признали этих выборов.

Вместе с тем к концу мировой войны борьба милитаристских группировок зашла по существу в тупик и временно затихла, не дав стране подлинного мира и не позволив ни одной из них возобладать в этой борьбе.

В узкополитическом смысле борьба за власть и влияние в послесиньхайские годы шла в основном в социально-политических рамках привилегированных верхов, однако она все больше затрагивала коренные социальные интересы почти каждого китайца. Милитаристские войны вели к тяжелым потерям и жертвам среди мирного населения, к повсеместному и значительному увеличению налогового бремени, особенно тяжелого для рядового труженика, но все больше затрагивавшего и интересы имущих слоев, они превращали милитаристские режимы в объекты манипулирования со стороны держав и лишали страну политических и военных средств защиты своих национальных интересов. И хотя развитие страны в эти годы объективно не может быть оценено однозначно отрицательно, ибо был сделан значительный шаг вперед в социально-экономическом и идейно-политическом развитии страны, в глазах широкой китайской общественности милитаризм и милитаристы становились олицетворением всех несчастий, воспринимались как основной источник материальных тягот и национального унижения, как главное препятствие на пути возрождения Китая.

Вместе с тем сложные и тяжелые послесиньхайские годы с их антиюаньшикаевской борьбой, «войной в защиту республики», широким движением против принятия «21 требования» Японии, парламентскими выборами, милитаристскими распрями и войнами вели ко все расширявшемуся втягиванию в политику прежде всего горожан, солдат наемных армий, а иногда и сельского населения. Эти годы стали также и временем прямого обращения борющихся политиков к населению с целью завоевания политической поддержки. Борьба за голоса избирателей, за расширение «партий», за привлечение на свою сторону политических деятелей и групп привела к использованию в политике современных средств массовой информации. Именно в эти годы возникают сотни газет и журналов различных политических направлений. Политические идеи и лозунги распространяются с быстротой телеграфных и газетных сообщений. В стране начинает складываться совершенно новый политический климат, лишенный прежнего единообразия и порядка.

Таким образом, послесиньхайские годы ожесточенной политической борьбы породили новый тип национального противоречия, сделали остро необходимой задачу борьбы за национальное объединение страны как предпосылку освобождения от полуколониальной зависимости и социально-экономического обновления. Однако развитие Китая в послесиньхайские годы привело к тому, что возможности военно-политического объединения на старой социальной базе были существенно ослаблены. Главная причина этого заключалась в том, что правящая часть господствующего в императорском Китае класса («класс-государство») оказалась политически разбитой Синьхайской революцией и еще в большей мере последующей милитаристской борьбой и полным торжеством ее местных интересов, ее политическое влияние и ее политические возможности резко ослабли. По сути дела в этом заключался один из главных политических итогов Синьхайской революции. Разгром господствовавших политических сил привел к образованию своеобразного «политического вакуума», ибо новые политические силы, представлявшие активно развивавшиеся капиталистические социально-экономические тенденции, были еще слабы и не оформлены. Это проявлялось прежде всего в том, что эти силы еще не стали реальной политической альтернативой милитаризму. Об их слабости свидетельствует также и неспособность к самостоятельным политическим выступлениям наиболее радикальных представителей освободительного движения во главе с Сунь Ятсеном, отсутствие активной политической деятельности буржуазно-демократических элементов, стихийность и вспомогательная роль в политической жизни рабочего движения.

Однако именно в эти смутные годы складываются объективные условия («политический вакуум») для постепенного самоопределения этих новых социальных сил, закладываются предпосылки их выступлений на арене политической борьбы.

3. Развитие духовной жизни китайского общества после Синьхайской революции

Обострение политической борьбы и обновление самого стиля политической жизни после Синьхайской революции сопровождались и существенными сдвигами в духовной жизни китайского общества. Они были вызваны прежде всего, естественно, победой Синьхайской революции, изгнанием маньчжурской династии, распадом империи, созданием республики, обострением милитаристской борьбы. Но не только. К этому времени на духовной жизни китайского общества стали сказываться социально-экономические изменения, вызванные ускорившимся развитием капитализма и больше всего возросшей включенностью страны в глобальные процессы общественного развития.

На различных уровнях духовной жизни эти сдвиги были различны. На нижнем уровне общественного сознания, на уровне обыденной психологии широких народных масс, инерция духовных традиций была велика и изменение этого обыденного сознания проходило медленно, но оно все-таки шло и революционные события, безусловно, стимулировали этот процесс.

Повышенная инертность обыденного сознания объяснялась, в первую очередь, специфичностью его структуры. Господствовавшая конфуцианская идеология играла в традиционном Китае и роль основной религиозной системы, сосуществуя в течение многих веков с даосизмом и буддизмом. Причем это длительное сосуществование привело к складыванию на нижнем социальном уровне системы религиозного синкретизма, включавшей в себя не только конфуцианство, даосизм и буддизм, но и народные верования, обычаи и суеверия. Эта синкретическая религиозная система безраздельно господствовала среди подавляющей массы китайцев. В массовом сознании конфуцианство выступало как наиболее социально конформистский элемент, оставаясь вместе с тем и его самой рационалистической частью и противостоя нонконформистской мистике других религиозных элементов (не только буддизма и даосизма, но также и привносимого христианства). Влияние этой мистической тенденции в полной мере, хотя и по-разному, проявилось в Тайпинском восстании и создании тайпинского государства, в одном из последних «старокитайских бунтов» — в восстании ихэтуаней. Разгром восстания ихэтуаней не снял и не мог снять назревавших противоречий, порожденных полуколониальным положением страны, отражавших растущую националистическую реакцию на национальное унижение. Победа антиманьчжурской революции, политическая активность народа, усиление национального самосознания вели к непрерывному росту этой реакции, что и было наиболее существенным сдвигом в сознании широких народных масс.

Традиционализм, таким образом, еще полностью преобладал в массовом сознании, но и на более высоком — «идеологизированном» — уровне общественного сознания он также все еще оставался важнейшей духовной силой, во многом определившей идеологическую борьбу в первые послесиньхайские годы.

Послесиньхайский социально-политический переворот привел к глубокому и своеобразному идеологическому кризису китайского общества и прежде всего к кризису официальной конфуцианской идеологии. Этот кризис отчетливо проявился уже в ходе самой Синьхайской революции, когда монархический режим оказался без достаточной идеологической поддержки «думающего» сословия конфуцианских ученых, что не могло не способствовать его падению. Слабость апологетической промонархической деятельности конфуцианских ученых — один из серьезных симптомов этого кризиса, углублявшегося в годы милитаристских междоусобиц. Другое его проявление — нежелание этих ученых активно поддержать монархические устремления Юань Шикая, что привело не только к его политической изоляции, но и к идейной, обрекшей эти устремления на провал. Как показали все эти события, конституционно-модернизаторские идеи глубоко «заразили» ведущих идеологов страны и стали одной из причин фактического распада официальной охранительной идеологии.

Таким образом, слабость охранительной идеологии была характерной чертой идеологической ситуации в стране в послесиньхайские годы. Вместе с тем эти адепты уходящей имперской идеологии еще воздействовали на духовную жизнь страны в новых исторических условиях, являясь носителями наиболее традиционалистских взглядов и занимая все еще ведущее место в системе школьного образования, в бюрократическом аппарате. Но в идейных битвах они и их реставраторские идеи уже существенной роли не играли. Главное место безраздельно принадлежало идеологам обновления.

Эти идеи начали складываться в основном в предшествующие два-три десятилетия и явились результатом действия новых для страны факторов духовного развития. Если до «открытия» страны китайская духовная жизнь базировалась на внутренних социальных отношениях и в русле национальной традиционной мысли, то теперь ситуация в корне меняется: идеологическая жизнь Китая все больше делается составной частью мировых идеологических структур, она развивается как своеобразный синтез современных идеологических концепций, привнесенных извне, и традиционной национальной мысли, переживающей мучительную ломку в условиях ускорившегося политического и социального развития страны. Причем включенность «идейной» жизни страны (во всяком случае на ее «верхнем этаже») в глобальные процессы идейного развития была значительно более глубокой, чем, скажем, включенность китайской экономики в мирохозяйственную жизнь. А это вело к тому, что «идейная» жизнь Китая зачастую уже обгоняла собственное «социальное время».

Идейно-политический спектр активных деятелей духовной жизни страны послесиньхайского периода был широким, но недостаточно кристаллизованным, что и отражало своеобразие переживаемого страной момента. Все мыслящие люди Китая понимали, что страна находится на перепутье, что перед нею стоит проблема выбора путей создания новой государственности и глубокого обновления всей национальной жизни.

Эта новая обстановка своеобразно отразилась на идеологах прежнего лагеря реформаторов (Лян Цичао, Кан Ювэй, Янь Фу и др.). Они старались переосмыслить свои старые идейно-теоретические позиции в свете опыта китайской революции, осознать в теоретических понятиях суть происходящего кризиса, найти выход из него в соответствии со своими общественными идеалами. Причем это переосмысление было болезненным и сложным, заставляя их подчас менять исходные идейные рубежи. Необходимость перемен диктовалась прежде всего изменением места этих идеологов в общественной жизни Китая — из критиков существовавшего строя они все больше превращались в критически мыслящих апологетов, боявшихся новых социально-политических потрясений.

«Властитель дум» передовой общественности предреволюционных лет — Лян Цичао — и в эти годы остается наиболее видной фигурой идейной жизни. Вернувшись в октябре 1912 г. после длительной вынужденной эмиграции на родину, он сразу же активно включается в идейно-политическую борьбу. Причем лейтмотивом его выступлений становится призыв к объединению всех китайских патриотов в их борьбе за предотвращение политического распада страны как главного предварительного условия последующего глубокого обновления Китая. Так, он стремится изжить прежнее, по его мнению, исторически уже преодоленное различие между реформаторами и революционерами. Он идет даже на то, чтобы всячески затушевать прежние глубокие различия этих двух направлений. «В действительности, — писал он, — различия между двумя партиями только в средствах, по существу же они друг другу помогали... Честно говоря, только благодаря совместным более чем десятилетним усилиям радикального и умеренного течений удалось создать теперешний государственный политический строй. Они равны в своих заслугах и просчетах». Отвлекаясь от некоторого искажения недавних исторических реальностей, в подобных высказываниях Лян Цичао нельзя не увидеть ясно осознанного стремления к объединению всего «ученого сословия», которое бы стало основной политической силой новой государственности.

Поэтому вполне естественно, что Лян Цичао увидел в Юань Шикае политического деятеля, способного объединить все «ученое сословие» и объединить страну. Отсюда и его поддержка централизаторских замыслов Юань Шикая. Вместе с тем Лян Цичао обращается к Юань Шикаю с призывом правильно оценить свои политические возможности и опереться в борьбе за укрепление новой государственности на образованную, передовую общественность, создать сильную просвещенную политическую партию, способную стать подлинной опорой новой власти. В письме к Юань Шикаю Лян Цичао советовал: «Только с привлечением всех политических мыслителей из числа старых конституционалистов и старых революционеров можно будет создать настоящую, крепкую общую партию». И далее, предостерегая от опоры лишь на военную силу, от недооценки политической роли «мыслителей», он пишет: «В противном случае они могут, несмотря на отсутствие у них крепких кулаков и дубин, опрокинуть кресла правителей».

Поддержав централизаторские замыслы Юань Шикая, Лян Цичао не поддержал его монархических устремлений. И эта политическая и идейная позиция достаточно последовательна. Она исходит как из принципиального неприятия революции как метода общественного преобразования, так и из убеждения, что после Синьхайской революции Китай нуждался прежде всего в стабилизации, в укреплении уже существовавшей власти.

Вместе с тем в эти годы Лян Цичао продолжал развивать свою концепцию неприятия революционных методов обновления общества, в основном еще сложившуюся в предреволюционные годы. Материал самой Синьхайской революции и последующих достаточно драматических для судеб людей политических событий давал обильную пищу для размышлений. Весь этот материал осмыслен Лян Цичао однозначно, как указывающий на разрушительный характер всякой революции, не ведущей ни к каким позитивным преобразованиям жизни общества. «Как семена тыквы могут порождать только тыкву, семена бобов — только бобы, так и революция может породить только новую революцию, но никак не политическое преобразование... В мире еще не было случая, когда какая-нибудь страна улучшила свое политическое положение вследствие революции». Эти убеждения Лян Цичао пронес через всю свою жизнь.

Подчеркивая последовательную антиреволюционность мировоззрения Лян Цичао, нельзя вместе с тем не видеть в нем некоторых сдвигов в постановке проблем обновления Китая. Если в предреволюционный период Лян Цичао, оставаясь реформатором, сторонником конституционно-монархической системы, акцент в своей пропаганде делал на необходимости глубоких преобразований и фактически выступал одним из наиболее серьезных критиков существующего строя, то теперь акцент смещается — приоритет отдается идее укрепления центральной власти и стабилизации политического положения. В этом смещении — отражение изменения объективного социально-политического положения Лян Цичао и всех консервативных националистов, выразившееся на идеологическом уровне в осознании социальной ответственности за спасение единства Китая и господствующего положения в нем своей социальной среды.

Только с учетом этого смещения можно правильно понять и изменение отношения Лян Цичао к конфуцианству в послесиньхайские годы. Прежде он был одним из самых активных и глубоких критиков конфуцианства, видя в нем главное препятствие на пути модернизации страны. Теперь же его позиция меняется. Он начинает выступать защитником и пропагандистом конфуцианства как мощной идеологической скрепы китайского общества. В обстановке начавшегося распада страны он обращается к конфуцианской традиции, сыгравшей, по его мнению, решающую роль в становлении китайской нации. «Конфуций представляет китайскую цивилизацию... Не было бы Конфуция... не было бы китайцев как самостоятельной нации», — пишет он теперь. «Наша страна сумела сохранить целостность и поддержать свое существование в течение двух тысяч лет. Мы обязаны этим тому, что конфуцианское учение служило невидимым стержнем общества. Необходимо поэтому использовать конфуцианство как ядро общественного воспитания в будущем».

По-прежнему оставаясь националистом и по-прежнему видя в упадке «национального духа» причину слабости Китая, Лян Цичао начинает все больше связывать сплочение китайской национальной общности с конфуцианством, его национализм приобретает вследствие этого черты китаецентризма, теряя свое критическое начало и делаясь сугубо консервативным, охранительным.

Еще более консервативную идейно-политическую позицию занимает в эти годы Кан Ювэй — выдающийся мыслитель Китая, учитель Лян Цичао. Поскольку революция «есть только продукт эмоций, но не разума», поскольку она ведет к разрушению общества и государства, «революция есть самоубийство», — так писал Кан Ювэй после Синьхайской революции. В разгуле милитаризма, национальном унижении, ухудшении жизни народа он видел естественное (порождение революции, отказ от традиционных форм социально-политической организации общества.

Опираясь на весьма критический анализ послесиньхайской политической действительности, Кан Ювэй развернул активную пропагандистскую деятельность, направленную на дискредитацию самой идеи демократического переустройства Китая. Он утверждал, что ни в одной стране мира демократия и такие ее атрибуты, как, скажем, всеобщее избирательное право, не ведут к миру и процветанию. «Тем более, — делал он вывод, — демократия непригодна для Китая, где никогда не существовало демократической республики, где ученые никогда не выдвигали республиканских идей, где народ не имеет демократических традиций, не понимал и не понимает, что такое демократия». Нельзя не заметить некоторой убедительности в трактовке Кан Ювэем китайских политических традиций или в критическом анализе политической действительности, однако вся эта аргументация используется не для того, чтобы призывать к созданию и развитию демократических институтов и традиций, а для призыва вернуться к монархической форме правления в каком-либо его конституционном варианте. Учитель здесь выступает последовательнее своего ученика, справедливо видя в республиканской форме правления прежде всего полный подрыв политической сплоченности правящей части господствующего класса и, следовательно, потерю им своей политической власти в общекитайском масштабе.

Эта же логика социального конформизма подталкивала Кан Ювэя — крупнейшего реформатора конфуцианства — к подчеркиванию традиционной социальной роли конфуцианства. «Когда в последние годы в Китае поощряется слепое подражание западной политике, обычаям, религии, идеологии, когда отказываются от тысячелетиями устанавливавшейся китайской национальной культуры и национального духа — это беспредельное безумие, глупейшие поступки, которые лишь приведут к гибели нации и государства». Справедливая критика «слепого подражания» служит здесь лишь дополнительным обоснованием необходимости идеологического единообразия страны как фактора сплочения не только политической элиты, но и всей нации. Отсюда и его предложения, выдвинутые в 1916 г., о восстановлении конфуцианства как общегосударственного культа. Мыслитель, так долго ратовавший за обновление страны и фактически так много сделавший для подрыва монопольных позиций официальной имперской идеологии, ищет теперь прежде всего пути сплочения распадающегося господствующего класса. Ищет, но не находит.

Поворот к защите и возвеличиванию традиционных духовных ценностей характерен и для других мыслителей — Ван Говэя, Ян Ду, Сунь Юйцзюаня, Ху Ина, Лю Шипэя, Ли Сехэ, которые до революции в своих «поисках истины» обращались к западной культуре. Характерен пример эволюции Янь Фу — одного из первых китайцев, получивших систематическое образование в Европе. Своими переводами трудов европейских ученых он больше других сделал для пропаганды в Китае европейских научно-технических достижений, да и самого «западного» образа жизни. После революции Янь Фу все больше выступает с критикой западной действительности и пропагандистом конфуцианских традиций. Для него, как и для большинства образованных китайцев, ужасы мировой войны стали одной из причин разочарования в духовных и материальных ценностях Европы, а обострение политического кризиса в Китае, вызванного, как полагали многие из них, отказом от национальных традиций, — другой. «Современный кризис в Китае, — писал Янь Фу, — есть результат падения нравов людей, а священное учение наших предков, имеющее тысячелетнюю давность, — это влага, оживляющая корень будущей жизни».

Таким образом, в послесиньхайские годы уже более или менее оформляется консервативное идейное течение, представители которого являлись, если использовать известное выражение К. Маркса, «идеологической составной частью господствующего класса». Это течение было во многом наследником имперской идеологии цинского Китая, что и проявлялось прежде всего в приверженности традиционным духовным ценностям, в том числе и идеям авторитарного правления. Но во многом они (ведущая их часть во всяком случае) исповедовали уже и новые идеи, связанные со стремлением обновить Китай, с признанием неизбежности социально-экономических и идейно-политических перемен. Общность идейных позиций представителей этого консервативного национализма не переросла в формирование сплоченного идейно-политического течения, способного стать решающей силой в идейно-политических битвах, что было закономерным отражением углублявшейся дезинтеграции господствующего класса. Именно поэтому это консервативное течение находилось как бы в идеологической обороне. Знамением времени было возникновение, быстрое развитие и активное наступление нового идейного течения — так называемого движения за новую культуру, развернувшегося в Пекине и Шанхае в годы мировой войны. Под лозунгом «Наука и демократия!» это движение объединило наиболее передовую, молодую и образованную часть китайской интеллигенции. Участники этого движения представляли действительно новое поколение образованной элиты китайского общества, связанное уже не с системой традиционных экзаменов и службой в бюрократическом аппарате, а с современным образованием (за рубежом и в Китае) и с обслуживанием сферы образования, культуры, буржуазного хозяйства, республиканских учреждений. Это было не только новое поколение образованного сословия, но и новая интеллигенция, представлявшая иную социальную среду — новые средние слои. Это были патриоты, остро и болезненно переживавшие упадок своей родины, ее бедность и отсталость, разнузданность милитаристских режимов, однако видевшие выход из создавшегося положения не в возвращении к традиционным ценностям, а в смелом движении вперед, в осовременивании своей родины, в модернизации всех сторон жизни Китая. Их патриотизм и национализм включали не только принятие свершившихся политических изменений, но и стремление резко ускорить движение Китая вперед, в будущее, на которое они смотрели оптимистически, что во многом определялось признанием и принятием достижений наиболее развитых зарубежных стран (Европы, США, Японии) как образца развития, следуя которому Китай сможет быстро преодолеть свою отсталость, бедность, раздробленность.

Идейным центром «Движения за новую культуру» стал журнал «Синь циннянь» («Новая молодежь»), начавший выходить в 1915 г. под редакцией профессора, а позже (с 1917 г.) декана факультета гуманитарных наук Пекинского университета Чэнь Дусю. Многие преподаватели и студенты Пекинского университета, включая и его ректора (с 1916 г.) Цай Юаньпэя, были активными участниками движения. Видную роль в организации и развитии движения сыграли также Ли Дачжао, У Юй, Юнь Дайин, Лу Синь, Цянь Саньтун, Лю Баньнун, Чжу Цзиннун, Гао Ихань, Ху Ши, Фу Синянь.

Название журнала — «Новая молодежь» — было символично, отражая надежды лидеров движения на новое поколение китайской интеллигенции и ту действительно большую роль, которую учащаяся молодежь в нем играла. «Новая, патриотически настроенная, преданная государству и обществу молодежь, — писал в первом номере журнала Чэнь Дусю, — в противоположность типичным для старого общества "хилым и бледным книжникам" должна обладать здоровым духом, стремиться не к обогащению и не к карьере, а к тому, чтобы приносить пользу обществу. Она должна совершенствоваться, развивать свою индивидуальность, бороться за национальную честь и национальное могущество».

«Движение за новую культуру» видело своего основного идейного врага в конфуцианстве, рассматривая его как главный идейный оплот монархистов и реакционеров. Направляя свою ожесточенную критику против традиционных идеологических догматов, оно вместе с тем целилось в старые политические институты, в сторонников реставрации старых порядков. «Если мы будем строить государство и общество на базе конфуцианских принципов, — писал Чэнь Дусю, — это означает, что не нужно ни республиканской конституции, ни реформы, ни новой политики, ни нового образования, напрасно тогда была пролита кровь за революцию, за парламент и законы. Это означает возвращение к старому режиму». Только что вернувшийся после учебы в Японии Ли Дачжао страстно полемизировал с Кан Ювэем, предложившим восстановить государственный культ Конфуция: «Конфуций — апологет монархического деспотизма. Конституция — гарантия свободы современных наций. Как деспотизм исключает свободу, так и Конфуций не оставляет места для конституции. Если Конфуция, апологета деспотизма, втиснуть в современную конституцию, гарантию свободы, то она даст ростки деспотизма, а не свободы». Столь же резко на страницах «Синь циннянь» ставил эту проблему сычуаньский профессор У Юй: «...Без искоренения конфуцианских культов немыслимы политические преобразования и установление республиканского строя».

Вместе с тем в конфуцианстве новая молодежь видела и препятствие для развития образования и науки в Китае, для освоения культурных достижений зарубежных стран, без чего, как они полагали, Китай никогда не сможет вырваться из экономической, политической и культурной отсталости. «Для развития современной науки в Китае, для поднятия культуры страны до уровня мировой цивилизации, — писал У Юй, — необходимо прежде всего разгромить реакционную конфуцианскую идеологию». На страницах «Синь циннянь» в статье «О вере» студент Юнь Дайин обрушивался на религию во всех ее формах и на ее апологетов, ибо, как он писал, «тот, кто стремится сохранить слепую веру, препятствует прогрессу и просвещению народа, наносит вред обществу».

Отвергая конфуцианство, участники «Движения за новую культуру» отвергали и все традиционные политические порядки. Они выступали горячими защитниками всех завоеваний Синьхайской революции, рассматривая создание республики лишь как начало подлинной демократизации страны. Идеалы подлинной демократии они видели воплощенными на Западе. Особенно их привлекал образец Французской республики с ее лозунгами свободы, равенства и братства. Пропагандируя эти образцы, авторы «Синь циннянь», стремясь понять причины живучести деспотических порядков в Китае, объясняли их не только господством конфуцианской идеологии. Так, Чэнь Дусю писал, что демократическое правление «становится невозможным в условиях патриархального общества со всеми свойственными ему консервативными чертами, нарушающими принципы юридического равенства и экономические принципы свободного производства». Поэтому он требовал «окончательно уничтожить традиционный бюрократический и автократический режим, тысячелетиями существующий в Китае, и заменить его свободным, независимым народным правлением». Здесь уже явственно звучит требование сломать всю старую социально-политическую структуру, разгромить бюрократически организованный господствующий класс. В той же статье Чэнь Дусю проблема подлинной демократии поставлена как проблема активной политической роли народных масс: «Единственное и основное условие действительно демократического конституционного правления состоит в том, чтобы подавляющее большинство народа политически осознало свое положение активного хозяина страны. Народ должен создать свое правительство, выработать свои законы и выполнять их, уяснить собственные права и пользоваться ими». Этот новый общественный строй «может развиваться лишь как результат самосознания и самодеятельности большинства народа. В противном случае такой строй будет фиктивным или формальным украшением». При всей расплывчатости понятия «народ» здесь представляет интерес настойчивое требование «самодеятельности народа», столь необычное и новое для общественно-политической мысли Китая.

В подобном направлении развивается и мысль Ли Дачжао. «Самосознание народа, — писал он, — выражается в борьбе за создание такого общества, которое стоило бы любить. Будет ли государство хорошим или плохим, зависит от людей, от народа, они сами должны создать хорошее, достойное любви государство, китайский народ должен сам решить свою судьбу, и он в состоянии сделать это». Социальный оптимизм Ли Дачжао проявляется еще ярче в его статье, посвященной победе Февральской революции в России. Высоко оценивая эту победу и ее влияние на развитие событий в Китае, он писал: «И если ради республики понадобится еще одна революция, народ, не задумываясь, пойдет на любые жертвы, отдаст за нее жизнь». Страстной защитой самой идеи революционного преобразования общества проникнута статья профессора Гао Иханя. Полемизируя с антиреволюционными выступлениями Лян Цичао, он писал, что «не было такой революции (если иметь в виду действительно революции, а не путчи), которая не способствовала бы улучшению положения страны».

Выступая за всестороннее обновление китайского общества, участники «Движения за новую культуру» во многом видели смысл и пафос своей борьбы в освобождении личности. В этом требовании заключался момент наиболее радикального разрыва участников движения с китайской традицией. Здесь же и наиболее «западническая» часть их мировоззрения. Через свободное развитие личности, через создание «нового человека», «новой молодежи» они надеялись построить и новое общество, обновить и возродить Китай. И именно на Западе видели они образец общества и государства, деятельность которых, если говорить словами Чэнь Дусю, направлена на «защиту личной свободы, прав и счастья человека». При неизбежной некоторой идеализации Запада безусловной заслугой участников движения было четкое понимание связи освобождения личности и обновления общества. Так, обращаясь к китайской молодежи со страниц журнала «Синь циннянь», Чэнь Дусю призывал ее «воспитывать в себе прилежание, бережливость, честность, чистую совесть, правдивость и верность. Эти качества способствуют как развитию личности, так и развитию всего общества». Боль за униженность рядового китайца звучала во многих выступлениях журнала. Профессор Ху Ши, особенно активно выступавший по этим вопросам, писал, что «борьба за свободу и честь личности есть борьба за свободу и честь отечества; государство свободы и равенства не создается ничтожной чернью». Писатель Лу Синь, так много делавший для утверждения человеческого достоинства личности своими художественными произведениями, выступал с тех же позиций и как публицист, считавший невозможным общественный прогресс без подлинного освобождения человека. Профессор Цай Юаньпэй и другие авторы журнала настойчиво ставили проблемы развития свободы и достоинства личности, стремясь привлечь к ним внимание китайской общественности и особенно молодежи.

Составной и важной частью «Движения за новую культуру» являлась так называемая литературная революция, ставившая своей задачей преобразование литературного языка и обновление литературы. Журнал «Синь циннянь» и такие его авторы, как Чэнь Дусю, Ли Дачжао, Лу Синь, Цянь Сюаньтун, Ху Ши, Лю Баньнун и другие выступали застрельщиками этих преобразований. Им было свойственно понимание огромного общественного значения замены старого языка классической литературы и официальной переписки (вэньянь), оторванного от устной речи, новым литературным языком, складывавшимся на основе общенародного разговорного языка (байхуа). Сделать язык книги, газеты, журнала, документа понятным простому человеку значило не только расширить доступность подлинной грамотности для народных масс, но и превратить печать и литературу в мощное средство массового идейного воздействия. Эти усилия передовой интеллигенции встретили горячий отклик, получили действительно широкую поддержку, отражавшую рост национального самосознания. Об этом свидетельствовало прежде всего широкое распространение байхуа в издании газет, журналов, а затем и книг. К 1918 г. в «Синь циннянь» все статьи печатались на байхуа. «Я начал писать рассказы в 1918 г., — вспоминал Лу Синь, — когда журнал "Синь циннянь" призывал к литературной революции. Это движение, конечно, теперь отошло в историю литературы, но тогда оно, несомненно, было революционным движением».

«Движение за новую культуру» охватило значительные слои китайской интеллигенции, особенно молодой, поставило перед образованной частью общества острые проблемы обновления страны, нанесло удар по традиционной идеологии и тем самым открыло возможности для демократизации сознания передовой части китайской нации. В определенном смысле его можно рассматривать как завершение китайского просветительского движения, как важный этап становления буржуазно-демократического сознания. Буржуазного, прежде всего, в том смысле, что оно было тесно связано с капиталистической эволюцией страны, с ее буржуазным прогрессом, хотя отнести к апологетам капитализма активных участников и идеологов этого движения вряд ли возможно. Проблемы именно экономического развития и его социальной направленности (капитализм или некапитализм) участники движения не ставили — по сути дела они перед ними и не стояли: выбор был уже сделан — идти по пути Европы, Японии, США. Был сделан выбор между средневековыми китайскими порядками и европейским прогрессом. В этом выборе в пользу европейского прогресса и проявился коренной разрыв передовой интеллигенции с традиционным мышлением, по этому вопросу они вели острую полемику с консерваторами, с «реакционными китайскими романтиками», если использовать выражение Ю.М. Гарушянца. Экономическая программа в таком контексте как бы подразумевалась сама собой, как следствие принятия самой идеи «прогресса».

Национально-освободительные мотивы в «Движении за новую культуру» звучали слабо, ибо его участники не воспринимали так остро, как консерваторы, распад прежде великой империи, не чувствовали себя жизненно связанными с распадавшейся государственностью, а противоречия с империалистическими державами, полуколониальное положение страны не были еще осознаны в полной мере. Однако именно защита прав личности, борьба под лозунгом «Наука и демократия!», реальные достижения литературной революции и т.п. привели к развитию того огромного потенциала подлинного патриотизма, который так сильно «сработал» на следующем историческом этапе.

Разрыв с традиционной идеологией и традиционными социально-политическими институтами был детерминирующим моментом в формировании самого «Движения за новую культуру» как идейно-политического движения, был главной идейной связью его участников. Однако в более широком контексте мировоззренческие и политические позиции его участников существенно отличались друг от друга. Единые в своей борьбе против средневековья, они в стремлении построить новый Китай чем дальше, тем больше расходились в понимании целей и средств этого процесса. Идейно-политические различия между активистами движения, выявившиеся в годы мировой войны, перерастают в дальнейшем в противостоящие идейно-политические платформы. Однако в рассматриваемые годы «Движение за новую культуру» представляется по сути дела своеобразным единым фронтом борцов против средневекового прошлого.

Подчеркивая идейный разрыв участников движения с традиционным идейным наследием, этот разрыв не следует абсолютизировать. Молодая прогрессивная интеллигенция ясно декларировала свою приверженность «западничеству», однако во многом она еще оставалась под влиянием традиционных представлений. И не могла не оставаться, так как объективные условия самого Китая еще не создали достаточной почвы для такого полного разрыва. Во многом традиционной была сама основная идея этого обновленческого движения — «за новую культуру», где понятие «культура» выступает в широком китайском традиционном истолковании как основной регулятор жизни и развития общества. Через обновление «культуры» к обновлению общества, через развитие «правильной идеологии» у китайской молодежи — к созданию «правильного» общественного устройства. Даже в самой критике конфуцианства проглядывали иногда традиционные черты. Так, У Юй в борьбе с конфуцианской идеологией пользовался оружием даосизма. Ли Дачжао сохранял представление о существенных преимуществах китайской цивилизации перед европейской в сфере духовной жизни, считал, что классические конфуцианские труды могут служить развитию прогрессивных социальных взглядов, полагал, что конфуцианство, с которым теперь приходится бороться — это уже фальсифицированное, а не подлинное учение великого мыслителя. На представлениях Чэнь Дусю о воспитании молодежи легко заметить влияние конфуцианской концепции «благородного мужа» и т.п. В дальнейшей идейно-политической эволюции участников движения эта традиционная «подоснова» их взглядов сыграет существенную роль.

Особое место в духовной жизни в послесиньхайские годы занимает эволюция общественно-политических взглядов Сунь Ятсена. Внешне этот период его жизни выглядит бедным. В предшествующие три десятилетия, несмотря на тяжелые поражения, он непреклонно шел к своей основной цели — свержению цинской династии и векового деспотизма. Победа Синьхайской революции возвела его на вершину политического успеха. Поражения в борьбе с Юань Шикаем и другие политические неудачи заставляют его временно уйти с авансцены политической жизни. Вместе с тем эти поражения выявили и слабость суньятсеновской программы возрождения Китая, которая не смогла стать знаменем массового политического движения. Начинается длительная полоса идейно-политического кризиса Сунь Ятсена, из которого он выходит только после мировой войны, но выходит обновленный как политик и мыслитель, сумевший вновь стать подлинным вождем национально-освободительного движения. На эти кризисные годы приходится и решающий этап формирования мировоззрения Сунь Ятсена, закладывания основ той программы социально-экономических и политических преобразований, которая в течение последующих трех десятилетий станет во многом определять облик национально-освободительного движения в Китае.

Внутренний кризис Сунь Ятсена, с одной стороны, был вызван, естественно, неудовлетворенностью результатами Синьхайской революции. Вождь революции, провозгласивший, что «цель нашей революции — добиться счастья для Китая», болезненно воспринял (и по-иному не мог воспринять) политическую реальность послесиньхайских лет. Кризис, таким образом, был вызван переоценкой возможностей Синьхайской революции, вообще переоценкой возможностей революционного политического переворота в деле переустройства жизни общества. С другой стороны, Сунь Ятсен тяжело переживал политический и идейный отход от него наиболее видных соратников по общей борьбе в предреволюционные годы (Хуан Син, Чжан Бинлинь, Сун Цзяожэнь и др.). «Вопреки ожиданиям уже при первом успехе революции среди членов нашей партии обнаружились разногласия, — с горечью писал Сунь Ятсен. — Многие пришли к выводу, что мои идеалы слишком высоки, что они не отвечают китайской действительности... И когда порыв революционной бури стих, сомнение зародилось даже у ближайших единомышленников».

В своеобразной ситуации послесиньхайских лет Сунь Ятсен как идеолог оказался без привычной уже многочисленной армии идейных последователей. Суньятсенизм как идейно-политическое течение в эти годы не представлял собой заметного явления на поверхности общественной жизни, переживая стадию внутренней трансформации, разработки новых идей и новых подходов к решению коренных проблем развития страны. Идейные поиски и значительные теоретические сдвиги нашли свое отражение в работах Сунь Ятсена того времени.

Сразу же после Синьхайской революции он выступает с серией статей, в которых делится своими поисками и раздумьями по поводу реализации своего третьего принципа — принципа народного благоденствия, исходя из того предположения, что революция уже реализовала два первых — национализм и народовластие. В этой связи он уделяет много внимания идеям социализма, причем подчеркивает, что ему особенно близки идеи «государственного социализма».

Однако горькие политические реальности последующих лет заставляют его по сути дела признать нерешенность своих основных социально-политических целей и по-новому формулировать эти цели и пути их достижения. В эти годы Сунь Ятсен создает свой наиболее фундаментальный теоретический труд — «Программа строительства страны», состоящий из трех книг — «Духовное строительство (Учение Сунь Вэня)» (1918), «Материальное строительство (Промышленный план)» (1919), «Социальное строительство (Первые шаги народовластия)» (1917).

Развитие социально-экономической и политической программ Сунь Ятсена тесно связано с решением им некоторых мировоззренческих вопросов, во многом определивших его выбор целей и средств. В эти годы он утверждается в неприятии представлений о классовой борьбе как движущей силе истории. Он рассматривает эту концепцию как перенесение законов биологии на общество. В «Духовном строительстве» он подчеркивал: «Эволюция человечества принципиально отличается от эволюции видов. В то время как основным принципом эволюции видов является борьба за существование, основным принципом эволюции человечества является взаимопомощь. Общество и государство — это внешние формы выражения взаимопомощи, а добродетель, гуманность, справедливость и долг — ее неотъемлемые атрибуты. Когда человечество следует этим принципам — оно процветает; когда оно пренебрегает ими — оно гибнет. По этим принципам человечество живет уже сотни тысяч лет». Общественная структура Китая представлялась Сунь Ятсену пока еще аморфной, не затронутой глубоким классовым антагонизмом, что, как он полагал, облегчало социальное переустройство страны.

Во многом исходя из этого, формируется и суньятсеновское понимание роли и значения революционных методов преобразования общества. Еще накануне революции он утверждал, что «к революции следует прибегать лишь в самых крайних случаях, чтобы не причинять понапрасну страдания народу». Однако теперь его представление о революции расширяется, оно не сводится только лишь к разрушению старого, а включает и строительство нового, конструктивную работу. Утверждая, что «в революции самое трудное — ломка, а самое легкое — строительство», в 1917 г. он уже писал, что «революционная ломка закончилась».

Суньятсеновские представления о революционном строительстве отражали существенные моменты его мировоззрения. Он писал: «Что же такое революционное строительство? Это — строительство необычное, строительство форсированное. Оно отлично от обычного строительства, которое ведется с учетом естественного хода развития общества, с учетом требований общей ситуации и выгоды. Другое дело — революция. Она несет с собой чрезвычайную ломку, сокрушая династии и низвергая самодержавие. Но если революционная ломка имеет чрезвычайный характер, такой же характер должно иметь и революционное строительство». Тезис о характере революционного строительства как «необычном», «форсированном», «чрезвычайном» в дальнейшем развивался в его идеях о путях и методах преодоления отсталости Китая. Сунь Ятсен предлагал воспринять все достижения передовых западных стран, являвшиеся результатом «естественного» (тяньянь) развития, но не повторять это естественное развитие, которое не позволило бы Китаю быстро войти в число наиболее передовых и мощных держав, а прервать это естественное развитие, пойти по пути ускоренного, «искусственного», «рукотворного» прогресса (жэньлиды цзиньбу).

Оценка концепции «ускоренного прогресса» не может быть однозначной. В ней причудливо сочетается обоснованная убежденность в творческих способностях народа, разбуженного революцией, с почти мистической верой в «особые» качества китайской нации, которые позволяют ей не считаться с законами истории. «Китайская нация — самая большая и самая одаренная» — этими словами начинается работа Сунь Ятсена «Социальное строительство». В «Промышленном плане» он утверждал, что принятие этого плана приведет, в частности, к тому, что «миллион миль дорог будет построен в самое короткое время, словно по мановению волшебной палочки». Он неоднократно отмечал возможность догнать и перегнать наиболее развитые страны путем скачкообразного развития. Отдавая дань традиционному китаецентризму, Сунь Ятсен вставал, таким образом, на зыбкую почву шовинистических представлений об «особых» возможностях китайской нации. Все это наложило субъективистско-националистический и утопический отпечаток на многие стороны его программы.

Политическая реальность послесиньхайского периода, все большая очевидность полуколониального положения Китая оказали существенное воздействие на формулирование Сунь Ятсеном его политической программы. Именно в эти годы он все четче осознает униженное и зависимое положение своей страны и задачи борьбы за восстановление национального суверенитета. Накануне войны он писал главе японского кабинета, что «Китай будет бороться за освобождение от оков, которыми опутали его иностранные державы, и за пересмотр неравноправных договоров». В то время он еще предполагал, что Китай сможет вести эту борьбу при поддержке Японии. Однако последующие события и особенно наглое «21 требование» Японии заставили Сунь Ятсена понять, что японский империализм является злейшим врагом китайского народа. В апреле 1917 г. в связи с вопросом об объявлении Китаем войны Германии он написал брошюру «Вопрос жизни и смерти Китая», в которой дал оценку этой войне как грабительской, идущей между империалистическими странами за передел мира. Вместе с тем брошюра содержала анализ и суровую критику колониальной политики Англии и Франции, позволявшую сделать вывод, что ее автор все глубже осознает место Китая в колониальной системе империализма и важность разрыва этих колониальных пут. Об этом говорят и заключительные слова его фундаментального труда, написанные сразу после войны: «Китай, самая богатая и населенная страна в мире, станет объектом, за счет которого попытаются возместить убытки от войны... Пока Китай останется отданным на милость милитаристских держав, ему будет грозить или раздел на части между несколькими державами, или поглощение одной из них».

Однако нельзя не отметить, что борьба с колониализмом мыслилась Сунь Ятсеном как борьба, ведущаяся прежде всего мирными средствами: «Китайский народ пробудился после многовекового глубокого сна и понял, что мы должны воспрянуть и пойти по пути мирового прогресса. Сейчас мы уже вступили на этот путь. Должны ли мы организоваться и сплотиться для войны или для мира?.. Как основатель Китайской Республики, я хочу видеть Китай организованным для мира. Поэтому я беру перо во имя мирного развития Китая и пишу эти планы — планы более эффективные, чем то оружие, за которое я брался, чтоб свергнуть маньчжурскую династию». Эта формулировка носит принципиальный для мировоззрения Сунь Ятсена характер, подобный подход во многом в дальнейшем определил разработку им его политической стратегии и тактики.

Политическая реальность Китая этих лет заставляет Сунь Ятсена осознать невыполненность в ходе Синьхайской революции его лозунга народовластия, попытаться понять причины этого, наметить пути достижения подлинного народовластия. Анализ этих причин отражает важные стороны его политической концепции. Он писал о послесиньхайских событиях: «И вот китайский народ, который сравнивают с морем ничем не связанных между собой песчинок, вдруг был возвышен до положения носителя верховной власти в республике. Не удивительно, что он оказался неподготовленным к этому...» Мысль о неподготовленности китайского народа к демократическим формам государственной жизни высказывалась им неоднократно, и во многом эта мысль похожа на высказывания деятелей консервативного лагеря. Однако подход Сунь Ятсена, совпадая с консервативным в констатации политических реальностей, отличается от него своим политическим оптимизмом, призывом к углублению демократических преобразований, верой в демократические потенции китайского народа.

Сунь Ятсен призывает своих сторонников считаться с политической реальностью — с отсутствием демократических традиций в Китае — и выдвигает задачу политического воспитания народа в демократическом духе в ходе революции. Так рождалась концепция политической опеки. «Вот почему, — делает он вывод из отсутствия демократических традиций и силы традиций деспотизма, — при переходе от монархии к республике необходим период политической опеки, без которого мы неизбежно придем к хаосу». Кто же должен выступить в качестве опекуна, насаждающего демократические порядки среди китайского народа? Таким опекуном, по мысли Сунь Ятсена, должна быть созданная им революционная партия. «Хозяина нашей республики, — писал Сунь Ятсен о китайском народе, — можно сравнить с новорожденным, а нашу революционную партию — с его матерью. Поскольку она его родила, ее долг — взрастить и воспитать его. Только так мы выполним свой революционный долг. Вот почему революционная программа и устанавливает специальный период политической опеки, чтобы взрастить и воспитать этого хозяина и вернуть ему власть, когда он станет совершеннолетним». Концепция политической опеки была существенным обновлением толкования принципа народовластия, означавшим попытку учесть послесиньхайские политические реальности, правильно понять место его революционной партии в новой политической системе, найти пути преодоления политической косности и апатии широких народных масс. Вместе с тем эта концепция отражала своеобразие подхода Сунь Ятсена к исторической роли народных масс, которая, по его представлениям, является скорее объектом, чем субъектом революционного преобразования. На формирование этой противоречивой по своей сути и по своим политическим последствиям концепции оказали большое влияние традиционные конфуцианские представления о природном неравенстве людей, об особой политической роли образованной элиты.

В эти годы Сунь Ятсен основательно разрабатывает программу социально-экономической перестройки Китая и формулирует социально-экономические цели своей борьбы. Его программа складывается из двух тесно связанных частей. С одной стороны, это детальный план развития производительных сил, выполнение которого поставило бы Китай в число наиболее развитых и могущественных держав с высоким уровнем жизни. С другой — это постановка задач изменения социальных и экономических условий страны, которые бы и позволили добиться быстрого роста производительных сил, «добиться счастья для Китая».

Именно в «Промышленном плане» наиболее полно развиты суньятсеновские идеи о развитии производительных сил. Этот детальный план можно свести к трем основным направлениям: во-первых, быстрое развитие инфраструктуры и особенно железных дорог и морских портов; во-вторых, быстрое развитие промышленности, прежде всего тяжелой и горнорудной, а также пищевой, легкой, автомобильной, полиграфической и жилищного строительства; в-третьих, быстрое развитие сельского хозяйства путем его механизации, улучшения агротехники, развития ирригации на основе постепенного преобразования социальной структуры деревни. Причем план не только ставил общие технико-экономические задачи, но и давал детальную разработку строительства современного производственного аппарата. В этих планах Сунь Ятсена полностью выявилось его стремление к модернизации страны путем использования всех достижений мировой науки и техники, его стремление изжить традиционный китайский изоляционизм и включить Китай в общечеловеческий поток прогрессивного развития.

Не менее основательно подошел Сунь Ятсен и к разработке программы глубоких социально-экономических преобразований в Китае, без чего, как он справедливо полагал, нельзя вырвать страну из отсталости.

Исходный пункт программы этих преобразований — представление о решающей роли государства во всей жизни общества. Прогрессивные социально-экономические преобразования мыслились Сунь Ятсеном как непрерывное возрастание социально-экономической роли китайского национального государства: от отсталой полуколониальной структуры к «смешанной» с взаимовыгодным партнерством государственного и частного предпринимательства и затем переход к государственно-капиталистической системе без частного предпринимательства, к полной государственной централизации капиталов. Решить аграрную проблему он мыслил также через государственное регулирование. Введение государством единого налога, изымавшего дифференциальную ренту («в духе Генри Джорджа» — В.И. Ленин), и отмена всех остальных поборов должны были, по мысли Сунь Ятсена, подорвать традиционную систему эксплуатации крестьянства (казенно-чиновничью, ростовщическую, арендную), способствовать реализации лозунга «Каждому пахарю свое поле». Вместе с тем Сунь Ятсен понимал, что уничтожение традиционной системы эксплуатации и изменение поземельных отношений сами по себе не решают проблемы отсталости и нищеты деревни и всей страны. Решение этих проблем он видел в развитии производительных сил деревни (механизация, электрификация, ирригация и т.п.) при поддержке национального государства, быстро реализующего программу индустриализации страны. Решение аграрного вопроса, таким образом, трактовалось как интегральная часть общей программы социально-экономической и технико-экономической перестройки Китая.

Огосударствление собственности выступает как основное средство ускорения развития производительных сил страны и как средство преодоления социальных антагонизмов, как средство «добиться счастья для Китая». Социальную систему будущего сам Сунь Ятсен в своих планах называл «социализмом» или чаще — «государственным социализмом» и образец подобной системы видел уже осуществленным в Германии. Все это свидетельствовало о неясности и противоречивости социального идеала Сунь Ятсена в те годы, который может быть охарактеризован, если использовать выражение С.Л. Тихвинского, как «некий идеальный государственный капитализм».

Осуществление гигантских планов индустриализации Китая Сунь Ятсен полагал возможным в исторически краткие сроки только при условии получения значительной технической и экономической помощи со стороны великих держав. Однако теперешние планы Сунь Ятсена принципиально отличались от прежних, когда он рассчитывал получить по сути дела благотворительную помощь. Теперь расчет на иностранную помощь строится на принципах взаимной выгоды, на стремлении заинтересовать иностранный капитал в развитии такого потенциально огромного рынка как Китай. Такой тип взаимовыгодных отношений мог сложиться, конечно же, лишь при том условии, что Китай будет выступать как равноправный и сильный партнер.

В теоретическом труде Сунь Ятсена военных лет явно преобладала разработка сложных перспективных планов переустройства страны, а не выступления на политическую злобу дня. Однако это не означало, что он далек от политических проблем. Скорей всего он полагал, что пути решения политических задач теоретически ясны, хотя требуют огромных усилий для их практической реализации. Иное дело коренная социально-экономическая перестройка общества, в область которой все больше и передвигается, как он полагал, центр тяжести освободительной борьбы китайского народа. Здесь, он считал, необходима огромная работа не только по концептуальному осмыслению путей переустройства Китая, но и по преобразованию идеологии своих последователей, которые будут претворять в жизнь эту программу. Вместе с тем Сунь Ятсен рассматривал свои планы социально-экономической перестройки китайского общества в неразрывной связи с решением неотложных политических вопросов. «Проблема эта, — писал он об индустриализации, — будет успешно решена лишь при условии, если мы сохраним за собой право контроля над ее осуществлением, в противном случае она останется нерешенной. Ключ к будущему Китая — к его существованию или гибели — и заключен как раз в таком промышленном развитии, при котором мы сохраним право контроля». В этом высказывании, полном патетики, — истолкование Сунь Ятсеном связи экономики и политики, понимание им того, что создание подлинной национальной государственности, свободной от империалистического и милитаристского произвола, является предварительным условием социально-экономического обновления страны. Постепенное осознание взаимосвязи задач национально-освободительных и социально-экономических, которые можно решить через создание и укрепление национального государства, возглавляемого революционной партией, становлению которой он посвятил свою жизнь, являются характерной особенностью складывавшейся программы Сунь Ятсена.

Усиление национально-освободительных мотивов, поиски новых путей демократизации китайского общества, детальная разработка программы социально-экономических преобразований, — вот основные тенденции развития «трех народных принципов» Сунь Ятсена в годы мировой войны. В этой эволюции его идей легко прослеживается стремление максимально использовать все достижения развитых западных стран. Вместе с тем и на новом этапе в суньятсенизме сохраняется стремление, сложившееся еще в начале века, направить развитие Китая иным, по сравнению с Европой и Америкой, путем, найти «свое», «китайское» решение наиболее быстрой и наименее болезненной модернизации китайского общества.

В острой идейно-теоретической борьбе этих лет Сунь Ятсен активно не участвовал — это был для него своеобразный подготовительный период перед выходом на арену острой борьбы в послевоенные годы. Вместе с тем его концептуальный подход к проблемам развития Китая не умещался в рамках идейно-теоретической борьбы между почвенниками, «реакционными романтиками», с одной стороны, и буржуазно-демократическим, западническим движением — с другой. Это объяснялось как происхождением его теоретических построений, так и социальной нацеленностью его программы.

Эволюция взглядов Сунь Ятсена являла собой непрерывный и плодотворный синтез традиционных и новых, «западных» идей и теорий. Он осознанно стремился к такому синтезу, к осмыслению достижений капиталистического мира на базе некоторых традиционных идейных комплексов. В его работах рассматриваемого периода больше всего проявляется стремление соединить традиционные представления о решающей социально-экономической роли государства с идеями промышленной цивилизации и тем самым избежать развития капитализма с его ростом социальных антагонизмов, пойти по пути «государственного социализма». Типологически эта система взглядов может быть обозначена, используя формулировку Ленина (кстати, аналогичную формулировку давал и П.Н. Милюков), как «народническая». Основные идейно-политические течения рассматриваемого времени — консервативное, буржуазно-демократическое, народническое — несмотря на существенные, подчас коренные расхождения, во многом все-таки воздействовали на духовную жизнь в общем направлении — они развивали и накапливали патриотический и националистический потенциал, который в полной мере выявился уже на новом историческом этапе. Отражая объективные процессы становления китайской нации, эта идейно-политическая борьба способствовала превращению национализма в детерминирующий фактор общественного развития.

Названные идейно-политические течения были основными, но они, конечно же, не исчерпывали всего многообразия духовной жизни страны. Идеологический плюрализм послесиньхайской эпохи, сменивший идеологическую монополию конфуцианства, открытость Китая идейным воздействиям более развитых стран, стремление самих образованных китайцев к освоению открывшегося им нового духовного мира породили чрезвычайное многообразие и пестроту идейных позиций.

Среди теоретиков, оказавших определенное воздействие на духовную жизнь страны, должны быть названы такие ученики Лян Цичао, как Чжан Дунсунь и Лян Шумин, последователи и пропагандисты интуитивизма Бергсона. Чжан Дунсунь переводил работы Бергсона на китайский язык, посвятил ряд статей философии Канта, Джеймса, Риккерта. Лян Шумин увлекся изучением и пропагандой модернизированного буддизма, читал курс лекций по индийской философии в Пекинском университете. Последователем Бергсона был Чжан Цзюньмай. Среди китайской молодой интеллигенции были последователи почти всех современных западных идейных течений.

Были последователи и антибуржуазных идейных течений. Наибольшее число последователей приобрел анархизм. Первые анархистские организации были созданы еще до Синьхайской революции среди китайских эмигрантов во Франции и Японии. В 1911 г. возникает первая анархистская организация в Гуанчжоу, затем в Шанхае, Пекине и некоторых других местах. Успехи пропаганды анархизма в послесиньхайские годы связаны с именем Лю Шифу, начинавшего свою политическую деятельность в качестве соратника Сунь Ятсена по Объединенному союзу. В послесиньхайские годы он ведет огромную пропагандистскую работу, стремясь привлечь под знамена анархизма передовую китайскую интеллигенцию. Свою пропаганду он рассматривает как распространение идей социализма, ибо «анархизм — это социализм, предусматривающий уничтожение правительства». Со страниц издаваемого им журнала «Миньшэн чжоукань» («Голос народа»), а также других анархических изданий широко распространялись идеи Бакунина, Кропоткина, Прудона, которые оказали значительное влияние на передовую интеллигенцию, хотя ее большинство и не стало анархистами. Нашли определенное отражение в этих изданиях и идеи марксизма. В этой связи весьма примечательна полемика, которую вел Лю Шифу в первые послесиньхайские годы с Сунь Ятсеном и Цзян Канху.

Лю Шифу активно откликнулся на выступления Сунь Ятсена в 1912 г. по проблемам социализма и подверг эти выступления суровой критике, доказывая, что концепция Сунь Ятсена далека от подлинного социализма. При этом Лю Шифу продемонстрировал неплохое знание «Капитала» К. Маркса. Столь же острой была и полемика Лю Шифу с Цзян Канху — лидером Китайской социалистической партии, взгляды которого он рассматривал как более грубое искажение идей социализма, чем теоретические построения Сунь Ятсена. Полемика Лю Шифу и Цзян Канху показала вместе с тем, что марксистские идеи были уже известны некоторым идеологам того времени.

Первые китайские анархисты вели большую пропагандистскую работу среди интеллигенции, пытались найти дорогу и для пропаганды анархических идей среди рабочих, были организаторами первых профсоюзов и организаторами забастовок. Но вместе с тем их деятельность можно рассматривать в русле общедемократической борьбы против монархической, реакционной идеологии и политики, подрыву которых они, безусловно, содействовали. Содействовали анархисты пробуждению и расширению интереса китайской общественности к социализму и марксизму.

При всей теоретической и политической разнородности этих идейных течений в годы войны в большинстве из них просматривается некоторая (на первый взгляд парадоксальная) общность в трактовке социальных идеалов — все они в той или иной мере восходят к традиционным представлениям об идеальном обществе будущего (утопии типа датун и т.п.), что в свою очередь облегчало восприятие европейских идей социализма, с одной стороны, и облегчало "китаизацию" этих новых идей — с другой, создавая весьма своеобразную идейную ситуацию.

4. Социально-экономические сдвиги в послесиньхайские годы

Радикальные политические перемены в Китае не могли, естественно, сразу же сказаться на его экономическом и социальном развитии. Но постепенно их влияние стало сказываться, особенно в годы мировой войны, которая существенно изменила объективное положение Китая. Сказалось это как на возможностях экспансии иностранного капитала в Китае, так и на особенностях функционирования самого китайского рынка.

Наиболее активная экспансия иностранного капитала приходится на начало XX в., когда сумма иностранных капиталов удвоилась по сравнению с началом века, достигнув 1610 млн. ам. дол. (1914). На первом месте по своим капиталовложениям шла Англия, давно и настойчиво действовавшая на китайском рынке с момента его открытия, последующие места занимали Россия, Германия, Япония. За годы мировой войны экспансия иностранного капитала резко ослабла ввиду того, что рынок частных инвестиций был практически парализован и расширение иностранных капиталовложений осуществлялось в основном за счет реинвестиции прибылей. Общий объем иностранных вложений в 1918 г. можно оценить в 1691 млн. ам. дол., в том числе прямые инвестиции 1092,8 млн. ам. дол., задолженность китайского правительства — 575,4 млн, задолженность частных компаний — 22,7 млн. Важнейшей особенностью структуры иностранных капиталовложений в Китае оставалось, как и в начале XX в., полное преобладание прямых деловых вложений в китайское хозяйство, причем удельный вес этих вложений имел тенденцию к возрастанию. На первом месте стояли вложения в транспорт — 531 млн. ам. дол. (33% всех вложений), что позволяло фактически контролировать механические виды транспорта. Благодаря этим вложениям иностранному капиталу принадлежало или контролировалось им через систему займов более 90% железных дорог и почти 80% тоннажа всех морских и речных пароходных перевозок.

Иностранные капиталовложения в обрабатывающую и горнорудную промышленность, а также в коммунальные предприятия составляли только 197 млн. ам. дол. (12,3%), что, однако, более чем вдвое превышало промышленные вложения национального капитала. Иностранных промышленных предприятий было всего несколько сот, но это были самые крупные и технологически передовые для Китая предприятия и, следовательно, наиболее конкурентоспособные. Так, в наиболее развитой — хлопчатобумажной — промышленности иностранному капиталу принадлежало (1918) 42,9% веретен и 43,95% ткацких станков. В механизированной добыче угля на долю иностранного капитала приходилось 77,3%. Фактически под полным иностранным контролем находились механизированная добыча железной руды и механизированная выплавка чугуна. Сильные позиции занимал иностранный капитал также в пищевой, химической, полиграфической и некоторых других отраслях.

Иностранные банки, которых к концу войны насчитывалось всего полтора десятка, фактически контролировали китайский денежный рынок. В условиях нараставшей политической раздробленности, милитаристских войн, правовой незащищенности даже богатого китайца было вполне естественно, что китайские имущие слои стремились держать свои средства именно в иностранных банках. Это вело к тому, что иностранные банки в значительной мере оперировали фактически китайскими средствами. Капиталы иностранных банков и их финансовая роль возрастали также вследствие того, что именно в эти банки поступали таможенные доходы, а с 1913 г. и доходы от соляной монополии, и находились на специальных «гарантийных счетах», контролировавшихся иностранными банками с целью финансового обеспечения уплаты китайских внешних долгов. Иностранные банки в Китае обладали также очень важным правом денежной эмиссии, фактически регулируя объем денежной массы в стране. В годы мировой войны эмиссионная активность иностранных банков значительно возросла: с 1912 по 1919 г. эмиссия американских кредитных учреждений выросла в 8 раз, французских — в 6 раз, японских — в 5 раз, английских — в 1,5 раза, что неизбежно вело к дальнейшему усилению контроля за китайским денежным рынком.

Оставалась значительной роль иностранного капитала во внешней торговле, что было связано в первую очередь с рядом привилегий иностранного капитала, вырванных в свое время у Китая силой оружия. Иностранный капитал способствовал дальнейшему втягиванию Китая в мировую торговлю, в капиталистическое разделение труда. Несмотря на крутую внутриполитическую ломку и мировую войну за послесиньхайское десятилетие объем внешней торговли Китая почти удвоился, достигнув в первый послевоенный год 1134,9 млн. ам. дол. С ростом объема внешней торговли увеличивался и торговый пассив, достигший в тот же период уже 282 млн. ам. дол. Особенностью китайского экспорта было преобладание среди предметов вывоза (1920) готовой продукции (39,55%) и полуфабрикатов (20,5%), причем главной статьей экспорта была продукция китайского традиционного ремесла. Остальная часть экспорта складывалась в основном из сельскохозяйственного сырья и совсем немного — из продукции горнодобывающей промышленности. В импорте полностью преобладали предметы потребления (71,5%), причем аграрный Китай был вынужден ввозить в значительных размерах продовольствие и хлопок. Учитывая возраставший пассив торговли, для Китая обострялась проблема платежного баланса. Торговый пассив компенсировался в основном денежными переводами китайских эмигрантов (хуацяо), иностранными капиталовложениями, расходами иностранцев в Китае и т.п.

Мировая война не только временно ослабила экспансию иностранного капитала в Китае, но и усилила неравномерность активности империалистических держав, изменив условия их конкуренции. В результате вступления Китая в войну на стороне Антанты Германия практически потеряла свои довольно сильные позиции в Китае. Война ограничила возможности Англии, Франции и других европейских держав в расширении их экономической деятельности в Китае. В то же самое время Япония, а отчасти и США получили благоприятные возможности для своей экспансии. В годы войны Япония использовала благоприятные условия и попыталась даже превратить Китай в сферу своего монопольного влияния. Японский капитал сделал рывок в промышленной экспансии. За годы войны возросли позиции японского капитала в основной отрасли китайской промышленности — хлопчатобумажной, где число веретен на японских предприятиях утроилось, а число ткацких станков почти удвоилось. Именно в эти годы начинается и развитие японской тяжелой промышленности в Китае. Усилив посредством займов еще накануне войны свой контроль за Ханьепинским металлургическим комбинатом, японский капитал в годы войны построил крупные чугунолитейные заводы в Бэньсиху (1915) и Аньшане (1918), что означало контроль за 85% всех доменных печей в Китае. Расширяется добыча каменного угля на японских предприятиях в Фушуне, Бэньсиху, Яньтае (примерно четверть всей угледобычи в Китае), железной руды в Аньшане и Мяоэргоу (фактически полный контроль за механизированной добычей железной руды в Китае). Так постепенно складывается горно-металлургический комплекс в Маньчжурии, ставший своеобразным придатком японских монополий, стремившихся сделать этот район поставщиком полуфабрикатов для своей тяжелой промышленности. Усилился приток японского капитала в железнодорожное строительство и особенно в торговый флот. В течение 1913—1918 гг. доля Японии во внешнеторговом судообороте Китая выросла с 32% до 52%, а во внутриторговом судообороте эта доля возросла до 40%.

Используя ослабление влияния и возможностей европейского капитала и европейских правительств, Япония попыталась монополизировать предоставление займов Китаю, справедливо рассматривая кредит как важнейшее средство захвата рынка. За годы войны Япония предоставила Китаю несколько десятков займов на общую сумму 675 млн. иен. Одновременно усилилось и освоение японскими торговцами китайского рынка. За годы войны удельный вес Японии во внешней торговле Китая фактически удвоился. Резко возрос ввоз в Китай японской хлопчатобумажной пряжи и тканей, бумаги, сахара и некоторых других товаров, на расширение производства которых особенно рассчитывала китайская буржуазия. Япония не ограничивалась, однако, усилением экономической экспансии в Китае, — она попыталась расширить свои сферы влияния и даже фактически подчинить себе политику пекинского правительства, выдвинув в 1915 г. пресловутое «21 требование». Единодушный протест китайского народа сорвал эти планы.

Неравномерность империалистической экспансии в послесиньхайские годы не означала ослабления позиций иностранного капитала в Китае. Наоборот, к концу мировой войны можно констатировать дальнейшее укрепление позиций иностранного предпринимательства, которое фактически держало в своих руках все командные высоты экономики Китая. Не переоценивая внедренность иностранного капитала в китайское хозяйство, относительные размеры которого были невелики — немногим более 3 ам. дол. на душу населения (что в несколько раз меньше, чем в некоторых колониях), необходимо подчеркнуть, что иностранный капитал захватил и освоил именно «высоты» экономики, оставляя основной хозяйственный массив вне своего прямого воздействия. Иностранный капитал фактически монополизировал ключевые позиции, определявшие перспективы развития национального воспроизводственного процесса: поставки современных по техническому уровню средств производства, развитый капиталистический кредит, научно-технические знания и технологический опыт («ноу-хау»), современные виды транспорта и связи. Однако реальное экономическое воздействие мирового капитализма на Китай определялось не только позициями иностранного предпринимательства в Китае, но и всей экономической, политической и военной мощью империализма, поставившего Китай в положение полуколонии. Захват иностранным предпринимательством командных высот китайской экономики и был одним из проявлений полуколониальной зависимости.

Усиление позиций иностранного капитала в послесиньхайские годы означало не только увеличение полуколониальной зависимости Китая, но и ускорение процесса втягивания китайского хозяйства в мировой рынок, углубление процессов капиталистической эволюции китайской экономики. Во многом это связано с тем, что национальное капиталистическое развитие началось с «открытием» Китая и привнесением в Китай капиталистического производства. Национальное капиталистическое предпринимательство возникло под прямым влиянием, «по примеру» иностранного и в тесной экономической и «географической» связи с ним. Китайские капиталистические предприятия возникали прежде всего в центрах господства иностранного капитала — открытых портах, концессиях, сеттльментах, куда устремился национальный капитал, ибо он имел здесь несравненно более благоприятные условия (экономические и правовые) для своей деятельности, чем в остальных районах страны, несмотря на определенную дискриминацию и острую конкуренцию со стороны иностранного капитала. Это в полной мере относится и к развитию китайского капиталистического предпринимательства в послесиньхайские годы.

Этот период, особенно годы мировой войны, был весьма благоприятным для развития национального капитала. Не случайно китайская буржуазия называла эти годы своим «золотым веком». Раскрепощенная победой революции, китайская буржуазия сумела выгодно использовать конъюнктуру военных лет. Если накануне мировой войны национальному капиталу принадлежало 698 фабрично-заводских предприятий с 271 тыс. рабочих и капиталом в 331 млн. юаней, то после войны число предприятий выросло до 1759, число занятых рабочих до 558 тыс. и капитал — до 591 млн. юаней. Если в 1914 г. было зарегистрировано только 62 млн. юаней новых капиталовложений китайских предпринимателей, то в 1920 г. эта цифра возросла до 155 млн. Между 1912 и 1920 гг. ежегодный прирост промышленной продукции составлял, по расчетам М.-К. Бержер, примерно 14%. Особенно быстро развивалась хлопчатобумажная промышленность, почти в полтора раза выросло число прядильных веретен. Активно развивались также пищевая, спичечная, табачная и другие отрасли по производству потребительских товаров. Рост тяжелой промышленности даже в эти благоприятные годы был незначительным. Не сумел активизироваться национальный капитал и в строительстве и эксплуатации железных дорог, хотя он несколько увеличил свою долю в судоходстве, особенно внутреннем, до трети всех перевозок к концу войны.

Современный национальный банковский капитал начал складываться в Китае только на рубеже XX в. К 1912 г. было основано 7 китайских банков с общим капиталом в 75 млн. юаней, в течение же 1913—1919 гг. создано еще 43 банка с общим капиталом в 102,7 млн. юаней. Быстрый рост числа китайских банков связан прежде всего с выпуском пекинским правительством государственных займов: покупая по пониженному и продавая по повышенному курсу государственные ценные бумаги, частные банки могли получать значительные прибыли. Но в этом же и их основная экономическая слабость — они были плохо связаны с национальным денежным рынком, размеры привлеченных ими средств были незначительны, финансированием национальной промышленности они почти не занимались и им не удавалось потеснить традиционные («туземные») кредитные учреждения — меняльные лавки и ломбарды, которых в 1918 г., считая официально зарегистрированные, было 3 тыс. с капиталом в 169 млн. юаней и которые по сути дела определяли лицо китайской кредитной системы в ее низовых звеньях.

Сильные позиции, естественно, национальный капитал продолжал занимать в торговле, однако здесь он был особенно распылен, поскольку еще полностью преобладали традиционные формы торговли. За послесиньхайские годы национальный капитал несколько укрепил свои позиции во внешней торговле.

Китайский национальный капитал, таким образом, существенно укрепил свои позиции в экономической жизни страны, хотя продолжал оставаться силой зависимой и подчиненной. О его абсолютных размерах в рассматриваемое время мы можем говорить лишь весьма приблизительно из-за крайнего несовершенства китайской статистики. Оценить национальный капитал к концу войны можно примерно в 2 млрд. юаней (1918) при соотношении капиталов в промышленности, банковском деле и торговле приблизительно как 1:2:3. Необходимо, однако, принимать во внимание, что сумма капитала в сфере обращения охватывает два разнородных явления — современный, развитый банковский и торговый капитал, с одной стороны, и торгово-ростовщический капитал — с другой. Статистика дает весьма приблизительное и неточное соотношение этих двух типов капитала, пытаясь учесть не только «зарегистрированный», но и весь фактически функционирующий в сфере обращения капитал. Причем преобладание традиционных, несовременных типов капитала к этому времени все еще сохранялось. Процесс «осовременивания» капитала шел медленно. Наиболее развитая часть капитала все еще была тысячами нитей связана с капиталом типа первоначального накопления. Чисто экономических стимулов «осовременивания» было явно недостаточно, требовалось радикальное внеэкономическое вмешательство, которое могло бы подтолкнуть и ускорить процесс первоначального накопления, консолидировать национальный капитал.

Определенной массовой производственной базой для развития национального промышленного капитала являлась дофабричная промышленность, продолжавшая играть решающую роль в обеспечении нужд городского и сельского населения не только многими видами потребительских товаров и услуг, но и в снабжении крестьянина и ремесленника простейшими орудиями труда. Во всех формах дофабричной промышленности было занято не менее 10% населения страны, в том числе в больших городах более 12 млн. человек занятых ремеслом. Включение Китая в мировой капиталистический рынок и развитие фабрично-заводского производства в самом Китае не могли не сказаться болезненно на кустарно-ремесленном и мануфактурном производстве: погибали целые отрасли и центры дофабричной промышленности (хлопкопрядение, производство масляных светильников и т.п.). Однако в целом дофабричная промышленность продолжала развиваться, ибо капиталистическая эпоха несла с собой для нее не только разрушение. Накануне и особенно после Синьхайской революции в отдельных отраслях дофабричной промышленности наблюдался некоторый технический прогресс, насколько он вообще возможен в рамках кустарно-ремесленного производства. Проявилось это в применении усовершенствованного металлического ткацкого станка вместо прежнего деревянного, в распространении простейших машин в вязальном, швейном и некоторых других видах производства. Разрушая одни отрасли дофабричной промышленности, мировой рынок стимулировал рост других и даже способствовал возникновению новых (производство спичек, кружев, соломенных шляп на экспорт и т.п.). Все эти годы устойчиво рос экспорт кустарно-ремесленной продукции.

Дофабричная промышленность к концу войны прочно удерживала свои позиции в производстве многих товаров, давая в целом примерно три четверти всей промышленной продукции страны. Даже в такой передовой отрасли, как хлопчатобумажная, где национальное и иностранное фабричное производство развивалось особенно быстро, позиции ремесленно-мануфактурного производства не были еще поколеблены, в 1918 г. внефабричным способом перерабатывалось 67% всего хлопка. Столь же сильны были позиции кустарно-ремесленного производства в выработке муки, переработке чая, производстве шелковой пряжи и ткани, масла и даже добыче каменного угля. Еще более прочными были позиции дофабричной промышленности в традиционных отраслях — производстве национальной одежды и обуви, бумаги, фарфора, изделий из бамбука и соломы, вышивок и т.п. Кустарное и мануфактурное производство почти полностью обеспечивали и саму дофабричную промышленность орудиями труда, также как крестьянское хозяйство и крестьянские промыслы, полностью производили традиционные средства транспорта.

Многообразные типы хозяйственной организации дофабричной промышленности сложились в основном еще в средние века. После «открытия» Китая начинается процесс капиталистической трансформации этой сферы хозяйства. Возможность этой трансформации была связана не только с воздействием мирового рынка, но и с полной подчиненностью в канун «открытия» Китая кустарно-мануфактурного производства торгово-ростовщическому капиталу, который и в последующие десятилетия оставался «хозяином» этого сектора народного хозяйства. Изменения, происходившие накануне и после Синьхайской революции, — расширение работы на капиталистический рынок и использование усовершенствованных орудий труда и механических двигателей — способствовали перерастанию мануфактуры в фабрику, кустарной мастерской — в капиталистическую. Однако из-за экономической незаинтересованности «хозяина» вкладывать капиталы в техническое перевооружение этот процесс охватил лишь незначительное меньшинство дофабричных предприятий. Большинство производителей продолжало пользоваться рутинной техникой, хотя уже и в объективно новых условиях рыночного производства.

Часть ремесленников сохраняет свою экономическую самостоятельность и прежние формы хозяйственной организации (лавка-мастерская, работа на заказ, странствующий ремесленник и т.п.), однако эти формы производства и сбыта могут продолжать существовать лишь при работе на ограниченный (как правило, местный) рынок, при незначительных масштабах развития данной отрасли, при приспособлении производства к индивидуальным потребностям (ювелиры, портные, сапожники и т.п.), при занятиях ремонтно-починочной работой. Они и составляли мелкотоварный уклад дофабричной промышленности.

Все больший выход продукции дофабричной промышленности на внешний рынок и развитие рынка внутреннего вели к дальнейшему подчинению дофабричной промышленности торгово-ростовщическому капиталу, лишали ремесленника хозяйственной самостоятельности, сужали базу мелкотоварного уклада.

В тех же отраслях ремесленного производства, которые работали на экспорт или имели массовый внутренний рынок, подчинение в прошлом самостоятельного ремесленника и крестьянина, занимавшегося промыслом, торгово-ростовщическому капиталу зашло особенно далеко и капиталистическая работа на дому (рассеянная мануфактура) полностью преобладала над ремесленной мастерской. Это относится прежде всего к наиболее развитой отрасли дофабричной промышленности — текстильной (хлопко и шелкоткачество, вязание кружев, трикотажное производство, вышивание), а также к некоторым другим (производство обуви, соломенных шляп, изделий из бамбука и т.п.). Причем особенно активно торгово-ростовщический капитал наступает на деревенские промыслы, лишенные какой-либо цеховой защиты.

Внутри городских ремесленных цехов также развиваются капиталистические отношения, все больше применяется наемный труд, происходит сращивание верхушки цехов с торгово-ростовщическим капиталом. В благоприятной рыночной конъюнктуре периода мировой войны усиливается приток торгово-ростовщического капитала в рассеянную и централизованную мануфактуру, активно растет и развивается мануфактурное производство, причем индивидуальное предпринимательство уступает место акционерному. Ускорились перемены и в деревне. Прежде всего завершается ликвидация казенных, государственно-феодальных форм землевладения и эксплуатации, привнесенных в китайскую деревню маньчжурским завоеванием. Распад землевладения военного сословия, землевладения военных поселений и превращение этих земель в частновладельческие активно шли на рубеже веков. Но именно революция и новое республиканское законодательство окончательно ликвидировали привнесенные формы казенного землевладения и личной зависимости (крепостной — чжуандины и т.п., а также рабской — нули, нупу).

Медленнее шли изменения в традиционном, «азиатском» землевладении и землепользовании, в традиционно китайских (фискальных, ростовщических, арендных) формах эксплуатации сельского населения. В наследство от императорского Китая республиканский Китай получил тяжелейшее аграрное перенаселение, в значительной мере определившее производственный и социальный облик китайской деревни. В 1917 г. обрабатывалось примерно 1,5 млрд. му земли, что и определяло ничтожно малый размер среднего крестьянского хозяйства — менее 20 му земли (чуть более 1 га). Малоземелье, обостряемое неравномерным распределением земли, вело к тому, что значительная часть сельского населения не могла быть полностью занята на сельскохозяйственных работах, отсюда — наличие огромного числа свободных рабочих рук. Природная среда и демографическая ситуация существенно воздействовали на социально-экономическое развитие китайской деревни, приспособили аграрную структуру к реальной природно-демографической ситуации, а также повлияли на капиталистическую эволюцию деревни.

В послесиньхайское десятилетие в результате развития внутреннего рынка, расширения и усложнения его связей с внешним рынком, в результате общего ускорения экономического развития страны продолжает меняться социально-экономический облик деревни: традиционные формы эксплуатации деревни — налоговые, арендные, торгово-ростовщические — оказались чрезвычайно гибкими, относительно легко приспосабливающимися к новым условиям, условиям развивающегося капиталистического рынка. Особую роль в новых условиях играет торгово-ростовщический капитал. Торгово-ростовщическая эксплуатация, оставаясь по своим размерам «дополнительной» по сравнению с налоговой и арендной, играет все большую роль в экономическом развитии деревни, постепенно качественно преобразуя и «основные» формы эксплуатации. В условиях общего сдвига всего китайского хозяйства в сторону производства меновых стоимостей арендная плата, получаемая арендодателем, налоговые поступления в натуральной форме, присваиваемые милитаристом и чиновником, продукты сельского хозяйства, попадавшие в руки ростовщика, — вся эта продукция, произведенная мелкокрестьянским потребительским хозяйством, все больше поступает на рынок, все больше превращается в товар. Однако эта товаризация хозяйства была принудительной для крестьянина. Увеличение товарной доли сельскохозяйственной и побочной продукции вызывалось не столько потребностями развивавшегося крестьянского хозяйства, сколько стремлением многоликого сельского эксплуататора как можно больше выжать доходов из закабаленной части крестьянства. Непосредственным эксплуататором, непосредственным «хозяином» деревни (во всяком случае по отношению к основной массе крестьянства) выступает отнюдь не развитый капитал, а капитал типа первоначального накопления.

Большинство крестьян было, таким образом, фактически отрезано от прямых связей с рынком, выступало на нем опосредованно, через своих эксплуататоров, продолжая вести потребительское в сущности хозяйство. Однако зажиточное меньшинство крестьян, особенно в пригородных и приморских районах, а также в районах производства технических культур (где уже 60—70% крестьянской продукции поступало на рынок), выступало в качестве самостоятельных товаропроизводителей и товаровладельцев, являясь носителями мелкотоварных отношений. Несмотря на довольно высокую степень развития товарно-денежных отношений в китайской деревне, мелкотоварный уклад был слабым и малодинамичным, ибо налоговый, арендный, торгово-ростовщический гнет оставлял мало места для крестьянского предпринимательства, для нарождения капиталистических фермеров.

Экономическим сдвигам в послесиньхайские годы соответствовали и социальные перемены. Естественно, что ускорение капиталистической эволюции прежде всего вело к количественным изменениям рабочего класса и буржуазии.

Несовершенство китайской статистики затрудняет количественные оценки и заставляет прибегать к расчетам. В послесиньхайское десятилетие значительно вырос китайский рабочий класс. Учитывая занятых в обрабатывающей промышленности фабрично-заводского типа, в горнодобывающей промышленности с использованием механических двигателей и на современном механическом транспорте, можно оценить количество фабрично-заводских рабочих по окончании мировой войны как приближающееся к полумиллионному. Еще более 2 млн. человек было занято на предприятиях мануфактурного типа. Таким образом, общее количество промышленных рабочих среди населения страны было ничтожным, хотя тенденция его роста и была значительной.

Особенности рабочего класса определялись небольшим «стажем» капиталистического предпринимательства в Китае и полуколониальным характером капиталистической эволюции. Основным источником формирования рабочего класса было беднейшее крестьянство, поставлявшее главную массу неквалифицированной рабочей силы, а также ремесленники и городские низы. Преобладание легкой и пищевой промышленности предопределило и преобладание женского и детского труда. Даже в Шанхае, где удельный вес технически передовых предприятий был относительно высок, женщины-работницы составляли 55%, а дети — 8%. Всего же в обрабатывающей промышленности рабочих-мужчин было всего 40%.

Еще одной особенностью рабочего класса была его молодость. Причем речь идет не только об исторической молодости, но и о систематическом процессе омолаживания рабочего класса, сознательно проводившемся китайскими и иностранными предпринимателями. Так, в Шанхае лица в возрасте от 10 до 25 лет составляли 69% всех рабочих, а среди работниц — даже 87%. Средний возраст занятых в горнодобывающей промышленности колебался в пределах 20—30 лет. В текстильной промышленности речь шла прежде всего о быстрой смене законтрактованных девушек-работниц. В металлургической и горной промышленности особенно быстро сменялись мужчины-чернорабочие.

Все это заставляет утверждать, что, несмотря на значительный подъем промышленного развития, возможности для формирования фабрично-заводского кадрового пролетариата оставались чрезвычайно суженными. Кадровых рабочих насчитывалось всего несколько десятков тысяч человек, в подавляющем большинстве это были рабочие в первом поколении.

Социальные и экономические условия труда и жизни рабочих были чрезвычайно тяжелыми. Рабочий день законодательно не нормировался и фактически продолжался от 10 до 18 часов. Мизерная заработная плата не обеспечивала, как правило, прожиточного минимума средней семьи, а приходившие из деревни на работу в город не могли здесь содержать семью, что создавало текучесть рабочей силы, а это в свою очередь стимулировало использование женского и детского труда. Конечно, по сравнению с доходами городской и деревенской бедноты зарплата промышленного рабочего выглядела как весьма значительная и была притягательной для бедноты, рассматривавшей фабрично-заводского рабочего как человека «зажиточного», обеспеченного. На самом деле обеспеченным по самым скромным масштабам был лишь узкий слой высококвалифицированных рабочих (определенные категории работников железных дорог, машиностроителей, полиграфистов, механиков текстильной промышленности и некоторые другие), которые оплачивались выше прожиточного минимума, поэтому иногда могли дать своим детям образование, иметь некоторые сбережения и т.п.

Ухудшало положение рабочего сочетание капиталистической эксплуатации колониального типа с тяжелым бременем докапиталистических методов эксплуатации, что особенно проявлялось в подрядной системе найма и труда. В горной и обрабатывающей промышленности большинство рабочих нанималось через подрядчиков. Эта система не только вела к уменьшению фактической оплаты труда рабочего (ибо подрядчик, «старшинка» значительную часть контрактной оплаты забирал себе), но и ухудшала общие условия труда и найма, делала рабочего полностью бесправным, лишенным постоянных связей с другими рабочими, с предприятием.

Складывавшийся китайский рабочий класс, таким образом, представлял собой сложную, неоднородную, находившуюся в процессе своей консолидации социальную структуру, в которой к небольшому ядру (несколько десятков тысяч) кадрового промышленного пролетариата примыкали широкие слои временных, сезонных, законтрактованных фабрично-заводских рабочих (около полумиллиона), два миллиона рабочих мануфактур, а также огромные полупролетарские массы — более 10 млн. рабочих кустарной промышленности и более 30 млн. кули.

На консолидацию рабочего класса, на формирование его сознания огромное влияние оказал тот своеобразный факт его истории, что, еще не добившись каких-либо завоеваний для себя в экономической и социальной борьбе, он относительно рано был втянут в борьбу политическую под национальным знаменем. Это имело место в ходе Синьхайской революции, в борьбе с «предателем Юань Шикаем», в выступлениях против «21 требования» и т.п. Полное преобладание национального и националистического в этих движениях не могло не оказать существенного воздействия на особенности формирования классового самосознания.

Победа Синьхайской революции и последовавший в годы мировой войны экономический подъем способствовали развитию и консолидации китайской буржуазии. Возросла ее численность и увеличилось ее богатство и экономическое влияние. В 1915 г. уже насчитывалось 1262 торговые палаты с 245728 членами. Ускорилось сближение различных слоев буржуазии (выходцев из торговцев, ростовщиков, мануфактурщиков, компрадоров, крупных бюрократов, богатых землевладельцев), хотя ее полной интеграции еще не произошло.

Быстрее этот процесс шел в городе, значительно медленнее в деревне. Сельская зарождавшаяся буржуазия была продуктом капиталистической трансформации традиционных сельских эксплуататоров-арендодателей, ростовщиков, торговцев. Превращение традиционного сельского богача в буржуа было замедленным и трудным в реальном социально-экономическом контексте китайской деревни. Но процесс все-таки шел и даже несколько ускорился после Синьхайской революции.

Экономическое развитие в рассматриваемые годы, несмотря на значительный экономический подъем, не привело еще к складыванию буржуазии как класса, способного «подтолкнуть» дальнейшую капиталистическую эволюцию, прямым политическим вмешательством убрать многочисленные препятствия для этой эволюции. К концу первого послесиньхайского десятилетия городская буржуазия не обладала еще политической силой, которая соответствовала бы ее действительной экономической роли и которая позволила бы ей возглавить национально-освободительное движение. Не оказалось у нее и политических сил, способных помочь реализовать огромный, массовый буржуазный потенциал сельских богачей, без чего перспектива утверждения капитализма и политического господства буржуазии была иллюзорной.

Политическая слабость китайской буржуазии объяснялась в первую очередь тем, что китайский капитализм и китайская буржуазия не имели своей собственной предыстории, их возникновение явилось прежде всего результатом «открытия» Китая и привнесения развитых форм капитализма. Те социальные группы, из которых формировалась современная буржуазия, до «открытия» страны были интегральной частью господствующего класса традиционного, «азиатского» общества и не имели собственных традиций борьбы против этого общества. Предпринимательские слои в Китае всегда были устранены из политической жизни, и это унаследовала китайская бур