sci_politics Сергей Кургинян Русский вопрос и институт будущего

Работа "Русский вопрос и институт будущего" посвящена разработке теории субъектности. Исходя из соображений как нравственного, так и методологического характера, автор считает недопустимым игнорирование в исследованиях, касающихся субъектности, якобы избыточно приземленных реалий современного политического процесса. Отсюда включение в статью об общих вопросах элементов анализа российского оппозиционного движения. Отношение к нему у автора неоднозначно. Таким образом, автор заявляет о своей принадлежности к той исследовательской школе, для которой включение ценностного аспекта в исследовательскую деятельность является и допустимым, и эффективным.

ru
Fiction Book Designer, FictionBook Editor 2.4 11.04.2011 FBD-2FA1A8-F02D-6C48-AFA3-1B01-A617-B792D7 1.0

Сергей Кургинян

Русский вопрос и институт будущего

Введение

Современная действительность как бы искушает исследователя, предлагая ему никчемный и безнравственный выбор: либо безоглядно и безраздельно окунуться в мутную пену всего того, что гордо утверждает себя в статусе реального, явленного, действительного; либо уйти от этой грязи и сутолоки в мир Иного, в мир высоких, но ничего не значащих в плане решения вопросов нашей больной жизни Абстракций.

Как преодолеть на деле, а не на словах эту мучительную раздвоенность между публицистической "смутологией" и аналитическим "пеноведением", с одной стороны, и философствованием "над бездной", "в минуте от Апокалипсиса" с другой? Только сохранив в душе столь яростно вытаптываемую и миллионы раз уже осужденную "музыкальность" и ей питаемую уверенность в том, что все это нагромождение знаков исчерпанности и вырождения, все это изобилие отбросов и фекалий в самой своей сокровенной сердцевине есть не пошлость, а тайна, не банальность, а сложнейшая теоретическая проблема, не феноменология конца, а противоречивый в онтологических своих основаниях, а значит, движущийся, а значит, живой, а значит, вовсе не безнадежный сгусток исторического все еще и одновременно уже не исторического в полной мере, не классического, нового бытия.

Верность подобной вере сразу же диктует свои условия. Ты уже не можешь и не должен уклоняться от прикладного, суетного сегодняшнего. Это первое. Ты не имеешь права льстить ему. Это второе. Ты должен объяснить и раскрыть его. Это третье. Ты должен угадать проблемное, идеальное начало, дух этого развертываемого процесса. Это четвертое. Ты должен, возвращаясь с небес на землю, дать пусть и печальный, но смысл тому, что выглядит как "ничто". Это пятое. И наконец, ты должен дать некий контур выхода из того, что все более видится как безвыходное, – должен выдвигать некую модель и понимания, и разрешения тобою же вскрываемой ситуации. Это шестое.

Осуществив такой синтез, а речь здесь может идти, конечно же, лишь-о синтезе (сразу возникает вопрос, возможно ли такое, так сказать, "в отдельно взятой статье"), ты можешь Быть здесь и сейчас, не отстраняясь, но и не растворяясь в том сейчасном и здешнем, без которого (ив этом приходится однажды признаться самому себе) нет для тебя никакого желания играть в иное. О каком бы ином ни шла речь. Инобытийном, иноментальном, инодуховном. Так много вокруг горя, мерзости, ненависти, состраданья, любви, что некуда от них деться.

1. Предмет исследования

Я намерен анализировать нашу политическую реальность в самом ее больном аспекте. Этим аспектом для меня является наша политическая оппозиция. Я намерен говорить о ней и только о ней еще и потому, что не отделяю самого себя от этого многоликого и странного беспомощного "нечто". Почему нет дееспособной оппозиции? Почему сегодня при пусть не идеальных, но, скажем честно, и не безнадежных

жим, разрушив страну и обокрав население, явив неслыханные образцы коррупции и ущербности, все еще держится на плаву? Почему, напротив, имея (признаемся себе в этом честно!) достаточно высокую степень свободы действования, оппозиция выглядит столь нелицеприятно и ущербно? В чем дело? Этот простой вопрос не имеет, как я намерен показать, простого ответа. Напротив, двигаясь от элементарного ко все более сложному, мы обнаруживаем, что ответ требует анализа ряда вполне глубоких и всеобщих сторон нынешней ситуации, которая, в свою очередь, может быть понята нами лишь в развитии как некое единство идеала и действительности, формы и содержания, исторического и логического.

Но начнем с выяснения элементарного. Почему, собственно, мы называем нынешнее состояние дел в политической оппозиции тупиковым? Разве не крепнут ряды сторонников оппозиционного дела? Разве не отворачивается народ от режима? Разве не проявилось на горизонте достаточное количество пусть несовершенных, но признаваемых и внутри страны, и за рубежом реальных оппозиционных политиков?

Чтобы понять ситуацию, я прибегну к методу, достаточно хорошо известному, но почему-то не применяемому для узкоприкладных, сугубо политических целей. Я проведу диахронный анализ поступков и риторических экспликаций оппозиционного субъекта с тем, чтобы понять логику его действий во времени, именно во времени, т.е. в той исчезающей вертикали, в которой только и можно судить о сущностной силе и сущностной слабости политического субъекта, поверяемого в столь критической ситуации именно с позиций Истории.

2. Деструкция политического времени как следствие деструкции времени исторического

Все началось тогда, когда оппозиция стала играть по фундаментальным правилам, заимствованным ею у ее противников, победивших сначала в идеологических дебатах 1987 – 1988 гг., а затем на выборах 1990 г. Эта победа где-то в самой сердцевине своей надломила веру оппозиции в свою самость. Началась погоня за ненавидимым и вместе с тем как-то извращенно любимым победившим демократизмом. Эта погоня была сродни той, которую десятилетиями раньше навязали СССР. Я имею в виду пресловутое "догоним и перегоним", чья двусмысленность (догоняющий никогда не догонит, догоняющая модернизация обречена) была столь очевидна, что вряд ли стоит объяснять принятие такой тупиковой модели только лишь (в избытке, конечно же, имевшимся) политическим слабоумием. Закон политики гласит, что там, где согласованно действует слишком много глупости, там незримо присутствует подлый и гибкий ум. Можно, конечно, сразу же обвинить автора в приверженности теории заговора. Не желая оправдываться, я намерен обозначить, в чем именно мое, и именно мое, несогласие с подобной теорией. Прежде всего скажу, что не считаю саму теорию, сам принцип заведомо и однозначно порочным. Думается, при всей своей наивности и несуразности теория заговора методологически конструктивнее внешне респектабельной, но совсем в политике непригодной теории объективных закономерностей.

В самом деле, никто не будет отрицать, что заговоры в истории имели место. Но многие, и в том числе ваш покорный слуга, отказываются признавать наличие в ней так называемых "объективных законов". Нет, не потому теория заговоров претит мне, что она не столь сциентически респектабельна, как ее миф-двойник – теория объективных закономерностей. В теории заговоров меня категорически не устраивает стремление всех или почти всех ее творцов-конспирологов овладевать содержанием исследуемого ими субъекта сугубо символически, так сказать, этикеточно. В этот смысле теория заговоров, проклиная и презирая масскультурное общество, сама принадлежит ему и в этом смысле должна быть отвергнута как соблазн. Соблазн этот вдвойне вредоносен в России, где всегда особо любили и любят рассуждать в мировом масштабе, "сидя на завалинке", не слишком утруждая себя при этом освоением всерьез некоего поверхностно и символически (в худшем смысле этого слова) присваиваемого себе содержания. Простейший пример: некий имярек откуда-то узнает, что Гегель, к примеру, является масоном такого-то разлива и такого-то градуса. Освоил ли имярек содержание "Науки логики"? Является ли он хозяином этого содержания? Приблизился ли он в этом смысле к Гегелю? Ни на йоту. Но в символическом, вновь повторю, худшем смысле имярек стал хозяином Гегеля, ибо он, как говорится в старом одесском анекдоте, "его вичислил".

Кстати, говоря о русской завалинке, я имею в виду не блестящую плеяду русских философов и историков, создавших теорию исторического субъекта, гораздо более близкую к реальности, нежели позитивизм, а банальную и соблазнительную в своей слащавой банальности конспирологию. Что касается высокой русской традиции, то она не устраивает меня тем, что не до конца учитывает новый тип реальности, сложившейся на исходе первой половины XX в., реальности, в которой историческое и игровое (т.е. манипулятивное в самом глубоком смысле этого слова) не то чтобы даже и поменялись местами, а вышли на один уровень, создавая историко-игровой или игро-исторический мир. Называть этот новый виток эпохой, эрой, периодом и т.п. я не считаю правильным, ибо эти понятия относятся к фазам собственно исторического процесса, который стал, подчеркиваю, неумолимо превращаться в нечто иное, проблемное, в противостояние игры и истории.

Определить точно, когда началось такое превращение, я не берусь, и вряд ли это вообще возможно. Но симптомы новой ситуации (а именно ситуацией, а не эрой, эпохой или периодом следует называть, на мой взгляд, время прямого противоборства истории и игры) для меня очевидны. Кстати, в них нет ничего таинственно конспирологического. Напротив, речь идет почти что о банальных вещах, таких, как неоколониализм с его необходимостью управлять за счет создания дефектных субъектов, ядерный мир с его необходимостью воевать без войны, мир транснациональных корпораций с его необходимостью скрытого управления государствами как дефектными субъектами (в этом смысле развитые государства для ТНК суть то же, что развивающиеся государства для государств развитых). Сюда входит и новое качество, новая мощь разведсистем, ставших победителями в войне с силовыми в строгом смысле этого слова (т.е. сугубо милитаристскими) системами и структурами. Сюда, наконец, безусловно входит телевидение, превратившее (а точнее, завершившее превращение) собственно исторического мира в нечто иное, ибо, будем откровенными, именно банальный ящик с экраном, а не Гегель с Фукуямой, проблематизировал понятие истории. Итак, классическая русская теория субъекта не устраивает меня прежде всего своей классичностью. Тогда как речь идет о "не совсем классическом исследовании с почти уже неклассическими инструментами почти совсем уже неклассического мира"… в котором, кажется, мы собираемся жить. Отсюда необходимость… нет, не выдумывания новой теории и новых методов, а самого признания неклассичности ситуации вкупе с отказом от пресловутых "трех П": постмодернизм, постиндустриализм, постистория. Отказ диктуется для меня как соображениями вкусового порядка (слишком это банально, чтобы быть действительно реальным, а не устойчиво иллюзорным), так и вполне реальными опасениями, которые я разделяю со многими другими исследователями. Суть этих опасений в том, что, образно говоря, обидевшись на "три П", история вдруг может сама поиграть в постмодерн и начать многократно переписывать самое себя на манер гофмановских "Похождений кота Мурра".

Отрицание "трех П" и признание неклассичности (или не-вполне-классичности) историко-игрового континуума создает некоторую напряженность высшего плана, а открытость этой напряженности сознания исследователя неминуемо начнет порождать то новое, что просто так быть выдумано не может. Таким мне видится формирование новой исследовательской парадигмы. Спасая нас от банальности, от лжи и безвкусия, она, парадигма этакая, может заодно и спасти сам мир, задыхающийся в лжи, безвкусии и банальности и готовый от бешенства, вызванного неслыханным самонепониманием, уничтожить себя, что мне не представляется приемлемым выходом из и в самом деле слишком унизительной ситуации.

И наконец, видя иной мир иными глазами, мы не можем не видеть узкие каналы сосредоточенной воли субъектов разного ранга, пронизывающие исторический континуум и порождаемые сгустками высоких смысловых энергий, способных воспроизводить себя буквально тысячелетиями. Эти каналы, как каналы на Марсе, как морщины на лице человека или на человеческой руке, не описывают целиком исследуемое. Морщины, к примеру, не задают анатомии, а каналы не позволяют даже при полном их исследовании описать, к примеру, геологию Марса. Но эти тонкие, почти незримые сети при их достойном прочтении, при извлечении этих сетей из содержаний, а не из выдумок могут кое-что рассказать из того, что не может быть рассказано без их участия. Гадают же по рукам! Не научно? Но достоверно! А если есть наука без достоверности и достоверность почти без науки (или с другой наукой), что выберем? Лично я – достоверность…

Прошу прощения у читателя за долгое и не сразу объяснимое отступление. Надеюсь, дочитав до конца, читатель поймет, что двигало мною в момент его написания. И – возвращаюсь, тяжело вздохнув, к оппозиции.

Итак, она пошла вдогонку… Или ее погнали вдогонку? Или – она пошла, а ее погнали? Оставим здесь пока зазор и признаем, что гонка эта началась созданием самой лучшей, самой современной оппозиционной газеты "День". Без Проханова и его "Дня" оппозиция рыдала бы по ленинизму или хлебала щи лаптем. Проханов модернизировал оппозицию. И тем самым сделал для торжества западной модернизации гораздо больше, чем Новодворская. Более того, Проханов пошел дальше многих, реализовав политический постмодерн. В этом смысле он как журналист стоит в одном ряду с В.Ерофеевым, Т.Толстой, Д.При-говым. То, что они сделали с литературой, он сделал с оппозиционной публицистикой. Возможно, это получилось случайно. Возможно, что "сработали" и рассуждения о необходимости выстраивания широкого спектра политических сил "право-левой оппозиции" и ставка на принципиальный эклектизм ("не время сейчас тратить порох на философствование"), и, главное – идея заимствования у противника его политических технологий, т.е. догоняющей модернизации. Кстати, идея всеобщей консолидации с оставлением этих консолидированных "свободными" носителями своих идеологических "кредо" поразительно созвучна идее наращивания классических агентурных сетей. Согласно последней, два агента всегда лучше, чем один, три лучше, чем два и т.д. При этом мощь агентов складывается арифметически на оси положительных чисел. Политической алгебры здесь нет, а есть агентурная арифметика. Эта арифметика плюс твердолобость консолидируемых плюс отсутствие новых технологий метаидеологического, метаязыкового синтеза плюс талант Проханова плюс стратегия догоняния демократов родили "День" как явление политической мысли, весьма и весьма интересное и для историка, и для политика. Ведя оппозицию вперед, Проханов одновременно гробит ее. Осуждая мондиализм, действует как ультрамондиалист – творец постмодерна. В результате, догоняя демократов и заимствуя (под крики о своем пути) их политический язык и их приемы борьбы с оппонентом, оппозиция процветает и гибнет одновременно. Внутри постмодерна, естественно, находится то, чему и полагается находиться, – здоровенная червоточина. "День" конца 1992 и всего 1993 г. стал в силу такой "работы с реальностью" просто гигантской оберткой для тухлой селедки, в качестве коей, как может догадаться читатель, по моему мнению, выступают пресловутые "Элементы". Вот такой у нас "пикник на обочине". Призвав учиться у демократов и начав учиться у них пошлости, цинизму, современному высокому журналистскому мастерству, презрению к массам, блефу, эклектике и многому другому – как нужному, так и ненужному для политики – и не предложив ничего "нового, кроме хорошо забытого" Дугина, Проханов заразил своим талантом подражания наших оппозиционных политиков. В результате началось почти поголовное бритье оппозиционных бород. Исчез или хотя бы отчасти испарился запах щей, зато сильно запахло французским лосьоном и в целом классной политической парикмахерской. Инерция войны за правду продолжалась, но правда наивных и мощных демонстраций ноября 1991 – марта 1992 г. очень постепенно и волнами гасла, заменяясь краснобригадовским спецмероприятием. Запахло игрой. И всегда рядом с ней припрятанной кровью. После октября 1993 г. выбор между жертвой всерьез и кровавым игрательством стал неминуем. Предшествующий оппозиционный нигилизм – копия демократического нигилизма – предопределил этот выбор. Оппозиция встала на путь игры, изменив истории. И тут же ушла в прошлое, начав одновременно резко набирать политические очки. Так резко, будто кто-то, изъяв душу, стал усиленно надувать это уже по сути "превращенное" оппозиционное тело.

Ниже я анализирую, как нарастает разрыв между тем, что требовали от масс до 3 – 4 октября, и тем, что начали делать и к чему стали призывать после 3-4 октября. Конечно, всякий реальный политик корректирует свое поведение и приводит его в соответствие с изменившейся ситуацией. Но это происходит обычно все же с некоторой последовательностью, в некоей единой логике, при очевидном для рядовых членов движения заботе о понимании смысла и задач нового политического этапа. Это фиксируется в открытой политической дискуссии, является предметом обсуждения на представительных собраниях членов тех или иных политических организаций, и, наконец, в любом случае в таких ситуациях политические лидеры и политические структуры заботятся о сохранении лица. Это – немаловажно. Поговорки всех народов мира и уж особенно наши отечественные фиксируют эту важность: дом потерял – мало потерял, честь потерял – все потерял. Сброс этой парадигмы чести особенно опасен, если массы членов политических организаций потворствуют потере лица. О каких победах можно после этого говорить, о каких количественных успехах, если столь зрима потеря качества.

А то, что она зрима, явствует из таблицы 1.

Что говорилось и делалось до 3-4 октября

1. Яростные призывы множества парламентариев и лидеров политических движений к борьбе за власть Советов, за необходимость отстаивать Белый дом, не допускать разгона съезда и перевыборов. Вхождение в руководство созданного для этой борьбы Фронта национального спасения.

2. Все настойчивее предъявляемые в своих документах советско-социалистические ориентиры и политические установки вплоть до социалистического выбора и коммунистической перспективы.

3. Предельный психологический накал темы крова вости режима, оперирование астрономическими цифрами погибших, клятвы по части своей готовности расшибиться в лепешку, дабы отомстить "Борису Кровавому".

4. Критика социального неравенства, пира во время чумы, позорного расслоения общества на богатых и бедных.

Что делалось и говорилось сразу же после 3-4 октября

1. Мгновенное отмежевание от экстремизма наиболее непримиримых оппозиционеров после проигранного сражения. Участие в выборах Думы. Различные демонстрации лояльности.

2. Реальное содействие ликвидации Советской власти (единственно сохранившегося в стране остатка "социалистичности" и "советичности") через поддержку (участием в выборах!) новой, очевидно буржуазной конституции, через принятие (за счет факта участия в выборах) смены институтов именно Советской представительной власти на институты столь яростно критикуемого ранее буржуазного (причем очевидно не демократического) парламентаризма.

3. Отсутствие элементарной политической воли в проведении до конца вдумчивого, достаточно полного, последовательного и убедительного политического расследования происшедшего 3-4 октября.

Отсутствие каких-либо масштабных действий по моральной и социальной защите рядовых жертв кровавого Октября в сочетании с разрушительным прилюдным рекламным сентиментализмом по отношению к вождям и столь же разрушительным закулисным обсуждением их провокаторской роли.

4. Достаточно мягкий (весьма далекий от аскетичного) режим обеспечения самих себя как парламентариев, при полном безразличии к обеспечению ресурсами даже своих политических структур.

Случилось то, о чем так долго предупреждали опасавшиеся издержек стратегии гонки за лидером. Разорвав в эклектике оппозиционного постмодерна историческое время, смешав вся и все и начав играть по чужим правилам, оппозиция перешла от деструкции исторического времени к деструкции времени политического. Со всеми вытекающими последствиями.

3. От деструкции к мороку

Сами по себе приведенные в таблице 1 несоответствия еще не свидетельствуют о разрушении политического субъекта. Они лишь адресуют к неким моральным несоответствиям. Перед нами возникает проблема соотношения политики и морали вообще, а также проблема специфики подобного соотношения применительно к российской действительности. То, что в России моральный фактор играет более высокую роль в политике, нежели где-либо на земном шаре, видимо, не требует развернутых доказательств. Это вытекает из неразделенности, если хотите, спутанности всех основ человеческого существования, из взаимоувязанности всех форм деятельности в российском властном и духовном континууме, из сути, из ядра российской культуры, из самой идеи нераздельности идеала, в котором нет истины, добра и красоты как от дельных его частей, а есть лишь правда, в которой слиты все ипостаси, есть лишь единая субстанция с ее потоками, вихрями, разливами и переливами. Такова Россия, и я не берусь здесь оценивать издержки и приобретения, плюсы и минусы в том, что есть часть меня самого, я лишь фиксирую это особое качество. Поэтому нельзя здесь отмахнуться от морали и апеллировать к макиавеллизму, к чужому моральному духу того, что мы именуем большой политикой. Но и впадать в жанр моралите тоже не хотелось бы, ибо этот жанр в политике, действительно, весьма уязвим.

Большая политика, конечно, предполагает двусмысленные маневры, уловки, фигуры умолчания, риторические жесты и пр. Но она не только к ним не сводится, что достаточно очевидно, она вдобавок ими не обусловливается. Дух политики, ее сущность остаются по ту сторону столь хорошо усваиваемой нашей сегодняшней политической элитой игровой стихии. Поглощенность формами этой игры, прикованность к этим новомодным формам, сходная с избыточной увлеченностью атрибутами той, столь долго бывшей недоступной западной жизни, чревата крупными неприятностями. Беда даже не в цинизме, и автор достаточно самокритичен для того, чтобы не претендовать на роль очередного савонаролы. Беда в том, что теряется баланс между хорошо освоенными феноменами политики и абсолютно неощущаемыми ноуменами той же политики, между политически имманентным и трансцендентным, между явлением и сущностью, частью и целым, формой и содержанием. Ибо есть в западной политической культуре с ее игрой свои противоядия против этой игры, вырабатывавшиеся многими веками, как есть в восточной политике такие же противоядия против порождаемой ее закрытой элитной, коридорной, дворцовой культурой политической нирваны, застоя, консенсуса в непринятии решений. Попытка оторваться от Востока и неадекватно усвоить Запад в очередной раз приводит нас к плачевнейшим результатам. Для начала, "по минимуму", политика становится не желанно циничной, игровой, рационально бесстрастной, т.е. западной по существу, а просто вымороченной. Возникает то явление превращенной формы, которое всегда приковывало к себе мое внимание в силу скорее угадываемого, чем осознаваемого корня самой российской беды. Вымороченный и превращенный субъект прежде всего теряет то, к чему он так напряженно стремился: рациональность, логичность, целеподчиненный цинизм.

Об этом свидетельствует таблица 2.

Тип оппозиции

1. Оппозиция национально-освободительной войны (ОНОВ)

Уровень соглашения с властью

Согласие, например, о неприменении ядерного терроризма. Вообще согласие о правилах ведения войны. Даже война СССР с Германией велась с соблюдением взаимного соглашения о неприменении химического оружия, что показывает: между борющимися всерьез силами соглашение существует всегда.

Тип оппозиции

2. Оппозиция гражданской войны (ОГВ)

Уровень соглашения с властью

Несколько "мягче" ОНОВ. Сознательно минимизирует издержки, связанные с масштабными демографическими потерями, необратимыми с точки зрения целостного государства вмешательствами иностранных государств, необратимыми деструкциями государственной целостности и т.п. Соглашения оформляют (чаще в неявном виде) такие минимизации и регулируют формы протекания конфликтов.

Тип оппозиции

3. Непримиримая мирная оппозиция (НМО)

Уровень соглашения с властью

Соблюдает все типы регуляции, свойственные ОНОВ и ОГВ, плюс условия недопущения гражданской войны. Отмежевывается категорически от политической и социальной линии режима. Открыто сотрудничает по вопросам недопущения катастроф и крупномасштабных силовых конфронтации.

Тип оппозиции

4. Оппозиция условного сотрудничества (ОУС)

Уровень соглашения с властью

Оговаривает коридор сотрудничества и его условия. Отмежевывается от непопулярных мер. Не входит в правительство.

Тип оппозиции

5. Оппозиция безусловного сотрудничества (коалиция)

Уровень соглашения с властью

Соглашается поддержать непопулярные меры правительства в обмен на вход в правительство своих представителей, способных повлиять но смену курса.

Тип оппозиции

6. Странная (она же карманная) оппозиция (КО)

Уровень соглашения с властью

Соглашается поддержать непопулярные меры правительства без властных уступок со стороны оного.

Тип оппозиции

7. Очень странная оппозиция (ОСО)

Уровень соглашения с властью

Соглашается на те же меры сотрудничества, как и ее предшественница КО, но при этом не снимает лозунг "Долой временное оккупационное правительство!", т.е. сама себя обвиняет в коллаборационизме. Феномен унтер-офицерской вдовы из "Ревизора" Гоголя, которая само себя высекла.

4. От морока к так называемым превращенным формам

Создавая странные политические субъекты, оппозиция в конечном итоге превратилась в то, с чем боролась. Она стала режимом, его сутью и квинтэссенцией. Ибо квинтэссенцией всего замысленного как раз и был неразвивающийся мир замкнутых политических и прочих монад, лишенных внутренней связи, но объединенных консенсусом неразвития. Неразвитие подается как идеал. Пока еще скорбят о новых технологиях, но более для проформы. На деле же аппарат самореализовался, уничтожив идеальное начало в стихии всеобщего постмодерна и осуществив чужую идею конца истории в превращенных формах и, конечно же, в отдельно взятой стране. Диалектика перехода от морока к превращенным формам достаточно проста и в общем-то описывается определенным рецептом анекдотического характера, согласно которому "бублик делается так: берется дырка и обмазывается тестом". Всмотримся в сей кулинарно-онтологический прием, осуществляемый и уже почти осуществленный теми, кто все еще именуют себя оппозицией.

Что мы увидим? Все приметы застоя. Они налицо. И они есть выражение того тупика, в который вообще нас загоняет принцип копирования. Мы уже получили безыдеальное общество в результате двух катастроф: одной шумной, с разгромом коммунизма, осуществленным правящим классом (интереснейший пример превращенной формы, для анализа которого здесь у меня просто нет места, и я адресую читателя к своим работам "Уроки Октября" и "Россия и ее Зазеркалье"). И второй – бесшумной, с крахом демократического либерального идеала в ходе превращения власти в собственность. В последней фазе, когда собственность начнет превращаться в новую власть, она в поисках каких-то идеальных легитимации вновь начнет в той же стратегии догоняющей модернизации устремляться в некий новый тупик, устремляя в него и общество. Этим тупиком будет заимствованный у Запада национализм, который на русской почве, да при содействии новых постмодернистов обратится, боюсь, все в ту же труху с непредсказуемыми и для России, и для мира последствиями. И снова – национализм ничем не плох сам по себе. Как ничем не плохи для меня и коммунизм, и демократия. Плоха же эта страсть тупого рабского слепого подражанья, страсть копирования с примесью паскудного самолюбования. Здесь гибель России, здесь, а не в национальном, коммунальном, народовластном началах ее исторического самобытия. Чтобы осознать, до какой степени опасна эта новая фаза все той же катастрофы копирования, я должен буду проанализировать разницу между тремя постоянно путаемыми понятиями: национализм, фашизм, русская идея. В результате такого анализа я надеюсь завершить описание катастрофы копирования в ее динамике и на примере оппозиционного движения и начать поиск позитивных оснований для выхода. Но вначале – ряд понятий и базовых разграничений.

5. Национализм, фашизм и русская идея

Давно ли все молились на либерализм, космополитизм, а автора этих строк, заявившего, что он – русский националист, обвиняли в фашизме? Теперь националистов у нас, что называется, "пруд пруди". Куда ни плюнь – националист. Перекраска идет полным ходом. И вчерашние ненавистники национализма, демократы из демократов (они же позавчерашние ревнители чистоты марксизма-ленинизма) перекрашиваются со скрипом, но быстро и с автоматизмом профессиональных перекрашивателей – в националов. Что будет завтра? Не появятся ли те же ребята в строю (хороших, конечно же) русских фашистов? Думаю, не без этого. Но бог с ними, с перекрашивателями. Предоставим их – их печальной участи. И поговорим по существу о непростых, но очень нужных вещах. О понятиях и разграничениях. Ибо для того, чтобы стать кем-то (ну, хоть фашистом), нужно, как минимум, знать – кем становишься. В этом плане мое заявление о приверженности национализму есть лишь первое приближение. Я от него не отказываюсь. Но пользуюсь возможностью кое-что уточнить в новых условиях, при повальной и бездумной, увы, националистической моде. Время первых приближений и грубых разграничений кончилось. Новые идеологические и политические баталии будут разворачиваться в более тонких и многомерных смысловых и понятийных пространствах. И речь идет не об элитаризации политики. А о том, что сложные разграничения придется производить не профессионалам и не элите только, а всей политически активной части нашего общества, коль скоро она всерьез озабочена непростым и небезоблачным будущим Отечества нашего.

Сама сумятица вокруг национальной идеи говорит о том, как трудно дается нашим согражданам новая система координат, которую можно назвать "нациоцентрической". Слово "нация" используется вообще как синоним слова "народ". Русский народ и русская нация. Национальное и народное. Понятия близкие, но не тождественные. Сегодня, когда говорят о русском народе, слегка акцентируют социальный аспект понятия (народ – это простые люди, большинство, неэлита). Говоря же о нации, о национальном интересе, национальных целях, напротив, стирают этот социальный аспект и выводят на первый план общность неких несоциальных параметров (язык, культура, религия, "кровь и почва"). На этом зыбкость употребляемых самоопределяющих дефиниций не исчерпывается, поскольку есть еще "этнос", "суперэтнос", "гиперэтнос". А определение оных размыто трудами выдающегося исследователя Л.Гумилева, биологизировавшего эти коллективные сущности и, следом за Шпенглером, Тойнби, в меньшей мере Данилевским, заложившим ложную, на мой взгляд, идею рокового предопределения, неумолимых стадий этногенеза, ведущих от рождения к смерти. Вот такая палитра понятий и нюансировок. Специалисту трудно разобраться. А нормальному гражданину, желающему понять, частью какого целого он является?! Гражданину, которому с пеленок твердили про интернационализм, а теперь предлагают с большой настойчивостью отказаться от каких-либо "мы", превышающих по количеству и уровню сложности его семейную, как говорят, "нуклеарную" микроячейку. Но и интернационализм не спасает от необходимости как-то соотноситься с понятием "нация". Ибо в противном случае неизбежно возникает вопрос: интер… что? И если все, стоящее после "интер", не определено, то и сам этот "интернационализм" превращается в бессодержательное понятие.

Еще хуже обстоит дело с космополитизмом. То его проклинали, то проклинали тех, кто боролся с ним, а его восхваляли, то снова проклинать начинают… А о чем речь? Содержание остается за кадром. И, возможно, главное в том и состоит, чтобы не дать возникнуть системе четких определений, преодолевающей хаос недоопределенных понятий, тот хаос в сознании, который не дает оформиться и нашему все более хаотизирующемуся бытию.

Нация – понятие исторически и географически закрепленное. Географически – поскольку речь идет о феномене, порожденном европейской историей и базирующемся на ее фундаментальных принципах. Исторически – поскольку речь идет о понятии, рожденном в огне буржуазных революций и носящем на себе все родовые и видовые отпечатки Нового времени. Нация есть упрощение и стандартизация неких человеческих донациональных обществ и общностей (народов). Нация есть промежуточная форма стандартизации и существует всецело как фаза стандартизирующего процесса, имеющего своей конечной целью полную унификацию человечества.

Националист в строгом смысле этого слова является "предкосмополитом". Стирая в национальном все своеобразие сложных форм и нюансов, в которых кроется специфика различных способов организации человеческой общности, националист готовит космополита. Обидно, но факт. Национальное государство есть унифицированный элемент в структуре космополитической мировой бюрократии. Нации – формы общности, вылепленные всемирным буржуазным классом для себя и по своему образу и подобию.

Признав национальное во всей полноте этого непростого понятия, мы тем самым уже признаем, что для нас нет проблемы, каковы будут формы всемирного общежития в XXI столетии. Доделав свое дело, нации создадут единое унифицированное человечество. Поделив рынки (для чего и нужен национализм), буржуазия сынтегрируется в мировой спрут. Место пролетарской интернации займет транснациональное сообщество, сумевшее преодолеть противоречия между центрами власти. Националист – это тот, кто признает безальтернативность версии мирового развития, но стремится обеспечить для своей национальной общности некое место в рамках этой версии, обеспечивающее определенный приоритет. В этом смысле националист – союзник для всех, кто отстаивает какие-то интересы своего народа. Как отстаиватель, он входит в единство сил, стремящихся предотвратить народное бедствие и конец истории своего народа.

Но разве есть одна версия?

Величайшие народы мира, народы-создатели цивилизованных миров, в своем историческом творчестве по-разному видели всечеловеческое единство. Можно выделить следующие основные модели.

1. Унификационный муравейник. Творение европейского буржуазного гения.

2. Единство в вере. Модель народов-создателей мировых религий.

3. Единство через прямое доминирование одной макрообщности (расы, народа) над другой. Модель, адресующая не к духовной, а к чисто силовой экспансии (легитимированной через ту или иную формулу расовой исключительности).

4. Единство как многообразие форм и способов исторического движения.

Вторая и третья модели предполагают "всего лишь" разные субъекты чистого доминирования. И там, и там идет навязывание некой формы, либо духовной, либо обнаженно силовой. Разница огромна, но велико и общее стремление к моноформизму. При этом моноформа может быть достаточно тонкой и сложной. Первая модель не подавляет, а конвейеризирует. В сущности, речь идет о более тонких формах подавления. Их, по видимости, бессиловой характер компенсируется примитивизмом моноформ. Выбирайте – в чем жить: в штампующей формы цивилизации статуса или, например, в духовно тонкой, но все подминающей под себя мировой цивилизации, построенной на фундаменте любой из победивших мировых религий. Или же – в режиме, где какая-то из биосоциальных коллективных особей, обосновав свою исключительность тем или иным мифом XXI столетия, подавила все оставшееся человечество.

Честно говоря, ни в одной из этих трех печальных альтернатив я лично жить не хочу. И любую победу рассматриваю здесь как поражение. Но, может быть, дело лишь в личном вкусе? Отнюдь. Ибо закон продуктивного многообразия говорит о том, что любая моноформа обречена, что в рамках моноформизма может быть организована лишь гибель, деградация человечества. Однако и общего планетарного будущего на все более тесной планете не избежать. Что же остается? Только четвертая версия. Авторство ее несомненно. И поскольку оно наличествует, русский народ при любых бедствиях, любых лишениях, любой смуте и в любом унижении остается одним из величайших народов мира: народом-автором одной из версий мировой истории. Эта версия проглядывается сквозь все фазы и циклы исторического движения моего многострадального Отечества.

Находясь на стыке с другими авторскими вариантами, Россия терпела страшные лишения в этой своей роли межцивилизационного коммуникатора. Процветание было для нее недоступно, ибо, находясь на семи ветрах, она слишком много должна была тратить просто на выживание. Сформировавшийся военно-аскетический идеал блокировал становление буржуазных отношений. Об этом сказано много. Но меньше -о том, что цепь "буржуазность – национализм – унификационизм" противоречила четвертому авторскому варианту движения мировой истории. И потому отторгалась.

Как назвать ту общность, которая формировалась на базе четвертой версии? Конечно, это не нация… Но не потому, что наличествует нечто меньшее, недонациональное, как утверждают многие из отрицателей русской нации. А потому, что есть нечто большее, не сверх-, не транс-, не интернациональное, а, если уж отстраивать от национального корня, МЕТАНАЦИОНАЛЬНОЕ. Говоря о метанациональном, я вновь возвращаюсь к тому, с чего начал статью, – к анализу ошибок оппозиции в сфере методологической. Ибо, соединяя правое с левым и ужа с ежом при сохранении их самости и отсутствии синтезирующего начала, оппозиция стала на путь игры, на путь постмодерна с его множеством суверенных и несовместимых языков. Вавилонская башня политических языков, "ячеистая структура" политического континуума не могла не породить аналогичную структуру общностей ("наций") и территориальных образований. Дальше – либо распад, либо террор, либо… Сведение к одному знаменателю. Провокация классической теории операций, претендующей на роль объединителя в науке, постмодерна, претендующего на роль объединителя в культуре, и космополитизма, претендующего на роль объединителя наций (или – "цивилизационных типов"), состоит в том, что подобный тип объединения отнимает у человечества право на единство в многообразии, право на Большую Форму, на единство Большой теории. Русские особым чутьем ощущали этот подвох и постоянно искали иную модель всеобщего. Она и описывается для меня с помощью превращения некоей совокупности начал в сложное и слиянно-многообразное метаначало. Это касается всего. Метаязыка и языковых систем, группы теории и метатеории, национальных типов и метанации. Не гнить в постмодерне ("многообразие без единства") и не стричь под одну гребенку ("единство в ущерб многообразию"), а через метакачество искать "цветущую сложность", – вот к чему стремились русские во всем: в государственном строительстве, культуре, политике. И в этом всемирно-историческое значение русской идеи, ее притягательность для вошедших в ее поле народов, её значение для будущего человечества.

Русский народ, отстаивающий себя как народа-творца мировой истории, – это метанация. Может ли он стать чем-то другим? Чем? Народом, вписывающимся в первую модель, т.е. нацией, возглавляемой националистами? Наверное, может. И упрекнуть его за это нельзя. Но шанс на выживание в этом качестве с потерей первородства и статуса народа – творца мировой истории – меньше, чем при отстаивании этого статуса. Слишком многое надо перестраивать в коде, слишком слаба и неэффективна буржуазия. А главное – слишком поздно. И слишком горько для народа. Психологическая травма исторической личности делает на этом пути чересчур высоковероятным срыв, мутацию. И – следующую за ней гибель.

Мутацией (причем весьма и весьма непродуктивной) как раз и будет фашизм. Отождествлять русский фашизм с русским национализмом не просто непродуктивно, а, мягко говоря, странно. Русский националист требует своего уравнивания в правах с националистом европейским (французским, англосаксонским, немецким). Он так же адресует к культурно-историческому типу, так же секуляризован, так же прагматичен, так же "покорно предкосмополитичен". Отрицать за ним это право – значит однозначно свидетельствовать, что в первой версии мировой истории, в которую он согласился войти фактически на коленях, ему нет места вообще, при любом сокращении амбиций, даже в хвосте общемировой очереди. В таком отказе русские читают знакомый текст: "Хороший русский – это мертвый русский". И восстают, вливаясь в другую версию – скорее всего в третью.

В этом качестве они могут быть использованы для перевода всемирной стрелки с космополитизма на этноплюральный еврофашизм в модели черного интернационала. Но катализатор исчезнет в реакции. Народ-мутант будет поглощен чуждой ему и омерзительной для него исторической версией. Русская Октябрьская революция 1917 г. была провидческой реакцией на угрозу перевода стрелок мировой истории, Великая Отечественная война – ответом на вызов переводящих стрелки мировых сил. Такое не забывается. Фашизм антинационален для русских, ибо, отстаивая модель доминирования избранных, он никогда в эти избранные русских не включал и не включит.

6. Институт будущего

Анализируя патриотическую оппозицию, выявляя парадоксы и противоречия в ее политическом поведении, проводя анализы и сравнивая отдельные составные части того, что не представляет, как это видно из анализа, никакой целостности, я вовсе не стремился доказать отсутствие в России оппозиционного политического субъекта. Описывать столь подробно то, что как бы не существует… Вряд ли описывающий после работы такого рода может испытать весь тот комплекс чувств и впечатлений, который привычно именуют самореализацией. Сама по себе эта игра в тотальное отсутствие не представляется мне сколь-нибудь продуктивной. Не утешают и ссылки на необходимость расчистить путь иному, тому, что рекламирует себя в качестве нового. Ибо я не понимаю, о каком новом идет речь и почему "происходящее у" нас сегодня зовет себя новым. А ведь оно настаивает на подобном самоопределении, навязчиво и крикливо рекламируя себя как "новое русское". Что в нем нового? Что в нем русского? Долгое время не слишком искушенное большинство пытались убедить в том, что оно на протяжении двух поколений пребывало в аду, а теперь переходит к нормальной жизни, что капитализм, рынок, национализм, из них вытекающий, ограбление населения (то бишь первоначальное накопление) и прочие реалии того процесса, который, как мы знаем, "пошел", хотя и тягостны, но объективно закономерны и нормальны. Я не принимал и не принимаю этой точки зрения, но, даже становясь на нее, не могу понять, почему это надо называть новым. Скажите в этом случае, что вы -другие русские, иные русские, нормальные русские. Все будет лучше, чем лживо объявлять себя новыми. Еще проще говорить о становлении буржуазных отношений, чья несовместимость с субстанцией российской истории и феноменом небуржуазной метанациональности была показана мной выше. Но ликовать по поводу того, что в конце XX в. в России идет процесс, имевший место в XVIII в., а то и ранее; ликовать, именуя это старое новым, – значит, как мне думается, извращать само понятие нового. Вещи надо называть своими именами. Они от этого лучше не становятся, но приобретают хотя бы минимальную удобоваримость. Итак, я утверждаю следующее.

1. В конце XX в. в России (СССР) произошел сброс исторического времени на два столетия, как минимум. Формирующиеся отношения есть отношения именно старые.

2. Поскольку этот сброс не был подкреплен хотя бы социально-инженерным проектом движения от этого старого – хоть куда-то, хоть в какое-то будущее, поскольку разрушение было революционным, а созидание почему-то предполагалось эволюционным и органичным, то сброс запустил весь механизм инверсий исторического времени, и мы находимся в ситуации всеобъемлющего регресса.

3. Этот регресс почти не имеет тормозов, и общество может двигаться достаточно далеко в свое прошлое, вплоть до патриархально-родовых отношений.

4. В этом движении возникает особый субъект, именуемый "патриотической оппозицией". Этот субъект борется не против регресса как такового, а за свое место в нем, т.е. он реализует политическую функцию не в политическом, а совсем в ином времени и пространстве. Действуя таким способом, этот субъект начинает мутировать определенным образом и по определенной программе, становясь, по сути, катализатором тех же регрессивных тенденций.

5. В этих условиях особенно пагубно действует фактор иллюзорной модернизации. В случае патриотической оппозиции мы имеем дело с особым и интересным с теоретической точки зрения феноменом двойной иллюзии: демократам казалось (а кое-кому кажется до сих пор), что они догоняют Запад, а патриотам кажется, что они догоняют (вот-вот догонят и перегонят) ненавидимых демократов. Иллюзия догоняния и перегоняния приводит к своеобразному регрессивному консенсусу (выработке правил проведения банкетов и презентаций посреди нарастающей катастрофы).

6. Весь этот процесс скомпрометировал само понятие будущего, нового, качественно иного.

7. Эта компрометация происходит в весьма специфической общемировой ситуации, которая за счет процессов, указанных в предшествующих шести пунктах, из критической прямо у нас на глазах превращается в тупиковую. В результате малоинтересные сами по себе и до предела заангажированные бессубъектные лица – бритые и бородатые, интеллигентные и хамоватые, патлатые и стриженые, лживо-воодушевленные рынком и лживо-скорбящие о былом величии – превращаются в нечто зловещее и, я бы сказал, бессубъектно-значимое, что тоже представляет собой интереснейший феномен, заслуживающий теоретического рассмотрения. Такое рассмотрение не может быть осуществлено без хотя бы краткой экспликации того, что я более или менее условно именую "институтом будущего".

Дело в том, что происходящий в России процесс есть одновременно и существенная часть общемирового процесса. Симптомы глобального неблагополучия множатся у нас на глазах. Россия первой приняла вызов глобального кризиса, и в этом пионерстве есть, мне думается, как крупные и очевидные минусы, так и пока еще почти неуловимые плюсы. Много говорится о циклах русской и мировой истории. Эти циклы не представляют собой для исследователей, которые относятся к истории всерьез (а я отношу себя именно к такой категории), просто модифицированные повторы одного и того же инварианта. Можно сколько угодно описывать морфологические совпадения фаз рождения и умирания цивилизаций. Не зря, видимо, Шпенглер, особо смаковавший смертность цивилизационных субъектов, именовал себя учеником Гераклита. Спор о цикличности, видимо, вообще лишен особого смысла, ибо рано или поздно он адресует к транспонятийному, к символу и неким духовным реалиям, к интуиции целого, к интеллектуальному откровению, говорящему о существовании существенно нового как субстанции общемирового исторического процесса. В связи с этим, не вступая ни в какие особые споры, я просто предлагаю читателю свою модель исторических циклов – не круговых и не спиральных, как это принято, а "пучковых", представляющих собою совокупность сужающихся и расширяющихся потоков, входящих время от времени в критические фазы. Я изображаю их в виде исторических горловин (рис. 1).

Рис. 1 Модель движения исторического субъекта (народа, цивилизации) в рамках исторического цикла

Различные цивилизации проходят эти, всегда малоблагоприятные эволюционные горловины различными способами. Описание этих способов могло бы быть (и, видимо, будет) предметом отдельной монографии. Если же свести это описание к образу, то получится следующее: горловины циклов как бы закрыты некими историческими заслонками; цивилизационная субстанция, двигаясь к горловине, все более сжимается, но горловина при этом остается закрытой. Для того чтобы открыть ее, сжатый до предела субъект должен тем или иным способом извлечь из себя и вложить в историческую заслонку в виде своего "пропуска" некий особый шар, который я и называю "институт будущего" (рис. 2).

Рис. 2 Модель входа исторического субъекта в горловину между циклами

Что это за шар? Здесь, как и в вопросе об исторических горловинах, нужно говорить либо очень много, либо почти ничего, адресуясь в последнем случае к интеллектуальному и иному опыту читателей. Что я и делаю. Вложенный в заслонку шар открывает новый исторический цикл, и историческая субстанция данной цивилизации прорывается в новый цикл, трансформируясь и становясь существенно новой. При этом институт будущего в этом превращении играет особую роль, действуя внутри турбулентного исторического потока неким особым образом, сходным с тем, который в термодинамике именуется действием пресловутого "демона Максвелла". Институт будущего сочетает в себе проективно-теоретические формы исторической рефлексии и основанного на ней метаисторического прогноза с формами духовной и "высокой социальной" инженерии. Он является их синтезом, ибо, с одной стороны, его задача – преодолевать энтропию, собирать и вести, т.е. обладать самобытием в катастрофической горловине, а с другой стороны, поскольку исторический процесс в пределах горловин нелинеен, бифуркационен, этот институт не может не проявлять себя теоретико-проективным образом, так как в противном случае перевод потока исторической субстанции в то или иное русло становится неуправляемым, а значит, как показывает теория, вероятность сбросов в мутационные и тупиковые ветви бифуркационной горловины становится слишком большой. В этом смысле институт будущего и знает, и не знает будущее, ибо, двигаясь внутри исторического коллапса, он пребывает и вне его. Разумеется, этот институт обладает и некой социальной организацией, и встроенными механизмами саморазвития, и инфраструктурой развернутых коммуникаций с той исторической субстанцией, частью которой, носителем кодов которой он является. Нет ничего более преступно ошибочного, нежели понимание института будущего как формы, внешней по отношению к движущейся субстанции всемирной и цивилизационной истории.

И здесь мы подходим к главному. Ибо сосуществование этой субстанции со своим институтом строится по-разному в различных цивилизациях. Так, Запад размещает данный институт внутри, самого .себя,, в эпицентре сжимаемого вещества. По прохождении цикла он почти не смещает точку нахождения и контур данного института, прочно сосуществуя с ним (рис. 3).

Рис. 3а Рис. 36

Комментарий. Модель 3 демонстрирует конфигурацию западного цивилизационного типа в состоянии относительного спокойствия и комфорта (рис. За) и в состоянии входа в горловину (рис. 3б). Сам цивилизационный образ представляет собой тело "галактическою" типа с осью вращения и соответствующим расположением силовых линий (они же – силовые структуры разного типа).

Принципиален здесь конфликт церкви с Коперником и Бруно по поводу центра вращения, поскольку весь этот механизм действует при строгом соблюдении главного условия: непрерывной совмещенности цивилизационного ядра с временным вектором, так называемым "осевым временем", по которому система вращения продвигается к горловине, занимая при этом весь допустимый диаметр.

В непосредственной близости к горловине (рис. 3б) система испытывает резкое усиление давления стенок горловины; ее силовые линии сминаются по всей окружности, не разрушаясь, их упругость и сопротивляемость сжатию повышаются, поддерживаемые центробежной силой. Увеличив мощность внешним давлением, система получает возможность, вращаясь, и продвигаться вверх по оси, и раздвигать стенки горловины, одновременно на них опираясь. После вскрытия шлюза может быть использован способ работы поршневого двигателя.

Конец комментария.

Напротив, Восток дистанцирует свой институт от сгустка субстанции, включая его в себя лишь в критические моменты прохождения горловин и тут же вновь дистанцируясь от него в новом историческом цикле (рис. 4).

Рис 4a Рис. 4б

Комментарий. Восточная модель, в отличие от западной "небесной механики", остается телом органическим, но не менее целостным. Говоря о расположении шара института будущего в глубокой периферии, мы подчеркиваем всю значимость самой этой периферии – мощного "хвоста" традиции (рис. 4а), который, спускаясь в глубины прошедших циклов, обеспечивает систему "кундалини" восточной цивилизации. Соответственно и движение шара идет не по оси, как в западной модели, а по вычлененному узкому каналу, как бы по "позвоночнику", и толкается "лавой" прошлых циклов, нагреваемой тысячелетиями.

Этот "лавовый фонтан", неся шар в головную часть (рис. 46), раскаляет его и в конце выплавляет оружие {условно – "клюв дракона"), которым вскрывается запечатанная горловина. Затем той же лавой вскрытая горловина продувается (условно "огненное дыхание дракона").

"Крылья" цивилизационных институтов для восточного типа имеют, помимо основной функции, побочную – сопротивление сжатию.

Конец комментария.

Трагедия российской истории состоит в том, что институт будущего не формируется как обособленный контур того или иного типа, а выплавляется каждый раз заново из самой субстанции истории в ее критические периоды. Я могу подтвердить это свое утверждение большим числом примеров как философского, так и духовно-символического плана, но ограничусь лишь всем знакомой "Сказкой о Коньке-Горбунке", где этот механизм описан достаточно подробно. Чем чревата подобная игра в историческую рулетку? Прежде всего тем, что при максимальном сжатии при минимальных сроках прохода через горловины формируется экстремальный институт будущего, рассчитанный на катастрофичность ситуации, который располагает такими технологиями и ведет к таким издержкам, что становится враждебен основной исторической субстанции, которая, получив родовую травму, настолько истончается, что для существования в горловине оказывается вынужденной втянуть институт будущего и растворить в себе для своего константного воспроизводства (уже воспринимая его при этом как супостата и еще раз самотравмируясь). Тем самым информационные гены, несущие знание о горловинах, частью тают, переваренные необходимостью линейного функционирования основной субстанции, и память, опыт исчезают, а часть оставшихся субстратов института будущего в силу его экстремальности воспринимается резко отрицательно и отторгается как угроза для жизни. Полуразложившийся остов института будущего заполняется презирающими детьми. В результате складывается такой новый исторический контур, который не способен включить в себя понятие новой горловины и тем более рассчитать траекторию полета. В этой ситуации каждая новая горловина требует от исторического субъекта такой степени саморазрушения, которая, во-первых, снимет запрет на ненавидимый институт будущего, а во-вторых – высвободит достаточно" энергии и для формирования механизма прошибания двери в будущее, и для самого этого прошибания.

Рис. 5а Рис. 5б Рис. 5в Рис. 5г Рис. 5е Рис. 5д

Комментарий. Особенность этого последнего цивилизационного типа заключается, во-первых, в аморфности и рыхлости самой субстанции (рис. 5а), о чем постоянно твердят геоглобалисты и все, кому не лень, и, во-вторых, в наличии "мешков" отработанных исторических шлаков. Это хранилище отработанного материала, иначе "лавка старьевщика", превращается в колыбель "бесов", которые поедают пространство современного и последующих циклов, создавая внутреннего агрессора. Этим объясняется необходимость перегородки в виде пломбы революционной идеологии. Такое ее использование цивилизацией делает совершенно неизбежным ее окостенение при бетонировании "дыры в преисподнюю", где начинается брожение закупоренных отходов. Износ нереформируемого идеологического блока приводит к его смещению, а затем просто к слому под давлением подводных течений и времени (в его активных формах); постисторическое вещество из отстойников вторгается в цикл и давит на цивилизационное тело, тесни его к горловине. Изолинии сдавленного циви-лизационного тела сминаются, и там, где при первом толчке было просто их скопление (рис. 5а), теперь появляется затемнение (рис. 5б). При следующих толчках (рис. 5в) оно превращается в небольшой пузырь (еще не ядро/, а затемнение распространяется передачей по пикам флюктуации, образуя флюктуативные ленты.

Поскольку давление растет, а жизненное пространство сокращается (рис. 5г), то возникает наконец ядро института будущего (перерожденная сверхплотная масса), которое уже существующими ремнями (бывшими лентообразными затемнениями, уже оформившимися в вытянутые плотные сгустки) удерживает телесную массу, быстро формируя новые крепления.

К тому моменту, когда давление становится критическим, ядро этими уже стянутыми ремнями выжимает из массы тела строительное вещество для себя, одновременно уменьшая его объем и проталкивая в горловину (рис. 5д). (Существенно необходимо, чтобы внутреннее давление повышалось быстрее внешнего.) Однако довести соотношение объемов тела и института будущего до оптимума цивилизация не успевает, так как процесс переходит в стадию временного взрыва, когда сами стенки контура приходят в движение и смыкаются в воронку с поворотом стрелы времени (рис. 5е). Под угрозой немедленного затягивания институт будущего успевает только развернуться и, войдя в горловину, открыть шлюз, пронося как бы "в когтях" удерживающих оснований, расположенных в тыловой части сгустка – в следующий цикл лохмотья плотно схваченной части цивилизационного организма. Оставшаяся значительная часть срывается и уходит в воронку, пополняя полости захоронения субстанциональных отходов.

В этом историческом процессе активно действует время, более активно, чем в других цивилизациях (в западной оно – циклично, а в восточной играет роль пассивного катализатора). Здесь оно импульсивно, взрывно, и в этом смысле можно говорить об исторических дельта-функциях времени применительно к данному типу цивилизации.

Собственно субстанциональная рыхлость цивилизации заключает в себе, с одной стороны, опасность оборотничества, химеричности принимаемых форм, а с другой преимущество выбора и самовыращивания скелета института будущего в соответствии с духом времени.

Конец комментария.

Такой метод движения в будущее заставляет цивилизацию не только не избегать разрушений и дискомфортов при сжатии "горловины", но в каком-то смысле "ждать" такого давления, такой степени раскалённости своей массы, при которой наконец гром грянет, и в хаотическом верчении сплющенной массы возникнет вероятность флюктуации, близкая к единице. Эта бесконечная эксплуатация создания института будущего в отсутствие ядра методом достижения флюктуации за счет усиленных потрясений неизбежно ведет к тому, что каждый новый институт будущего и каждая новая горловина все более дорого стоят цивилизационному субъекту, поскольку при глобальном истощении требуют все большей жертвы при стремительно убыстряющемся времени. И сказать здесь что-то в упрек оппозиции, как современной, так и прошедшей столыпинской, было бы огромной несправедливостью, ее роль – ведение боев в арьергарде истории; ибо ее усилиями, как и усилиями Столыпина у порога прошлой горловины, или – Алексея Михайловича Романова у порога горловины пред-предшествующей, замедляется темп сжатия субстанции у порога истории, т.е. в преддверии очередной исторической горловины.

Мы, таким образом, начинаем находить некий смысл в кажущейся бессмысленности и абсурдности действий нашей политической оппозиции. Все эти кривлянья, гримасы, все эти разрывы, гротески и несоответствия – не только комичны, но и трагичны, не только абсурдны – но и осмысленны, потому что представляют собой как бы "страдания умирающей ткани". Я не хочу смеяться над этим, не хочу надменничать в микроне от катастрофы. Если старая оппозиция, если все наше "старое" выдержит "бои в арьергарде истории" – честь ему и хвала.

Важно, чтобы старое не задушило в объятиях формирующийся институт будущего. Задача-минимум – не допустить этого и, помогая арьергардным боям, внося хоть какой-то порядок в их хаотичность и хоть какую-то пластику в их неудержимую судорожность, вести основную работу над институтом будущего. Задача-максимум – сформировать институт и обеспечить прорыв уже в первом десятилетии XXI в.

Сверхзадача – добиться совместимости нового института с исторической субстанцией, снять антагонизм, сохраняя способ исторического движения – трансформировать его, спасти тем самым от очередной катастрофы просто людей, то главное, ради чего мы мыслим и существуем и над чем не смеем приподыматься, становясь в надменную позу неких экспериментаторов и знатоков. Хотим мы или нет, но, отдавая дань Алексею Михайловичу, мы должны видеть при всех аномалиях и отклонениях роковое и вместе с тем просветленное историческое величие Петра I. Хотим мы или нет, но, отдавая дань Столыпину, Витте и даже Деникину, мы должны без патетики, трезво и в чем-то даже жестоко анализируя фигуру Ленина, видеть его историческое величие, причем величие иное, нежели у его антагонистов. Здесь не может быть смешения авангардистов с арьергардиетами, чем пробавляется сегодня эклектическая старая оппозиция.

Иное напряжение мысли нужно, чтобы проникнуть в суть и понять полярность и единство, понять неизбежность двойственности и место ее элементов в тройственном целом. Если мой разбор типов "институтов будущего", при всей его неполноте и пунктирности, хоть в чем-то поможет такому пониманию, я буду считать решенной хотя бы часть задачи-минимум. Но не сниму с повестки дня ни главной задачи, ни сверхзадачи. Ибо XX век – особое время в развитии цивилизации, и новые циклы не суть повторение старых.

Возможно, открыть заслонку и пройти горловину не удастся. Тогда цивилизация начнет испаряться. Но это будет особый тип испарения. Не тот, с помощью которого уходили из истории нынешние мертвые цивилизации. Может быть, это описание, мною проделанное, объяснит мыслящему меньшинству мира, что его ожидает даже не испарение некоего важного элемента симфонического целого, а колоссальный и смертоубийственный взрыв в узле сжатой и не проходящей в новый цикл русской субстанции. Как может выглядеть этот взрыв? Я уже много писал о фашизме. Это отдельная тема, и здесь я лишь кратко обозначу самое важное.

В случае неоткрытия горловины конфликтность цивилизационного субъекта со своим институтом будущего возрастает существенно и нелинейно, происходит симбиоз старого и нового, т.е. мутация. Это соединение порождает особого монстра, который питается всем веществом субстанции, превращая его в антивещество. Соприкасаясь со стенками цикла и полостями циклов, антивещество взрывается, уничтожая форму и разнося обломки этой формы далеко за пределы зоны истории данной цивилизации. Вулкан антивещества выплескивается, накрывая других черной лавой и исторически аннигилируя все смысловое и историческое субстанциональное вещество всеобщей истории. Ни каналов изоляции, ни кладбищ исторического захоронения не будет. Будет – НИЧТО, действительно ставшее в этот момент всем. Будет исторический коллапс.

Завершая этот анализ, в котором мне хотелось совместить практический и теоретический дискурс, я могу в очередной раз выделить его ключевые моменты.

Это, во-первых, утверждение о догоняюще-модернизационном характере нашей патриотической оппозиции, образно говоря, "догоняющей догонятелей".

Это, во-вторых, динамика гротескных превращений, вызванных догонятельной квадратурой, взятой в виде стратегии действия.

Это, в-третьих, образование запрещенной, заколдованной зоны в мышлении, называющем себя патриотическим. Это мышление не в силах выйти в ключевых вопросах за пределы навязанных ему форм субъектности и типов исторического движения. При этом исчезновение метаформы, авторского изобретения русской культуры, производимое под фанфары патриотизма, добивает Россию как субъект мировой истории, а не отстаивает ее.

Это, в-четвертых, расшифровка причин подобного извращенного действования, расшифровка технологий формирования усеченного и деформированного мышления через введение понятия "бои в арьергарде". Введя это понятие, я задним числом объясняю и исторически оправдываю этот тип поведения. Вместе с тем проблема нового встает во всей ее полноте. Решить эту проблему – т.е. создать институт будущего и осуществить прорыв – суть не теоретическая или не только теоретическая задача. Работая на ее решение вместе с другими, я верю и в будущее, и в прорыв. Что касается понимания, то важнее всего, наверное, понять всю неизбежность решения нами именно этой задачи. Здесь и судьба России, и судьба всемирной истории.