sci_politics Сергей Кургинян Радикальный ислам. Взгляд из Индии и России

Сборник "Радикальный ислам: взгляд из Индии и России" включает результаты исследований, проведенных аналитиками российского Международного общественного фонда "Экспериментальный творческий центр" (Центр Кургиняна) и индийского исследовательского центра Observer Research Foundation. Авторы рассматривают в широком политическом, экономическом и философском контексте исторические и социальные аспекты появления и развития радикальных тенденций в исламе. Предметом изучения является также деятельность радикальных исламистских группировок. Особое внимание уделяется их участию в террористических акциях, направленных против конкретных государств Южной Азии. Исследуется степень угрозы овладения радикальными исламистскими террористическими группировками оружием массового поражения.

ru
Fiction Book Designer, Fiction Book Investigator, FictionBook Editor 2.4 16.04.2011 FBD-B3150E-F7AD-A846-E79E-5269-6ED3-9DD52B 1.0

CЕРГЕЙ КУРГИНЯН

РАДИКАЛЬНЫЙ ИСЛАМ. ВЗГЛЯД ИЗ ИНДИИ И РОССИИ

ВВЕДЕНИЕ

Террористическая атака на Всемирный торговый центр в Нью-Йорке 11 сентября 2001 года была не первой в ряду нападений на гражданские объекты. Два фактора выделяют ее из общего ряда и заставляют рассматривать как поворотный момент в истории терроризма и в истории контртеррористических действий.

Во-первых, это была одна из наиболее четко спланированных, масштабных и зловеще зрелищных акций международного терроризма.

Во-вторых, на эту атаку США «ответили» сразу двумя войнами – сначала в Афганистане, потом в Ираке.

Однако этот ответ под названием «глобальная война против террора» не стал ни «войной против террора», ни «войной глобальной». И плохо спланированная война в Афганистане, и совсем ненужная война в Ираке не имеют отношения к победе над террором, поскольку породили больше террористов, чем было уничтожено.

Сейчас, когда сразу несколько официальных представителей Запада начали говорить о необходимости перейти от войны с террором к борьбе с террором, различие между содержанием этих понятий приобретает смысл, выходящий далеко за пределы терминологии.

Многие государства включились в войну с террором после 11 сентября 2001 года. В их числе были и наши страны, которые пострадали от терроризма еще до 11 сентября.

Решением задач этой войны занялись не только те, кому это полагается по роду деятельности (специальные службы, военные, политики), но и интеллектуалы. По всему миру за прошедшие девять лет были проведены сотни, а возможно и тысячи научных конференций, на которых обсуждался феномен глобального терроризма. В научных дискуссиях предпринимались попытки выработать такое реальное и глубокое понимание этого врага человечества, которое позволило бы с ним эффективно бороться.

По прошествии девяти лет уместно подводить какие-то итоги той научной деятельности, которую можно назвать «интеллектуальной войной» с глобальным терроризмом.

Многочисленные работы, в которых изучалось это явление, могут быть подразделены на две большие группы.

В первую группу входят работы, авторы которых категорически отказываются от соотнесения того современного терроризма, который именуется глобальным, с конфессиями или идеологическими группами. Для этих авторов глобальный терроризм лишен любого конкретного системного субъекта, приверженного тем или иным идеологиям или догмам, как светским, так и религиозным. Субъектом глобального террора для этих авторов являются выродки, отдельные представители рода человеческого, обладающие соответствующей деструктивной мотивацией.

Наиболее радикальная подгруппа внутри этой группы даже утверждает, что речь идет не о деструктивной мотивации, побуждающей данных особей к преступной деятельности и насилию, а о благородном негодовании или социальной фрустрации.

Анализируются и другие идеологически нейтральные факторы, способствующие террористической деятельности, вплоть до географических. В России, например, представители этой группы исследователей иногда склонны рассматривать терроризм на Северном Кавказе как следствие социальных факторов (например, высокого уровня безработицы) и фактора ландшафтного (там якобы сам горный рельеф порождает активизацию терроризма).

Оппонируя этой точке зрения, многие российские ученые обращают внимание своих коллег на то, что на Алтае, например, есть и горы, и высокий уровень безработицы. Но там нет терроризма.

Но какую же интерпретацию явления глобального терроризма дают представители второй группы, рассматривающие его в тесной связи с ведущими догмами, как светскими, так и религиозными?

Анализ показывает, что существенная часть представителей второй группы исследователей так или иначе связывает глобальный террор (и суицидальный террор как его особую разновидность) с исламом. Наиболее радикальные представители второй группы прямо говорят о том, что сама конфессия содержит в себе, так сказать, своеобразный террористический «социокультурный геном».

Но подобный научный и политический экстремизм находит очень немного последователей. Большинство же представителей второй группы, разумно утверждая, что ислам является такой же гуманистической уважаемой конфессией, как и все другие мировые религии, ищет внутри ислама некую патологию. Называя ее по-разному – «исламизм», «радикальный исламизм», «исламский экстремизм», «ваххабизм», «салафизм» и так далее.

Пристальное рассмотрение указанных подходов выявляет четыре немаловажных обстоятельства.

Обстоятельство №1. Категорически невозможно, сохраняя научную добросовестность, свести, например, такое чудовищное явление, как суицидальный терроризм (в том числе терроризм с использованием женщин и детей), к любой, сколь угодно радикальной и экстремистской модификации ислама. Это понятно любому специалисту, занимавшемуся суицидным террором. И это особенно ясно индийским специалистам, внимательно изучавшим террористическую организацию «Тигры освобождения Тамил-Илама».

Обстоятельство №2. Многие из разновидностей ислама, которые после 11 сентября 2001 года некоторые ученые и политики поспешили связать с основными террористическими язвами нашего времени (глобальным терроризмом, суицидальным террором и так далее), на самом деле не следует относить к пресловутым «силам террористического зла». К чему, например, относить к подобным силам такую разновидность ислама, как ваххабизм? Да и пристальное внимание к такому явлению, как салафизм, обнаруживает научную несостоятельность его поспешных категорических негативных оценок, вынесенных в эпоху войны с глобальным террором.

Обстоятельство №3. Те разновидности ислама, которые могут быть отнесены к исследуемым силам террористического зла, оказываются донельзя размытыми. Что такое исламский экстремизм или исламский радикализм? Какова научная ценность подобных терминов? Где грань между экстремумом и нормой? Какую степень радикализации следует признать допустимой, а какую недопустимой?

Обстоятельство №4. Даже найдя в списке определений, позволяющих связать террористическое зло с какой-то из разновидностей ислама, более или менее приемлемый термин, многого ли мы добьемся? Ведь почти все исследователи, входящие во вторую группу, склонны исследовать всего лишь связь между террором и какой-то нездоровой модификацией внутри здоровой исламской конфессии. Но как сама эта нездоровая модификация связана с мировыми явлениями, заслуживающими пристального внимания? Явлениями, преодолевающими любые (подчеркиваем – любые!) конфессиональные рамки? Если не анализировать подобную связь, связь, которую ученые иногда называют «связью высшего ранга», то можно ли разобраться с террористической напастью, и впрямь угрожающей человечеству в XXI столетии огромными бедами?

Так, может быть, все исследования, относящиеся ко второй группе, надо с сожалением отнести к интеллектуальным издержкам, порожденным пафосом войны – и именно ВОЙНЫ – с глобальным террором? При том, что война всегда порождает интеллектуальные издержки, создавая спрос и на обычных, и на интеллектуальных «ястребов»?

Нам представляется, что это не так. Что недопустимы ни демо-низация ислама – великой мировой религии, ни игнорирование сложнейших явлений, превращающих прекрасные человеческие стремления, направленные на поиск духовных истин, в средства борьбы с такими подлинно общечеловеческими ценностями, как прогресс и гуманизм.

Глобальный террор – это война за миропорядок, внутри которого нет места прогрессу и гуманизму. Это война за миропорядок, категорически отвергаемый человечеством в целом. Каким-то силам нужен именно такой миропорядок, коль скоро глобальный террор взращивается и вполне целеустремленно используется. Категорически отказываясь отождествлять эти силы с какими-либо странами и народами, культурами и религиями, мы считаем тем не менее неприемлемым закрывать глаза на наличие подобных сил. Слишком дорогой ценой может заплатить человечество за эту слепоту в XXI столетии.

Наше исследование, предлагаемое читателю, относится, если использовать ту градацию, которую мы предлагаем в этом введении, к третьей группе.

Его отличительные черты – анализ связей высшего ранга. То есть тех связей, которые существуют между определенными духовно-мировоззренческими позициями (не подвергаемыми нами сомнениям), и миропроектами, категорически чуждыми интересам наших народов. В своем исследовании мы ставим под вопрос многие аксиомы и дефиниции, например, такие, как Восток и Запад.

Одновременно мы категорически отвергаем размытость и недоказательность разного рода теорий заговора, в которых реальное зло мистифицируется, растворяется в бессодержательных и антинаучных выражениях, претендующих на научность, но не имеющих к этой научности никакого отношения. Мы исследуем конкретные явления, стремясь к предельной исторической доказательности. И строго следуем принципам классической научной доказательности, отвергаемым и извращаемым так называемыми «конспирологами».

Понимая, что история подводит (а точнее, уже подвела) черту под определенной эпохой, гордо называвшей себя «временем войны с глобальным террором», мы не отказываемся от этой войны с чудовищным и набирающим силу злом. Наши народы не могут прекратить эту войну, поскольку силы, развязавшие ее против нас (как и против всего человечества), наращивают активность и собираются воевать до победного конца.

Мы убеждены, что и другие народы мира раньше или позже в полной мере осознают опасность такого явления, как глобальный терроризм. Осознают невозможность прекращения войны с ним в XXI столетии – невозможность, которая в чем-то сродни невозможности в XX столетии прекратить войну с фашизмом иначе как добившись от него безоговорочной капитуляции.

История подвела черту не под войной с глобальным террором, а под эпохой войны, основанной на упрощенном понимании того явления, с которым надо воевать. Настало время привести наш подход к этому зловещему явлению в соответствие с его сложностью и масштабностью. Внося в это посильную лепту, мы надеемся, что нас верно поймут и поддержат очень многие исследователи во многих странах земного шара.

По-настоящему опасно лишь непознанное. Познав явление во всей его полноте, мы найдем адекватные средства борьбы с ним. И не позволим Злу остановить поступательное движение Истории.

Задача трудна, но цивилизованный мир обязан противостоять террористической напасти. Решение этой задачи становится все более сложным в объединенном сетевой структурой мире, где связь и реализация заданий могут протекать в режиме реального времени, где террористам не обязательно пересекать границы и где акты террора могут осуществляться в Интернете и при помощи Интернета.

Положения Женевской конвенции служат рамкой, за которую правительства не могут выйти в борьбе с террористическими организациями. В то же время для террористов не существует подобных ограничений в ведении их «асимметричных» военных действий.

Следует признать, что добиться окончательной победы в борьбе с терроризмом невозможно. Всегда будут сохраняться и чувство обиды, будь она справедливой или необоснованной, и нереализованные стремления к мести. Терроризм можно сдержать, можно минимизировать последствия террористических акций, но его нельзя полностью искоренить, как невозможно искоренить преступность.

Как показывает опыт последних десятилетий, использование в борьбе с терроризмом вооруженной силы проблему решить не может и нередко в перспективе лишь усугубляет и ужесточает террор. Военные средства хороши для отражения и устранения только сиюминутных угроз.

А потому, повторим, особенно важно понимание явления терроризма во всей его полноте. Только такое понимание может дать нам в руки адекватные средства войны с этим злом.

Вице-президент ORF Викрам Суд

Президент МОФ-ЭТЦ Сергей Кургинян

СИСТЕМА КООРДИНАТ

Сергей Кургинян

Есть два подхода к исследованию таких явлений, как радикальный исламизм, этнический радикализм, сепаратизм, глобальный террор, суицидальный террор.

Первый подход основан на позитивистском представлении о том, что для описания явления можно исходить лишь из параметров, которыми обладает само явление.

Было бы интересно проследить, как подобное представление переходило по наследству от средневековых номиналистов к сторонникам самодостаточной имманентности, применяющим один подход, но развивающим разные (собственно позитивистские, а также неопозитивистские, структуралистские и неоструктуралистские) методы. Но правомочно ли тут говорить об одном подходе, объединяющем разные школы? И правомочно ли называть такой подход позитивистским?

Прежде чем ответить на этот вопрос, обсудим саму проблему присваивания определенному подходу, объединяющему разные школы, того или иного названия.

Какое название надо дать подходу, сторонники которого категорически отказываются привносить в свою аналитику любые внешние по отношению к рассматриваемым явлениям понятия? Мы ведь знаем, что подобный отказ формирует сегодняшний аналитический мейнстрим.

Имеем ли мы право говорить об индуктивном подходе и противопоставлять ему дедуктивный? Но ведь и индукция, и дедукция оперируют как частным, так и общим. Просто индукция предполагает переход от частного («явления») к общему («понятию»). А дедукция – переход от общего («понятия») к частному («явлению»).

Для тех же, кто категорически отказывается привносить в свою аналитику любые понятия, не являющиеся по сути своей просто параметризацией рассматриваемых им явлений, вообще не существует общего, то есть подлинной понятийности, не сводящейся к такой параметризации.

Но, может быть, мы должны тогда называть их подход не позитивистским, а прагматическим? Категорически отвергаю эту возможность, поскольку тем самым мы отказываем альтернативной аналитике в праве на прагматичность, то есть практическую результативность. Между тем именно стремление к такой результативности требует, по нашему мнению, введения в анализ внешних по отношению к анализируемым явлениям систем понятийных координат.

Конечно, можно в погоне за точностью используемых дефиниций вводить новые термины. И называть аналитику, отказывающуюся вводить внешние по отношению к явлениям системы понятийных координат, – имманентной. А аналитику, основанную на введении таких систем координат, – трансцендентной (трансцендентальной). Но неясно, покроют ли при этом приобретения издержки. Ведь есть своя традиция использования слов «имманентное» и «трансцендентное». Она носит существенно религиозный характер. И, пытаясь нечто уточнить, можно, наоборот, запутать читателя.

Нет уж, лучше все же называть аналитику, отказывающуюся от использования внешних по отношению к изучаемым явлениям систем понятийных координат, – именно позитивистской. Возможно, не все сторонники такого подхода являются кантианцами или неокантианцами. Но мы живем в эпоху, когда прямая связь между аналитическими и философскими школами не только не является обязательной, но в каком-то смысле уже становится чем-то вроде интеллектуального моветона.

Слишком многие стали называть спекулятивными любые попытки приписать явлению генезис, сопричастность тем или иным целостностям, а в конечном итоге даже и смысл. Это поветрие за последние десятилетия превратилось в устойчивую интеллектуальную моду, поддерживаемую многими людьми, принимающими политические решения или участвующими в их принятии.

Соответственно, констатация того, что эти люди исповедуют позитивистский подход, никак не является упреком. Напротив, сами эти люди, гордясь тем, что они являются позитивистами (в оговоренном мною выше условном смысле), склонны упрекать всех, кто их подход не разделяет, в приверженности умственным спекуляциям. А то и пресловутой теории заговора (конспирологии).

В пользу позитивистского подхода приводятся как гносеологические, так и иные доводы.

Что касается доводов гносеологических, то они сводятся к проблематизации необходимости вводить, к примеру, в аналитику такого предмета исследования, как морская вода, что-нибудь, кроме свойств этой воды – ее солености, плотности, температуры и так далее.

Неужели, спрашивают иронически сторонники позитивистского подхода, так уж нужно, исследуя морскую воду, вовлекать в это исследование характеристики морского дна? Или речных потоков, впадающих в морской водоем? Этак ведь можно перейти от исследования любого конкретного явления к построению «всеобщей теории всего», ибо, в конечном счете, все со всем как-то связано.

Что же касается других, не гносеологических доводов, то они тоже достаточно весомы.

Во-первых, современный мир слишком сложен. А значит, в каком-то смысле непостижим для тех, кто принимает решения или сопровождает их принятие. Многие делатели решений в силу этого предпочитают действовать чуть ли не в соответствии с бихевиористской схемой «стимул – реакция». Они лукаво называют такую схему принятия решений – «методом проб и ошибок». И категорически настаивают на том, что погрузиться в сложности современного мира – значит, занимаясь не своим делом, потерять много времени и сил, ничего в итоге не понять, запутаться, упустить время для принятия решений и так далее.

Во-вторых, многие попытки навязать современному миру те или иные интерпретационные схемы и впрямь попахивают «теорией заговора». Поскольку велик соблазн подменить невероятную сложность современного мира до крайности незатейливыми (а значит, доступными для искомого политического адресата) интерпретационными схемами.

Так есть ли другой, непозитивистский подход, несводимый при этом к оторванным от реальности спекуляциям, конспирологи-ческим измышлениям и так далее?

Такой подход есть. И если отказаться от изобретения новых терминов, то его удобнее всего называть концептуальным.

Итак, есть позитивистская аналитика, отказывающаяся от введения внешних по отношению к явлению систем понятийных координат, и есть концептуальная аналитика, настаивающая на необходимости введения систем подобных координат… Уже само название статьи говорит о том, к какой именно аналитической школе относит себя ее автор.

Следы полемики между сторонниками двух рассматриваемых подходов (как философских, так и аналитических) уходят в давнее прошлое. Например, в диспуты между уже упомянутыми мною средневековыми номиналистами и средневековыми реалистами. Интересно было бы обсудить, как номинализм, превращаясь в кантианский и неокантианский позитивизм, противопоставлял себя гегельянству, унаследовавшему в совершенно новом качестве некие черты средневекового реализма. Но это увело бы нас далеко в сторону.

Ограничимся обоснованием используемых терминов (позитивистская и концептуальная аналитика) и указанием на свою приверженность именно концептуальной аналитике. Оговорив же это, двинемся дальше.

В концептуальной аналитике явления теряют статус «вещей в себе и для себя». При этом концептуальная аналитика не отрицает необходимости процедур, используемых позитивистами, – параметризации явлений, выявления их структурной и функциональной специфики и так далее. Она всего лишь настаивает на том, что окончательное понимание явлений возможно лишь тогда, когда они предстают не только в качестве явлений, но и в качестве проявлений, то есть своего рода «знамений» чего-то большего, чем они сами.

Конечно, вы поступаете определенным образом потому, что вы человек с таким-то характером, темпераментом и так далее. Но окончательное понимание вашего поведения требует анализа вашей сопричастности к крупным социальным общностям, к исторической преемственности и другим, внешним по отношению к вам как индивидууму, «вещам».

Ради выяснения этих сопричастностей и нужны системы понятийных координат, утверждает концептуальная аналитика, настаивая на том, что только с ее помощью можно раскрыть определенные – причем крайне важные с практической точки зрения – свойства тех или иных явлений.

Коль скоро речь идет о таких явлениях, как терроризм, экстремизм и сепаратизм, то раскрытие важных с практической точки зрения черт – это вопрос национальной безопасности. Только выявив и обсудив эти черты, мы можем не допустить, чтобы наши страны стали жертвами вышеназванных, весьма опасных, как всем понятно, явлений.

Завершая беглое рассмотрение общих методологических вопросов, значимых с точки зрения анализа рассматриваемых нами явлений, подчеркну, что любая адекватная концептуализация должна обладать несколькими чертами.

Во-первых, она должна быть умеренной. Потому что гиперконцептуализация и впрямь всегда сродни теории заговора.

Во-вторых, она должна не быть упрощенной. Слишком многим сейчас хотелось бы свести проблемы нашего невероятно сложного мира к примитивной концептуализации.

В-третьих, она должна быть профессиональной. Именно ложная концептуализация, гиперконцептуализация, концептуальный примитив привлекают дилетантов больше всего. Используя русское выражение, можно сказать, что они «садятся на такую концептуализацию, как мухи на мед».

В-четвертых, она должна быть совместимой с позитивистской аналитикой. Она должна дополнять ее, а не противостоять ей.

В-пятых, она должна оперировать адекватными сути происходящего понятиями. А не идеологемами, выдаваемыми за понятия. Именно в связи с тем, что концепты от идеологем отделяет очень тонкая грань, эту грань ни в коем случае нельзя размывать.

Оговорив такие общие условия применимости и результативности концептуальной аналитики, я перехожу к рассмотрению различных систем понятийных координат, которые концептуальная аналитика может использовать для понимания сути интересующих ее явлений.

На сегодняшний день можно говорить всерьез о нескольких – в существенной степени взаимоисключающих – системах понятийных координат. Только рассмотрев все эти системы (или хотя бы самые востребованные из них), можно сделать осознанный выбор в пользу той системы координат, которая наиболее адекватна реальности. К сожалению, самая очевидная (и очевидным образом близкая к реальности) система подобных координат по загадочным причинам не используется в подавляющем числе случаев.

Однако перед тем, как рассмотреть используемые в концептуальной аналитике системы понятийных координат, целесообразно дополнить общие методологические соображения и базовые методологические критерии основными аргументами в пользу применения концептуального метода. Таких аргументов два.

Первый аргумент заключается в возможном наличии у рассматриваемых явлений «первопричины» – не афиширующего свое присутствие «субъекта воздействий», использующего явления в соответствии со своими целями.

Советский поэт Маяковский писал: «Если звезды зажигают – значит – это кому-нибудь нужно». Беря на вооружение эту поэтическую метафору, можно сказать, что если террористы что-то взрывают, экстремисты кого-то на что-то провоцируют, сепаратисты рвут на части те или иные страны, то «это кому-нибудь нужно». Причем не только самим террористам, экстремистам и сепаратистам, но и неким силам (нетранспарентным субъектам), для которых террористы, экстремисты и сепаратисты – лишь средства, инструменты и не более того. Средства чего? Инструменты в чьих руках? Можем ли мы считать анализ средств и инструментов исчерпывающим, не дополнив этот анализ ответом на вопрос о субъектах, использующих средства и инструменты в определенных целях?

Да, существует ложная и незамысловатая теория заговора, творцы которой выдают за субъекты абстрактные злые силы. Но разве наличие ложных ответов на крайне актуальные вопросы должно быть препятствием для поиска ответов истинных? Порою начинает казаться, что ложные ответы даются именно для того, чтобы скомпрометировать саму идею аналитики субъектности, аналитики закрытых элитных групп.

Казалось бы, есть очевидное различие между дающей ложные ответы конспирологией, этой разновидностью псевдонаучного фэнтези, и ответственным исследованием элит. Элитных субъектов, элитных конфликтов, элитных проектов – всего того, что еще в эпоху Киплинга было названо «Большой Игрой».

Аналитика Игры не имеет ничего общего с конспирологией. Она, в отличие от конспирологии, предельно конкретна и доказательна. Рассматриваемые ею субъекты – как и проекты, которые эти субъекты реализуют, – предельно очевидны для специалистов по социологии и истории. Разного рода элитные игры, в которых террористы, сепаратисты, экстремисты являются лишь фигурами на великой шахматной доске (термин американского эксперта З.Бжезинского), изучены в сотнях серьезных, строго научных, объективных и конкретных исследований, не имеющих ничего общего с одиозной конспирологией.

Специалисты по играм, ведущимся с использованием террора, сепаратизма и экстремизма, знают не понаслышке о том, что за спиной террористов, сепаратистов и экстремистов стоят конкретные масштабные силы.

Эти специалисты понимают, что без анализа подобных сил нельзя дать прогноз действий тех антигероев, чье поведение, при всей его вызывающей дерзости, полностью лишено того, что называется «стратегической» или «проектной» субъектностью.

Но о какой практической полезности можно говорить, если аналитика не в состоянии обеспечить адекватный прогноз? Именно стремление к практической полезности диктует специалистам желание понять, кто стоит за спиной террористов, экстремистов и сепаратистов. Понять, в какой игре и с какими целями задействованы эти зловещие марионетки.

Но предположим даже, что нет никаких закрытых элитных групп, нет никаких нетранспарентных (или не до конца транспа-рентных) субъектов, стоящих за спиной террористов, сепаратистов и экстремистов.

То есть, конечно же, они есть, – и это понимает любой практик, обладающий достаточным опытом. Но для того, чтобы дополнить первый аргумент в пользу концептуальной аналитики вторым, полезно применить процедуру элиминации. То есть предположить, что никаких нетранспарентных субъектов нет. И спросить себя, нужна ли в этом случае концептуальная аналитика? Или же в этом случае достаточно аналитики позитивистской?

Оказывается, что и в случае отсутствия нетранспарентных субъектов концептуальная аналитика абсолютно необходима. Потому что есть процессы. И даже не будучи обусловлены интересами неких (предельно конкретных!) масштабных сил, интересующие нас явления не перестают быть обусловлены той или иной процессуальностью.

В этом и состоит второй аргумент в пользу необходимости концептуальной аналитики, а значит, и внешних по отношению к явлениям систем понятийных координат.

Предположим, что общество состоит из таких-то и таких-то структур (а оно ведь всегда состоит из каких-нибудь структур!).

Предположим, что между этими структурами возникает своего рода «социальное трение» (а как оно может не возникать, если структуры, будучи структурами общества как целого, находятся во взаимодействии?!).

Что если определенные явления, в том числе и явления, нас интересующие, являются продуктами подобного социального трения?

Что если нет никаких нетранспарентных субъектов, но есть трение, порождающее интересующие нас явления?

Можем ли мы тогда анализировать эти явления в отрыве от социального трения как того, что их порождает? Конечно, не можем. Точнее, можем, но с существенными издержками. Что-то мы поймем и не вводя в рассмотрение это самое социальное трение. Но что-то упустим. И наши упущения могут привести, коль скоро речь идет об оговоренном выше круге явлений, к трагическим последствиям.

Стоит ли оговаривать, что «социальное трение» – это не более чем поясняющая метафора? Интересующие нас террористы, экстремисты, сепаратисты живут в современном обществе, являются порождениями этого общества. Или, точнее, определенных процессов, протекающих в этом обществе.

Что же это за процессы? Какова структура общества, порождающего эти процессы?

Что если именно определенные соотношения (конфликты, союзы и так далее) между элементами структуры общества порождают то, что позитивистский анализ будет рассматривать как «вещь в себе», то есть как нечто гносеологически самодостаточное?

Концептуальный анализ, вводя, в отличие от позитивистского, ту или иную систему понятийных координат, «худо-бедно» опишет структуру общества. Выявит в обществе опорные структурные элементы. Определит отношения между этими элементами. Найдет место для интересующих его явлений в рамках этих, зачастую очень непростых отношений.

Так каковы же эти элементы для концептуальных аналитиков, использующих разные системы понятийных координат? Каковы они, эти социальные «монады», говоря языком Лейбница1?

На протяжении всего XX века наиболее общепризнанным был марксистский концептуальный подход, в котором основными «монадами» считались так называемые «формации» (первобытнообщинная, рабовладельческая, феодальная и так далее).

Формации меняли друг друга в ходе исторического процесса. И в этом смысле задавали «диахрон». Но разные формации могли «уживаться» в пределах человечества, находящегося на определенном историческом этапе. А иногда даже в пределах отдельной страны, находящейся на этом этапе. В этом смысле спектр общественных формаций задавал не только диахрон, но и синхрон.

Формация, если следовать определению Маркса, ставшему классическим, – это «общество, находящееся на определенной ступени исторического развития»2. Периодизация ступеней исторического развития осуществлялась Марксом и его сторонниками в соответствии со степенью развития того, что они называли «производительными силами».3

В соответствии со степенью развития производительных сил (а также производственными отношениями, задаваемыми для Маркса и его сторонников именно степенью развития производительных сил) формации делились на докапиталистические («первобытнообщинная», «рабовладельческая», «феодальная»), капиталистическую и посткапиталистические («социалистическая», «коммунистическая»).

При этом посткапиталистические формации носили для Маркса, да и многих марксистов, сугубо прогностический характер. Ряд далеких от Маркса сторонников формационного подхода вводил другой набор прогностических формаций (техноструктурных, менеджерских, меритократических, «сетевых», или нетократичес-ких, и так далее)4.

Выведя за скобки все прогностическое (и идеологизированное, какая прогностика без идеологизации?), получаем три докапиталистические социальные монады («первобытнообщинная», «рабовладельческая», «феодальная») и четвертую социальную монаду в виде капитализма. Чем не система понятийных координат?

В этом смысле вряд ли стоит ставить знак тождества между теорией формаций и марксизмом. Известные социологи вполне предметно обсуждали разницу между первобытнообщинным укладом и укладом рабовладельческим, укладом феодальным и капиталистическим. Никому из серьезных исследователей еще не удалось обнаружить существенные элементы капиталистического уклада в Древнем Вавилоне или Древнем Египте. И вряд ли у кого-то есть сомнения, что «общечеловеческий диахронизм» (или «исторический тренд») и впрямь определяется движением от таких архаических укладов, как первобытнообщинный и рабовладельческий, к укладу капиталистическому.

Вместе с тем на нашей планете и сейчас существуют анклавы архаических укладов. И в этом смысле спектр укладов задает как общечеловеческий синхронизм, так и «многоукладный» социум (социумы).

Многоукладные социумы – несомненная реальность многих стран мира. В том числе такой динамичной страны, как Индия. А значит, аналитика существующих формационных наслоений и переплетений не потеряла и не может потерять актуальности.

Это вовсе не означает безальтернативности рассматриваемой мною формационной теории и задаваемой ею системы понятийных координат. Оговорив черты одной из таких систем, формационной, я перехожу к другим, в чем-то даже более востребованным системам.

На протяжении всего XX века многие выдающиеся социологи пытались или заменить теорию формаций другой теорией, вводящей другие социальные монады, или существенно дополнить теорию формаций. Оговорив, что соотношения между ведущим способом производства (который создатели формационной теории называли «базисом») и общественными отношениями (которые создатели этой теории называли «надстройкой») никак не могут быть сведены к сугубо служебному, вторичному положению надстройки по отношению к базису.

Конечно же, социологов и экономистов, разрабатывавших иные, неформационные, модели структуризации общества, не устраивало не только слишком грубое выпячивание приоритета базиса над надстройкой, а значит, и материального над духовным. Ничуть не меньше их не устраивала идеологическая заданность, вытекающая из марксистского представления о том, что финалом истории является некий коммунистический строй.

Последний не устраивал оппонентов Маркса сначала (до 1917 года) избыточной абстрактностью, а затем (после 1917 года) избыточной конкретностью. Теория исторического процесса, в которой фаталистически запрограммирована победа одного государства – СССР, – не могла устраивать тех, кто стремился не к победе, а к поражению этого государства.

Сочетание вышеназванных претензий к формационной теории привело к тому, что параллельно с нею была выстроена знаменитая «теория модернизации». Согласно этой теории, общество делится не на сравнительно большое количество монад, именуемых «формации» и взаимодействующих друг с другом как синхронно, так и диахронно, а на две «супермонады» – Премодерн (или традиционное общество) и Модерн (или индустриальное общество).

Впоследствии к диадам «премодерн – модерн», «доиндустриальное – индустриальное» был добавлен третий член. Возникшие в итоге триады («премодерн – модерн – постмодерн», «доиндустриальное – индустриальное – постиндустриальное») игнорировали колоссальные различия между первобытнообщинным, рабовладельческим и феодальным состоянием общества. Но позволяли тщательнее описать как различия между феодальным и капиталистическим состояниями общества, так и закономерности перехода от феодального состояния к капиталистическому.

Кроме того, эти триады позволяли преодолеть абсолютизацию процессов, протекающих в материальной сфере человеческой жизни. И включить в аналитику социальных трансформаций многочисленные нематериальные слагаемые – религию, мораль, культуру, политику.

Оппонируя сторонникам формационной теории, предтечи теории модернизации (прежде всего, Макс Вебер) справедливо настаивали на том, что так называемая «надстройка» (то есть то, что для сторонников формационной теории полностью вытекает из состояния производительных сил) обладает на самом деле достаточной автономией по отношению к базису. А в каком-то смысле, и определяет последний. Тот же Макс Вебер, крупнейший из оппонентов Маркса, на которого и поныне опираются все сторонники теории модернизации, полагал, что изменение производительных сил, превратившее феодализм в капитализм, само порождено некими нематериальными факторами. Прежде всего, возникновением внутри христианства различных модификаций протестантизма5.

Как бы там ни было, представление об обществе Модерна и проекте «Модерн» постепенно завоевывало все больше сторонников. И в итоге стало (особенно после краха коммунизма и относительной дискредитации марксизма) достаточно общепринятым.

Не собираясь в данной статье подробно исследовать это представление, вновь подчеркну, что оно базируется на наличии двух основных укладов – традиционного (Премодерна) и современного (Модерна).

Традиционный уклад лежит в основе существовавшего на протяжении тысячелетий традиционного общества. Современный уклад лежит в основе общества Модерна, возникшего исторически совсем недавно и являющегося и на сегодня счастливым уделом меньшинства человечества.

Для того чтобы перейти от традиционного общества к современному (от Премодерна к Модерну), надо, согласно представлениям сторонников теории Модерна, качественно изменить все сразу: способ мышления, тип социальной идентификации, структуру социальных коммуникаций, культуру, политическую систему и так далее.

В основе всего этого лежит переход от ценностного, нерационального поведения, которое свойственно представителям традиционного общества и традиционному обществу как таковому, к поведению сугубо рациональному. А в чем-то даже рационалистическому. Человек Модерна – это, прежде всего, рациональный человек. Но и не только.

Для того чтобы перейти к Модерну, мало избавиться от мышления, обусловленного не до конца рационализируемыми ценностями. Нужно еще и избавиться от коллективизма, порождаемого в том числе и этими ценностями. То есть от укорененности (как социальной, так и аксиологической) в крестьянскую феодальную общину. Или – в феодальную цеховую структуру. Или – в феодальные системы аристократической и дворянской иерархии.

Нужно также избавиться от политической системы, закрепляющей пожизненные социальные роли («родился дворянином – им и умрешь, родился мещанином – им и умрешь» и так далее).

А еще нужно избавиться от того коммуникационного поля, которое порождено коллективизмом, пожизненными ролевыми функциями, укорененностью в те или иные системы наследуемых иерархий.

Человек Модерна, оторвавшись от всего этого, становится трагическим индивидуалистом. Широкая и постоянная система социальных коммуникаций заменяется системой узкой и изменчивой. Это порождает колоссальные культурные, социальные, психологические потрясения. Как компенсацию за это человек Модерна получает совершенно новую социальную вертикальную мобильность (термин известного русско-американского социолога Питирима Сорокина)6.

А также – свободу от религиозного и идеологического диктата. Впервые в истории человечества Модерн дает индивидууму право на светскость. Традиционное общество (Премодерн) категорически отвергало подобное право. Человек Модерна не обязан быть светским человеком, но он может им быть. И вся система социальных институтов построена таким способом, чтобы он мог реализовать это право. В частности, церковь должна быть категорически отделена от государства.

Это не значит, что церковь должна преследоваться. Последнее совершенно не обязательно. Но государство четко говорит о том, что совесть человеческая свободна. И реализует принцип свободы совести через это самое отделение церкви от государства. Вероисповедание – личное дело гражданина государства. Влиять на выбор гражданина в вопросе о вероисповедании государство не может и не должно. Такой запрет закрепляется в законодательстве, дополняется созданием целой системы социальных и политических институтов. Подчеркну, что наличие вышеуказанного запрета является одним из основных принципов рассматриваемого мною Модерна.

Но как тогда в условиях Модерна обеспечивать идентичность, единство индивида и общества? Все, что касается этого вопроса, надо обсудить детально. Поскольку речь идет о вопросе, имеющем самое прямое отношение к исследуемой тематике.

На самых ранних этапах развития человечества единство социума, именуемого «родом», обеспечивалось мифом о наличии у всех членов рода общего праотца или общей праматери. Естественно, что даже на уровне ключевой мифологемы такой принцип идентификации мог эффективно работать лишь в совсем малых и совсем неразвитых общностях.

Увеличение общности и развитие ее членов требовало перехода от рода к племени. В русском языке, например, этот переход до сих пор маркируется сакраментальным вопросом: «Какого вы роду-племени?» Племя – это несколько родов, наладивших между собой обмен невестами. А также другие, вытекающие из этого обмена, виды социальной коммуникации. Возникновение племени потребовало перехода от совсем примитивных идентификаций к идентификациям более сложным. Место общего праотца или общей праматери занял общий бог или общие боги племени.

Дальнейшее развитие человечества привело к формированию союзов племен, именуемых «народностями». Здесь место примитивных религий заняли религии несколько более сложные.

И, наконец, начиная с какого-то момента, возникновение универсалистских религий, обнажавших с невиданной доселе силой связь между локальной общностью и человечеством, превратило народности – в народы.

Общая универсалистская вера породила другое качество исторического самосознания, востребовала понятие об историческом предназначении (миссии), изменила отношение к историческому времени и историческому пространству (хронотоп). Возникла история в полном смысле этого слова. Возникла направленность времени (пресловутая «стрела времени»)7. Именно возникновение всего этого (и, прежде всего, полноценных представлений об истории) создало народы как качественно новые человеческие общности.

В дальнейшем (здесь все это обсуждается для краткости применительно к Европе и Западу) народы обнаружили себя расколотыми в ходе так называемых «войн за веру». Француз, ранее строивший свою идентификацию на том, что он подданный короля Франции и католик, обнаружил рядом с собой такого же подданного короля, исповедующего протестантизм. К этому обнаружению, сокрушительному для имевшейся на то время социальной идентичности, добавилась проблематизация понятия «подданный». Потому что король Франции легитимен по-настоящему только в рамках определенного (католического вплоть до появления протестантизма) сакралитета. А за пределами этого сакралитета возникает много вопросов к статусу короля, к тому, почему, собственно говоря, он твой король, а ты его подданный. И никакие абсолютистские ухищрения окончательного ответа на такой вопрос не дают.

Последний удар по рассматриваемой идентификации (народ как историческая общность, опирающаяся на определенный сакралитет, придающий смысл и ценность истории) нанесло появление стремительно растущей массы светского населения.

Если с отдельными личностями и малыми группами светских еретиков могла как-то разбираться инквизиция, то быстрый рост количества светского населения проблематизировал любые охранительные действия, защищающие ту идентичность, которая сформировалась несколькими столетиями раньше. Сформировалась в условиях, когда светский человек был не эксцессом, не вызовом, а экзотикой.

Специалисты не могут не понимать, что развитая идентичность, приходя на смену неразвитой, лишь частично стирает ее «социокультурные коды». Отсюда – феномены полиидентичности, дополнительных идентичностей, спящих идентичностей и так далее.

Когда основная идентичность, самая новая и системообразующая, рушится, сознание индивида и общества начинает опираться на предыдущие – дополнительные, спящие, вытесненные, табуируемые – идентичности.

Француз-католик в условиях, когда для него поставлена под вопрос идентичность, согласно которой быть французом – это значит жить во Франции и исповедовать католицизм, может вдруг почувствовать себя не столько французом, сколько окситанцем или бретонцем. В силу этого эрозия основной идентичности, порожденная «войнами за веру» и Просвещением, была чревата (как и любая эрозия) распадением государств на те части, которые могли быть скреплены предыдущими (дополнительными, спящими, вытесненными и так далее) идентичностями. Эрозия историко-религиозной общности грозила превратить народы как социумы, обеспечивающие определенные скрепы определенному типу государственности, – например, в народности. А то и в племена. То есть в социумы, способные обеспечить лишь иные, слабые и ущербные, скрепы для иной, слабой и ущербной, государственности.

В чем была альтернатива этому ужасу, нависшему над Европой уже к началу XVIII века? Позитивная альтернатива была только в конструировании (и именно конструировании!) принципиально новой идентичности, позволявшей создать совершенные и прочные скрепы для исторически преемственной государственности. Претерпевающей, конечно же, глубокие и мучительные исторические трансформации, но при этом – не распадающейся.

Эту невероятно сложную задачу как раз и взялся решать Модерн, создав принципиально новую общность – нацию. Нация – это продукт Модерна и это субъект модернизации. Она оказалась окончательно сформирована в ходе великих буржуазных революций. Ключевую всемирно-историческую роль в том, что касается формирования наций, сыграла, конечно, Великая Французская буржуазная революция. Но, подчеркну еще раз, при всем значении буржуазных революций вообще и французской в особенности нация формировалась в лоне Модерна как такового. И, формируясь, оказывала огромное воздействие на характер того процесса, который называется модернизацией (или осуществлением проекта «Модерн»).

Что же нового порождает осуществление данного проекта? Ниже я перечислю лишь самые главные «инновации».

1) Возникает, по сути, новая наука, иначе осмысливающая свое соотношение с техникой. Именно Модерн привнес в мир прогресс как целеполагание и аксиологическое обоснование истории.

2) Возникает новый, «индустриальный», тип производства.

3) Возникают новые принципы идентификации и новые общности (нации), порожденные этими новыми принципами.

4) Возникают новые отношения между коллективом и индивидуумом.

5) Возникают качественно новые политические системы (светские диктатуры и светские демократии).

6) Возникают новые типы отношений между человеком и природой, человеком и историей (светский гуманизм, делегирующий человеку все прерогативы «становящегося бога»).

7) Возникает новая, свободная от религиозной детерминанты светская культура. И ее основополагающий жанр – большая литература, роман как «эпос эпохи Модерна».

Список ключевых черт Модерна можно было бы продолжить. Но в мою задачу не входит рассмотрение вопроса о Модерне в деталях. Я лишь очень кратко излагаю то, что позволяет задать масштаб перемен, требуемых для перехода от традиционного общества к обществу Модерна. Тех перемен, которые лежат в основе различных модернизаций, осуществлявшихся теми или иными народами при помощи тех или иных социальных и политических технологий.

При том, что наиболее часто (хотя не всегда) народами использовалась совокупность технологий, маркируемых словосочетанием «авторитарная модернизация». Подчеркивая, что авторитарность хотя и присуща модернизации, но не является ее неотъемлемым атрибутом, я, прежде всего, адресую читателя к опыту современной Индии, успешно сочетающей модернизацию с демократической политической системой.

Однако страны, подобные Индии, безусловно, в меньшинстве. Чаще всего для разрушения традиционного общества и высвобождения спящих в его недрах модернизационных энергий (культурных, социальных, политических и так далее) использовались очень жесткие социально-политические технологии. Это касалось не только стран относительно неразвитых, но и стран-лидеров. Ни французскую, ни английскую, ни американскую модернизацию (при всей специфичности последней) нельзя считать бескровными. Что же касается немецкой модернизации, то там принцип железа и крови, как основ модернизации, был заявлен главным модернизатором – Бисмарком8.

Не углубляясь в проблему специфики незападных модернизационных проектов (японского, китайского, тайваньского, сингапурского и так далее), перехожу к актуальной проблематике, возникшей в связи с проблемой модернизации в самое последнее время.

Распад СССР и крах коммунизма в его исторически обусловленном, советском так сказать, варианте породили на Западе весьма необоснованные, а главное, донельзя невнятные по своему содержанию надежды. Эти невнятные надежды Фрэнсис Фукуяма превратил, написав статью «Конец истории?», в нечто, претендующее на концептуальность9.

К сожалению, приходится говорить только о претензии на концептуальность (а значит, и на наличие какой-то системы понятийных координат, отличающейся от тех систем, которые предлагала формационная теория и концепция Модерна). Если бы не политическое значение осуществленной Фукуямой концептуализации, можно было бы просто пожать плечами. Но мы здесь обсуждаем не все возможные концептуализации, а только те, которые прочно укоренились в среде лиц, принимающих решения или сопровождающих принятие решений.

Концептуализация Фукуямы, безусловно, укоренилась в среде политиков и политических экспертов и потому должна быть обсуждена наряду с другими. В сущности, вся концепция изложена в названии статьи. Если крах СССР и конец коммунизма знаменуют собой конец истории, то они отменяют все теории, согласно которым история продолжает свое поступательное развитие. Но и для тех, кто ориентируется на теорию формаций, и для тех, кто ориентируется на проект «Модерн», история не может кончиться вообще, и уж тем более – в том смысле, в каком это описано Фукуямой. А значит, возникает проблема выбора: либо система понятийных координат, к которой адресует Фукуяма, либо две обсужденные выше системы подобных координат, использующие набор формаций или триаду «премодерн – модерн – постмодерн».

Но у Фукуямы нет собственной системы понятийных координат! Есть всего лишь смутная отсылка к неогегельянцу Кожеву, а значит, и к концу истории по Гегелю. Этот конец предполагает замену духа истории неким новым духом, весьма невнятно описанным и самим Гегелем, и его последователями. По ряду своих характеристик, царство нового духа (видимо, провозглашенного Фукуямой – иначе вообще неясно, в чем содержание его концептуализации) напоминает царство Постмодерна, построенное на обломках Модерна.

Однако данная моя констатация в существенной степени домысливает то, что изложено Фукуямой. И правомочна лишь постольку, поскольку Фукуяма в дальнейшем проявлял интерес к постмодернистской тематике, обсуждая темы трансгуманизма, постчеловека и так далее.

На поверхности же у Фукуямы лежит другое. А именно – окончательная победа либеральной демократии над всеми своими историческими конкурентами. Сразу же возникает вопрос: победила ли либеральная демократия в ее нынешнем, неолиберальном, варианте (а иных вариантов сегодня просто не существует) своего главного внутрисистемного консервативного (или неоконсервативного) оппонента? Если нет – то в чем конец истории? Даже в предельно огрубленном смысле этого слова. Если да, то что такое неолиберализм, не дополняемый неоконсерватизмом? Или – либерализм, не дополняемый консерватизмом?

Закон такого дополнения носит, по сути, неотменяемый характер. Ибо все мыслимые модификации либерализма (неолиберализм в том числе) требуют подобного дополнения. Как только оно исчезает, исчезает и либерализм во всех его модификациях. Чем он тогда заменяется? И чем чревато исчезновение консервативного дополнения к либеральному слагаемому проекта «Модерн»? А ведь только в рамках проекта «Модерн» сосуществуют нормальные модификации либерализма и нормальные модификации консерватизма. Если консерватизм преодолен, то преодолен и Модерн. Но что тогда находится по ту сторону преодоленного Модерна?

Мировая мысль, и западная мысль тем более, не предлагает никакой иной «потусторонности», кроме постмодернистской. В любом случае – преодоление Модерна означает еще и преодоление нации, а значит, и национального государства. В пользу чего? Конца истории? Люди, придерживающиеся разных взглядов на историю, считают, что ее конец – это прекращение конкуренции между историческими субъектами. При том, что именно эта конкуренция и обеспечивает историческую динамику.

На современном этапе субъектами истории являются по преимуществу национальные государства. Они отменяются вместе с историей и нациями? Как должна осуществиться, реализоваться в существующем мире такая отмена национального государства? И что должно заполнить создаваемый этой отменой вакуум? Мировое правительство? Всемирное сверхгосударство, на роль которого в момент написания Фукуямой его статьи могли претендовать только США?

Но как этот фантомный суперсубъект, отменив историю, превратит в моноидеологию либерализм за пределами Запада – в Африке, Латинской Америке, Азии? Непонятно, как он может осуществить эту моноидеологизацию (она же деидеологизация, если речь идет о конце истории) даже в пределах Запада.

Однако Фукуяме этого явно мало! В любом случае понятно, что преодоление национального государства предполагает превращение человечества в систему социальных микромонад («регионов», «полисов»), вступающих друг с другом в отношения, весьма близкие к хаосу. А поскольку над этой системой микромонад, по проекту Фукуямы, должна находиться транснациональная супербюрократия, насаждающая царство всеобщей либеральной постисторической скуки, то проект Фукуямы сильно напоминает проект управляемого хаоса, проект замены какого-либо мирового порядка (даже нового) тем, что все чаще называется, в противовес новому мировому порядку, «новым мировым беспорядком».

Вот вам и еще одна система понятийных координат, принятая на вооружение – кем? С определенной – и не слишком высокой – степенью огрубления можно утверждать, что концепция Фукуямы отвечала чаяниям либерально настроенных западных элит, американских в первую очередь. В каком-то смысле Фукуяма был как бы (тут я все время подчеркиваю – «в каком-то смысле» и «как бы») концептуалистом президента США Билла Клинтона и сил, ориентированных на стратегию демократической партии США в том ее варианте, который был принят на вооружение сразу после распада СССР и краха коммунизма.

Конечно, прописка концепции Фукуямы по столь конкретному «политическому адресу» является очень грубым приближением к истине. Но иногда такие грубые приближения позволяют уловить определенные реальные тенденции. И только в этом смысле можно говорить об их правомочности и полезности.

К концу правления Клинтона, совпавшему с концом миллениума, стало ясно, что упования на конец истории, оформленные Фукуямой в нечто наподобие концепции, рушатся. Новые политические силы, отодвигавшие на периферию не только Клинтона, но и определенную философско-историческую парадигму, задаваемую брендом «конец истории» (она же – концепция «триумфального шествия» некоей глобализации), нуждались в новой концепции и в новом, контрастном концептуалисте.

Таковым стал Сэмюель Хантингтон, воскресивший как старые концепции так называемых «цивилизаций», так и вытекающие из этих теорий принципы взаимодействия «цивилизационных монад».10 Мы имеем здесь дело с еще одной, четвертой по счету, системой понятийных координат.

Первая система задается формациями.

Вторая – триадой «премодерн – модерн – постмодерн».

Третья – хаосом микромонад и супермонадой, управляющей этим хаосом.

Четвертая – этими самыми «цивилизациями».

Принцип отношений между цивилизациями для Хантингтона полностью исчерпывался словом «конфликт». Что же касается самих монад, именуемых «цивилизациями», то они достались Сэмюелю Хантингтону в наследство от Освальда Шпенглера, который не мог и не хотел сказать ничего серьезного по их поводу, и Арнольда Тойнби, который и мог, и хотел детально разобрать все на свете: типы цивилизаций, отношения между ними и так далее11.

Необходимо оговорить, что понятие «цивилизация» используется по-разному разными авторами. Оно издревле и поныне используется, например, для противопоставления некоего общечеловеческого состояния, именуемого «цивилизация», другому общечеловеческому состоянию, именуемому «варварством».

Оно же используется как синоним словосочетания «исторически завершенная общность с определенной культурой» (античная цивилизация, эллинистическая цивилизация, древнеегипетская цивилизация и так далее).

Что именно вкладывали в понятие «цивилизация» Шпенглер и Тойнби, теперь не так уж и важно. Гораздо важнее, что в него вложил Хантингтон, ставший политическим концептуалистом так называемого «бушевского» периода.

Для Хангтингтона ключевым моментом, легитимирующим апелляцию к цивилизационным монадам, была так называемая «смерть идеологий». То есть больших светских смысловых систем, господствовавших в XX веке (коммунизма, социализма, фашизма, либерализма, светского консерватизма etc).

Хантингтон, констатируя смерть всех этих смысловых систем, выводил из этой констатации обязательность и желательность религиозного ренессанса. А значит, и перехода человечества на забытый (спящий, дополнительный и так далее) идентификационный формат. Общности, лишенные светских идеологий, должны теперь, по Хантингтону, вновь формироваться, ориентируясь на религиозные смыслы, обладающие хоть какой-то привлекательностью. Ведь других нет! Без смыслов нельзя – Фукуяме кажется, что можно, а Хантингтон понимает – нельзя! А раз нельзя, то, значит, религиозный смысл обречен стать снова доминирующим.

Если общество – рассуждает Хантингтон – обречено вновь ориентироваться на эти религиозные смыслы, то в силу этой переориентации не могут не возникнуть религиозные макросоциальные общности, они же цивилизации. Хантингтоновское человечество должно в XXI веке состоять из таких структурных элементов, как христианская цивилизация (подразделенная на подтипы – православная, католическая и так далее), исламская цивилизация, индуистская цивилизация, буддистская или китайская цивилизация и так далее.

Но для цементирования новых, хантингтоновских, монад, разрыхленных эпохой светскости, очевидным образом необходима достаточно накаленная религиозность. А поскольку накаленные религии способны к диалогу друг с другом в еще меньшей степени, чем светские идеологии, то основным отношением между новыми монадами будет конфликт.

Мои оппоненты могут правомочно упрекнуть меня в избыточном внимании к одной из теорий, теории Хантингтона. В оправдание могу сказать, что исследую в этой статье не теории как таковые, а теории в их соотношении с политической практикой. Как и Фукуяма – а на самом деле в гораздо большей степени, чем Фукуяма, – Хантингтон является не теоретиком, а практикующим концептуалистом.

Таковым он стал еще до прихода к власти в США республиканской администрации Джорджа Буша. Уже в 1999 году весьма влиятельные силы стали пропагандировать Хантингтона как нового интеллектуального мессию.

Автор этой статьи был свидетелем посещения Хантингтоном Москвы в 1999 году. В том числе и выступления Хантингтона в американском посольстве. Антураж визита Хантингтона в Москву, обставленного как явление невеждам нового долгожданного пророка, с полной определенностью говорил о наличии очень серьезного политического заказа, что только, вероятно, и оправдывает столь большое внимание к концептуальным изысканиям Хантингтона.

Казалось, масштабом этого заказа были удивлены не только московские слушатели Хантингтона, но и сам Хантингтон. Что же касается очевидности наличия заказа, то она была вопиющей. Для того чтобы ее зафиксировать, не нужно было быть глубоким психологом или даже просто наблюдательным человеком. Ибо все это было исполнено в грубом и достаточно навязчивом стиле, исключавшем какие-либо разночтения. Высокие лица, формировавшие этот стиль, как бы говорили: «Теперь будем жить при Хантингтоне!»

Имелся в виду, конечно, не сам скромный и казавшийся растерянным профессор, а нечто другое. И хочу еще раз подчеркнуть, что «хантингтонизация» интеллектуально-политического бомонда вообще и американского в особенности произошла не только до 11 сентября 2001 года, но и до избрания Джорджа Буша-мл. президентом США.

После 11 сентября 2001 года в политической элите многих стран мира стали говорить только о Хантингтоне и его «конфликте цивилизаций». Имелся в виду, конечно же, конфликт между Западом (с трудом подогнанным под формат христианской цивилизации) и исламским миром (который подогнать под формат исламской цивилизации было все-таки проще). В момент максимального разогрева темы президент США Джордж Буш-мл. начал даже разрабатывать образ «крестового похода». И самого себя как реинкарнации Ричарда Львиное Сердце.

Однако это длилось недолго. Что же касается увлечения Хантингтоном и его «конфликтом цивилизаций», то это продолжалось намного дольше. И оказалось снято с повестки дня только с приходом Барака Обамы и политическим возвращением демократической партии США. При том, что ни Обама, ни Демпартия в целом не выдвинули никакой новой концептуальной парадигмы.

Политический бомонд оказался чем-то наподобие знаменитого Буриданова осла, стоящего между двумя охапками сена. Одна «охапка сена» именуется концепцией конца истории Фукуямы, а другая – концепцией конфликта цивилизаций Хантингтона.

Концептуальных книг написано очень много. Но по определенным, не лишенным загадочности причинам политически востребованных концепций и впрямь оказалось только две. Отказ же от этих двух концепций если и делается, то не ради третьей концепции, а ради своеобразной концептуальной паузы. Очень опасной в ситуации, когда все мировые процессы движутся к точкам разветвления, которые в теории нелинейных систем именуются «точками бифуркации».

Особо опасно даже не то, что одна концепция (Фукуямы) явно ориентирована на всемирный либеральный бомонд, а другая концепция (Хантингтона) столь же явно ориентирована на всемирный консервативный бомонд. Это, конечно, тоже очень опасно. И все же наиболее опасно то, что и концепция Фукуямы, и концепция Хантингтона одинаково игнорируют один принципиальный, основополагающий и абсолютно неопровержимый факт – глубочайшую вовлеченность большей части мира в тот самый Модерн, который одинаково не интересует ни Фукуяму, ни Хантингтона.

Значительная часть мира, вопреки Фукуяме и Хантингтону, живет в Модерне. В нем живут не только европейские страны, но и большинство азиатских стран. Стабильное существование Индии и Китая, например, полностью определяется жизнеспособностью индийского и китайского Модерна.

Ориентация на Модерн вышеназванных социумов не исчерпывается тем, что эти социумы стремительно двигаются по пути прогресса. Ничуть не менее важно, что эти социумы – не конгломераты племен, не народности, не народы даже и не цивилизации, а нации. То есть субъекты и продукты Модерна, существующие ровно до тех пор, пока существует сам Модерн.

Это касается даже Китая, в котором нет и не может быть альтернативы знаменитому принципу «пяти лучей», сформулированному Сун Ятсеном. В течение всего XX века Китай строил и отстаивал именно нацию. Достаточно отойти чуть-чуть в сторону от принципа «пяти лучей», как проснутся все претензии каждого из «лучей» к другим «лучам». Например, маньчжуров – к ханьцам и наоборот.

Великое китайское единение «да тун» рухнет. Начнется новая эпоха ненавидимого китайцами хаоса. Прекратится стремительное индустриальное развитие Китая. И все же – при всей мрачности подобной перспективы для Китая – развитие чего-то сходного в Индии приведет к неизмеримо более печальным последствиям.

Подвигом Индии – ее народов, ее политиков, ее интеллигенции – является формирование индийской нации, состоящей не из пяти «лучей», а из огромного количества сложно сопрягаемых элементов. Индийская нация – индийцы – это субъект и продукт индийского демократического Модерна.

Дисфункция Модерна приведет к распаду нации как на крупные конфессиональные элементы, такие как ислам и хинду, так и на элементы мелкие – племена, народности и так далее. Ни о прогрессе, ни о порожденном им процветании, ни об элементарной стабильности государства в этом случае говорить не придется. Такова цена проблемы Модерна для двух крупнейших азиатских государств.

Если же говорить о России, то и ее правящая элита, и все крупные оппозиционные силы, и большая часть общества сделали очевидную ставку именно на модернизацию и Модерн. Если эта ставка будет проиграна (а именно этим чреваты как «проективный» демонтаж Модерна, так и его органическое исчерпание), то возникнет не политический кризис, а системное обрушение. Чреватое очень крупными бедами, а возможно, и концом российской истории. Конечно же, речь пойдет не о благостном конце, рекламируемом Фукуямой. А о гибели нации как цементирующей государство общности и распылении государства. С соответствующими последствиями для всех населяющих его народов.

Печальные сценарии, которые я изложил выше, должны быть преодоленными угрозами – и ничем другим. Но ради того, чтобы они были этим и только этим, нужно осуществить, в том числе, и глубокую концептуальную ревизию. И предложить концептуальную аналитику, основанную на игнорируемой очевидности. На том, что наш мир является миром Модерна и может быть понят лишь как мир Модерна, который проблематизируется рядом других субъектов или акторов.

При этом каждый актор существует не сам по себе, а как нечто, находящееся с Модерном в тех или иных непростых отношениях.

Каковы же отношения других акторов с главным нынешним историческим героем, суперактором под названием «Модерн»?

Прежде всего, следует говорить о прямом антагонисте данного суперактора, который целесообразно называть «Контрмодерном».

На планете Земля и поныне существуют как крупные общности, так и консолидированные элитные группы, не принявшие Модерна и верящие в возможность его демонтажа. Последняя крупная попытка демонтировать Модерн, попытка, не скрывающая своей ориентации именно на такой демонтаж, была осуществлена Гитлером. Никаких сомнений по поводу того, что и этот политик, и его единомышленники в Германии, и другие сходные политики Европы и Азии (а также примыкающие к этим политикам элиты) хотели именно демонтажа Модерна, нет. Имеющийся на настоящий момент исторический материал это неопровержимо доказывает.

Попытки вывести Гитлера и все, что им порождено, из Модерна, попытки возложить вину за Гитлера на Модерн малоубедительны. Опыт фашизма и гитлеризма свидетельствует об одном: даже на Западе, в европейской цитадели западной цивилизации, существуют контрмодернистские силы. Причем достаточно мощные и поныне.

Разгром фашизма, нацизма и гитлеризма не привел к окончательному уничтожению этих сил. Заболевание оказалось лишь подавлено, хотя и в весьма существенной степени. Новые рецидивы этого заболевания, безусловно, будут носить качественно новый характер. Следует опасаться не прямого римейка 30-х годов XX века, а чего-то гораздо более сложного и лишь внутренне сходного с тогдашней трагедией. Внутреннее же сходство будет полностью задаваться рассматриваемым вектором Контрмодерна.

Однако в Европе и на Западе в целом открытые контрмодернистские силы – это, скорее, экзотика. Тут надо говорить о некрупных, хотя влиятельных и консолидированных, элитных сообществах, лишенных на сегодняшний момент широкой и страстной общественной поддержки.

Другое дело – мир радикального ислама, на который с надеждой смотрят все, кто ненавидит Модерн. Это накаленный мир, который никоим образом нельзя отождествлять с исламом как таковым. Для того чтобы разграничение ислама контрмодернистского и ислама как такового обрело научную, а не риторическую внятность, целесообразно вновь вернуться к теории Модерна. И оговорить, что Модерн не тождествен Просвещению, а последнее – не тождественно воинствующему атеизму. К сожалению, очень часто проводятся ложные отождествления, согласно которым каждый, кто поддерживает Модерн, – это атеист, стремящийся к тому, чтобы все люди на Земле тоже стали атеистами.

Подобные отождествления не выдерживают никакой критики, поскольку налицо вполне реальные тенденции, именуемые «христианский модернизм», «исламский модернизм» и так далее. В странах, где ислам является исторической религией для большинства населения, ни один политик никогда не сможет и не захочет бороться с исламом. Это невозможно ни в Турции, ни в Тунисе, ни в Узбекистане, ни в Египте. И тем не менее в каждой из этих стран существуют как откровенные сторонники Модерна и неразрывно связанного с ним национального государства (а значит, и нации – турецкой, тунисской, узбекской, египетской и так далее), так и сторонники Контрмодерна и неразрывно связанного с ним халифата. Построить который, как все мы, надеюсь, понимаем, можно только демонтировав национальное государство.

Радикальный контрмодернистский ислам носит намного более массовый и накаленный характер, чем западный элитный Контрмодернизм. Надо разобраться в том, кто, как и зачем взращивал именно это направление в исламе. Кто, как и зачем подавлял в исламе ростки реального исламского модернизма. И, как минимум, надо оговорить, что, во-первых, Модерну противостоит не ислам как таковой, а исламский Контрмодернизм. Что, во-вторых, именно понятие «исламский Контрмодернизм» позволяет что-то выявить и исследовать. Тогда как понятия «экстремизм», «радикализм» обладают скорее пропагандистской, нежели гносеологической, ценностью.

Надо, далее, исследовать все другие разновидности Контрмодернизма, каковых немало. В мире набирают обороты процессы вторичной архаизации. В мире еще немало анклавов и групп, не вовлеченных в Модерн и отказывающихся туда вовлекаться.

Надо, наконец, исследовать связи между различными модификациями Контрмодернизма – западной элитной модификацией, исламской (наиболее массовой и накаленной) модификацией, другими модификациями, в разной степени популярными в разных точках земного шара. Как реально строятся союзы, какие технологии планируют использовать союзники для демонтажа Модерна, какое место в совокупности этих технологий занимает террор, как отличить ситуативный террор от проективного, контрмодернистского?

Нам нужны внятные ответы на все эти вопросы. Причем ответы, ломающие, зачастую весьма болезненным образом, сложившиеся стереотипы.

Но все, к сожалению, не исчерпывается вышеназванной повесткой дня.

Существует еще один крупный актор, противостоящий суперактору под названием Модерн. Речь идет о Постмодерне, который, конечно же, особо пышно произрастает в пределах Запада. Анатомия этого актора столь же необходима, как и затруднена. Поскольку инерция состоит в том, чтобы рассматривать Постмодерн не как крупный глобальный политический актор, а как культурное и философское явление. Есть, де мол, постмодернистская культура с ее увлечением цитатами, ненормативной лексикой, ненормативной сюжетностью, эклектикой и так далее. И есть философия, причем такая, которая категорически противится классификации, обобщению, гносеологической рефлексии, а значит – и критике.

А больше якобы ничего нет! Нет претендента на роль мироустроительного актора, пользующегося философией постмодерна, культурой постмодерна, постмодернистскими средствами массовой информации и коммуникации, постмодернистским языком, постмодернистскими политическими технологиями.

Нет его якобы, этого актора, заявившего о необходимости «убить Модерн», отменить устаревший нарратив Модерна, отменить проект «гуманизм», проект «Человек».

Нет его якобы, этого актора, агрессивно проблематизирующе-го всяческую подлинность, историю как таковую и так далее.

На самом деле этот актор есть. Необходимы серьезные интеллектуальные усилия для того, чтобы его выявить и описать. Необходимы серьезные исследовательские программы для того, чтобы выявить формы его существования в различных культурах. А также те способы, с помощью которых он выстраивает связи между собой и Контрмодерном.

Казалось бы, ориентирующимся на религию сторонникам Контрмодерна должен быть ближе Модерн, поклоняющийся морали, долгу, чести, другим классическим ценностям. Однако зачастую происходит иначе. Для тех, кто наблюдает российские тенденции, это очевидно. Носители подобных тенденций не прячутся в потаенных пещерах. Они открыто излагают свои точки зрения. И стремятся к тому, чтобы эти точки зрения были зафиксированы и обсуждены членами российского экспертного и политического сообщества.

Крупные российские политические интеллектуалы, такие как Александр Дугин или Гейдар Джемаль, настойчиво говорят о том, что им, как принципиальным контрмодернистам, постмодернисты гораздо ближе, чем модернисты. Это подхватывает целый хор голосов. Речь идет не только о российском интеллектуальном, культурном и политическом процессе. Налицо процесс общемировой, требующий самого внимательного изучения. А также нового интеллектуального инструментария, позволяющего адекватным образом изучать подобные тенденции. Потому что изучать эти постклассические тенденции с использованием сколь-нибудь классического аппарата означает обречь себя на абсолютное непонимание существа дела, то есть на интеллектуальный и политический проигрыш.

Итак, мы имеем дело с одним суперактором под названием «Модерн» и с двумя противостоящими ему акторами – «Контрмодерном» и «Постмодерном». А также с целой матрицей отношений, порождаемых наличием суперактора и двух акторов.

Как строятся союзы между различными контрмодернистами? Как строятся союзы между контрмодернистами и постмодернистами? В чем тут общность целей? На какое мироустройство делается ставка? Какие применяются информационные, культурные и политические технологии? Вопросов очень много. Ответы на них не могут и не должны быть оторванными от реальности. Более того – либо мы сумеем уловить черты вышеописанной коллизии в тех или иных живых процессах, либо сама коллизия носит сугубо умозрительный и потому спекулятивный характер.

Таковы явления, ради адекватного понимания которых нужно выстроить новую систему понятийных координат. Однако они не только предмет, ради исследования которого необходимо выстраивать адекватный методологический инструментарий, названный мною «системой понятийных координат». Нет, они являются еще и «методологическими полигонами».

Ведь если мы вместо того, чтобы формировать метод параллельно с живыми предметными изысканиями, начнем заниматься методом как таковым, то нам гарантировано бесплодие – и содержательное, и абстрактно-методологическое. Нельзя спекулятивно разрабатывать метод, ориентированный на адекватное понимание столь злободневных явлений, как конфессиональный и этнический радикализм, суицидальный терроризм и так далее.

Можно либо методологически капитулировать, либо заниматься методологическими изысканиями параллельно с исследованиями актуальных проблем. Не только терроризма и экстремизма, но и конфликтов в элите, неочевидных политических процессов, опасных глобальных тенденций. Все это – те конкретные «поляны», работая на которых надо и создавать инструментарий, и получать результат. Именно такой подход исповедует и осуществляет наш коллектив. Именно на нем основываются статьи моих коллег, предложенные вниманию читателей этой книги.

Я же хочу развеять правомочные сомнения читателей, для которых приведенные выше методологические соображения не являются, в отличие от моих коллег, чем-то многократно обсужденным и даже пережитым. И завершить свой краткий методологический экскурс обсуждением наиболее неочевидной части проблемы – телеологии и аксиологии союза противников проекта «Модерн».

В самом деле, предположим, что в борьбу за демонтаж проекта «Модерн» действительно вовлечены силы, соразмерные решению подобной амбициозной задачи. Что же эти силы намерены создать, демонтировав Модерн? Что и зачем? Каким конкретным мироустройством они хотят заменить все то, что порождено Модерном?

Западная цивилизация движется по рельсам проекта «Модерн» на протяжении нескольких веков. В течение двух веков (XIX-го и XX-го) проект «Модерн» является мейнстримом. Но еще до этого он существовал в качестве того, что созревало в недрах западного традиционного общества. Специалисты говорят о пятисотлетнем цикле, который сейчас завершается. Предпосылки же для осуществления проекта «Модерн» на Западе были заложены намного раньше.

Речь идет, прежде всего, о культурно-религиозных предпосылках.

О постепенном изменении соотношения между верой и разумом в рамках христианской религии.

О все большей эмансипации человека в рамках так называемого модернизированного христианства. Немалый вклад в этот процесс внесло знаменитое Возрождение.

Очень много написано о том, как повлияла на рост Модерна христианская Реформация. А также философия Просвещения.

Итак, мы имеем дело с очень долговременным историософским циклом, неким отдаленным аналогом циклов Кондратьева, которыми оперируют экономисты. Любые циклы зарождаются, достигают исторического апогея, сходят на нет. Исторический апогей Модерна – середина XIX столетия.

К 1830 году уже никто на Западе не сомневался в том, что именно принципы, заложенные в проекте «Модерн», должны реализовываться каждой страной западного мира. Если, конечно, эта страна хочет выстоять в исторической конкуренции.

Данная оговорка имеет принципиальное значение. Построенный по законам Модерна мир национальных государств не может отказаться от межгосударственной конкуренции. Государство, замедлившее темпы своего развития (а именно качество осуществления Модерна определяет эти темпы), становится легкой добычей для завоевателя, который обеспечил своей стране преимущества во всем, что касается темпов развития.

К концу XIX века европейские ученые все чаще стали говорить о том, что молодые капиталистические страны, то есть те страны, которые позже вошли в капитализм, обладают некоторыми системными преимуществами, позволяющими им догонять и перегонять старые капиталистические страны, вошедшие в капитализм задолго до этого.

В 1910 году в Вене вышло в свет сочинение Рудольфа Гильфердинга «Финансовый капитал»12, в котором автор указал на особенности так называемой «новейшей стадии развития капитализма», то есть на то, что Ленин, опиравшийся на исследования Гильфердинга, в своей работе «Империализм как высшая стадия развития капитализма»13 назвал законом неравномерности развития в эпоху империализма. Не составляет труда отделить идеологические построения, которые Ленин осуществляет в этой работе, от построений аналитических. И установить, что аналитическая часть построений Ленина не потеряла научного значения вплоть до настоящего времени.

Конкуренция между западными государствами, вставшими на путь Модерна, ведется по законам Модерна, то есть по законам, согласно которым ценой неуспеха в том, что касается Модерна, является частичное или полное разрушение «государства-лузера».

Франция проиграла Франко-прусскую войну и отдала Германии Эльзас и Лотарингию. Германия проиграла Вторую мировую войну и оказалась расчлененной на части. Принцип наказания за неуспех в Модерне западный мир распространил и на захватываемые им колонии. Важно оговорить при этом, что западные колонизаторы легитимировали захват незападного мира именно идеей Модерна.

Проект «Модерн», при всех его многочисленных изъянах, обладает одной принципиально важной позитивной чертой: он хотя бы на словах, на уровне исповедуемой идеологии, является проектом общечеловеческим. То есть тем проектом, приняв который все страны мира раньше или позже должны развиться до уровня стран-лидеров. Подчеркну еще раз, что хотя бы на уровне Послания, адресованного Западом всему незападному человечеству, это именно так.

Свирепо завоевывая колонии, используя свое технологическое преимущество для эксплуатации проживающих в этих колониях народов, Запад постоянно оправдывал свои неблаговидные деяния тем, что дикарей, проживающих в этих колониях, надо приобщить к Модерну. И что в этом подлинное благо, оправдывающее творимые в колониях жестокости. «Несите бремя белых», – писал Киплинг, воспевавший британский колониализм. Под «бременем белых» подразумевалось именно постепенное приобщение незападного человечества к проекту «Модерн».

Таким образом, Модерн был не только основополагающим принципом существования западной цивилизации, но и основополагающим способом легитимации претензий этой цивилизации на исключительную роль в мире. Хочу обратить внимание читателя на то, что других способов легитимации у западной цивилизации никогда не было. Вряд ли легитимацией можно считать насильственное насаждение христианства.

Кроме того, от такого насаждения как от способа легитимации западная цивилизация по сути отказалась уже в XIV веке, после окончательного проигрыша так называемых Крестовых походов. Впоследствии к этому способу она уже не обращалась, апеллируя по преимуществу не к христианизации народов, живущих в завоеванных ею колониях, а к их просвещению. Христианский прозелитизм продолжался, но он занял к XVII веку уже совсем другое место, нежели то, которое он занимал, например, в XIII веке.

Выше я обсудил смысл концептуальных построений, осуществленных Сэмюелем Хантингтоном и основанных на идее построения постидеологического мира из государственных монад, именуемых цивилизациями. И регулируемых религиями, восстановившими свою роль в связи с компрометацией в ХХ веке всех крупных светских идеологий.

Позволю себе еще раз указать на очевидное – на то, что построение мира из таких монад возможно только после крушения проекта «Модерн». Пока есть Модерн, нет цивилизаций в понимании Хантингтона. Когда же возникнут эти цивилизации, исчезнет Модерн. Потому что Модерн категорически отрицает такое государственное устройство, в котором церковь не отделена от государства и претендует – в большей или меньшей степени – на роль теократии. Хантингтон же говорит именно о таком государственном устройстве, в котором ключевую роль играет завуалированная или открытая теократия. Ибо только при такой теократии религия может стать «политико-культурным ядром» макросоциума. И только макросоциум, обладающий этим «ядром» (при любой более или менее жесткой «периферии»), может считаться цивилизацией.

Где на сегодня религия может с большей или меньшей натяжкой быть названа политико-культурным ядром макросоциума? В Иране, в Саудовской Аравии… Это все скорее исключения, чем правила. Существующий мир в целом отвергает предлагаемую Хантингтоном цивилизационную архитектуру. Для того чтобы эта архитектура превратилась из экзотики в норму, нужно вернуть человечество в XIII или XIV век. Возможно ли существование крупных политических субъектов, ставящих перед собою столь амбициозную и столь странную задачу? Именно в надежде ответить на этот вопрос я продолжаю данный историко-методологический экскурс.

Итак, примерно с 1830 года, с Июльской революции во Франции, на Западе почти никто не сомневался в том, что самому Западу надо двигаться по рельсам Модерна. Но насколько искренен был Запад, говоря о том, что он выступает в роли локомотива, который движет по рельсам Модерна все незападное человечество?

Во-первых, какие-то представители Запада в это искренне верили.

Во-вторых, это был, повторю, единственный способ легитимации западных притязаний на мировое господство, приведших к формированию ряда западных колониальных империй. Британской, прежде всего, но и не только.

В-третьих, конечно же, никакой окончательной искренности в этом вопросе не было. Но историческая логика превращала риторику в практику. Почему не было окончательной искренности? Потому что, двигая все человечество по рельсам Модерна, Запад рано или поздно должен был начать освобождать собственные колонии. И тут абстрактный идеал Модерна входил в острый конфликт с реальными интересами.

Но почему же историческая логика преодолевала, причем весьма печальным для колонизаторов образом, риторичность их апелляций к Модерну?

Потому что у колонизаторов, кроме интересов, связанных с сохранением метрополиями своих колоний, были и другие интересы. Я имею в виду экономические интересы западной буржуазии, активно формирующейся в течение всего XIX века. Эти жестокие, эгоистические интересы проистекали из природы принятого Западом Модерна и вынуждали циничные западные элиты следовать его – во многом им несимпатичным – идеалам.

Приведу лишь один конкретный пример. Западной буржуазии было намного выгоднее производить те же хлопковые ткани в колониях, а не везти сначала кипы хлопка из Индии или другой колониальной страны на британские фабрики, а потом возвращать теми же кораблями изготовленную ткань в колонии.

Переходя же от производства хлопковой ткани в метрополии к производству хлопковой ткани в колониях, буржуазия метрополий создавала и рабочий класс колоний, и местную интеллигенцию. То есть те социальные группы и слои, которые наиболее были способны вести национально-освободительную борьбу.

Противоречивость интересов метрополий и появление новых интересов у колоний привело к тому, что постепенно внутри каждой из колоний формировались две группы.

Одна из них – назовем ее группой №1 – продолжала настаивать на том, что колонии никакой Модерн не нужен. Речь шла о феодальной аристократии колоний, уже тесно переплетшейся с феодальной аристократией метрополий. Речь шла также о властных местных лобби, отражавших интересы колонизаторов. И, наконец, речь шла о той местной буржуазии, которая не была заинтересована в развитии местной промышленности и получила в истории название компрадорской.

Все эти три подгруппы, входящие в группу №1, можно объединить, назвав группу №1 группой сторонников проекта «Контрмодерн».

Идеология сторонников проекта «Контрмодерн» состояла в том, что народам незападной цивилизации глубоко чужд западный опыт. Что они должны оставаться не затронутыми этим опытом, лишающим их религиозной веры, культурной самобытности и многого другого.

Проект «Контрмодерн» уже тогда объединил сторонников сохранения колониальной империи, находившихся в рядах элиты метрополии, и определенные группы элиты колонии. А поскольку в рядах элиты метрополии были и тайные противники Модерна как такового, которых сторонники Модерна называли «недобитой феодальной аристократией», то возникало многое: и почва для союза элит метрополии с элитами колонии, и определенная глобальная философия.

Но существовала и группа №2, состоящая из национальной интеллигенции, национальной, а не компрадорской буржуазии и определенной, причем растущей в силу вышеназванных причин, части местного населения. В течение столетия эта группа набирала силу. А затем начались национально-освободительные революции ХХ века, прекратившие эпоху колониализма. И переведшие уже не только Запад, но и большую часть незападного мира на рельсы все того же Модерна.

Стремясь отстоять свои позиции в странах, освободившихся от колониализма, Запад попытался заменить классический колониализм неоколониализмом. Для этого была изобретена концепция вестернизации. То есть жесткого копирования странами, освободившимися от колониализма, якобы универсального опыта Запада во всем, что касается не только экономики и технологии, но и культуры.

Вестернизация, во-первых, не давала странам, принявшим ее на вооружение, полноценно повторить опыт Запада. Ибо сам Запад, реализуя проект «Модерн», опирался на собственную культурно-историческую традицию. Но вестернизация запрещала странам, копирующим западный опыт, сделать то же самое.

Вестернизация, во-вторых, порождала контрмодернистскую реакцию. Она разрушала историко-культурные традиции, ломала сложившиеся устои, выбрасывала из жизни целые слои населения. Классическим примером контрмодернистской реакции на вестернизацию является, например, революция Хомейни в Иране. Но и не только. Фактически весь радикальный исламизм является контрмодернистским. Ибо утверждает, что исповедующим ислам людям (исламской умме как целому) Модерн вообще не нужен. А нужен очищенный от Модерна ислам и возвращение обретших его народов к халифату и новому средневековью в целом.

Однако, в отличие от вестернизации, сокрушаемой раз за разом контрмодернистскими реакциями в странах третьего мира, в третьем мире осуществлялась и полноценная модернизация, опирающаяся на свою культурно-историческую самобытность. Выше уже было оговорено, что именно эта модернизация привела к весьма впечатляющим успехам и Китай, и Индию, и ряд других быстро развивающихся стран.

Перед Западом возникли новые проблемы. Какие же?

Проблема №1 – как обмануть закон неравномерности развития при империализме, предполагающий, что некоторые новые буржуазные страны обязательно будут развиваться быстрее старых буржуазных стран и в итоге станут новыми лидерами в том, что касается развития.

В самом деле, Китай предложил миру сотни миллионов дисциплинированных, трудолюбивых рабочих, готовых трудиться за десятую долю той цены, которую капиталисту надо платить в западных странах. Причем рабочих, опекаемых своим государством.

Нечто сходное – в чуть иных социальных пропорциях и на иной политической основе – сделала Индия.

Как удержать западную пальму первенства? Как помешать капиталисту переместить свои инвестиции в новые страны, где прибыль резко выше, чем в старых?

С исторической точки зрения, это сделать просто невозможно. Потому что история знает только один способ ответа на этот вызов – мировая война. Классический пример – Первая мировая война 1914-1918 годов. С этой точки зрения, человечество сейчас подходит к барьеру, воспроизводящему коллизии тогдашнего времени. Фактически 2014-2018 годы станут римейком на тему 1914-1918 года. Конечно же, с другими политическими актерами! Но – исполняющими в чем-то сходную историческую пьесу.

А поскольку многими странами изобретено или приобретено ядерное оружие, то мировая война, сходная с войной 1914-1918 годов, чревата слишком большими издержками для тех, кто решится ее затеять.

Налицо первая западная проблема, она же первый из западных тупиков – тупик историко-политический.

Но есть и второй тупик. Все его осознают, но очень немногие рискуют обсуждать. Он же – проблема №2.

Предположим, что Китай и Индия догонят США и Европу. Не в 2014-м, так в 2034-м году. Смогут ли тогда 3 миллиарда населения стран, догнавших Запад, добиться заслуженного ими западного благополучия? Могут ли они получить западные коттеджи и по две машины на семью? Хватит ли на это стройматериалов? Смогут ли новые обладатели этих коттеджей тратить столько же электроэнергии, сколько тратят граждане западных стран? Смогут ли они заливать в баки своих машин столько же бензина, сколько заливают сегодня граждане западных стран?

Признаем, что честного ответа на этот вопрос нет.

А что это значит? То, что на пути Модерна, которым согласилось идти почти все человечество, возникают некие препятствия. Преодоление этих препятствий потребует от Запада таких уступок, на которые не согласна если не большая, то очень существенная часть западной элиты.

Как можно оформить такое несогласие, не потеряв полностью легитимность? Конечно, можно просто скомпрометировать Модерн – хотя бы с позиций экологии, что давно делается многими. Но одними подобными компрометациями не обеспечишь демонтажа сложившейся мировой системы Модерна. И здесь к услугам тех, кто считает необходимым демонтировать Модерн, – Контрмодерн, прежде всего исламский.

Ярчайший пример использования исламского Контрмодерна для подрыва исламского же Модерна – Иран. Без контрмодернистской («консервативной») революции (а именно таковой была революция Хомейни) Иран довольно быстро, при любых ошибках шаха, стал бы Японией Среднего Востока. Но он ею не стал.

Потенциал консервативных, то есть контрмодернистских, революций – не революций вообще, а именно таких «революций» – вот что может быть задействовано для сохранения статус-кво развитыми странами мира. По крайней мере, так считают представители серьезных элитных сил на Западе.

Контрмодерн можно задействовать по-разному. Можно осуществлять консервативные революции в тех или иных странах, препятствуя внутреннему развитию. А можно атаковать силами Контрмодерна соседние страны. Мы понимаем, что и такие варианты опробуются и используются.

В этом, как нам представляется, – инструментальность радикального исламизма. Он, при всей его яркости и амбициозности, – всего лишь инструмент в руках тех, кто поставил перед собой задачу остановки и демонтажа проекта «Модерн».

В самом деле, коль скоро проект «Модерн» основан на определенном – национально-государственном – устройстве, в основе которого такая общность, как нация, то любая претензия религии на государственное доминирование, любая адресация к племенной идентичности может разбудить спящие страсти и разрушить нацию. А значит, и национальное государство. Достаточно активизировать нужным образом контрмодернизационную религиозность или племенную страсть, чтобы стремительно развивающаяся страна была отброшена вспять.

Но что значит «активизировать нужным образом»? В наборе социокультурных технологий, востребованных в последние десятилетия XX века и постоянно совершенствуемых в новом тысячелетии, – управляемый регресс. Он же – вторичная архаизация.

Идеологам Модерна казалось, что «колесо истории нельзя повернуть вспять». Однако рост информационных, психологических, социокультурных возможностей, усталость Модерна, остывание модернистских идеалов, невнятность исторических перспектив Модерна, в каком-то смысле усталость самой истории дают противникам Модерна некие шансы на поворот вспять колеса истории. И это надо признать. Как надо признать и то, что борьба с Модерном востребовала еще одного – весьма опасного – «спящего демона».

Я имею в виду спящий в каждом человеке дух смерти. Именно к нему апеллируют силы, взращивающие суицидальный терроризм вообще и особенно терроризм женский и детский. Даже зверь охраняет свой генофонд. А значит, мы сталкиваемся с попытками сломать инстинкт жизни вообще. Это очень далеко идущие попытки, которые осуществляются на основе синтеза контрмодернистских и постмодернистских наработок – со все более очевидным преобладанием последних.

Что же проступает за разобранной мною тенденцией? В таких случаях эффективны только выявляющие существо дела антиутопии, а не длинные политкорректные рассуждения.

Представьте себе антиутопию, в которой новый мир с постмодернистским ядром (Мао Цзэдун называл сходное ядро «мировым городом») будет дополнен контрмодернистской периферией – «мировой», так сказать, «деревней».

Конкуренция между национальными государствами и буржуазными элитами, которым государства нужны для борьбы на рынках, окажется отменена.

Вместе с нею окажется отмененным закон неравномерности развития.

Лукавые адресации к «устойчивому развитию», призванному заменить развитие неравномерное и потому неустойчивое, вскоре обнаружат свою изнанку. Окажется, что речь вообще идет о неразвитии. О закреплении социальных ролей, места в разделении труда, квот на потребление, квот на численность населения и многого другого.

Конечно же, такая антиутопия сейчас кажется сугубо фантастической, абсолютно невоплотимой в жизнь. И она действительно невоплотима, коль скоро в мире не начнутся тектонические подвижки. Как политические, так и экономические. Как культурные, так и военные. Только по ту сторону таких подвижек невозможное может быть воплощено в жизнь.

Но кто сказал, что такие подвижки исключены? Что последний мировой экономический кризис не является первым провозвестником подобных подвижек? Кто сказал, что нет процессов, толкающих мир в сторону подобных подвижек? Что нет субъектов, заинтересованных в обострении этих процессов?

Задача состоит в том, чтобы выявить такие процессы и такие субъекты. И нечто противопоставить выявленному. Для этого надо объединить силы, которые заинтересованы как конкретно в Модерне, так и в любом другом развитии. Надо показать, что борьба с развитием ведется, и противопоставить ей борьбу за развитие.

И у России, и у Индии, и у большинства других стран есть самые серьезные основания для того, чтобы вести эту борьбу. Нет другого – понимания масштаба целей тех, кто взрывает современный мир, мир Модерна, всеми возможными способами. Как только станет ясно, что речь идет о сокрушительном для наших стран мегапроекте, а не об отдельных кознях отдельных злодеев, борьба с противниками Модерна обретет иную энергетику. Радикальный исламизм, терроризм, сепаратизм – это только слагаемые данного мегапроекта. Средства его осуществления. Не более того, но и не менее.

Предвижу вопрос: «А если все-таки Модерн настолько исчерпал самое себя, что его крах неизбежен?» Мой ответ таков.

Во-первых, пока что это не так. И у нас есть все основания бороться за Модерн.

Во-вторых, даже если вскоре это обнаружится, борьба против мира Пост- и Контрмодерна будет продолжена. Смерть Модерна должна стать рождением другого большого проекта, отвечающего всем основным чаяниям человечества. Проекта, который – в противовес Пост- и Контрмодерну – можно назвать «Сверхмодерном». Контуры этого проекта уже достаточно очевидны. У человечества должно хватить сил для его разработки и реализации. Нашей борьбе с Пост- и Контрмодерном нет никаких конструктивных альтернатив. Когда понимание этого станет достоянием конструктивных элит и народов, найдутся силы, чтобы победить.

Примечания

1 Учение о монадах было сформулировано Г.В. Лейбницем в книге «Монадология» (См.: Лейбниц Г.В. Монадология // Лейбниц Г.В. Сочинения в 4-х томах. М., 1982. Т.1).

2 См., например: Маркс К. Наемный труд и капитал // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-издание. Т.6.

3 См., например: Маркс К. Экономическая рукопись 1861 – 1863 // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е издание. Т.47.

4 См., например: Бард А., Зодерквист Я. №1ократия. Новая правящая элита и жизнь после капитализма. СПб., 2004; Бэлл Д. Грядущее постиндустриальное общество. М., 1999; Гэлбрайт Д.К. Новое индустриальное общество. М., 2008.

5 См. классическую работу: Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма. М., 2003.

6 См.: Сорокин П. Социальная стратификация и мобильность // Питирим Сорокин. Человек. Цивилизация. Общество (Серия «Мыслители XX века»). М., 1992.

7 Выражение «стрела времени» введено физиком А.Эддингтоном в его книге «The nature of the physical world» (N.Y.,1928). Представление об историческом «осевом времени» разработано Карлом Ясперсом (см. например: Ясперс К. Смысл и назначение истории. М., 1994).

8 Имеются в виду слова Бисмарка «Не словами, но кровью и железом будет объединена Германия» (История дипломатии. Т. I / Под ред. В. П. Потемкина. М., 1941. С. 482).

9 Русское издание работы Фукуямы «Конец истории?» (Вопросы философии. 1990. № 3).

10 См., например, работу Хантингтона «Столкновение цивилизаций» (Полис. 1994. №1.)

11 См. классические работы Шпенглера и Тойнби: Тойнби А.Дж. Постижение истории. М., 1991; Шпенглер О. Закат Европы. Т.1-2. М., 2009.

12 Гильфердинг Р. Финансовый капитал. М.: Политиздат, 1959.

13 Ленин В.И. Империализм как высшая стадия развития капитализма // Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т.27.

РАДИКАЛЬНЫЙ ИСЛАМ В РЕГИОНЕ И ЕГО ВЛИЯНИЕ НА ЮЖНУЮ АЗИЮ

Викрам Суд – вице-президент ORF

Введение

До недавнего времени радикальный ислам рассматривался в странах Запада как феномен, присущий арабскому миру. Его изучали с точки зрения потенциального воздействия на западные государства. Южноазиатскому региону, за исключением радикальных тенденций в Афганистане и Пакистане (по большей части в привязке к терроризму «Аль-Каиды»), уделялось мало внимания. Игнорировался тот факт, что наиболее многочисленная и бедная часть всего мусульманского населения, которая имеет самые низкие экономические и социальные показатели, проживает на Южноазиатском субконтиненте и насчитывает около 480 миллионов человек в трех странах – Индии, Пакистане и Бангладеш. Сегодня толерантному и неагрессивному суфийскому исламу субконтинента угрожает фанатичная разновидность этой религии, экспортируемая из Саудовской Аравии в Пакистан и, в меньшей степени, в Бангладеш.

В нарождающемся «мире глобализации» линия фронта вскоре будет проходить между капитализмом и глобализованным исламским радикализмом. Первый – большей частью христианский, богатый и политически влиятельный, но испытывающий нехватку энергетических ресурсов. Второй – бедный, управляемый автократическими монархиями или недемократическими режимами и лишенный политического влияния, но наделенный большими природными богатствами. Оба считают национализм помехой своему развитию: одним он мешает осуществлять экономическое господство, другим – религиозный диктат. Первый стоит за доступ к финансам, ресурсам и рынкам, необходимым для поддержания своего превосходства. В то время как второй мечтает о халифате, где будет воплощен в жизнь пуританский салафистский ислам, и о возвращении себе былого величия.

Для Запада, и в первую очередь для США, поворотным моментом стало 11 сентября 2001 года. Это было предупреждением западному миру о том, насколько он уязвим в столкновении с религиозным экстремизмом и силой веры, которая порождает подобные акции. Гибельный террор становится неизбежным средством в руках религиозных фундаменталистов. Но фундаментализм, ведущий к радикализму, не является порождением лишь одной религии. На протяжении почти ста лет христиане, евреи и мусульмане пестовали воинствующую форму набожности, цель которой – вернуть Бога и религию на центральные позиции со вторых ролей, куда они были низведены современной светской культурой. Так называемые «фундаменталисты» убеждены, что сражаются за выживание веры в мире, который в основе своей враждебен религии1. Для большинства из нас модернизм – это свобода, раскрепощение, простор для человеческих устремлений и достижений, но для религиозных фундаменталистов – это оскорбление их веры.

Расширяющаяся исламизация граничащих с Индией стран поощрялась политикой этих государств, которые делали ставку на религию как на политически целесообразное средство и черпали вдохновение в ваххабитских влияниях, шедших из-за рубежа.

В то же время при обсуждении угроз, связанных с ростом исламского экстремизма и террора, необходимо отдавать себе отчет в следующем.

К исламу надлежит относиться уважительно и с пониманием, отдавая должное мобилизующей силе этой религии, ее подспудным властным возможностям, упорству и теологической устойчивости.

В мусульманском мире есть немало тех, кто видит в Усаме бен Ладене не духовное лицо, но народного героя. Для многих его последователей бен Ладен – человек веры, честный, смелый и неподкупный.

Сила духа и решимость этого народного героя позволили спокойно, ясно и последовательно выразить свою ненависть к Америке и ее друзьям/союзникам и поставить целью разрушить данные страны одну за другой или умереть в борьбе за это.

Мунтазир аль-Зайят, видный исламский законоучитель и многолетний друг Аймана аль-Завахири, предостерегал Запад: тщетны будут попытки изобразить бен Ладена типичным «террористом» наподобие небезызвестного Карлоса. В 1999 г. в интервью журналу «Аль-Васат», выходящему в Лондоне, аль-Зайят заявил: «Они [американцы] изображают Усаму бен Ладена, шейха Абд аль-Рахмана и Аймана аль-Завахири так, будто это копии международного террориста Карлоса, и в этом сказывается их неспособность понять суть дела. Карлос был террористом, деятельность которого кончилась, как только его арестовали. Лидеры же движения исламских фундаменталистов – это идеи, наследие, масштаб и принципы, которые не пропадают с их физическим исчезновением»2.

Мы должны помнить, что группы вроде «Аль-Каиды» и другие последователи бен Ладена (группировки наподобие «Лашкар-и-Тайба» в случае Индии, а также группировки, спонсируемые в Пакистане) имеют некую всемирную исламистскую программу действий – религиозно обоснованную и профессионально направляемую. Изначальная цель программы – уничтожение «христианских крестоносцев» и «евреев», но впоследствии к этим двум категориям были добавлены и индуисты. Исходя из таких убеждений, бен Ладен сосредоточился на собирании мусульман всего мира на оборонительный джихад против Америки и ее союзников в западном и арабском мире. Для тех, кто выбрал в жизни это призвание, характерно одно качество: им нравится в их лидерах, между прочим, и незаурядное умение терпеть и ждать. Еще в 1980 году афганские моджахеды составили карту, на которой, помимо Афганистана, вся советская Центральная Азия и китайская провинция Синьцзян были обозначены как «ВРЕМЕННО ОККУПИРОВАННАЯ МУСУЛЬМАНСКАЯ ТЕРРИТОРИЯ». Это было до образования «Аль-Каиды» (в конце 1980-х) и до того, как Афганистан стал ее домом.

Сегодня, когда глобальной войне с террором минуло уже почти девять лет, о том, где находятся бен Ладен или Айман аль-Завахири, известно мало. Между тем, их идеология живет и распространяется.

Бен Ладен успел произнести немало слов – простых и точных, тщательно взвешенных. Он сформулировал проблемы мусульманского мира, как он их видит. Определил, что они вызваны в основном США; объяснил, почему им должно быть найдено решение, и очертил, как он собирается их решить.

Мало какой противник так ясно формулировал основные цели и задачи ведомой им войны.

Джихад, таким образом, обрел оправдания и определенные лейтмотивы.

Главный враг

Объявляя в 1996 году «священную войну» против США и их союзников, бен Ладен обратился к своим мусульманским братьям во всем мире с такими словами:

«Вы не могли не слышать о несправедливостях, репрессиях и агрессиях, постигших мусульман, против которых действует альянс евреев, христиан и их агентов, и в результате всего этого враги мусульман льют кровь мусульман, расхищают их деньги и богатства. У вас отобрали ваши земли в Палестине и Ираке. Картины жутких массовых убийств в Кане в Ливане до сих пор стоят перед глазами, и то же касается массовых убийств в Таджикистане, Бирме, Кашмире, Ассаме, на Филиппинах <…> в Огадене, Сомали, Эритрее, Чечне, Боснии и Герцеговине, где душераздирающие и отвратительные массовые убийства совершились на глазах у всего мира в полном согласии с заговором США и их союзников, которые наложили запрет на поставки оружия угнетенным под прикрытием несправедливой ООН»3.

Бен Ладен неоднократно говорил о применении самого разрушительного оружия – ядерной бомбы, приводя Хиросиму и Нагасаки как пример американского пренебрежения к человеческой жизни.

Предательство арабских режимов

Еще одна важная идея, которую бен Ладен развивал в своих заявлениях, состояла в том, что ислам предан изнутри мусульманскими правительствами, главы которых, по его словам, суть «преступные деспоты, предавшие Аллаха и Его Пророка – обманувшие их доверие и предавшие мусульманский народ». Согласно бен Ладену, главные предатели – это правительства исламских стран, сотрудничающие с Соединенными Штатами, «морально развращенные» режимы – «лицемеры» и поборники лжи.

Самооборона

Чтобы понять позицию и действия бен Ладена (а также понять, почему его фигура так притягательна в мусульманском мире), важно обратить внимание на его убеждение в том, что ислам и мусульманский мир подверглись нападению со стороны современных «крестоносцев», куда более могущественных и хищнических, чем средневековые крестоносцы. Современные «крестоносцы» – это США, Британия и Запад в целом, вступившие в союз с Израилем, Индией и Россией и поддержанные отступническими режимами мусульманских стран. Бен Ладен настаивает на том, что Бог велит мусульманам вести джихад, чтобы защитить себя, свою веру и свою землю от этих новых «крестоносцев».

Цели оправдывают средства

В своей фетве 1996 г. бен Ладен стремится следующим образом оправдать избираемую тактику войны: «Если для достижения победы в войне не обойтись без помощи греховных властителей или очень греховных воинов, то надо выбирать одно из двух – или вообще отказаться от войны с их участием, что приведет к еще большему злу, потому что власть тогда захватят другие, или продолжить вести войну бок о бок с этими греховными властителями, что позволит не допустить наступления еще большего зла и поможет установить если не все, то многие законы ислама»4.

Последователи бен Ладена могут сотрудничать (или, по крайней мере, вступать в контакт) с номинальными мусульманами самых разных мастей. Еретики, неверные, атеисты, гангстеры из Европы, России и Южной Америки, «серые» торговцы оружием и наркодельцы – все они в принципе могут быть задействованы в операциях «Аль-Каиды», направленных против США.

Долг молодых

В своих обращениях бен Ладен постоянно акцентировал внимание на молодежи, уча молодых мусульман, что включаться в джихад – их религиозный долг, и побуждая мусульманских учителей «наставлять молодых мусульман, что нет чести выше, чем джихад по пути Аллаха».

В марте 1998-го, например, он прислал письмо в издающуюся в Лондоне арабскую газету «Аль-Кудс аль-Араби», в котором утверждал: требование наступившего времени таково, что молодые люди, улемы, видные торговцы и вожди племен должны покидать пределы мусульманских стран, чтобы потрудиться во имя Аллаха и вести джихад во имя Аллаха. Он говорил, что нужно собирать батальоны для изгнания оккупантов-захватчиков.

В августе 1999-го бен Ладен увещевал: «Молодым мусульманам надлежит посвятить жизнь религии и встать на путь джихада». И пояснял: «Обрести блага этого мира можно многими путями, но, чтобы заслужить жизнь в мире ином, есть лишь один путь. Следуйте этим путем, и мир будет у ваших ног»5.

Участие в джихаде

В случае Кашмира бен Ладен не только критиковал местных мусульман за уклонение от участия в джихаде, но и неуклонно следил за тем, чтобы не ослабевал воинственный пыл воюющих группировок «джихадистов». В 2000 году базирующаяся в Пакистане повстанческая группировка «Харкат ул-Муджахедин» объявила об одностороннем прекращении огня и о готовности вести переговоры с представителями властей Индии об урегулировании в Кашмире. Когда эта инициатива провалилась, бен Ладен провозгласил, что кашмирские группировки должны избегать даже намека на возможность каких-то переговоров об урегулировании в Кашмире. Хотя он обращался, формально говоря, ко всем кашмирским группам, его гнев, несомненно, адресовался упомянутой группировке:

«Я хочу лишь сказать, что доверять обещаниям врага не следует, если враг не доказал своими действиями, что ему доверять можно. Джихад – дело драгоценное, и с ним следует обращаться крайне осторожно. Я уверен, что [кашмирские] моджахеды не позволят нанести вред этому делу. С ними весь мусульманский мир – все молятся за них»6.

Решающее столкновение

«Все прочее теряет значение, когда дело идет о защите религии Аллаха, исламских святых мест и мусульманских стран во имя утверждения закона Аллаха»7.

Распространено мнение и опасение, что бен Ладен стремится раздобыть «решающее оружие» для последнего столкновения с врагом. «Решающим оружием» может быть любое устройство из разряда средств массового поражения или компоненты к нему. Не просто средство сдерживания, но оружие первого удара. Поскольку его применение повлечет за собой массовые жертвы, у этих исламских богословов уже готово удобное оправдание для подобного случая – речь идет о намеренном и ненамеренном убийстве невинных. В апреле 2001 г. шейх Юсуф аль-Кардави заявил, что «операции, проводимые ХАМАСом, «Исламским джихадом», ФАТХом и другими, не нацелены на убийство детей. Этого ребенка убивают случайно, не намеренно»8.

Глобальный джихад или региональный джихад?

Хотя «Аль-Каида» и такие спонсируемые Межведомственной разведкой Пакистана организации, как «Лашкар-и-Тайба» (LET), а позднее и «Джайш-е-Мохаммед» (JEM), изначально были близки друг к другу, между ними наблюдались некоторые расхождения в вопросе о приоритетах борьбы. Бен Ладен придавал первостепенное значение глобальному джихаду против США. Кто-то считал главной целью борьбу с режимами неверных, кто-то – например, профессор Хафиз Саид из LET, – главную цель видел в войне против Индии, ссылаясь на то, что согласно Корану священная война против неверных должна начинаться с тех, кто живет по соседству. Маулана Масуд Аз-хар, выпущенный из заключения лидер «Харкат ул-Муджахедин», впоследствии возглавивший JEM, формулировал приоритеты борьбы весьма конкретно: «Мне нужны моджахеды, борющиеся за освобождение Кашмира. Поэтому играйте свадьбы для джихада, рожайте для джихада, зарабатывайте деньги для джихада, пока мы не положим конец жестокостям Америки и Индии. Но Индия – главное»9.

О соседях Индии и не только о соседях

Когда мы говорим о последствиях распространения радикального ислама в Южной Азии, начинать надо с ситуации в Пакистане и рассматривать ее влияние на состояние дел в Афганистане и наоборот.

Пакистан создавался как мусульманское государство, которое должно было стать домом для мусульман региона. Но история распорядилась иначе. То, что должно было стать домом для мусульман, трансформировалось в некую военно-исламскую общность, а ныне превратилось в пораженное радикализмом общество под военным зонтиком. Ныне Пакистан привлекает к себе внимание как очаг современного исламизма и идеологии джихада, но исторически на этот регион Индостана влияние оказывали исламские деятели, пришедшие с востока – из районов, которые ныне образуют Бангладеш и штат Бихар.

Сегодня преобладает обратная тенденция, и Индия оказывается под ударом движений, зародившихся в Пакистане (и только отчасти Бангладеш).

Примечательно, что во всех случаях – будь то Пакистан, Бангладеш и даже отчасти Мальдивы – движения исламистского толка поддерживались на государственном уровне. В Пакистане это явление было связано с внешней политикой государства и сказалось сильнее всего. Угроза для Индии исходит не от собственно идей исламского радикализма, которые не могут иметь заметного распространения в обществе столь разнообразном и многочисленном, как индийское общество. Тем не менее государство не может не считаться с опасностью массовых столкновений, вызванных крайними радикалами одного толка и ответными действиями радикалов другого толка.

Помимо активности известных группировок – например, «Лашкар-и-Тайба», – есть угрозы менее явные, но реальные. Речь идет о таких «европоцентричных» группах, как «Хизб ут-Тахрир», чья повестка дня весьма сходна с программой «Аль-Каиды». Хотя эта группа и называет себя мирным движением, тем не менее она ставит своей целью захват власти в государстве во имя ислама путем трехэтапной исламской революции. Она объявлена вне закона во многих странах Европы и Азии, в том числе Южной Азии, включая Пакистан, но, как известно, она действует в Бангладеш. Эти запретительные действия государств могут создать впечатление, что движение «Хизб ут-Тахрир» приказало долго жить и не представляет опасности. Но надо учитывать, что в прошлом оно занималось подстрекательской деятельностью в Европе и, как подозревают, имеет там «спящие ячейки», поскольку «Лашкар-и-Тайба» предписывала своим ячейкам во Франции конспиративно оказывать помощь «Хизб ут-Тахрир».

Другие группировки, действующие в Пакистане и имеющие немало сторонников в вооруженных силах, – это «Таблиги Джа-маат» и «Джамаат-е-Ислами». Последняя является признанной политической партией, участвует в выборах и близка пакистанской армии. Ее студенческое крыло – «Джамаат Тулба» – действует в университетах и колледжах.

«Таблиги Джамаат» часто обвиняют в подпольном рекрутировании кадров для джихада и в содействии программе джихадистов. По существующим оценкам, «Таблиги Джамаат» взяла на вооружение крайнюю интерпретацию суннитского ислама и в результате стала крупным поставщиком кадров для джихада в разных регионах мира. Известно, что она активно действует в республиках Центральной Азии, Чечне и Дагестане. Эта группа даже получала поддержку от правительств и правительственных функционеров Пакистана.

Всем этим группировкам, оснащенным и обученным для борьбы с индийскими неверными, правители Пакистана давали характерные исламские именования. Так появились «Лашкар-и-Тайба» («Армия Чистых»), «Джайш-е-Мохаммед» («Армия Мохаммеда»), «Харкат ул-Джихад-ал-Ислами» (HUJI, «Движение исламского джихада»), «Харкат ул-Муджахедин» («Движение моджахедов»). Террористы, обучаемые этими группировками, именовались «моджахедами» и «фидаинами». Все это было насыщено исламской символикой и ассоциировалось с Пророком Мухаммедом. Затем им давали в руки автоматы АК-47 и обучали пользоваться взрывными устройствами и реактивными гранатометами. Исламские символы и образы леденили кровь, несли несчастье. Если есть в мире организация, ответственная за негативное представление о мусульманах как о насильниках, а об исламе как религии, поощряющей насилие, то это, прежде всего, пакистанская армия.

Последние несколько лет наблюдается рост числа мулл, которые имеют собственные трактовки ислама и вокруг которых формируются этнические группировки. Таким образом, извлекается выгода из традиционно консервативных настроений пуштунов. В Зоне племен Пакистана появились новые исламистские вожаки. Их жуткие акты террора против государства и устрашения в отношении местного населения многие пакистанцы склонны трактовать как акты борьбы против Америки или списывать на происки индуистской Индии. Но Первез Худбхой, профессор физики в исламабадском университете Каид-и-Азам, считает, что у современных воинов джихада есть и свои долговременные цели. Вот что он пишет: «Пару лет назад один ежемесячник, издающийся в Карачи, опубликовал статью о терроризме в Кашмире. Одного из тамошних бойцов спросили, что он будет делать, если вопрос о спорной долине будет решен политическими средствами. Показателен его ответ на вопрос: тогда он не сложит оружия, но обратит его против руководства Пакистана, чтобы в стране установилось исламское правительство»10.

Надо упомянуть два важных обстоятельства. Во-первых, те офицеры, которые рекрутировались в вооруженные силы в годы правления Зия-уль-Хака с его программой исламизации, достигли теперь высших командных должностей. Вероятно, не все они фундаменталисты, но, чтобы изменить характер вооруженных сил, политическую систему и внешнюю политику пакистанского государства, возможно, достаточно и нескольких высших чинов.

Вопрос о приходе к власти в Афганистане Талибана тем или иным путем – это, как представляется, лишь вопрос времени. Такое развитие событий дестабилизирует обстановку сначала в Пакистане, а затем и в регионе в целом. Рахимулла Юсуфзаи в своей статье проницательно заметил по этому поводу: «Возвращение афганского Талибана к власти – не важно, вооруженным или мирным путем, – определенно поднимет дух пакистанского Талибана и иных воинов джихада, а это, в свою очередь, вызовет последствия для всего Пакистана»11.

Другой аспект пакистанской проблемы: в Пакистане очень слаба система формального образования, а уклон в исламизацию наблюдается даже в обычных школах; при этом в течение следующих 15 лет население Пакистана достигнет 225 миллионов – при очень большом удельном весе молодежи. С учетом данных факторов, эта страна может рассматриваться как потенциальный пороховой погреб. Распространение жесткого ислама ваххабитской разновидности через Пакистан и управляемый талибами Афганистан в Центральную Азию и Европу – угроза вполне реальная. Сегодня население южноазиатского субконтинента составляет 1,3 миллиарда человек, большинство из которых живут за официальной чертой бедности. Около 40% этого населения – мусульмане. Развитие рыночной экономики повлечет за собой социальные смещения, демографические сдвиги, стремительно растущие ожидания, которые, со своей стороны, будут оказывать давление на ситуацию. Наряду с амбициями государств региона, вся эта смесь религиозных, экономических и политических факторов приведет к продолжительным конфликтам и периодическим взрывам насилия.

Пакистан и ислам

Обсуждение этой темы в современном контексте неизбежно должно начинаться с обретения Индией независимости и создания Пакистана. На субконтинете джихад в его нынешней форме появился задолго до 11 сентября, и даже раньше афганского джихада. Он начался в момент создания Пакистана. В его основе лежало определенное мировоззрение лидеров страны, представление о величии их религии. В самом этом убеждении нет ничего предосудительного, но в Пакистане к этому примешивался страх перед Индией, а в качестве защитного механизма прививалась ненависть. На практике это означало ведение против Индии непрестанного джихада. В 1980-е пакистанцы попробовали вести его в Афганистане и в то же самое время поддерживали борьбу сикхских сепаратистов против Индии. В 1990-е они обрели достаточную уверенность для того, чтобы поддерживать джихад на двух фронтах. Один был в Кашмире, куда специальные группы джихадистов направлялись с территории Пакистана. Второй – в Афганистане, где пакистанские лидеры подстрекали Талибан к захвату всей страны с полным осознанием того, что имеют дело с группами, до мозга костей фундаменталистскими и реакционными.

Как религия большинства в новом государстве под названием Пакистан, ислам прошел несколько стадий, пока не достиг нынешнего состояния, которое несет угрозу будущего захвата власти в стране исламскими радикалами. Стремление Пакистана соперничать с более мощной Индией стало навязчивой идеей пакистанских лидеров. Эта идея ведет страну по пути экстремизма туда, откуда сложно будет повернуть обратно. В Пакистане не должно было остаться места для светского мировоззрения – из опасений, что оно подорвет теорию «двух наций», на которой основывалась идентичность этой страны (в основе теории «двух наций» лежит идея о том, что индусы и мусульмане настолько различны, что не могут жить вместе – прим. редакции).

Как емко отметил пакистанский обозреватель Мунир Анвар, «фундаментализм – это политическое движение, стремящееся к захвату власти и установлению контроля над национальными ресурсами от имени религии»12.

Таким образом, существует буквальное толкование религиозных предписаний, верований и правил. Фундаменталисты полагают это знание совершенным, окончательным и не нуждающимся в каком бы то ни было развитии и изменении. Они не верят в равенство людей и ограничивают поведение женщин строго определенными рамками под контролем мужчин. Они не признают свободу слова, их правление недемократично и разжигает сектантскую, расовую, языковую и культурную рознь.

Эволюция радикализма в Пакистане

Основанная на этих началах эволюция радикализма в Пакистане может быть разделена не несколько этапов.

Первый этап охватывает годы после создания государства, когда было необходимо утвердить ислам как религию пакистанского народа. Это был период практического насаждения теории «двух наций». Новая страна стремилась к самоидентификации, и этим была продиктована политическая потребность отрешиться от всего «индийского» и «индуистского». С тех пор и по сей день существует мнение о том, что Пакистан недополучил причитающейся ему территории и активов при разделе в 1947 году. Ислам должен был стать объединяющей силой для нового государства, стремящегося слить воедино четыре разрозненные области, а также ассимилировать этнические группы, многие из которых вовсе не стремились к созданию Пакистана. Попытки использования религии начались уже в 1947 г. Пакистан затеял свое первое вторжение на территорию штата Джамму и Кашмир, возглавляемое племенами вазири и мехсуд. Для этих племен религия послужила побудительным фактором.

Довольно часто аналитики и комментаторы цитируют речь Мухаммада Али Джинны (от 11 августа 1947 г.), в которой он говорил о своих светских и либеральных идеалах. Но Джинна произнес также множество других речей, в которых развивал теорию «двух наций». Мало кто помнит, что он сказал в 1940 году. Вот его слова: «У индусов и мусульман разные религиозные философии и социальные обычаи, разная литература. Они не породнятся и не разделят ломоть хлеба. Воистину они принадлежат к двум разным цивилизациям, которые, большей частью, основаны на противоположных идеях и концепциях»11.

Говоря об Индии, Джинна ошибался. Наше общество развилось до такой стадии, когда индусы и мусульмане создают смешанные браки и сидят за одним столом. Задача Индии в том, чтобы сохранить сплав, который временами кажется несовершенным, задача остального мира – создать такой сплав.

Лидер партии «Джамаат-е-Ислами» Маулана Маудуди ратовал за принятие «Резолюции о целях», которая была одобрена в 1949 г. и должна была гарантировать потенциальное превращение Пакистана в теократическое государство14. В 1985 г. генерал Зия-уль-Хак включил ее положения в конституцию и, таким образом, ускорил движение страны в сторону теократии.

Второй этап - это годы «холодной войны», когда Пакистан, в первую очередь, для того, чтобы защитить себя от более сильной и крупной Индии, искал гарантий безопасности в союзах под руководством США. На этом этапе религия не занимала главенствующего положения в умах большинства пакистанцев, но генералы и политики не стеснялись использовать ее в политических целях. К 1958 г. слабая политическая система пала жертвой амбициозных генералов и позволила им взять в свои руки управление страной. Образовавшийся политический вакуум с течением времени призваны были заполнить консерваторы. Современные и просвещенные пакистанские генералы, такие как Айюб Хан, неизменно потакали религиозным лобби, когда, говоря о национальном самосознании, отдавали предпочтение религии, а не региональной и этнической принадлежности. В 1962 г. Айюб Хан сказал: «Своим появлением Пакистан обязан идеологии, которая не верит в различия цвета кожи, расы или языка. Неважно, бенгалец ты, синдхи, патан или пенджабец – всех нас соединяют узы ислама»15.

Именно при Айюб Хане был создан Совет исламской идеологии с тем, чтобы исследовать законы на предмет их соответствия религии. И со временем критика Пакистана стала означать критику ислама. Пакистанская молодежь воспитывалась на ненависти к Индии. Пакистанцы убедили себя, что наличие мира в регионе означало бы признание превосходства Индии.

Разгром Индии в войне с Китаем в 1962 г., смерть Джавахарлала Неру, китайские ядерные испытания в 1964 г. подтолкнули Пакистан в 1965-м к авантюре, направленной против Индии. И снова прибегли к религии. Исходя из представления о том, что мусульманский Кашмир поднимется против индуистской Индии, в Индию были засланы лазутчики. Но восстание в Кашмире не состоялось, план Пакистана провалился, а Айюб вынужден был уйти в отставку.

Третий этап 1970-х годов ознаменовался крушением теории «двух наций», когда Восточный Пакистан откололся и стал республикой Бангладеш. Каждая неудачная антииндийская кампания превращала Пакистан во все более исламское государство. Муллы утверждали, что Пакистан проиграл, поскольку был недостаточно исламским, а армия заявляла, что пострадала, поскольку не была достаточно сильна. Таким образом, и те, и другие от каждого провала оставались в выигрыше.

Пришедший к власти либерал и социалист Зульфикар Али Бхут-то, начавший новый этап в отношениях Пакистана с Китаем, пытался укрепить свои позиции, заигрывая с исламскими фундаменталистами. В 1974 г. он уступил их требованию признать общину Ахмадийа немусульманской, а позднее выказал свою лояльность к определенным мерам по исламизации, которых добивалось движение «Низам-и-Мустафа». Новая образовательная политика 1972 года также провозгласила ислам краеугольным камнем пакистанского общества. Было предложено отразить это в учебных программах.

В 1977 г. Бхутто лишился власти, и фанатик Зия-уль-Хак энергично приступил к исламизации пакистанского общества, включая и армию. Он допустил «Таблиги Джамаат» в вооруженные силы Пакистана и активно подталкивал пакистанское общество к движению в сторону религиозного консерватизма.

Четвертый этап - период афганского джихада. В 1980-е годы происходил быстрый рост джихадистских организаций, богатых деньгами и оружием. Это был также период расцвета отношений между ЦРУ и Межведомственной разведкой Пакистана (ISI), которые финансировали джихад. При этом могущество и богатство ISI росло. В том, что Зия-уль-Хак являлся союзником США, не было явного противоречия. Американцы, по-видимому, не возражали против того, что Зия наращивает исламизацию Пакистана. Зия-уль-Хак, в свою очередь, также не видел никаких противоречий между своей политикой джихада и статусом стратегического союзника Соединенных Штатов.

Накопленный опыт предстояло использовать впоследствии. На сцене афганского джихада в качестве активных и фанатичных его участников появилось несколько воинствующих и сектантских организаций. Они представляли обскурантистское, панисламистское мировоззрение и находились в жестком противостоянии западным ценностям и Индии. Первой начала действовать «Харкат ул-Муджахедин», претерпевшая несколько последовательных перевоплощений, по мере того как она дробилась. Большинство этих и других группировок, таких как «Лашкар-и-Тайба», «Сипах-е-Сахаба», «Лашкар-е-Джангви», а впоследствии и «Джайш-е-Мохаммед», набиралось из провинции Пенджаб. Многие боевики проходили обучение в Афганистане. Пенджабский фактор в афганском джихаде всегда был значительным, как это происходит и сейчас, в случае с группировкой «Техрик-и-Талибан Пакистан». Несмотря на то, что организация «Лашкар-и-Тайба» появилась немного позже и не принимала активного участия в джихаде, она была вовлечена в деятельность «Международного исламского фронта джихада» Усамы бен Ладена. Ей предстояло стать любимой террористической группой ISI, действующей в Кашмире и других областях Индии с 1990-х годов и до настоящего времени.

Пятый этап - это период 1990-х после дистанцирования США от Афганистана, произошедшего вслед за выводом советских войск в 1989 г. Это было бурное джихадистское десятилетие. Вдоль пакистано-афганской границы, как грибы, выросли джихадистские медресе. Их многочисленные выпускники не видели никакой ближайшей цели, а пакистанское общество на этом этапе испытывало неудобство от наличия такого количества не занятых ничем джихадистов. Многие закаленные в боях джихадисты нашли себе применение в Боснии и Герцеговине, Чечне, Узбекистане, Таджикистане и, разумеется, в Джамму и Кашмире. Это были урожайные годы для исламистов и рядовых бойцов-джихадистов.

Начиная с 1989 г., по мере того как пакистанские службы стали брать под свой контроль сепаратистские силы, в Джамму и Кашмире активизировались выступления мятежников. Неумелые действия индийского правительства были причиной такой вспышки в Сринагаре в 1989 г., как раз в момент вывода советских войск из Афганистана. После периода затишья Пакистан увидел в этом удобную возможность оживить сепаратистское движение в Кашмире.

Разрушение мечети Бабри Масджид в Айодхъе, в североиндийском штате Уттар-Прадеш, в декабре 1992 г. воспламенило гнев мусульман. В 1993 году он вылился в массовые беспорядки в Мумбаи и организованные там с помощью ISI взрывы бомб. Необходимо отметить, что инциденты в Мумбаи не были связаны с Кашмиром, и мусульмане в других частях Индии никогда не увязывали эти проявления недовольства с выступлениями кашмирских мусульман.

1990-е годы оказались сложными для индийского государства. Пакистанцы снаряжали одну террористическую группу за другой, прибегая к тактике джихада в качестве мести за 1971 г. (отделение Восточного Пакистана при поддержке Индии – прим. редакции). Это устраивало и джихадистов с их мечтой о создании халифата на территории Индии, и пакистанских военных с их стремлением расколоть страну.

Пополнение джихадистов приходило из беднейших слоев пакистанского населения, а мученичество вознаграждалось. Пакистан был полностью поглощен этим джихадистским рвением, поскольку временами ему казалось, что в отсутствие Соединенных Штатов, которые «упаковали чемоданы и отбыли», можно достичь своих целей в Кашмире.

Фактически, Пакистан втянулся в джихад на двух фронтах, начав поддерживать Талибан в надежде создать дружественное Исламабаду правительство в Кабуле, которое обеспечило бы ему «стратегическую глубину» в борьбе против заклятого врага – Индии. Ярлык обскурантистов на талибах не был помехой для истинных правителей Исламабада.

Зачастую утверждают, что демократии в меньшей степени склонны к агрессии по отношению к своим соседям. Опыт Индии прямо противоположен. Возрождение насилия в Кашмире, увеличение числа джихадистских групп, а также рост поддержки движения Талибан наблюдались в 1990-е – именно тогда, когда в Исламабаде сменяли друг друга гражданские правительства Беназир Бхутто и Наваза Шарифа. Именно во время второго пребывания в должности Беназир Бхутто Талибан получил власть в Кабуле. Американские нефтяные компании, такие как «Юнокал», предприняли определенные шаги по сближению с талибами для строительства трубопровода из Туркменистана в Пакистан. Этот план все еще присутствует на чертежных досках американского делового мира. Именно правительство Беназир Бхутто, наряду с Саудовской Аравией и Объединенными Арабскими Эмиратами, признало режим талибов в Кабуле. Наваз Шариф – протеже Зия-уль-Хака и ISI, лидер тогда еще не расколовшейся «Пакистанской мусульманской лиги» – согласился ввести смертную казнь в качестве наказания за богохульство. Религиозные фанатики злоупотребляли этим новым законодательством в отношении христианского меньшинства и общины Ахмадийа. Во время второго пребывания в должности Навазу почти удалось провести 15-ю поправку к конституции, т.н. Билль о шариате, которая превратила бы его в амир-аль-мумина (повелителя правоверных).

Проблема Пакистана заключается в наличии глубоко укорененной феодальной культуры, выживание которой требует опоры на армию или религиозных фундаменталистов. Поэтому критика в адрес экстремистов, за исключением некоторых отдельных случаев, в целом была приглушена.

Шестой этап начался после 11 сентября 2001 г. и продолжается после того, как лидеров Пакистана попросили изменить свою политику и поддержать действия США против «Аль-Каиды» и движения Талибан.

Ниже обсуждается нынешняя ситуация в Пакистане и воздействие этой ситуации как на саму страну, так и на регион в целом.

Армия Пакистана, Межведомственная разведка Пакистана (ISI) и джихадисты

Армия Пакистана с ее колоссальными корпоративными интересами уже давно установила свой контроль над той частью внешней политики страны, которая касается Индии и Афганистана; над ядерной областью; взяла на себя роль защиты веры и государства. Армия стала и экономической владычицей страны.

На примере афганского джихада она хорошо освоила приемы государственной поддержки джихадистского терроризма – так, что сумела быстро адаптировать его к индийскому театру военных действий. В ее распоряжении был оставшийся не у дел личный состав группировок, который только и ждал своей передислокации. Армия Пакистана руководит политикой страны и джихадом в качестве ее составляющей уже по крайней мере в течение 30 лет. Можно предположить, что в самой армии идет обратный процесс идеологического воздействия и часть военных искренне верит, что джихад и есть средство реализации государственной политики и защиты ислама от неверных.

Те, кто пристально изучал пакистанские вооруженные силы, находят, что «в пакистанской армии есть два типа офицеров: националистические джихадисты и исламистские джихадисты»16. Цель националистических джихадистов – Индия. Они не хотели бы ничего иного, как оторвать Джамму и Кашмир от Индии и увидеть ее распад. Исламистские джихадисты, напротив, ненавидят всех неверных. Они считают главным врагом США и полагают Индию второстепенным звеном, которым можно будет заняться после того, как они одолеют «большого Сатану». Исламисты находятся в армии на подъеме, и им не составит особого труда перетянуть на свою сторону националистически настроенных офицеров.

В 1990-е финансировалось несколько базирующихся в Кашмире и Пенджабе террористических/джихадистских формирований, но фаворитом армии была «Харкат ул-Муджахедин», пока ее не сменила «Джайш-е-Мохаммед» в 1999 г. и, в конечном итоге, «Лашкар-и-Тайба» (LET). Последняя стала главным пакистанским террористическим формированием. «Хизб ул-Муджахедин» была единственной кашмирской террористической группой, при этом надежно контролируемой ISI.

LET представляет гораздо большую угрозу, чем другие террористические группы, из-за более глубокого проникновения в ткань общества. Многие индийские и пакистанские исследователи фиксируют наличие у LET обширной инфраструктуры, особенно школ и колледжей. Сегодня в этих заведениях учатся около 20 000 человек. LET сильна также своими международными контактами. Вот подтверждающий пример:

«Штаб-квартира организации находится в Мюридке, пригороде Лахора, и представляет собой обширный комплекс, занимающий территорию в 200 акров, с пятьюдесятью домами для целой колонии моджахедов, шестью рыбными хозяйствами и кроличьей фермой, обеспечивающими обитателей комплекса провизией. На территории комплекса расположены две образцовые школы – одна для мальчиков, другая для девочек, а также [салафистский] университет Аль-Дават валь Иршад»17.

Ежегодно сотни выпускников выходят из стен этих заведений. Автор приведенной цитаты, Имтияз Гюль, утверждает, что LET – через свою материнскую организацию «Марказ аль-Даваат-ул-Иршад» – поддерживает связи с религиозно-военными группировками, рассеянными по всему миру, от Филиппин до Ближнего Востока и Чечни.

Как считает Ариф Джамал, автор книги «Тайные войны. Неизвестная история джихада в Кашмире», сеть LET «раскинулась от Кашмира до Афганистана и по всему остальному миру, включая Непал и Саудовскую Аравию»18. Около полумиллиона боевиков прошло обучение в Пакистане в Зоне племен (регион на северо-западе страны, граничащий с Афганистаном – прим. редакции), из них около 200 000 – из LET19. Это огромная цифра, и джихад стал явлением настолько распространенным, что неудивительно, если некоторые из этих групп работают самостоятельно или в союзе с наркомафией. Джамал также проводит различие между такими группами, как «Хизб ул-Муджахедин», ставящими перед собой особые кашмирские цели, и такими, как LET и «Джайш-е-Мохаммед», имеющими международные программы действий (для них Кашмир служит только стартовой площадкой). И сказать, что все упомянутые группы получили благословение и поддержку пакистанской армии, значит точно определить природу этих формирований.

Упорное заигрывание армии с религиозными экстремистскими группами в последнее время широко комментируется в Пакистане. Говоря о состоянии религиозности в пакистанской армии, известный пакистанский эксперт Айеша Сиддика отмечает:

«Очевидно, военным всегда приходилось прибегать к религии как к важному мотивационному фактору – еще со времен, когда полковник Ахтар Малик планировал наступление на Кашмир в кампании 1947-48 гг., вплоть до 1980-х и 1990-х годов, когда было создано множество новых организаций. <…> Даже такие вроде бы либеральные и светские лидеры, как Зульфикар Али Бхутто, искали поддержки у негосударственных группировок, если считали их действия полезными для достижения военных выгод для страны. <.> Политическая элита страны и ее военные традиционно прибегали к использованию определенных сторон религии для извлечения стратегических дивидендов. <…> Распространение «джихада» на территории Пакистана – цена, которую приходится платить за следование избранным стратегическим курсом»110.

Пакистан начинает расплачиваться

Одержимость пакистанских правителей идеей борьбы с Индией затмила их представление о той цене, которую общество Пакистана платит за наличие широкой джихадистской инфраструктуры, созданной по всей стране. Пакистанские правители не хотят понимать, что однажды им придется столкнуться с проблемой контроля над джихадистскими организациями. Возможно, правда, что эти правители и не захотят останавливать джихадистов. Сменяющиеся режимы в Пакистане играли с огнем, и сегодня очевидно, что джихадистские/экстремистские организации, медресе и их последователи наводнили страну. Антииндийская политика Пакистана строилась на использовании джихада, чтобы завладеть Кашмиром для обеспечения контрбаланса превосходящей армии противника, усиления позиций своей собственной армии и обеспечения обороны против возможных ответных шагов Индии. Все это требовало дружбы и альянса с США, а впоследствии с Китаем, чтобы иметь деньги на оплату оружия, предназначенного для защиты от Индии.

Нынешний этап XXI века – это воистину период, когда Пакистан во второй раз получил ответный удар. В первый раз это случилось в смутном десятилетии 1990-х, когда из-за слабости политической системы в стране царила вседозволенность, позволявшая джихадистам навязывать свои идеи и считаться триумфаторами.

Положение дел в Пакистане вызывает большую обеспокоенность у многих мыслящих людей в этой стране. Амир Мир проанализировал связи пакистанских военных, особенно ISI, c различными террористическими группировками21. Он утверждает, что эти связи вовсе не были следствием импорта какой-то идеологии через посредство «Аль-Каиды», но, напротив, именно в результате укоренения этой идеологии в самом Пакистане «Аль-Каида» смогла обосноваться в этой стране. Его последняя работа – «Талибанизация Пакистана: от 9/11 до 11/26» описывает, как начатый Зия-уль-Хаком процесс исламизации привел в конце концов к «талибанизации» Пакистана22. Финансируемые государством джихадисты использовались в качестве негосударственного ресурса задолго до того, как под воздействием «Техрик-и-Талибан» в Пакистане начался процесс «талибанизации».

Возможные последствия всего этого комментировались различными пакистанскими авторами. Как писал самый известный пакистанский социолог и мыслитель, доктор Икбал Ахмед, «издержки афганской политики <…> уже и сейчас выражаются в непомерном расползании оружия, наркотиков и росте числа вооруженных фанатиков. <…>Цену, которую Пакистану придется заплатить внутри страны за дружескую близость к Талибану, невозможно измерить. Потенциально она ведет к катастрофе. И, что более важно, Талибан является самым реакционным политическим движением за всю историю ислама»23.

Об этом предупреждали многие. Джессика Стерн предостерегала: «Пакистан должен отнестись к этим воинствующим группировкам так, как они того заслуживают <…>, как к опасным бандам, ресурсы и оперативные возможности которых продолжают расти, угрожая дестабилизировать весь регион в целом. То, что Пакистан продолжает оказывать поддержку этим воинствующим религиозным группам, заставляет предположить, что он не осознает, что и сам уже воспринял ту культуру насилия, которую он помогал создавать. Ему следует еще раз задуматься над этим»24.

Пакистан имел возможность переменить курс после 11 сентября 2001 года, но пакистанские гранды в военных мундирах посчитали, что двуличие поможет им выиграть.

Другой известный пакистанский специалист – доктор Хассан Аскар Ризви, аналитик, исследующий военные проблемы, и политолог – сформулировал несколько вопросов: «Насколько глубоко воинствующий ислам проник в армию? Разделяет ли часть старших офицеров исламское мировоззрение, присущее талибам, и поддерживает ли исламскую воинственность? Существует ли угроза военного переворота под предводительством генерала-исламиста? Другие озабоченности связаны с сохранностью и безопасностью ядерного оружия, а также ядерного топлива и радиоактивных веществ»25.

Д-р Ризви отмечает еще одно часто упускаемое из рассмотрения обстоятельство: «Подогреваемая ISI в течение долгих лет исламская воинственность неизбежно должна была сказаться на обществе и на армии Пакистана. Если говорить об армии, то ее личный состав подвергался прямому воздействию пропаганды со стороны исламистских группировок, призывавших к поддержанию воинственности и истинно исламского порядка в Пакистане. Пакистанское государство открыто отождествляло себя с исламской ортодоксией и воинственностью. Стало модным публично поддерживать группы боевиков, ведущих подрывную деятельность в Кашмире»26.

Рубина Сайгол указывает на то, о чем мы в Индии говорили не раз: «Разгул терроризма пользовался официальной поддержкой Пакистана, между тем как остальной мир недоверчиво наблюдал за этим. Политика «умножения кровопусканий в Индии» <…>спонсировалась государством. Вмешательство в события в Афганистане в обмен на доллары также было результатом государственного реше-ния»21.

Как мне уже приходилось отмечать, Пакистан играет все в ту же игру, только за более крупные суммы долларов18. Он по-прежнему вытаскивает одно пугало за другим, чтобы завоевать симпатии американцев.

Система образования Пакистана делает упор на исламский аспект

Уже упоминавшийся Первез Худбхой, профессор физики в исламабадском университете Каид-и-Азам, пошел дальше в исследовании недуга, который угрожает разрушить ткань пакистанского общества. Он пишет: «Корни страданий, которые Пакистан причиняет себе сам, начинаются с системы образования, которая, как и в Саудовской Аравии, дает идеологическое оправдание насилию и подготовке будущих джихадистов. При этом выдвигается требование воспринимать ислам в качестве законченного жизненного кодекса, а утверждениями, что исламу угрожают со всех сторон, в сознании школьника насаждается представление о том, что он находится в осаде»19.

Худбхой говорит, что такой одобренный правительством учебный курс стал «дорожной картой» передачи ценностей и знаний молодежи, которой по закону обязаны следовать все школы. «Это выглядит как проект создания религиозного фашистского государства»30, - утверждает Худбхой. Он отмечает также, что даже школьные буквари составлены «согласно исламским правилам»: «Они используются как в некоторых обычных школах, так и в религиозных школах-семинариях, связанных с «Джамиат Улема-е-Ис-лам», исламской политической партией, которая ассоциирует себя с именем генерала Мушаррафа»31.

«Мир пакистанского школьника не претерпел существенных изменений даже и после 11 сентября 2001 года, когда Пакистан поспешил отречься от связей с Талибаном и ослабил джихадистский террор в Кашмире. На самом деле, несмотря на все лицемерные речи о «просвещенной умеренности», школьные программы при генерале Мушаррафе оставались далеки от «просвещенности». В ходу была слегка подкорректированная версия программ, существовавших при Навазе Шарифе, которые, в свою очередь, были теми же, что и при Беназир Бхутто, последняя же унаследовала их от Зия-уль-Хака. Опасаясь войти в конфликт с влиятельными религиозными силами, сменяющие друг друга правительства Пакистана предпочитали не касаться школьных программ и, таким образом, попустительствовали тому, чтобы процесс обработки молодых умов фанатиками беспрепятственно продолжался. К чему это может привести поколение спустя – этот вопрос не слишком волновал очередное правительство, поглощенное реагированием на текущие проблемы, обступающие со всех сторон.

Активное поощрение милитаризма в так называемых светских школах, колледжах и университетах Пакистана оказывало огромное воздействие на молодые умы. Процветали вооруженные группы, они приглашали студентов на джихад в Кашмире и Афганистане, открывали отделения по всей стране, собирали пожертвования на пятничных молитвах и выступали глашатаями войны без конца и края. До событий 9/11 мой университет полыхал плакатами, звавшими на джихад в Кашмире. После 2001 г. это уже не делалось открыто»31.

Сегодня Пакистану приходится воевать с демонами, которых он сам и наплодил.

Угроза распространяется в южный Пенджаб и Синд

Все это затронуло Пакистан в большей степени, чем это осознается. В своем эссе «Полигон терроризма» Айеша Сиддика приводит крайне тревожные подробности распространения джихадизма в пакистанском южном Пенджабе: «Медресе, воспитывающие армии молодых воинствующих исламистов, готовых принять мученичество, росли как на дрожжах в Пенджабе на протяжении ряда лет. На деле южный Пенджаб превратился в оплот джихадизма. И тем не менее все еще многие в Пакистане отказываются признать эту угрозу»33.

Далее Сиддика говорит: «Общее внимание было обращено на находящуюся в федеральном управлении Зону племен и на Северо-Западную пограничную провинцию, и мало кто обратил внимание на колоссальный рост числа религиозных семинарий в южных округах Пенджаба.<…> Эти медресе должны были обеспечивать срочную подпитку джихадистами афганской войны в 1980-е годы.

…Важным фактором, содействовавшим росту джихадизма в этом регионе, была государственная поддержка, которая осуществлялась в двух формах. Во-первых, имелась связь, или взаимопонимание, между политическими партиями и воинствующими религиозными группами. <…> Другой формой поддержки были оперативные связи между группировками джихадистов и аппаратом государственной разведки»34.

Сфера активности джихадистов не ограничивается рамками южного Пенджаба. Она распространилась и на самую южную пакистанскую провинцию – Синд.

Детальный анализ ситуации дан в статье Салама Дхареджо «Импорт нетерпимости», опубликованной пакистанским журналом, выходящим на английском языке. В подтверждение в статье приводятся некоторые детали:

«Среди свидетельств нарастающей религиозной волны во Внутреннем Синде – резкое увеличение числа медресе. В последние годы количество медресе выросло по всему Синду. <…> Расширяющаяся волна экстремизма сыграла решающую роль в нарушении религиозной гармонии в регионе. <.> Насильственное обращение индусов в ислам никогда не было распространенной практикой в Синде, но в последние годы тысячи индусских девушек были насильственно обращены в ислам и побуждались к бракам с мусульманами. В Верхнем Синде девушек-индусок также побуждали к бракам с мусульманами. <…> Такая практика, которая угрожает светской структуре общества, никогда публично не осуждалась какими-либо местными организациями или учреждениями гражданского общества, в то время как религиозные партии и организации активно распространяют свою мораль и финансовую помощь для ее развития»35.

Хайдер Али Хуссейн Малик, старший научный сотрудник американского Университета объединенных специальных операций, утверждает, что, помимо северного Пакистана, новая, более опасная группировка формируется в нестабильном центральном и в южном Пакистане. И если не заняться ею сейчас, она способна дестабилизировать всю страну36. Старый пакистанский Талибан состоял из бывших афганских моджахедов, а также тех афганских талибов и членов «Аль-Каиды», которые покинули Афганистан после 11 сентября 2001 года. Они прибегали к единой тактике, у них были общие с союзниками в Афганистане оружие и деньги, и пополнялись их ряды из одних и тех же источников – за счет джихадистов из «Лашкар-и-Тайба» и «Джайш-е-Мохаммед». Им удалось учредить свои собственные административные органы управления и шариатские суды в северных приграничных областях Пакистана, откуда официальные власти бежали. Однако пакистанский Талибан был вынужден отступить в Вазиристан после операции армии Пакистана в Свате, осуществленной при поддержке США.

Похоже, что, почувствовав свою слабость в этом регионе, Талибан практически немедленно усмотрел новые возможности в центре и на юге страны. Таким образом, его новая стратегия, по всей видимости, заключается в том, чтобы сосредоточиться на центральном Пакистане, создать союзы с этно-сектантскими группировками, расширить вербовку сторонников, использовать полицию в качестве мишени для атак и пытаться создавать альтернативные органы управления. Сговор с наркокартелями и преступными синдикатами на юге помог бы финансировать движение. Это обеспечило бы создание многочисленных фронтов в центральном и южном Пакистане, в то время как на севере продолжались бы точечные атаки. А последним штрихом стала бы акция в Индии по типу совершенной в Мумбаи.

Хотя пакистанские военные добились некоторых успехов в борьбе против Талибана на севере, мятежники продолжают свои рейды в Пенджаб, Белуджистан и Карачи. Они вступили в прочные союзы с пенджабскими группировками, такими как «Лашкар-и-Тайба» и «Сипах-е-Сахаба», печально известными своими террористическими акциями в Исламабаде, Кабуле и Дели. Ситуация в центре и на юге Пакистана аналогична той, какой пару лет назад она выглядела на севере страны, до того как Талибан постепенно превзошел государство в управленческих функциях. Здесь наблюдается быстрый рост радикальных медресе и тренировочных лагерей, контролируемых союзниками Талибана, а пакистанской полиции и органам юриспруденции все сложнее управлять регионом. Таким образом, эта новая команда талибов гораздо более опасна, чем старая, поскольку способна реально защищать террористов.

В то же время правящие круги Пакистана пока еще не считают Талибан настолько опасным, чтобы он мог им навредить. Возможно, они закрывают глаза на эту проблему потому, что уверены в своих способностях исправить ситуацию в дальнейшем. Возможно также, что этот подход является результатом глубоко укоренившегося убеждения в непогрешимости своей политики и в том, что Талибан, в конечном итоге, можно будет поставить под контроль.

Сушант Сарин, известный индийский специалист по пакистанскому вопросу, придерживается несколько иного мнения: «Если когда-либо у кого-либо были надежды на то, что Пакистан в конечном итоге осознает недальновидность использования средневековых и варварских исламистов для достижения своих стратегических планов, сегодня с ними надо расстаться. Почему? Ответ очевиден: для пакистанской армии настоящий враг – это Индия, а Талибан остается стратегическим активом»31.

Мир наркотиков и его влияние на Пакистан

Всем описанным процессам способствует рост преступной наркоторговли. Изначально мятежники и террористы нуждаются в идеологиях, реальных или вымышленных. Но для достижения успеха им также нужен доступ к оружию, финансам и места укрытия. Неизменно и неизбежно они вскоре превращаются в нечто еще более зловещее, поскольку стремление завладеть финансами трансформируется в необходимость осуществлять терроризм для того, чтобы зарабатывать свои миллионы. Стремление продолжать убивать и творить беззаконие – определяющий фактор как для террористов, нуждающихся в верховенстве криминала ради получения денег, так и для преступников, которым террористы нужны для защиты и прикрытия.

По мере того, как нарастает острота вопроса об Афганистане, предлагаются разные варианты подхода к проблеме «АфПак». При этом редко обсуждается один из наиболее существенных и трудно разрешимых вопросов войны с террором – как ограничить доходы от продажи наркотиков. Угроза здесь двойная: распространение джихадистского экстремизма да еще и в наркогосударстве. Сегодня объем нелегальной международной торговли наркотиками (400 млрд. долларов ежегодно) составляет 8% от всей мировой торговли, в то время как законная торговля текстильными товарами – 7,5%, а автомобилями – всего 5%. Террористические группы зарабатывают на наркоторговле 500 000 долларов каждую неделю, то есть столько, сколько, по некоторым расчетам, им стоило проведение акции 11 сентября. К 2004 году, когда весь мир перенес свое внимание на Ирак, исследователями маршрутов денежных потоков было замечено, что они изменили свое направление и потекли из Афганистана и Пакистана в неизвестных направлениях. И Усама бен Ладен, и мулла Омар создавали многотонные запасы опиума, манипулируя ценами. Сегодня объем торговли героином/опиумом намного превосходит бюджет афганского правительства и составляет примерно четверть валового внутреннего продукта Пакистана.

Предполагалось (несколько оптимистично), что к желаемому результату – достижению легкой победы над Талибаном и «Аль-Каидой» – приведет так называемое быстрое наращивание военного присутствия и минимальные усилия по развитию страны либо смена власти в Кабуле. Но это «стремление к счастью» через выборы и установление демократии не могло изменить ситуацию в племенном по сути обществе, без наведения элементарной законности и порядка, без предоставления людям самого необходимого для жизни. Пока не устранена проблема наркотиков и не разрушены убежища террористов, ни Талибан, ни «Аль-Каиду» невозможно будет поставить под контроль.

В 2001 году Б.Раман писал: «Нелегальная героиновая экономика Пакистана поддерживала законную государственную экономику с 1990 г. и предотвратила ее коллапс»38. Она также позволяла поддерживать высокий уровень закупок оружия за границей и финансировать опосредованную войну против Индии, ведущуюся с помощью джихадистских организаций.

В 1980-е ISI был создан специальный отдел для использования героина в тайных операциях.

«Этот отдел фактически стимулировал выращивание опиума и производство героина в Пакистане, а также на территории Афганистана, находившейся под контролем моджахедов. Целью были контрабандные поставки в зоны, контролируемые в Афганистане Советским Союзом, чтобы превратить советских солдат в наркоманов. После вывода советских войск героиновый отдел ISI задействовал свою сеть лабораторий и контрабандистов для нелегальных поставок героина в страны Запада и использовать полученные деньги в качестве подспорья легальной экономике. Без этих «героиновых» долларов пакистанская легальная экономика обрушилась бы много лет назад»39.

В последнее время развивается еще одна вызывающая беспокойство тенденция. Согласно поступающей информации, чтобы оживить сепаратистское движение «Халистан» в индийском штате Пенджаб, Пакистан накачивает регион оружием, поддельной индийской валютой и наркотиками. Ряд сепаратистов из групп типа «Баббар Халаса Интэрнэшнл» получили пристанище в Пакистане.

Воздействие на пакистанское общество

Лучше всего об этом пишет профессор Первез Худбхой: «Расхожим мнением в Пакистане является то, что исламский радикализм – это проблема, присущая только Зоне племен, и что медресе – это единственные заведения, которые являются фабриками джихада. Это серьезное заблуждение. Экстремизм выращивается в устрашающих темпах в государственных и частных школах пакистанских сел и городов. Будучи безальтернативным, такое образование сформирует поколение, не способное сосуществовать ни с кем, кроме себе подобных. Тип мышления, который оно создает, может в конечном итоге привести к гибели Пакистана как национального государства. <.> В среднем классе Пакистана под влиянием Саудовской Аравии возрождается мрачная традиция относиться с неодобрением к любому проявлению радости и удовольствия. Не обладая никакой позитивной связью с культурой и знанием, она рассчитывает уничтожить «коррупцию», регламентируя культурную жизнь и устанавливая контроль над системой образования»40.

Пакистан сегодня переживает последствия, порожденные постоянными навязчивыми идеями.

Последствия для Индии

Террористическое нападение на Мумбаи в 2008 году полностью изменило представление о границах и размахе джихадистского терроризма в Южной Азии. Оно показало, насколько уязвимым и неподготовленным может быть государство перед лицом негосударственных акторов, которые на самом деле поддерживаются другим государством, исходящим из собственных стратегических соображений. Оно подтвердило грозную способность джихадистских групп наносить множественные удары по национальному имиджу, политике и экономике, не платя за это большую цену.

Оно опровергло утверждения, что мир и доверие могут основываться исключительно на торговле и социальных обменах. Вспыхнувшая на 60 часов проблема безопасности перечеркнула четыре года борьбы различных сил за восстановление дружественных отношений между двумя ядерными державами, Индией и Пакистаном.

Террористическое нападение на Мумбаи показало не только опасность самих джихадистских групп. Оно продемонстрировало, что гораздо большая опасность для региона и мира в целом исходит от «отморозков» в армейских кругах и разведывательных службах в Пакистане и Бангладеш, которые поддерживают джихадистские группы, рассматривая их как «стратегическое средство». Что на свою беду игнорируют эти государственные акторы – так это тенденцию террористических групп обретать свою собственную жизнь и, зачастую, пожирать своего создателя. Явные доказательства этого видны в Пакистане, где террористические группы по разным причинам стали избирать для своих нападений подразделения и личный состав специальных служб с тех пор, как армия изгнала проталибских воинствующих студентов и духовных лиц из медресе в центре Исламабада.

Атака на Мумбаи лишь вновь подтвердила тенденции, которые были заметны уже в начале 2008 года: Южная Азия быстро превращается в район «охоты» и для «Аль-Каиды», и для западных служб безопасности – при том, что Афганистан и Пакистан обречены балансировать на грани частичного или полного распада своей государственности. Это нападение и более ранние инциденты, безусловно, еще на шаг приблизили к реальности угрозу ядерного джихада.

За стремительными и ужасными атаками смертников по всему Пакистану и Индии оказались незамеченными другие тенденции. Наиболее важная и далеко идущая из них – это присутствие американских вооруженных сил у ворот Южной Азии. (Регион всегда подвергался нападениям со стороны своих западных границ, в частности, со стороны Хайберского прохода.)

Признаком того, что исламский терроризм расширяет сферу своего влияния в регионе, является создание новых групп в Пакистане, Бангладеш и Индии. Вероятность того, что они будут работать совместно ради общей цели установления халифата, можно игнорировать только ценой большого риска. То, что многие из этих групп пользуются поддержкой государства и общества и успешно пережили международные санкции, приоткрывает контуры «большой игры» за превосходство, которая разыгрывается на земном шаре.

Вызывает неизбежное сожаление, что спонсируемая Пакистаном деятельность подобного рода оказывает воздействие и на Индию, помимо того обратного эффекта, который она уже получила в самом Пакистане.

Ниже приведены некоторые элементы, имеющие отношение к рассматриваемым тенденциям в террористической деятельности.

Возникновение террористической коалиции. Существуют явные указания на то, что базирующиеся в Пакистане «Джайш-е-Мохаммед» и LET осуществляли террористические акции в сотрудничестве с бангладешской группой HUJI, с индийскими радикальными группами (такими как «Студенческое исламское движение Индии») и другими меньшими разрозненными группировками. Подобная сетевая структура делает эти группы составной частью всемирного джихада. Индийские моджахеды являются продуктом такой коалиции. Ранее группы, избравшие своей целью Индию и действовавшие на ее территории, разделялись по региональным и религиозным признакам. Создание коалиции сигнализирует о новой фазе терроризма в Индии. Она характеризуется тем, что международные террористические группы, такие как LET и HUJI (а через них и «Аль-Каида»), оказываются в состоянии влиять на небольшие и разрозненные группы, поднимая их на борьбу с государством во имя религии. Опасно то, что эти небольшие группы могут нанести громадный ущерб стране, ее экономике, ее имиджу, ее плюралистическому образу жизни, проводя террористические нападения в конкретно выбранных точках. И террор – не единственное, что значится в их повестке дня.

Панисламский контур. Контакты, возникающие между различными группами в Индии, Пакистане и Бангладеш, являются частью контура панисламской сети в Азии. Этот контур объединяет группы, действующие в Ираке и Афганистане, с группами, действующими в странах Юго-Восточной Азии, в частности в Индонезии. Главная задача террористической коалиции – создать политический хаос во всех этих странах, в особенности в Индии, путем разжигания религиозного и общинного насилия.

За пределами Кашмира. Вполне очевидно, что исламский терроризм не будет больше ограничиваться пределами Кашмира, как это было с начала 1990-х годов. Скорее, он будет серьезным вызовом внутренней безопасности в разных областях страны, особенно на западе и востоке Индии. Север и северо-восток уже страдают от терроризма. По всей видимости, северо-восток, особенно Ассам и Западная Бенгалия, будут все в большей степени подвергаться угрозам со стороны исламских террористов, действующих с территории Бангладеш.

Местная база поддержки. Как следует из оперативной стратегии организации «Индийские моджахеды», такой террористический альянс не мог бы действовать по всей стране без широкой местной поддержки. Объявленное вне закона «Студенческое исламское движение Индии», которое некогда похвалялось своей стотысячной численностью, играло главную роль в организации тыловой поддержки нескольких недавних нападений.

Сведения об участниках. Они не обязательно носят бороды, эти джихадисты, получившие образование в медресе. В такие группы входят профессионалы – бизнесмены и специалисты по информационным технологиям. Они живут в обычных, общих для всех кварталах и ведут нормальную жизнь представителей среднего класса. Они действуют, скорее, как законсервированные агенты («спящая агентура»), а их лидеры часто вербуются для общего дела боевыми командирами LET или HUJI. Сегодня эти люди не подвергаются идеологической обработке, их не набирают традиционным способом, но тем не менее они стремятся нести смерть и разрушение во имя религии. Почти для всех мотивировкой становятся «местные» факторы – беспорядки в Гуджарате или крупномасштабные аресты мусульман, происходившие в недавнем прошлом после каждого террористического нападения. Но существует серьезное подозрение, что события в других частях мира, в частности в Афганистане, Ираке и Чечне, также повлияли на умы молодых мусульман в таких местах, как Мумбаи и Бангалор.

Множественные удары. Серийные взрывы в Ахмедабаде (штат Уттар-Прадеш) и Дели вполне соответствовали джихадистской тактике нападений, использованной «Аль-Каидой» на Бали и в Мадриде. Индия сталкивалась с такими серийными взрывами и ранее (например, серия взрывов в поездах в Мумбаи), что требовало от организаторов наличия большой команды, четкого плана, хорошей и безопасной базы поддержки, удобного маршрута отхода, системы финансирования и возможности реализации замысла в течение определенного времени. Эти акции продемонстрировали также все более частое использование для производства взрывчатых веществ таких материалов (например, нитрат аммония), которые доступны вблизи от мест их проведения. Вдобавок ко всему они дешевле, их легче достать и работать с ними, а следственным органам сложнее обнаружить их источник.

Бангладеш, Шри Ланка и Непал

В трех других, меньших по размеру государствах Южной Азии – Бангладеш, Шри-Ланке и Непале – террористические и повстанческие группы либо спасовали перед силами безопасности, либо присоединились к мейнстриму.

Так, в Непале маоисты получили на общих выборах достаточное в процентном отношении количество мест в парламенте, чтобы возглавить коалиционное правительство. И хотя в последние несколько лет именно маоисты служили орудием эскалации насилия в Непале, их вхождение в политическую власть повлекло существенное сокращение насилия.

Тем не менее еще слишком рано успокаиваться. Жители непальского района Терай, преимущественно поселенцы индийского происхождения, начали требовать свой кусок политического пирога. Они пользуются большим влиянием и могут нарушить нынешнюю мирную фазу в этом горном государстве.

Нельзя сбрасывать со счетов и возможность того, что некоторые бескомпромиссные маоистские лидеры, не вошедшие в правительство Прачанды, также снова возьмутся за оружие. Внутри самой партии существуют трения между некоторыми лидерами по вопросам политического содержания. Оселком станет то, насколько умело будет осуществлено в ближайшем будущем слияние кадров маоистских боевиков с непальской армией. Реальную проблему в этом противоречивом процессе создает внедрение высшего руководства маоистов в офицерский состав армии, чему серьезно противостоит сама армия, и что будет иметь далеко идущие последствия не только для Непала, но и для всего региона в целом.

В Бангладеш находящееся у власти с января 2007 года переходное правительство, за которым стоит армия, придерживается в отношении террористов политики двойных стандартов. Оно жестоко преследует доморощенные группы, такие как «Джамаат ул-Муджахедин Бангладеш» (JMB)41, которая угрожала стране, но позволяют группировке HUJI, поддерживающей «Аль-Каиду», действовать «под прикрытием». Правительство позволило HUJI выйти на политическую сцену, допустив в мае 2008 г. создание политического крыла «Исламский демократический фронт» (IDF). Руководство и участники IDF в основном набирались из HUJI, которая в прошлом сотрудничала с религиозными и политическими партиями Бангладеш. Бывший министр от «Националистической партии Бангладеш» Ма-улана Айзул Хак был членом консультативного совет HUJI. Хак был председателем исламской «Ойкио Джотэ», коалиционного партнера «Националистической партии Бангладеш», и известен как сторонник исламского дела. Связи HUJI с политическими партиями, такими как «Халифат Меджлис Бангладеш», «Ислами Шахсантантра Андолан» и «Джамаат-е-Ислами», хорошо известны. То, что HUJI занялась политикой, означает укрепление ее корней в Бангладеш в качестве местной религиозно-политической партии.

Продолжающаяся кампания доминирующей религиозной партии «Джамаат-е-Ислами» по содействию исламскому экстремизму также не снижает оборотов, усиливая опасения по поводу появления новых оплотов терроризма в Бангладеш, если умеренные политические партии, дискредитированные и погрязшие в раздорах, не смогут обеспечить в стране эффективное управление.

С другой стороны, крайне приветствовались систематические казни высших руководителей JMB. JMB неуклонно преследуется за участие в серии взрывов, которые потрясли Бангладеш в августе 2005 г. 458 бомб, изготовленных на местах, было взорвано в 63-х из 64-х районов страны. Листовки, обнаруженные на месте взрыва или же распространявшиеся впоследствии, гласили: «Мы – воины Аллаха. Мы взяли в руки оружие для исполнения воли Аллаха так же, как это веками делали сахаби [спутники] Пророка и героические моджахеды… <…> пришло время исполнения исламского закона в Бангладеш»41.

Двое из высших руководителей JMB – Шаюк Абдур Рахман и Сидихул Ислам по прозвищу Бангла Бхай – были пойманы и казнены в 2007 г.43. Четырех других лидеров в мае 2008 г. приговорили к 26 годам каторжных работ, и еще несколько ждут решения суда.

Таким образом, согласно Хумаюну Кабиру и Шахаб Энам Хану44, в Бангладеш применение насилия во имя ислама подпадает под закон об исламистском терроризме, который представляет собой одну из сложнейших и мучительнейших проблем для Бангладеш. Среди тех, кто исповедует и сеет религиозный терроризм, выделяются такие экстремистские группировки, как «Хизб ут-Тахрир», «Харкат ул-Джихад-ал-Ислами – Бангладеш» (HUJI-B), «Джамаат ул-Муджахедин Бангладеш» или отколовшиеся от них группы. Исламистские террористические группировки образуются и действуют под знаменем радикально истолкованного ислама и ставят целью внедрить религию в политическую систему Бангладеш. Политический терроризм проистекает главным образом из нездорового желания удержать или захватить власть любой ценой, опередив соперников.

Кроме того, Бангладеш по-прежнему играет роль транзитной или стартовой площадки, которой пользуются пакистанские террористические группы, ведущие операции, нацеленные против Индии и Юго-Восточной Азии. Такие группировки, как LET и HUJI-B, достаточно активны в Бангладеш и использовали ее территорию для террористических нападений в Индии. Подготовленные в Пакистане террористы, предназначенные для действий в Джамму и Кашмире, регулярно использовали Бангладеш как транзитный пункт при перемещении в Пакистан и создали в Бангладеш убежища, где укрываются и готовятся боевики для террористических операций в Индии. Есть достаточно свидетельств о том, что студенческое отделение организации «Джамаат-е-Ислами Бангладеш» («Ислами Чхатра Шибир») также действует как экстремистская группировка, прибегающая к насилию45. Она выступает и как канал перевода денежных средств для пакистанской «Джамаат-е-Ислами».

Бангладеш потенциально может превратиться в крупный центр исламистского экстремизма по следующим пяти причинам:

Демократические институты не способны установить в стране власть закона.

Система образования в Бангладеш имеет серьезные недостатки.

Международные террористы могут свободно перемещаться между Индией, Пакистаном и Бангладеш, пользуясь территорией той или иной страны в своих «оперативных интересах».

Растет недовольство в странах Южной Азии в связи с ухудшением социально-экономической и политической ситуации.

Наличествуют связи исламистов Афганистана, Пакистана, Индии и Бангладеш с ближневосточными экстремистами.

На Шри Ланке терроризм проиграл в тяжелых боевых столкновениях. Более года «Тигры освобождения Тамил-Илама» (LTTE) – вооруженная группа тамильских повстанцев, сражающаяся за независимое государство, или илам, тамилов на Шри Ланке уже более 25 лет, – неуклонно сдает свои позиции в результате возобновленных наступательных операций армии Шри Ланки. И хотя LTTE осуществила несколько эффектных атак на вооруженные силы Шри Ланки с воздуха, она не смогла удержать многие из своих опорных пунктов перед лицом решительного наступления. Благодаря деморализации и дезертирству в рядах LTTE, вооруженные силы сумели выкорчевать боевиков из нескольких районов, которые не так давно считались неприступными.

Поражение LTTE не означает, что в регионе немедленно наступят мир и стабильность. Тамильское население (18%) Шри Ланки продолжает относиться с подозрением к сингальскому правительству и опасается мести со стороны сингальского большинства в стране. Это обстоятельство может привести либо к возрождению LTTE, либо к созданию аналогичной группы или групп, пользующихся активной поддержкой хорошо обеспеченной тамильской диаспоры. Их могут пополнить также руководящие кадры и рядовые бойцы LTTE, многие из которых могут предпочесть стратегическое отступление с тем, чтобы сразиться в новой битве.

К тому же отступление LTTE может поставить ряд новых проблем перед Индией. По всей вероятности, бежавшие члены и руководители LTTE направятся к южному побережью Индии, скорее всего, в штат Тамилнад, где у группы есть сторонники. Присутствие LTTE в Индии, безусловно, добавит проблем, связанных с безопасностью на юге страны, в Керале и Карнатаке, где укореняются вызывающие беспокойство признаки исламского терроризма. LTTE, которая, как известно, контактировала с такими повстанческими группировками, как наксалиты, обучая их и предоставляя оружие, может превратиться в будущем в своеобразный «закупочный центр» для подобных групп.

Примечания

1 Armstrong, Karen. The Battle for God, 2001.

2 Michael Scheuer. Through the enemies' eyes: Osama Bin Laden, Radical Islam and the future of America, (USA: Potomac Books, 2003). See also Al-Wasat Magazine, 17- 23 May 1999.

3 FBIS Report: Compilation of Usama Bin Laden Statements 1994-January 2004, US Government, http://www.fas.org/irp/world/para/ubl-fbis.pdf

4 Michael Scheuer. Through Our Enemies' Eyes Osama bin Laden, Radical Islam, and the Future of America, USA: Potomac Books, 2003.

5 Michael Scheuer. Through Our Enemies' Eyes Osama bin Laden, Radical Islam, and the Future of America, USA: Potomac Books, 2003.

6 Michael Scheuer. Through our enemies eyes: Osama Bin Laden, Radical Islam, and Future of America. USA: Potomac Books, 2003.

7 New Offer for Bin Laden, Al Islah, March 3, 1997.

8 International Union for Muslim Scholars, http://www.iumsonline.net/english/ topic_06b.shtml

9 Michael Scheuer. Through Our Enemies' Eyes: Osama bin Laden, Radical Islam and the Future of America. USA: Potomac Books, 2003.

10 Pervez Hoodbhoy. Towards theocracy? State and Society in Pakistan Today, Frontline, March 14-27, 2009.

11 Rahimullah Yusufzai. Courting the Taliban, The News, February 2, 2010.

12 Anwar Munir. Fundamentals of Fundamentalism, Dawn, July 17, 2008.

13 Marvin E Gettleman and Stuart Schaar. The Middle East and Islamic World Reader: Grove Press, New York, 2003.

14 Objectives Resolution. Article 2-A. The Constitution of Pakistan.

15 Rubina Saigol. The State and Limits of Counter-terrorism: The Case of Pakistan and Sri Lanka. Pakistan: Council of Social Sciences, 2006.

16 Sushant Sareen. Pakistan army and the Jihadi's second coming, Rediff.com. June 11, 2008.

17 Imtiaz Gul. The Al Qaeda Connection: The Taliban and Terror in Pakistan's Tribal Areas, Penguin, New Delhi, 2009.

18 Arif Jamal. Shadow War: The Untold Story of Jihad in Kashmir, Melville House, USA, 2009.

19 Ibid.

20 Ayesha Siddiqa. The Military's Ideology, Daily Times, September 25, 2009.

21 Amir Mir. The True Face of Jehadis: Inside Pakistan's Network of Terror. New Delhi-Roli Books, 2006.

22 Amir Mir. Talibanisation of Pakistan: From 9/11 to 26/11 and Beyond. New Delhi-Pentagon press, 2010.

23 Eqbal Ahmad. What After Strategic Depth?. Dawn, August 23, 1998.

24 Jessica Stern. Pakistan's Jihad Culture, November/December 2000.

25 Hassan Askar Rizvi. Military and Islamic Militancy. Daily Times, May 31, 2004.

26 Ibid.

27 Rubina Saigol. Myth vs Facts about Fundamentalism. The News, February 21, 2009.

28 Vikram Sood. Can Pakistan Save itself from itself. April 29, 2009.

29 Pervez Hoodbhoy. The Saudisation of Pakistan. Newsline, January 2009.

30 Ibid.

31 Ibid.

32 Pervez Hoodbhoy. Pakistan: Towards Theocracy, Countercurrents.org, March 16, 2009.

33 Ayesha Siddiqa. Terror training Ground. Newsline, September 9, 2009.

34 Ibid.

35 Salam Dharejo. Importing Intolerance. Newsline, September 2009.

36 Haider Ali Hussein Mullick. Pakistan's New Taliban: Managing another threat to Stability, Newsweek. September 19, 2009.

37 Sushant Sareen. For Pakistan, Taliban still not Toxic, rediff.com, July 23, 2009.

38 B.Raman. Heroin, Taliban and Pakistan, paper №228, South Asia Analysis Group, August 6, 2001.

39 Ibid.

40 Pervez Hoodbhoy. The Saudi-isation of Pakistan. Newsline, January 2009.

41 Maneeza Hossain and Lisa Curtis. Bangladesh: Checking Islamist Extremism in a Pivotal Democracy. Heritage Foundation, March 15, 2010.

42 Bangladesh Observer, August 18, 2005.

43 Wilson John. The Bengali Taliban: Jamaat-ul-Mujahideen Bangladesh. Jamestown Terrorism Monitor, Vol 6(10), May 15, 2008.

44 Humayun Kabir and Shahab Enam Khan. Understanding the Threats from islamist terrorism in Bangladesh, paper presented at ORF-BEI India-Bangladesh Dialogue held in New Delhi on March 19-20, 2010.

45 Islamist Extremists can destabilize Bangladesh. Indian Express, March 23, 2010.

УПРАВЛЯЕМЫЙ ХАОС Глобальный радикальный ислам в энергетических и транспортных войнах XXI века

Юрий Бялый – вице-президент МОФ-ЭТЦ

1. Концепция управляемого хаоса

Концепция «управляемого хаоса», видимо, возникла в глубокой древности.

В частности, ее элементы можно увидеть в стратегии Римской империи эпохи завоеваний Галлии, Британии, Германии, Дакии. Известно, что римские полководцы целенаправленно создавали военно-политический и социально-экономический хаос в будущих провинциях Рима, стравливая между собой племена и их вождей, а также лишая противника витальных ресурсов продовольствия и воды. Похожие примеры можно обнаружить и в политике империй Чингизидов и Тимуридов в отношении владений русских князей, азиатских султанов, индийских махараджей. Еще более явным было использование концепции управляемого хаоса в эпоху колониальных империй Нового времени, а также в периоды последних мировых войн.

Один из наиболее показательных примеров – история Ближнего Востока в Новейшее время. Нюансы территориального раздела Османской империи после Первой мировой войны предопределили существование в регионе неотменяемой конфликтности. Такой конфликтности, которую нетрудно перевести – причем сравнительно слабыми «управляющими импульсами» – в полномасштабный хаос1. Да и условия освобождения от колониализма Британской Индии предопределили неизбежность ее хаотизации и распада, а также сохранения (и «потенциальной эскалации») конфликтности в регионе2.

Однако если до недавних пор военно-политическое использование концепции управляемого хаоса было предметом полуинтуитивной практики, то в середине-конце XX века эта концепция получила теоретический базис – систему научных дисциплин, исследующих так называемую «самоорганизующуюся критичность» (синергетика, неравновесная термодинамика, теория катастроф, теория фракталов и т.д.)3. И уже к исходу XX века теоретические построения в этой сфере («теория хаоса», «управляемая критичность» и так далее) пришли в политику.

Одним из «пионеров» такого использования теории хаоса стал созданный в 1984 г. в США под эгидой Пентагона и Госдепа «Институт Санта-Фе»4. В числе его основателей – автор теории кварков и нобелевский лауреат Мюррей Гелл-Манн. Штат сотрудников был набран из ученых, дипломатов, отставных военных и спецслужбистов, к работе привлекаются аналитики различных «think tanks».

Чтобы стало ясно, о чем думают в данном Институте, приведу цитату из доклада на конференции в Санта-Фе в 1996 г., прочитанного Стивеном Манном, одним из активных сторонников использования «управляемой критичности» в политике. С июля 2009 г. Стивен Манн – старший советник компании «Exxon Mobil» по внешним межправительственным отношениям. (Ранее был заместителем помощника госсекретаря США, специальным представителем Госдепа по евразийским конфликтам и по энергетической дипломатии в регионе Каспийского моря, американским сопредседателем Минской группы ОБСЕ, послом США в Туркмении.) Стивен Манн заявляет:

«…Долговременные задачи международного права, конечно, важны, но мы всегда должны принимать в расчет цену, которую нам придется платить уже в ближайшее время… Миротворчество… не должно превращаться в создание псевдостабильности… если мы хотим решить проблемы в развивающемся мире. Мы должны быть открыты перед возможностью усиливать и эксплуатировать критичность, если это соответствует нашим национальным интересам… В действительности мы всегда предпринимаем меры для усиления хаоса, когда содействуем демократии, продвигаем рыночные реформы и развиваем средства массовой информации через частный сектор»5.

О чем здесь идет речь с точки зрения теории «управляемой критичности»?

О том, что многие типы существующего в природе порядка весьма неустойчивы и при сравнительно слабых воздействиях способны разрушаться («сваливаться в хаос»). Но и некоторые типы хаоса – при опять-таки минимальных воздействиях – могут самоорганизовываться в новый порядок. Это возможно, если в системе существуют своего рода «зародыши» хаоса и порядка, называемые аттракторами. Причем процессы перехода порядка в хаос и наоборот в таких системах, как правило, происходят очень быстро. Что определяют выражением «падение системы на аттрактор».

Важное свойство переходов «порядок-хаос» и обратно в таких системах то, что аттракторов может быть несколько и они могут быть разного типа.

Но отсюда следует вполне практический вывод: если хорошо понимать социально-политическую и экономическую систему, то можно, подвергая выявленные в ней «узлы критичности» воздействиям импульсами хаоса или порядка, создавать или целенаправленно усиливать аттракторы требуемого типа. И тем самым ввергать систему противника в хаос либо формировать из рукотворного хаоса новый порядок. Но при этом, разумеется, необходимо учитывать, что эффективно управлять переходом от порядка к хаосу (и от хаоса к новому порядку) можно лишь тогда, когда «аттрактивные воздействия» применяются к наиболее уязвимым (критичным) узлам, сферам, процессам в системе (рис. 1).

Рис. 1

При этом нужно оговорить, что в любой развивающейся системе всегда существуют определенные внутренние противоречия (и внутрисистемный хаос), под влиянием которых и происходит развитие. Однако в концепции «управляемой критичности» речь идет о другом. О таких воздействиях на «критичность» системы, которые преследуют цели ее глубокой дезорганизации, вплоть до полного распада системной связности.

2. Основные «критичные» сферы, узлы, процессы современной мир-системы

Каковы же ключевые «сферы критичности» в современном мире?

Конечно, главная «сфера критичности», способная очень сильно влиять на хаотизацию или устойчивость порядка как отдельных стран, так и мировой системы, – это сфера военной безопасности. Но я хотел бы посвятить эту статью рассмотрению других сфер жизни, обладающих так называемой «критичностью». Ибо военной безопасностью «критичные» сферы жизни в современном мире явно не ограничиваются.

Многие крупные экономисты в контексте нынешнего мирового экономического кризиса пересматривают свои оценки возможностей стабильного развития глобальной экономики на основе процессов ее «рыночного» саморегулирования. И, с этих позиций, оценивают структуру и механизмы воспроизводства в современной рыночной экономике как «генераторы критичности».

Так, например, Иммануил Валлерстайн, указывая на наличие в глобальной экономике нескольких кризисных тенденций, пишет: «Сочетание всех трех элементов: масштабов "обычного" краха, реального роста затрат на производство и внешнего давления на систему, создаваемого ростом китайской (и вообще азиатской) экономики, – означает, что Шалтай-Болтай свалился со стены и собрать его уже никому не удастся… В настоящее время мы находимся на развилке системных процессов. Вопрос уже не в том, каким образом капиталистическая система сможет исцелить свои раны и возобновить наступление. Вопрос в том, что придет на смену этой системе, какой порядок вырастет из окружающего нас хаоса»6.

В современной рыночной экономике одной из наиболее важных (и весьма «критичных» с точки зрения «управления хаосом») подсистем являются финансы. Классический пример хаотизации экономики через «управляемую финансовую критичность» – валютные диверсии фашистской Германии против Англии во время Второй мировой войны за счет заброса на Британские острова массы фальшивых банкнот7. Хорошо известно, какое влияние на финансовую устойчивость США оказала террористическая атака на башни-близнецы в Нью-Йорке 11 сентября 2001 года8. Мы также понимаем, насколько болезненное влияние на экономику и финансовую систему Индии оказала террористическая атака на главный деловой центр страны – Мумбаи – осенью 2008 года.

Подчеркну, что, как представляется, глобализация мировых финансов, резкое усложнение системы производных финансовых инструментов и появление новых механизмов «сверхбыстрой» спекулятивной электронной торговли этими инструментами сделали мировую финансовую систему «сферой неустраняемой критичности». Многие экономические аналитики уже называют это обстоятельство в числе главных причин нынешнего мирового экономического кризиса. Не случайно в декабре 2009 года лидеры стран Европейского Союза обратились в МВФ с предложением рассмотреть целесообразность и возможность введения так называемого «налога Тобина» на международные финансовые транзакции, призванного резко снизить «хаотизирующее» влияние на мировую экономику спекулятивных перетоков капиталов9.

Далее, глобализация торговли плюс определенная специализация стран и регионов в мировом разделении труда резко повысили объемы мировых перевозок товаров. В результате появилось много стран с повышенной экономической зависимостью от стабильности этих перевозок, включая экспортно-импортные потоки.

Например, Южная Корея (внешнеторговый оборот превышает 50% ВВП) или, тем более, Тайвань (внешнеторговый оборот более 60% ВВП)10 при транспортном разрыве с окружающим миром просто рухнут экономически. Но в мире есть немало стран (например, в Центральной Африке), в которых от транспортных связей с внешним миром непосредственно зависит снабжение населения продовольствием и медикаментами, то есть его физическое выживание.

Соответственно, устойчивость международных транспортных коммуникаций – одна из главных сфер «глобальной критичности».

Наконец, наша цивилизация – очень энергоемкая. К знаменитой формуле «деньги – кровь экономики» давно добавлено еще одно слагаемое, и она зазвучала так: «Деньги и нефть – кровь экономики». Мы видим, что даже небольшие изменения поставок на мировые рынки первичных энергоносителей – нефти и газа – серьезно дестабилизируют мировую экономику и мировую финансовую систему.

Кроме того, нефть и газ распределены на планете крайне неравномерно. И потому в объемах их мирового потребления доля экспортно-импортных потоков достигает 70% для нефти и 40% для газа11. Причем более половины разведанных мировых запасов первичных энергоносителей сосредоточено в регионе Персидского Залива.

То есть сферы добычи и транспортировки нефти и газа, а также крупнейшие мировые торговые артерии – важнейшие «зоны критичности» современного мира. И потому сначала среди специалистов12, а затем и в журналистской среде в последние десятилетия оказались в широком употреблении понятия «энергетических войн» и «транспортных войн».

3. Исламский радикализм как субъект и инструмент «управляемой хаотизации»

В нынешнем мире исламский радикализм, видимо, является наиболее мощной, активной и глобальной антисистемной силой. И, с этой точки зрения (в особенности с учетом отчетливо видимого повышения «пассионарности» и идеологической активности гигантской мировой мусульманской уммы), – видимо, наиболее действенным потенциальным механизмом влияния на «критичность» мировой системы.

При этом, с одной стороны, исламский радикализм достаточно организован и вполне может иметь собственные глобальные амбиции. Включая планы создания аттракторов хаоса и «другого порядка» в мировой системе или в ее отдельных подсистемах. В этом смысле достаточно показательны программная цель создания мирового Халифата и средства ее достижения у таких организаций, как «Братья-мусульмане»13, а также обнародованное в 2003 г. телеканалом «Аль-Джазира» заявление одного из главных идеологов «Аль-Каиды», Аймана аль-Завахири: «Мы создадим им хаос»14.

С другой стороны, специалисты знают, что некоторые наиболее известные радикально-исламские движения, включая Талибан (и, видимо, «Аль-Каида» и ряд других), создавались при активном участии спецслужб весьма влиятельных стран мира (США, Великобритании, Саудовской Аравии, Пакистана)15. Мы также осведомлены об исследованиях наших индийских коллег, доказывающих непосредственную связь исламского терроризма организаций типа «Лашкар-и-Тайба» в Индии с

«управляющими импульсами» со стороны Межведомственной разведки Пакистана (ISI).

Эксперты понимают, что подобные связки «спецслужбы – террористы» нередко весьма устойчивы. И в этом смысле исламский радикализм, включая его террористический аспект, может, с точки зрения «управляемой критичности», быть не субъектом, а инструментом определенных спецслужб, используемым для создания аттракторов «управляемого хаоса».

Вопрос о том, когда исламский радикализм является субъектом собственной игры, а когда становится инструментом в руках элит и спецслужб заинтересованных держав, – в целом за рамками предмета моего исследования. Хотя все же следует отметить, что некоторые американские аналитики – не только упомянутый выше Стивен Манн – откровенно признают, что одной из наиболее употребительных форм американской внешней политики является создание хаоса в сферах интересов актуальных или потенциальных глобальных конкурентов США.

Так, например, Джордж Фридман, основатель и директор одной из ведущих американских аналитических корпораций STRATFOR, в своей книге «Следующее столетие: прогноз на XXI век» пишет о реакции США после терактов 11 сентября 2001 года: «Систематически достигая своих стратегических целей, США видели свою конечную задачу в том, чтобы помешать появлению любого сильного государства в Евразии. Однако парадоксальность ситуации заключалась в следующем: как бы ни заверяли политики общественность в обратном, США всегда вмешивались не с целью чего-то достигнуть, а с целью помешать чему бы то ни было. США хотели помешать установлению стабильности в тех областях, где могла появиться другая сила. Их целью было не стабилизировать, а дестабилизировать. И это объясняет то, каким образом США отреагировали на "исламское землетрясение"»16.

В данном исследовании я не буду подробно разбирать весьма обширную и сложную тему использования исламского радикализма как инструмента великих держав при создании «управляемой критичности». И остановлюсь лишь на некоторых конкретных примерах и потенциальных возможностях участия групп исламских радикалов в «управляемой хаотизации» в контексте идущих в мире энергетических и транспортных войн.

4. Исламский радикализм как актор хаотизации и «управления критичностью» в транспортных и энергетических войнах

4.1. Зона Персидского залива

По данным Международного Энергетического Агентства за 2005 год, зависимость некоторых стран от импорта нефти из зоны Залива составляла:

– для США – 17%;

– для стран ЕС – около 40%;

– для Китая – около 45%;

– для Индии – около 45%;

– для Японии – около 80%17.

Именно по этой причине каждое усиление «конфликтной критичности» в зоне Залива (а оно практически всегда связано с активностью радикальных исламистов) приводит к повышению цены нефти и является болезненным ударом по основным европейским и азиатским геополитическим и геоэкономическим конкурентам США. Так было в периоды обострения конфликта между Израилем и его арабскими соседями, в периоды ирано-иракской войны и двух войн США и НАТО в Ираке, в ходе войны между Хезбал-лой и Израилем в Ливане, а также в периоды усиления напряженности в регионе в связи с иранской ядерной программой и угрозой начала войны против Ирана.

Ясно, что создание в Заливе полномасштабного хаоса и прекращение экспорта нефти вызовет катастрофические последствия для очень многих стран. И, прежде всего, для основных геоэкономических конкурентов США. Один американский эксперт в 2003 году сообщил мне следующую свою оценку: без нефти Залива темпы роста ВВП Китая снизятся с 9% до 3-4%. Предполагаю, что для Индии макроэкономические последствия в этом случае были бы не менее болезненны.

Также отмечу, что, как сообщают наши израильские коллеги, в 2001 году, сразу после атаки на башни-близнецы в Нью-Йорке, на интернет-сайтах радикальных исламских организаций появились любопытные тексты. В них говорилось, что только полномасштабная война в Заливе, парализующая нефтедобычу и лишающая правящие династии нефтяных денег, поможет свергнуть этих вероотступников, продавшихся американскому дьяволу, создать настоящие государства правоверных и приступить к восстановлению Халифата.

Также хорошо известно, что любое усиление шиитского Ирана (в том числе его нынешнее усиление в результате попадания иракских шиитов под влияние Тегерана и Кума) с крайним раздражением и тревогой воспринимается суннитскими соседями Ирана по региону.

В любом случае, очевидно, что конфликтный потенциал «зоны критичности» в Заливе не снижается, а нарастает. Соответственно, мощный и долговременный «аттрактор хаоса» здесь налицо.

При этом, по нашим оценкам, по крайней мере в среднесрочной перспективе полное прекращение экспорта нефти из стран Залива – маловероятно. В этой нефти заинтересованы слишком мощные мировые силы, которые постараются полного хаоса (в том числе крупной войны) здесь не допустить.

Но вот управление конъюнктурой мировых нефтяных цен через кратковременные хаотизации военно-политической ситуации в регионе Залива все аналитики рынков признают непреложным фактом. В частности, по расчетам ряда экспертов ОПЕК и МЭА, уровень «надбавки за риск» в цене нефти в периоды региональных кризисов в Заливе (таких, как обострения ситуации вокруг иранской ядерной программы и угрозы атаки США и Израиля на иранские ядерные объекты в 2008-2009 годах) достигает 12-15 долларов за баррель.

Следующий весьма сильный инструмент «управляемой хаотизации», по своему влиянию и значимости для мира выходящий далеко за пределы данного региона, – создание проблем для импортеров нефти и газа из Залива на транспортных коммуникациях.

Основная часть нефти и газа Залива идет через Ормузский пролив и Оманский залив и далее в Европу вокруг Аравийского полуострова, через Баб-эль-Мандебский пролив, Красное море, Суэцкий канал и Средиземное море, а в Азию – через Индийский океан (рис. 2).

Рис. 2

Хорошо известно, что Иран на неоднократные сообщения о готовящейся военной акции против его ядерных объектов реагирует угрозами перекрыть судоходство в Ормузском проливе. В частности, Иран не раз заявлял о своей готовности, в случае начала военных действий, оперативно минировать как сам Ормузский пролив, так и выходы из него в Персидский и Оманский заливы. Кроме того, еще в начале августа 2008 г. Иран провел испытания новой мощной противокорабельной ракеты дальностью до 300 км и объявил, что при помощи этих ракет способен прочно и надолго перекрыть нефтяные и газовые поставки из Залива18.

И хотя многие аналитики и военные считают, что такие акции Тегерана будут пресечены силами ВМФ США, которые базируются в Бахрейне (5-й флот США) и в Индийском океане (остров Диего-Гарсиа)19, в случае успеха этих акций на разминирование пролива международными силами может уйти, по экспертным оценкам, от двух до четырех месяцев. А это не только истощит стратегические нефтяные резервы большинства стран-импортеров и резко повысит мировые цены на нефть (некоторые аналитики утверждают, что цены могут вырасти на 40-70 долл./барр.), но и создаст очень тяжелые экономические проблемы для всех стран-экспортеров нефти и сжиженного природного газа из Залива.

4.2. Исламский терроризм на стратегических морских коммуникациях

Однако иранские планы блокирования Ормузского пролива – это угроза потенциальная. А вот сомалийское пиратство в Аденском заливе и Индийском океане уже несколько лет является угрозой все более реальной (рис. 3).

Рис. 3

И это, подчеркну, угроза не только для нефтяных и газовых поставок на мировые рынки. По тем же маршрутам через Аденский залив, а также в Индийском океане, вблизи восточного побережья Африки, идут и другие, помимо нефтегазовых, важнейшие торговые связи между Европой и Азией, включая Индию, Китай, Японию20.

Сомали уже около 20 лет фактически является «несостоявшимся государством». После распада в 1991 году страна раздирается непрерывными войнами между крупнейшими племенными кланами и субкланами. Единственная относительно успешная попытка восстановить сомалийскую государственность произошла в 2005-2006 годах, когда религиозные лидеры одного из крупнейших кланов – хавийе – объявили органом власти исламские суды, управляющие обществом по законам шариата. А затем быстро прекратили, с использованием военных формирований судов, бандитский «беспредел» клановых ополчений и фактически объединили все центральные и южные территории страны, за исключением отколовшихся самопровозглашенных Сомалиленда и Пунтленда на Севере. И создали единую политическую власть в виде Союза исламских судов21.

Подчеркну, что Союзом исламских судов руководили относительно умеренные исламские лидеры во главе с Шарифом Шейх Ахмедом. Эти лидеры, за некоторыми исключениями, отказывались от поддержки со стороны мировых халифатистских исламских организаций, включая «Аль-Каиду». Однако они попытались опереться на низовой сомалийский национализм и заявили, что намерены окончательно объединить страну, включая не только «отколовшийся» Север, но и часть территорий соседней Эфиопии, населенную сомалийцами22.

В результате Союз исламских судов был обвинен в попрании демократии, экспансионизме и связях с «Аль-Каидой». И в декабре 2006 г. эфиопская армия, при поддержке США, вторглась в Сомали. Легковооруженные отряды Союза судов, естественно, не смогли противостоять эфиопской бронетехнике и боевым вертолетам и были разгромлены менее чем за две недели. Большинство руководителей Союза исламских судов бежало из страны (в основном, в соседнюю мусульманскую Эритрею, а также в Йемен и Египет). А поскольку поставленное Эфиопией в Могадишо марионеточное правительство не имело никакого политического авторитета, страна очень быстро скатилась в прежний хаос клановой «войны без правил всех против всех»23.

Но эфиопско-американская «демократизация» Сомали (напомню приведенную выше цитату из доклада С.Манна об использовании демократизации для создания «критичности») дала еще один важный результат. На фоне растущей массовой ненависти к христианским эфиопским захватчикам в мусульманской стране резко повысились авторитет и влияние наиболее радикальных исламских лидеров вроде главы организации «Аль-Шабааб» шейха Адена Хаши Айро, которые уже были вполне готовы к прямому сотрудничеству с «Аль-Каидой». И такое сотрудничество между «Аль-Шабааб» и «Аль-Каидой» (как утверждают наши источники, прежде всего, через соседний Йемен и Египет) незамедлительно началось. И тут же буквально скачком возросли масштабы сомалийского морского пиратства24.

Было бы наивно считать, что появление у пиратов современного вооружения и оснащения (пулеметы, гранатометы, быстроходные катера, спутниковые системы связи, локаторная аппаратура, навигационные устройства и т.д., причем в стране, которая давно находится под международными санкциями) – результат собственной активности этих пиратов. Есть многочисленные и трудно опровержимые данные, говорящие о том, что вся мировая «нелегальная торговля оружием» поделена и плотно контролируется спецслужбами различных стран… И ведь не из луков боевики «Аль-Шабааб» 19 октября 2009 года сбили над портом Кисмайо американский «беспилотник».

Тем более наивно считать, что пираты сами «добывают» оперативную информацию о маршрутах, времени прохода, опознавательных знаках и кодах судов, заслуживающих захвата. Для этого необходима мощная и разветвленная – причем вовсе не пиратская! – агентура в судоходных компаниях, портах, мировых центрах международной торговли и т.д.

Правительства всех трех основных частей охваченного хаосом Сомали публично заявляют, что они неуклонно борются с морским пиратством, но не имеют достаточных сил для его искоренения. Однако для специалистов не секрет, что они получают долю прибыли с данного бизнеса. Но, главное, оснащают и вооружают пиратов, а также снабжают их разведывательной информацией о маршрутах и грузах кораблей радикальные международные исламские организации. По сообщениям наших источников, это, в том числе, организации, связанные с египетскими группами «Братьев-мусульман»25.

Дело в том, что транзитные сборы через проход судов по Суэцкому каналу (более 20 тысяч судов в год, около 5,5 млрд. долл. тарифных сборов) – одна из основных статей доходов светского правительства Египта. Сокращение этих доходов в результате роста сомалийского пиратства и неизбежное ухудшение социально-экономической обстановки в стране приводят, как следствие, к укреплению политических позиций исламистов.

Между тем «Братья-мусульмане» в 2005 году уже добились крупных успехов на выборах в парламент Египта. Заметим, что произошло это после того, как госсекретарь США Кондолиза Райс заявила во время визита в Каир в июне 2005 года: «Мы меняем курс… Мы поддерживаем демократические устремления всех народов. Настало время отбросить все оправдания, сдерживающие тяжелую работу демократии»26.

Как тут не вспомнить в очередной раз вышеприведенную фразу С.Манна о демократизации как инструменте «усиления и эксплуатации критичности». И как не предположить, что одной из целей спонсирования сомалийского пиратства «Братьями-мусульманами» является именно их расчет на создание социально-экономического хаоса в стране и на приход к власти в Египте, причем вполне демократическим, выборным, путем.

В октябре 2008 года Совет Безопасности ООН принял резолюцию, разрешающую иностранным судам входить в сомалийские территориальные воды для борьбы с пиратами, после чего там появились корабли НАТО. Евросоюз 10 ноября 2008 года принял решение о проведении совместной антипиратской операции силами ВМС Великобритании, Франции, Германии и Испании. Свои корабли к берегам Сомали направили Индия, Малайзия, а также Россия и КНР. Весной 2009 года корабли НАТО начали в Аденском заливе и в море вблизи него антипиратскую операцию «Союзный защитник». В августе 2009 года эту операцию сменила другая операция НАТО по борьбе с пиратством вблизи Африканского рога – «Океанский щит».

Но направление боевых кораблей в зону сомалийского пиратства (которая уже растянулась более чем на 1000 километров вдоль экватора и западного побережья Африки) проблему не решает. По данным лондонского Международного бюро по борьбе с преступлениями на море, с момента, когда локатор судна или вахтенный матрос обнаруживает скоростной пиратский катер, до полного захвата судна проходит в среднем 15 минут. Никакой патрульный корабль или даже вертолет за такое время оказать помощь не может. А после захвата судна военным атаковать уже нельзя: в опасности жизнь пассажиров и экипажа.

Как отреагировали на пиратство вблизи Сомали многие корпорации, использующие морские перевозки? Они пустили свои суда, включая нефтяные танкеры, метановозы, сухогрузы и контейнеровозы, в обход Африки, мимо мыса Доброй Надежды (рис. 4).

Рис. 4

Однако тут же отреагировали и пираты.

Во-первых, зона операций пиратских исламских «бригад» у Восточного побережья Африки начала расширяться в отрытое море и на юг27.

Во-вторых, активизировалось аналогичное нигерийское морское пиратство у Западного побережья Африки, в зоне Гвинейского залива. Причем именно в последние годы к пиратскому бандитизму местных племен иджо и игбо из «Движения за освобождение дельты реки Нигер», нападающих на нефтяные платформы западных стран и требующих у центрального правительства долю доходов от добываемой нефти, добавился гораздо более свирепый (включая пытки и убийства заложников) и широкий по охвату моря исламский пиратский бандитизм28.

Так что, несмотря на нарастающие усилия мирового сообщества (дежурство боевых кораблей ведущих стран на судоходных маршрутах, военное сопровождение караванов, взятие на борт торговых судов вооруженной охраны), борьба с пиратством серьезных успехов не приносит. Не приносит потому, что на трассах такой протяженности обезопасить судоходство от пиратов, которые «везде», практически невозможно даже при современном уровне разведывательной и военной техники.

В древности и в Средние века в Средиземном море был придуман единственный способ борьбы с этой напастью «хаоса на торговых путях» – полное военное уничтожение «пиратских колоний-государств» на побережье. По такому пути давно предлагают пойти некоторые международные аналитики и даже политики. Однако подавляющее большинство стран мира подобные идеи не поддерживает. В том числе потому, что для военных методов борьбы с морским пиратством не существует каких-либо оснований в виде международных правовых актов. Именно по этим причинам до сих пор не стало предметом серьезного обсуждения высказанное министром обороны Испании осенью 2009 г. предложение организовать блокаду сомалийских портов, в которых базируются пираты29.

Пока же, по данным «Ллойдс» на конец 2008 года, в результате использования «длинного» маршрута вокруг Африки и повышения стоимости фрахта судов, а также «рисковой» страховки, средняя цена доставки грузов, идущих через регион Африканского рога и недалеко от восточного побережья Африки, увеличилась на 15-30%30.

Но аналогичные проблемы с пиратством существуют и на «восточном фланге» судоходных маршрутов между Заливом и странами Азии, а также между Европой и Азией (рис. 5).

Рис. 5

Еще в 80-х годах ХХ века Малаккский пролив между Суматрой и Малаккским полуостровом стал одной из наиболее «пиратоопасных» зон мирового судоходства. Тогда основную пиратскую активность в этом регионе проявляли вооруженные группы, связанные с китайской мафией «триад».

Однако в последние годы в Малаккском проливе, а также в Андаманском и Аравийском море уже отмечены случаи пиратских нападений на суда со стороны исламских радикальных террористических групп. Пока эти явления по масштабам далеки от сомалийского или нигерийского морского пиратства. Но, по мере углубления мирового кризиса, обострения социально-политической обстановки и радикализации ислама в Индонезии, Малайзии, Филиппинах, а также (вероятно – прежде всего) в Пакистане, пиратская ситуация в Индийском Океане и Юго-Восточной Азии вполне может резко обостриться.

Обобщая сказанное, можно уверенно утверждать, что пиратство радикальных исламских террористических групп на важнейших морских торговых коммуникациях – уже достаточно серьезный аттрактор мирового хаоса, который не только глубоко дестабилизирует мировую торговлю, но и ставит под сомнение западный мировой проект глобализации.

4.3. Исламский радикализм как актор геоэкономической войны за нефтегазовые ресурсы

В мире опубликовано немало фундаментальных исследований (например, монографии Дэниела Ергина и Эрика Лорана)31, показывающих, что, с момента превращения нефти (а затем во все более широких масштабах и газа) в «кровь» мировой экономики, за эти ресурсы идет нарастающее мировое соперничество. Острота проблемы и связанная с ней глобальная конфликтность породили своего рода «футурологический алармизм», наполненный прогнозами близкого исчерпания мировых нефтегазовых ресурсов32.

Серьезные аналитические оценки показывают, что такого рода алармизм страдает существенными (сознательными или же неосознанными) преувеличениями. Тем не менее нужно признать, что, во-первых, нефтегазовые ресурсы на стратегическую перспективу являются необходимым фундаментом развития энергетики, транспорта и химической промышленности большинства стран мира. И, во-вторых, признать, что в мире осталось очень немного регионов и провинций, в которых эти ресурсы еще не взяты под контроль – прямой (концессии и лицензии нефтегазовых корпораций) или косвенный (политическое и экономическое влияние) – ведущими мировыми державами.

Один из важных регионов мира, еще не вполне «распределенных» между крупнейшими державами с точки зрения нефтегазовых ресурсов, – Северная и Центральная Африка. Именно здесь, в нефтеносном районе, расположенном в Судане и Чаде, в последние годы «нефтяная конкуренция» великих держав с использованием «радикального исламского ресурса» проявляется наиболее ярко. Для наших индийских коллег этот регион не может не представлять интерес хотя бы потому, что в нем давно работает индийская нефтяная госкомпания ONGC.

После того, как в 70-х годах ХХ века в Судане была найдена нефть, резко повысился интерес к региону со стороны США. Рубежом в этом интересе стал 1983 год, когда правительством Д.Ни-мейри в стране было введено исламское (шариатское) законодательство. Именно с этого момента в Южном Судане, с его преимущественно христианским населением, активизируется сепаратистское военно-политическое движение «Суданская народно-освободительная армия» (SPLA) во главе с выпускником Центра обучения рейнджеров в Форт Беннинге, США, Джоном Гарангом.

Финансирование и вооружение SPLA, по данным ряда публикаций в западной прессе33, велось с территорий соседних Чада и Эритреи при поддержке вошедших в регион американских нефтяных компаний «Оксидентал Петролеум» и «Халлибертон». Причем нередко в боевых действиях на стороне южносуданских сепаратистов непосредственно участвовали частные южноафриканские, британские, американские «охранные» компании «Икзекьютив Ауткамз», «Дефенс Системс», «Эйр Скан Интернешнл» и др34.

И в это же время в Судане набирает силу региональное отделение «Братьев-мусульман» во главе с шейхом Хасаном ат-Тураби. Причем ат-Тураби вскоре оказывается не только фактическим «негласным правителем» Судана, но и организатором – при непосредственной поддержке разведслужб США – широкой сети лагерей подготовки моджахедов для войны с СССР в Афганистане.

В 1989 г. в Судане произошел военный переворот, в результате которого к власти пришел «Совет командования революции» во главе с генералом Омаром аль-Баширом. Башир в поисках базы массовой политической поддержки был вынужден обратиться к двум основным религиозно-политическим объединениям страны – партии «Аль-Умма», созданной крупнейшим религиозным кланом ал-Махди, и тем же «Братьям-мусульманам».

Однако острота конфликта в Южном Судане вынудила правительство Омара аль-Башира постепенно смягчать исламское законодательство и идти на перемирия и переговоры с SPLA (что вызвало конфликт Башира с «Братьями-мусульманами» и «родственной» им партией «Народный конгресс» Хасана ат-Тураби).

Противостояние между центральной суданской властью и SPLA продолжалось много лет. И лишь в 2004 году конфликт Хартума с мятежным Югом был отчасти – лишь отчасти! – погашен предоставлением Южному Судану довольно широкой автономии, а также существенной доли от нефтяных доходов.

Но незадолго до этого были открыты новые крупные месторождения нефти в Западном Судане, в провинции Дарфур. И в 2003 г. возник и быстро расширился новый «большой нарыв» этно-политического конфликта (рис. 6).

Рис. 6

Основными сторонами этого нового конфликта оказались арабское ополчение «джанджауид» и его противники, преимущественно из местных союзов негроидных племен фур, масалит и загава, – «Освободительная армия Судана» (SLA) и «Движение за справедливость и равноправие» (JEM)35 (рис. 7).

Рис. 7

Важно подчеркнуть, что речь идет именно о гражданской войне. Осведомленные российские и зарубежные эксперты (включая автора книги «Век войн: англо-американская нефтяная политика и новый мировой порядок» Уильяма Энгдаля36) подчеркивают, что все перечисленные «борющиеся силы» имеют отчетливую радикально-исламскую ориентацию и не контролируются Хартумом.

Так, на «джанджауидов» наиболее существенное влияние оказывает исламский орден «Ансар», ключевыми сегодняшними фигурами которого являются свергнутый Омаром Баширом в 1989 году бывший премьер Садик ал-Махди и его сын Абдуррахман. То, что именно клан ал-Махди еще в конце 80-х годов начал вооружать «джанджауидов», признает даже международная правозащитная организация «Эмнести Интернешнл», обвиняющая в «дарфурском геноциде» Хартум37.

В контексте нашего анализа нельзя не упомянуть о том, что клан ал-Махди, этнически в основном арабский, в своем ядре имеет отчетливый шиитский и преимущественно суфийский генезис. И что именно Судан, как крупнейший «осколок» древней шиитской империи Фатимидов, впоследствии завоеванный суннитами, уже очень давно является «зоной диалога» суннитского и шиитского ислама. Включая его наиболее радикальные группы.

«Освободительная армия Судана» (ранее носившая название «Фронт освобождения Дарфура») представлена в основном местными негроидными племенными группами. И, по тем же экспертным утверждениям, прочно связана с правительственными и разведывательными структурами Эритреи, а также с последователями Джона Гаранга из Южного Судана и их нефтяными спонсорами из США.

Наконец, «Движение за справедливость и равноправие» (расово также в основном негроидное) получает спонсорскую помощь и «идеологическую подпитку» от структур «Народного конгресса» бывшего спикера парламента (и недавнего фактического теневого «хозяина» страны) Хасана ат-Тураби, отстраненного от власти нынешним президентом Судана Баширом в 2000 году. А также – из соседнего Чада.

Здесь стоит особо подчеркнуть, что ат-Тураби учился в Оксфорде, а затем в Сорбонне, много лет возглавлял региональное отделение «Братьев-мусульман», активно сотрудничал с бен Ладеном и чеченскими сепаратистами. И что именно во времена его всевластия в Судане благополучно вели работу американские нефтяные компании «Халлибертон» и «Оксидентал петролеум». А также то, что именно в ту эпоху в Судане, в том числе в Дарфуре, располагались базы и тренировочные лагеря бен Ладена, который в те времена еще был безусловным антисоветским и затем антироссийским инструментом США.

Наличие в стране нескольких мощных радикально-исламских оппозиционных групп позволяло аналитикам еще в начале 2000-х годов делать прогнозы о неизбежном скором свержении относительно «умеренного» исламского режима Омара Башира. И о возможности возвращения Судана к привычной роли ключевого поставщика на «мировой рынок» прекрасно обученных моджахедов.

Однако именно на этом временном рубеже в страну начал активно входить Китай. И очень быстро оказался ключевой экономической опорой суданской власти. Прежде всего, за счет суданской нефтяной отрасли, в которой он заменил американские компании (рис. 8).

Рис. 8

В суданский «Нефтяной консорциум Большого Нила» входят государственные нефтяные компании из Китая, Индии и Малайзии. Но с каждым годом китайская CNPC играет в нем все большую роль. Фактически на ее деньги был построен магистральный нефтепровод с месторождения «Хиглиг» на юге Судана к Порт-Саиду на побережье Красного моря, а также ряд нефтеперерабатывающих заводов. А позднее к CNPC присоединилась китайская госкомпания Sinopec, которая берет в разработку новые нефтяные участки. В результате Китай уже импортирует более 70% суданской нефти.

На китайские инвестиции в стране быстро развертывается крупное промышленное и инфраструктурное строительство, а также гуманитарные программы (включая строительство больниц и школ). Китай списывает Хартуму долги и предоставляет ему не только льготные кредиты, но и крупные безвозмездные гранты. На 2008 год торговый оборот между Китаем и Суданом превысил 4 млрд. долл. – гигантская сумма для этой африканской страны. Кроме того, как сообщают источники, в последние годы правительство Судана получает от Пекина солидные объемы вооружений.

Весной 2006 года Китай сообщил о начале освоения нового крупного месторождения в Дарфуре, способного давать до 25 млн. тонн нефти в год. Вскоре, летом 2006 года, президент США Буш принял в Белом доме преемника Джона Гаранга, нынешнего лидера SPLA Минни Миннави. После чего в середине августа 2006 года американское частное охранное агентство «DynCorp International» объявило, что с начала 2007 года займется подготовкой повстанцев в Южном Судане и Дарфуре и что Госдеп США выделил агентству на эти цели 40 млн. долл38. А 9 января 2007 года вице-президент Южного Судана Салва Маярдит заявил, что не позднее, чем через 4 года, произойдет отделение от страны южных провинций39.

Знаменательно, что конфликт в Дарфуре, унесший за прошедшие годы более 200 тысяч жизней и приведший к появлению более миллиона беженцев, в мировой прессе давно и привычно именуется «геноцидом местного населения правительственными войсками». Именно на этом основании Международный уголовный суд в марте 2009 года вынес решение о выдаче ордера на арест аль-Башира40. Но наши источники указывают, что правительственные войска в войне с дарфурскими повстанцами почти не участвуют. Причина в том, что при существующем в регионе расово-этническом и кланово-религиозном «котле» правительство опасается, что привлечение туда армии быстро разложит и «разберет» по конфликтующим группировкам воинские подразделения.

И потому, как сообщают эксперты, наблюдающие ситуацию «вблизи», правительство Омара Башира лишь поддерживает оружием «джанджауидов» и иногда бомбит позиции «повстанцев». Преследуя при этом главную цель: не допустить реализации давней идеи США об «объединительном мирном конгрессе», после которого повстанцы могут выступить единым фронтом против центральной власти. Боится этого Хартум по той причине, что наиболее вероятным лидером такого «единого фронта» оказывается Хасан ат-Тураби.

Причина в том, что война между «джанджауид» и JEM, не исключено, является «игрой в две руки», нацеленной на «создание хаоса». Поскольку ат-Тураби – покровитель противников «джанджауид» из движения JEM – женат на Висаль ал-Махди, сестре Садика ал-Махди. Кроме того, неоднократно появлялись сообщения о том, что ал-Махди и ат-Тураби (оба – выпускники Оксфорда) постоянно координируют деятельность своих оппозиционных движений41.

Как уже сказано выше, ат-Тураби (наиболее радикальная исламистская фигура на суданском политическом поле, прочно интегрированная в «Братьев-мусульман») в прошлом был вполне «союзоспособен» с бен Ладеном и с его американскими и британскими спонсорами. Причем эта союзоспособность никуда не исчезла.

Так, нельзя не отметить «календарного» совпадения ухода из Судана «Халлибертон» и «Оксидентал Петролеум» – с моментом отстранения от власти ат-Тураби. Далее, известно, что в 2004 году ат-Тура-би провел переговоры с британским представителем по урегулированию в Судане Аленом Фоли. Но темой переговоров была вовсе не ситуация в Дарфуре, а согласие ат-Тураби выступить посредником в американо-британском диалоге с группами «Аль-Каиды» и Талибан в Ираке и Афганистане! Идея не была реализована лишь потому, что вскоре Омар Башир приказал арестовать ат-Тураби.

А с 2005 года, как сообщают источники, главный поток вооружений для «дарфурских повстанцев» идет из соседнего Чада при посредстве работающих там «охранных компаний», обеспечивающих нефтедобычу американских компаний Exxon Mobil и Chevron. И попадает основная часть этого оружия именно к боевикам, курируемым ат-Тураби.

Между тем Китай, создав опору в Судане, на этом не остановился и предложил «нефтяное сотрудничество» главе Чада Идри-су Деби. В апреле 2007 года МИД Чада объявил, что переговоры о расширении участия Китая в нефтяных проектах в стране были успешными и что «Китай предлагает гораздо более равноправное партнерство, чем мы обычно имеем»42. А к сентябрю 2007 г. китайская PetroChina разведала в Чаде новое нефтяное месторождение с запасами более 100 млн. тонн и подписала с правительством Деби соглашение о создании, вместе с крупнейшей китайской нефтегазовой корпорацией, CNPC, совместного предприятия.

Это изменение политики правительства Деби не могло не обеспокоить американцев, с конца 1990-х годов разрабатывающих нефтяное месторождение Доба на юго-востоке Чада (с 2003 года нефть с этого месторождения поставляется на мировой рынок по нефтепроводу до побережья Камеруна, которым управляют те же Exxon Mobil и Chevron). И в начале февраля 2008 г. в Чаде произошла попытка государственного переворота. В первых числах февраля отряды вооруженных повстанцев (в основном из племени загава, к которому принадлежит и сам Деби) численностью более 2 тыс. человек выдвинулись из суданского Дарфура, за несколько дней пересекли весь Чад и вошли в Нджамену, где осадили президентский дворец. И, объединившись с местными лидерами оппозиции, потребовали, чтобы президент Деби немедленно начал переговоры о смене режима или оставил свой пост43.

К середине февраля 2008 г., получив поддержку со стороны Франции (которая держит в Чаде свой военный контингент), Деби урегулировал ситуацию и заявил, что полностью контролирует страну. Но в начале 2009 года восемь повстанческих группировок Чада провели новую встречу в Дарфуре и приняли решение объединиться в коалицию «Союз сил сопротивления» для свержения президента Деби44.

Однако Южный Судан и Дарфур уже в 2008 г. дополнились в Судане еще одной потенциальной «горячей точкой». В середине октября 2008 г. прошла встреча зам госсекретаря США по Африке Джендаи Фрезер с представителями «вдруг» возникшей восточносуданской оппозиции из племени хауса, на которой Фрезер заявила, что США поддерживают создание автономии в Восточном Судане. А через несколько дней в этом же регионе произошло вооруженное выступление хауса, в ходе подавления которого были убиты 15 восставших и 2 полицейских45. В качестве уточнения к данному сюжету следует отметить, что в зоне племен хауса находится единственный экспортный морской терминал Судана – Порт-Судан, и здесь же проходят основные (сейчас – китайские) экспортные нефтепроводы.

Таким образом, мы видим, что и Китай, и США инструментально используют в регионе друг против друга «фактор ислама» для создания «управляемого хаоса». Но в Судане и вокруг него Пекин объективно оказывает поддержку относительно мягкому полусветскому исламу Омара Башира, а Вашингтон – халифатистскому исламу Хасана ат-Тураби.

«Цена вопроса» для соперничающих в регионе США и Китая весьма высока. Последние открытия нефтяных месторождений в регионе довели оценки запасов нефти в Чаде примерно до 500 млн. тонн, а в Судане – до приблизительно 2 млрд. тонн. Причем эксперты указывают, что большинство территорий этих стран еще практически не подвергалось разведке на нефть и газ. Так что можно с большой вероятностью предполагать, что «войны» за нефтегазовые ресурсы в регионе с использованием для создания «управляемой критичности» радикальных исламских групп, а также военно-сепаратистского противостояния между мусульманами и христианами, получат дальнейшее террористическое продолжение.

4.4. Исламский терроризм как актор разрыва сухопутных энерготранзитных коммуникаций

В мировых СМИ подробно обсуждены множественные диверсии радикальных исламских групп на нефтепроводах в Ираке, регулярно блокирующие прокачку иракской нефти в направлениях морских терминалов в Сирии и турецком Джейхане. Ни эти диверсии, ни многочисленные диверсии исламистов на нефтепроводах и газопроводах в России (прежде всего, на Северном Кавказе) я обсуждать не буду. Хочу сконцентрировать внимание читателя на том, что обсуждается реже.

Во-первых, на проблемах, возникающих в связи с еще одним стратегическим африканским проектом – проектом Транссахарского газопровода из Нигерии к Средиземному морю. И, во-вторых, на проблемах влияния угроз терроризма исламских радикалов на судьбу крупнейших энерготранспортных проектов в Центральной Азии.

3 июля 2009 г., после нескольких лет обсуждения проекта, было подписано названное «историческим» соглашение между Нигерией, Нигером и Алжиром о строительстве Транссахарского газопровода к Средиземному морю46 (рис. 9).

Рис. 9

Газопровод длиной около 4300 км, по которому предполагается прокачивать в Европу 30 млрд. куб. м газа в год, обойдется примерно в $10-12 млрд., еще $3-4 млрд. нужно инвестировать в создание крупных газохранилищ.

Длительность обсуждения этого проекта оказалась связана не только с высокой стоимостью и большими техническими проблемами. Несмотря на то, что высшие чиновники ЕС подчеркивают огромное значение этого газопровода для энергоснабжения Европы и его диверсификации (в частности, для избавления стран Евросоюза от чрезмерной зависимости от поставок газа из России), инвестировать в данный проект пока желающих не находится.

Главная причина – очень высокие политические риски. Я уже указал выше на серьезные угрозы исламского терроризма в регионе дельты реки Нигер, откуда должен брать начало газопровод. Однако на его предполагаемой трассе данная «зона рисков» не единственная.

Уже в конце июля, менее чем через месяц после подписания упомянутого соглашения о Транссахарском газопроводе, в северных штатах Нигерии (именно через них должен проходить газопровод) вспыхнуло восстание местных исламистов, называющих себя «нигерийскими талибами»47. Боевики радикальной группировки шейха Мохаммеда Юсуфа «Боко Карам» (в переводе – «образование запрещено») под лозунгами установления в Нигерии законов шариата громили полицейские участки и церкви, убивали сотрудников полиции и местных органов власти, а также случайных прохожих. К концу июля, когда бунты были в основном подавлены армией, число жертв погромов только в штатах Борно и Кано превысило 150 человек.

А далее к северу по трассе будущего газопровода располагается полностью исламский и очень бедный (несмотря на крупнейшие месторождения урана и перспективы месторождений нефти севернее озера Чад) Нигер. Где основное население составляют племенные группы хауса – те самые, которые, как сказано выше, после «отмашки» США устроили сепаратистский бунт на востоке Судана. Да и местные туареги, отчасти пересевшие с верблюдов на джипы, вполне сохранили свою воинственность.

Исламский терроризм здесь также налицо. Так, в октябре 2009 г. помощник госсекретаря США по Ближнему Востоку Джеффри Фельтман заявил, что США обеспокоены проблемой терроризма в странах Сахеля (Сенегал, Мавритания, Мали, Буркина-Фасо, Нигер, Нигерия, Чад, Судан и Эритрея). И подчеркнул, что «США не намерены подменять эти страны в борьбе с терроризмом в регионе, хотя и готовы оказать им помощь»48. В связи с терроризмом в Сахе-ле в прессе также неоднократно упоминалась созданная в 2007 г. организация под названием «Аль-Каида в странах Магриба» (АКМ, другое название – «Салафистская группа проповеди и джихада»), которая в 2007-2009 гг. неоднократно брала на себя ответственность за теракты в Алжире, Нигере, Судане и Сомали.

Алжир с точки зрения террористических рисков для Транссахарского газопровода – также страна очень проблемная. Помимо вышеназванной АКМ, в Алжире действуют и другие (преимущественно региональные) радикальные исламские террористические группы. Сообщения о терактах исламских боевиков приходят из Алжира буквально ежемесячно, причем многие из них направлены не только против военных, жандармерии и учреждений власти страны, но и против иностранных производственных компаний и объектов нефтегазовой инфраструктуры.

В начале августа 2008 г. глава Германо-Алжирской торгово-промышленной палаты Андреас Хергенретер в связи с очередными крупными терактами исламских радикалов в Алжире заявил: «Алжир является третьим по величине в мире производителем сжиженного газа и важным для нас партнером в деле диверсификации энергообеспечения». Далее он отметил, что по двум существующим сейчас газопроводам Алжир экспортирует природный газ в Анда-лузию и на Сицилию, являясь для Евросоюза третьим по значимости его поставщиком после России и Норвегии, и что еще два трубопровода – из Алжира в испанскую провинцию Альмерия и на Сардинию – должны вступить в строй не позднее 2010 года49. И сразу после этого заявления Хергенретера агентство Fitch Ratings предупредило, что международным нефтегазовым компаниям, видимо, придется пойти на дополнительные расходы для обеспечения безопасности своих объектов в Алжире.

Так что налицо именно «исламско-террористические» причины того, что даже вопрос проектного финансирования Транссахарского газопровода к началу 2010 года так и не был решен.

В Центральной Азии влияние исламского терроризма на судьбу крупнейших нефтепроводных и газопроводных проектов известно очень хорошо (рис. 10).

Рис. 10

Еще в начале 90-х годов ХХ века, после вывода советских войск из Афганистана, активно обсуждался международный проект (его представили американская Unocal и саудовская Delta Oil) газопровода из Туркмении через Афганистан и Пакистан в Индию пропускной способностью 30 млрд. куб. м газа в год. В 1995 г. этот проект был дополнен планом прокладки параллельной нитки нефтепровода мощностью до 50 млн. т нефти в год.

Оба эти проекта оказались «заморожены» в связи со свержением светского правительства в Кабуле. Затем проект поддержало правительство талибов, получившее от американских инвесторов $400 млн. «за анализ технического обоснования проекта», а также обещания, что он принесет стране ежегодный доход в $400 млн. и обеспечит создание более 12 тыс. новых рабочих мест50. Однако после ухудшения отношений талибов с США проект снова «заглох».

Он вновь оказался «реанимирован» в начале операции международной коалиции в Афганистане против талибов в 2003 г. и снова был «похоронен» (окончательно или нет – пока неясно) в конце прошедшего десятилетия в связи с обнаружившейся бесперспективностью попыток установления в Афганистане сколько-нибудь устойчивой централизованной власти, а также в результате обострения военно-террористической ситуации в Пакистане (включая лежащую на планируемой трассе труб провинцию Белуджистан).

Не менее сложная судьба оказалась у газопровода «Мир» (Peace Pipeline), впервые предложенного к реализации Ираном в 1996 г. и призванного транспортировать иранский газ с месторождения «Южный Парс» в Пакистан и затем в Индию.

Согласно первоначальному варианту проекта, который готовила российская корпорация «Газэкспорт», газопровод стоимостью в $7 млрд. и протяженностью в 2775 км должен был с 2010 года поставлять в Пакистан и Индию 35 млрд. куб. м газа ежегодно, а с 2015 г. – вдвое больше51. С 2001 года к проекту начал проявлять особое внимание Китай, в связи с чем в нем появился вариант, предполагающий увеличение пропускной способности газопровода и строительство от него ответвления через Северо-Восточный Пакистан и зону Каракорумского шоссе в китайскую провинцию Юньнань.

С 2004 г., как сообщают наши источники, Пекин начал переговоры с Тегераном и Исламабадом о возможности прокладки параллельно данному газопроводу еще и нефтепровода в Юньнань мощностью до 80 млн. т нефти в год. А одновременно Китай начал инвестировать в Пакистане в крупное дорожное строительство по всей трассе будущих газо- и нефтепроводов от порта Гвадар на юго-западе Белуджистана (где Китай по соглашению с Исламабадом строит буквально на выходе из Оманского залива свою военно-морскую базу и танкерный терминал) через территорию Пакистана до Каракорумского шоссе52.

Регулярные осложнения отношений между Исламабадом и Дели породили в начале 2000-х годов новый вариант – строительство отдельных газопроводов в Пакистан и Индию, причем индийская «труба» в данном варианте должна была обходить Пакистан вдоль его побережья по шельфу Аравийского моря. Но в апреле 2008 г. президент Ирана М. Ахмадинежад в ходе визитов в Пакистан и Индию убедил руководство двух стран поддержать вариант единого газопровода проектной мощностью 55 млрд. куб. м в год, из которых 62,5% предназначались бы для Индии, а остальное – для Пакистана.

Причина согласия Индии заключается в том, что стране при сохранении нынешних темпов экономического роста к 2025 г. объективно необходимо, как считают эксперты Международного энергетического агентства, не менее 145 млрд. куб. м газа в год. И в сложившихся условиях (несмотря на очевидные политические риски зависимости от транзита через недружественный Пакистан) сравнительно недалекий по расстоянию прокачки и пока почти неосвоенный иранский газ является для Дели наиболее перспективным источником обеспечения национальных потребностей53.

Однако все эти планы уже с 2004 г. начали встречать все более ожесточенное противодействие со стороны исламских террористических групп, а также регионального сепаратизма.

В конце 2004 г. в Белуджистане, через который проходит трасса будущего газопровода, активизировались сепаратистские группировки, требующие создания независимой государственности белуджей Пакистана, Ирана и Афганистана. В январе 2005 г. газодобывающий комплекс Суи в Белуджистане (в провинции расположены основные газовые месторождения Пакистана) подвергся террористической атаке. В результате выхода из строя и остановки на 8 дней головного завода газоочистки – потери национальной экономики превысили 450 млн. рупий54. В том же 2005 г. в Белуджистане террористы из сепаратистской исламской организации «Армия освобождения Белуджистана» трижды (в том числе два раза в октябре) взрывали магистральные газопроводы, обеспечивающие газоснабжение столицы провинции Кветты55.

Именно в этот момент Пекин понимает, что террористический хаос в Пакистане делает ставку на иранский газ все более проблематичной. И начинает готовить соглашение с Туркменией о строительстве газопровода через Узбекистан и Казахстан для поставок газа в провинцию Синьцзян и далее в Центральный Китай. (Отмечу, что первая очередь этого газопровода с северного берега Аму-Дарьи в Туркмении в Китай была торжественно открыта с участием туркменского президента Бердымухаммедова и председателя КНР Ху Цзиньтао 14 декабря 2009 г.)56.

В 2006 году исламский терроризм в Белуджистане резко активизировался. Помимо диверсий в центрах газоснабжения и на газовых магистралях, наибольший резонанс вызвали теракты в Кветте в начале мая (серия из пяти взрывов в полицейской школе и центре подготовки подразделений антитеррора), в результате которых погибли 6 и были ранены 14 человек57.

В 2007 г. и в Белуджистане, и в Северо-Западной пограничной провинции, и в Пенджабе, и в Зоне племен, и других регионах Пакистана масштабы и жестокость террора резко возрастают. Наиболее громкие из терактов – захват исламскими боевиками и последовавший штурм Красной мечети (Лал Масджид) в Исламабаде 10-12 июля и убийство Беназир Бхутто на предвыборном митинге в Равалпинди 27 декабря. Всего же в 2007 г. в терактах в Пакистане погибли около 3600 чел., из них 42% – гражданское население и политики, 41% – участники террористических групп и 17% – представители силовых структур58. Причем основным типом терактов, начиная со второй половины 2007 г., стал терроризм исламских шахидов, включая женщин и детей.

Реакцией президента и главнокомандующего Первеза Мушаррафа на нарастающий вал терактов стало введение в конце октября 2007 г. чрезвычайного положения. Однако сразу после этого сначала госсекретарь США Кондолиза Райс, а затем МИД Великобритании и президент США Джордж Буш потребовали от Мушаррафа (вновь вспомним приведенную выше фразу С.Манна о демократизации как инструменте создания хаоса) «немедленного возвращения к демократии», угрожая в противном случае прекратить оказание стране финансовой помощи59.

Но и без демократизации террористический и политический хаос в стране нарастал. И 18 августа 2008 г. Мушарраф, находясь под угрозой импичмента, подал в отставку.

В то же время новое гражданское правительство Пакистана во главе с Асифом Али Зардари, по оценкам большинства экспертов, не в состоянии в достаточной мере контролировать пакистанских военных, включая основного оператора управления значительной частью радикальных исламских террористических групп – Межведомственную разведку ISI. В результате, как считают наши источники, «военно-разведывательная каста» Пакистана все более отчетливо разделяется по своим внешнеполитическим ориентациям.

Одна часть пакистанских военных, действующая в русле интересов США и Великобритании, стремится перенести основную активность исламского террора из Афганистана на территорию Пакистана. И тем самым решить сразу три задачи. Во-первых, нарастить собственное политическое влияние в стране, как решающей силы обуздания терроризма. Во-вторых, полностью блокировать и военно-стратегические позиции Китая в Аравийском море (создание военно-морской базы в Гвадаре), и перспективы прокладки газо- и нефтепроводов из Ирана в Китай. В-третьих, за счет переноса активности исламского террора в Пакистан ослабить терроризм талибов в Афганистане и позволить в обозримой перспективе вывести оттуда военные силы международной коалиции, «не теряя лица». В связи с этим стоит привести высказывание отставного пакистанского генерала Талата Масуда: «Политика Вашингтона, возможно, направлена на то, чтобы стабилизировать Афганистан за счет дестабилизации Пакистана»60.

Другая часть пакистанских военных, включая кадры ISI, во-первых, не чужда описанным выше интересам Китая и, во-вторых, понимает, что Пакистан (включая его ядерные и ракетные вооружения) с высокой вероятностью может оказаться основной следующей целью «международной антитерорристической коалиции». И потому, с одной стороны, негласно поддерживает экспансию талибов в Афганистане и их подготовку в приграничных пакистанских лагерях и, с другой стороны, помогает их террористической активности на маршрутах доставки грузов коалиции из порта Карачи в Афганистан (по этому пути коалиция получает до 80% продовольствия, топлива и военных грузов)61.

Тем не менее даже в описанных «критических» террористических условиях Иран, Пакистан и Индия не оставляют надежд на реализацию того стратегического газопроводного проекта, с которого я начал обсуждение пакистанской темы. В сентябре 2008 г. в ходе встречи в Нью-Йорке президент Ирана Ахмадинежад и президент Пакистана Зардари достигли соглашения о создании совместной компании для прокладки газопровода от месторождения «Южный Парс» до пакистанского города Мултан и договорились о встрече глав МИД в начале октября с целью согласования деталей, а также об учреждении комитета высокопоставленных лиц обеих стран для завершения проекта трубопровода.

Тогда же в Нью-Йорке прошла встреча между Асифом Али Зардари и премьер-министром Индии Манмоханом Сингхом, в ходе которой они договорились «содействовать скорейшей и полной нормализации отношений между двумя странами на основе взаимного уважения, мирного сосуществования и невмешательства». А после этого секретарь Министерства по делам нефти Индии сообщил, что переговоры о продлении газопровода в Индию идут успешно и что компетентные лица трех стран скоро проведут встречу для урегулирования спорных моментов – прежде всего, цены на газ62.

Однако это «потепление» оказалось «аранжировано» (случайно или нет – отдельный вопрос) крупнейшими терактами исламистов (взрыв отеля «Мариотт-Исламабад» в Пакистане и трагедия в индийском Мумбаи). Что вновь отдалило обсуждение темы стратегического газопровода через Пакистан в Индию «в неопределенное будущее».

Впрочем, между Тегераном и Исламабадом переговоры продолжились, и 24 мая 2009 г. Ахмадинежад и Зардари подписали соглашение о газопроводе63. А 27 ноября 2009 г. заместитель министра нефти Пакистана Аршад Ахмад Калим в кулуарах двусторонних газовых переговоров с Тегераном заявил: «Мы постараемся, чтобы поставки иранского газа в Пакистан начались раньше декабря 2013 года»64.

При этом некоторые российские и зарубежные эксперты считают, что стратегические цели США в регионе весьма масштабны и выходят далеко за пределы обсуждаемого «пакистанского узла критичности». Так, президент российского Института Ближнего Востока Евгений Сатановский говорит следующее: «…Если та политика, которая велась в Пакистане, Афганистане, Ираке и на Ближнем Востоке, продолжится и дальше, то исламский мир окончательно рассыплется на мелкие враждующие фрагменты, население которых будет друг друга непрерывно резать… Американцы стремятся создать «управляемый хаос» на всем исламском Востоке. Там уже так много «черных дыр» (Афганистан, Судан, Ирак и пр.), что скоро все это пространство превратится в одну большую "черную дыру"»65.

Другой российский аналитик, Геворг Мирзаян, дополняет эту оценку следующим образом: «В Вашингтоне понимают, что если пакистанское правительство перестанет контролировать ситуацию, то в дело вынуждены будут вмешаться Дели, Тегеран и Пекин. Пакистан уже превратился в базу для всех экстремистских исламских движений региона – террористических организаций индийских кашмирцев, иранских белуджей, афганских талибов-пуштунов, китайских уйгуров. И пакистанские соседи сделают все возможное, дабы в руки этих движений не попало пакистанское ядерное оружие, вплоть до вторжения в Пакистан. А тогда Вашингтон может просто выйти из афгано-пакистанской эпопеи, оставив расхлебывание заваренной им каши другим странам»66.

Наконец, вот что пишет в связи с операциями в Ираке и Афганистане и развитием военно-террористической ситуации в Центральной Азии упомянутый выше Джордж Фридман: «Если обойтись без риторики, сохранение мира в Евразии не является одним из первостепенных интересов Соединенных Штатов. Они также не заинтересованы в том, чтобы полностью выиграть войну. Как и в случае с Вьетнамом или Кореей, цель этих конфликтов состоит в том, чтобы просто чинить препятствия определенной стране или дестабилизировать ситуацию в регионе, а не наводить порядок»61.

5. От локальных узлов управляемой критичности – через «глобальную критичность управляемого хаоса» – к «новым мировым порядкам»

Почему я так подробно останавливаюсь на нынешних ключевых энергетических и транспортных «зонах критичности» и механизмах создания в них управляемого хаоса? Прежде всего, потому, что таких зон в современном мире становится с каждым годом все больше, и потому, что они играют в мировом развитии (да и в устойчивом жизнеобеспечении нашего мира) все большую роль.

Нет нужды перечислять, что в энергосфере, кроме нефтегазовых месторождений, трубопроводов и танкерных маршрутов, в мире уже существуют многие сотни таких «узлов критичности», уязвимых для терроризма, как нефте- и газоперерабатывающие заводы, а также заводы по сжижению и регазификации сжиженного газа. Не нужно объяснять, что в мире множество очень важных для современной цивилизации (и вполне уязвимых для террора) «зон критичности» в виде узких проливов, портов, железно- и автодорожных магистралей, стратегических тоннелей и т.д.

Конечно, большинство такого рода объектов пока что «не по зубам» для исламских террористов, способных создавать реальные ситуации «управляемого хаоса», как потому, что хорошо защищены, так и потому, что находятся достаточно далеко от основных районов базирования террористов. Вряд ли, например, можно всерьез ожидать активности сомалийских пиратов в зоне Панамского канала.

Однако мы уже стали свидетелями терактов в Нью-Йорке и Вашингтоне, похоронившими миф о локальности террора исламистов. Кроме того, мы столкнулись со свидетельствами того, что в ряде случаев терроризм исламских радикалов вооружается, обучается, координируется и поддерживается спецслужбами и крупнейшими корпорациями заинтересованных государств. И эта тенденция способна в достаточно близкой перспективе кардинально изменить мировую террористическую ситуацию.

Так, нарастающие риски нефтеснабжения ведущих мировых держав из региона Персидского залива на наших глазах обостряют накал борьбы за «другую нефть». И не только в Африке. Хорошо известно, например, увеличивающееся соперничество США и Китая за нефть Латинской Америки. В частности, Китай уже вышел на крупные нефтяные месторождения в Венесуэле, в так называемом «поясе Ориноко», получил контроль над Панамским каналом и планирует его расширение с тем, чтобы обеспечить поставки этой нефти в китайские порты через Тихий Океан68.

Здесь я вновь процитирую главу аналитической корпорации STRATFOR Дж.Фридмана: «Контроль над Тихим океаном включает в себя один важный аспект – контроль над морскими путями, используемыми для транспортировки энергоносителей. Чем выше будет цена на нефть и чем дольше источники энергии, не зависящие от углеводородов, будут существовать лишь на страницах фантастических романов, тем выше вероятность конфронтации за обладание морскими путями. Дисбаланс сил в этом регионе крайне велик. Этот факт, вкупе с вопросами транспортировки энергоносителей и выхода на американский рынок, превращает Тихоокеанский бассейн в одну из крупнейших геополитических "линий разлома"»69.

В связи с этим отмечу, что в Тихоокеанском бассейне достаточно много стран, далеких от социально-политической стабильности и имеющих внутренний, причем весьма радикальный, исламский компонент. В их числе достаточно назвать Филиппины, Индонезию и Малайзию, где активность исламского терроризма, соединенного с региональным сепаратизмом, растет с каждым го-дом70. К данному обстоятельству следует добавить и то, что во всех этих странах сильные позиции в сфере финансов и торговли занимает крупная и влиятельная китайская диаспора. И потому исламское большинство там (включая его радикально-террористический компонент) в своей массе относится к китайцам и Китаю весьма ревниво и не слишком дружественно.

Это означает, что исламский терроризм в указанных странах вполне может быть использован геостратегическими конкурентами Китая в качестве инструмента борьбы с противниками точно так же, как пакистанская ISI использует исламский терроризм в Афганистане, Кашмире и Пенджабе.

Однако, как показывает пример Усамы бен Ладена, «инструмент», созданный американцами против СССР, в итоге отвязался от хозяев и стал одной из наиболее опасных антиамериканских сил. В этом смысле также достаточно показательно признание бывшего главы операций ЦРУ в Афганистане Чарльза Когана газете «Нью-Йорк Таймс» в 1995 г., после первых крупных терактов исламистов в США: «Мы хотели нанести как можно больший ущерб Советам <…> когда мы проводили эти операции, никому не приходила в голову гипотеза, что моджахеды придут в Америку»71 .

И напоследок еще одно важное, как представляется, соображение. И удавшиеся, и неудавшиеся акты терроризма на транспортных коммуникациях (в особенности там, где это касается перемещения больших потоков людей через авиационные, железнодорожные и портовые терминалы-хабы) создают в мире совершенно новое состояние массовой психологии.

Результаты этих терактов демонстрируют, что увеличение численности сотрудников служб безопасности, а также ужесточение мер контроля в отношении пассажиров приводят к резкому повышению затрат транспортных компаний «на безопасность», но решающего успеха в борьбе с терроризмом не приносят. Как показал опыт терактов в Нью-Йорке и Мумбаи, а также в мадридском метро в марте 2004 г.72, хорошо подготовленная и оснащенная террористическая группа (тем более, если это группа шахидов, не дорожащих своей жизнью) вполне способна преодолеть любые «кордоны безопасности» и нанести объекту своей атаки невосполнимый ущерб.

Сейчас очередной «панацеей» от терроризма на транспорте называют начатую после попытки теракта в самолете Амстердам-Детройт73 кампанию по массированному оснащению транспортных пассажирских терминалов так называемыми «раздевающими» сканерами. Однако эта программа, во-первых, имеет гигантскую стоимость (только для аэропортов США затраты на нее оцениваются в $110-120 млрд.). Во-вторых, применение таких сканеров решительно отвергается людьми традиционной культуры. И, главное, нет никаких гарантий, что террористы не найдут очередные способы эти сканеры так или иначе «обойти».

Что все изложенное выше означает в совокупности? Прежде всего, то, что мир во всех его регионах и социальных группах – от крупного международного бизнеса до рядовых граждан – морально-психологически входит в состояние «жизни в перманентном глобальном хаосе». Такое состояние может быть длительным, но не вечным. Социальные группы потребуют порядка. И очень важный для всех нас вопрос заключается в том, каким может стать этот «порядок после хаоса».

Конечно, мыслимых сценариев может быть множество, и их анализ – отдельная тема. Остановлюсь лишь на двух (безусловно, сопряженных между собой) сценариях, которые представляются достаточно вероятными и в то же время наиболее опасными.

Первый сценарий, признаки реализации которого уже вполне обозначились, – свертывание того мегапроекта глобализации, который уже более полувека представлял себя как «мейнстрим» мирового развития.

Мы уже видим, как в порядке «реакции на терроризм» сокращаются некоторые глобальные финансовые и товарные потоки, а международная торговля начинает фрагментироваться и концентрироваться в рамках разного рода региональных формальных и неформальных торговых блоков74. Мы уже видим, как под предлогом борьбы с глобальным терроризмом возникают и укрепляются «межблоковые» барьеры для глобальных перетоков рабочей силы и даже для международного туризма75.

И мы, наконец, видим, что мировая «борьба за ресурсы» (включая наиболее существенные для моей темы ресурсы углеводородного сырья) также начинает постепенно смещаться в формат как межгосударственных, так и межблоковых противостояний.

Мы уже разобрали суданский сюжет с противостоянием Китая и США. Для нас в России совершенно очевидна борьба между США и ЕС в сфере транзита на Запад российских нефти и газа, в которой Америка способствует созданию препятствий для этого транзита, а так называемая Старая Европа стремится сделать его максимально диверсифицированным и, тем самым, гарантированным.

Дальнейшая «глобализация» терроризма, инструментально используемого державами и блоками против своих конкурентов, с сопутствующим повышением совокупных рисков международных коммуникаций, вполне может привести к окончательному срыву нынешней глобализации. И к такой «неустойчивой многополярности» мира, фрагментированного на конфликтующие (и заключающие между собой против других тактические союзы) блоки, в которой каждый из существующих в данный момент блоков относительно успешно защищается от террористического хаоса изнутри и в то же время старается «экспортировать хаос» вовне, к своим противникам.

Второй сценарий может быть инициирован таким нарастанием террористического хаоса, в котором зародится и станет ключевым вопросом повестки дня массовое и категорическое требование обеспечения безопасности за счет ЛЮБОГО порядка. В том числе при помощи установления порядка, обеспечивающего устойчивую безопасность в отношении угроз терроризма ценой принципиальных и постоянных ограничений свободы граждан.

Признаки «прощупывания» социальных реакций на перспективы реализации такого сценария обнаруживались уже в первые годы после распада мировой двублоковой американско-советской системы. Как мне представляется, одним из первых наиболее емко сформулировал «подход к проблеме» один из канадских радиожурналистов летом 1995 года, после крупных терактов исламских радикалов против американских посольств в Кении и Танзании, а также первых проявлений исламского терроризма в США. Он тогда заявил следующее: «Уязвимость к террору – та цена, которую мы вынуждены платить за открытое демократическое общество. Видимо, нам необходимо пересмотреть баланс между безопасностью и свободой».

Эта тема получила мощный импульс после терактов 11 сентября 2001 г., когда в США, в ходе дискуссии по вопросу о принятии так называемого «Патриотического Акта»76, резко расширяющего право вмешательства спецслужб в частную жизнь граждан, зазвучало немало голосов, призывающих не пугаться понятия «полицейское государство». Тогда же с высоких мировых трибун, включая трибуну ООН, громко зазвучали призывы отказаться – во имя борьбы с мировым терроризмом – от архаичных и мешающих мировому развитию понятий государственного суверенитета, а также принципов невмешательства во внутренние дела государств.

И наконец, тогда же в мировое обсуждение была очень энергично и настойчиво вброшена хантингтоновская концепция «войны цивилизаций», которая в своих наиболее радикальных вариантах фактически предлагала постулировать и признать сценарий неизбежного и скорого разделения мира на объединенное «пространство цивилизованных стран», охраняющее себя и свой порядок от волн «исламских варваров», и «пространство стран исламского терроризма», олицетворяющее «хаос, наступающий на цивилизацию».

Логичным следующим шагом при реализации такого сценария должно стать создание «глобальной системы управления» (то есть, фактически, «мирового правительства цивилизованных стран антитеррора», о необходимости которого в ходе нынешнего мирового кризиса и роста террора вновь заговорили крупные мировые политики)77. Но, главное, в логике этого сценария практически неизбежно создание «мирового интернационала спецслужб», реализующего власть «мирового правительства».

Исходя из того, что мы уже знаем о задействовании исламского терроризма спецслужбами, нельзя полностью отбросить такой вариант развития событий, в котором «мировой интернационал спецслужб» начнет одновременно и управлять террористическим хаосом, создавая для граждан «пространства цивилизованных стран» ситуацию перманентной опасности (и, значит, тотальной несвободы), и воевать с «наступающим хаосом», оправдывая этой войной объективную необходимость несвободы.

Обсужденные в данной статье вызовы требуют стратегического ответа. Миру нужен внятный стратегический проект, в рамках которого будет полностью отменена «эксплуатация критичности» – вне зависимости от того, кому именно и почему захочется осуществлять подобную «эксплуатацию». Миру нужна либо достройка существующей проектности, осуществляемая без опоры на «критичность», либо переход от существующей проектности к проектности новой, но, опять же, не через «критичность хаоса». Есть и другие формы перехода от одной проектности к другой.

И наконец, миру нужна стратегическая дискуссия, в рамках которой будет откровенно и с достаточной глубиной обсуждено нынешнее состояние дел. Индия и Россия могли бы внести большой вклад как в формирование повестки дня подобной дискуссии, так и в ее организацию.

Существует средневековая формула: «Король умер – да здравствует король!» Трансформируя эту формулу, можно сказать: «Римский клуб умер – да здравствует новый клуб, который сумеет осуществить стратегическую дискуссию нужного объема и глубины».

Примечания

1 См.: Еремеев Д. Е., Мейер М. С. История Турции в средние века и новое время. М.: Изд-во МГУ, 1992.

2 Pandey G. 2002. Remembering Partition: Violence, Nationalism and History in India. Cambride, UK: Cambridge University Press.

3 См., например: Николис Г., Пригожий И. Самоорганизация в неравновесных системах: От диссипативных структур к упорядоченности через флуктуации. М.: Мир, 1979; Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса: Новый диалог человека с природой. М.: Прогресс, 1986; Федер Е. Фракталы. М: Мир, 1991; Хакен Г. Синергетика. Иерархии неустойчивостей в самоорганизующихся системах и устройствах. М.: Мир, 1985; Chaos. Prinston University Press, 1986; Poston T., Stewart I. Catastrophe Theory and its Applications. L.; San Francisco; Melbourne: Pitman, 1978.

4 Агеев А. Сокровища Санта-Фе // Экономические стратегии. 2008. №04. С.5.

5 Полный текст доклада Стивена Манна на конференции Института Санта-Фе 1996 г. опубликован в виде статьи под названием «Реакция на хаос» в сборнике «Сложность, глобальная политика и национальная безопасность» (издание Вашингтонского Университета Национальной Безопасности, 1998).

6 Валлерстайн И. Доклад на Международной конференции «Современное государство и глобальная безопасность». Россия, Ярославль, 14.09.2009.

7 См., например: Вермуш Г. Аферы с фальшивыми деньгами. Из истории подделки денежных знаков, М.: Междунар. отношения, 1990; Кризенталь И.Ф. Операция «Бернгард». М.: Междунар. отношения, 1964.

8 В частности, как сообщило агентство «Рейтерс» 20 сентября 2001 г., Американская фондовая биржа и высокотехнологичная биржа NASDAQ были закрыты 6 дней, с 11 до 17 сентября.

9 BBC News. 11.12.2009.

10 См, например: World Economic Outlook. April 2007. Washington D.C.: IMF, 2007.

11 World Energy Outlook. International Energy Agency, 2006.

12 Yergin D. The Prize. The Epic Quest for Oil, Money, and Power. Simon amp; Schuster. NY., 1991.

13 См, например, так называемый «План 1982 года», найденный швейцарской полицией в 2001 году на вилле Юссефа Нады – директора исламского банка «Аль-Таква» и одного из лидеров «Братьев-мусульман». «План 1982 года», подробно описывающий стратегию и тактику борьбы исламских радикалов за создание мирового Халифата, приведен Силвэном Бессоном в 2005 году в книге «Покорение Запада» (Besson S. La Conquete de L'Occident: Le Projet Secret Des Islamistes. Paris: Seuil, 2005), а затем воспроизведен рядом газет. «План 1982 года» включает создание хаоса в странах со значительной долей мусульманского населения с одновременным укреплением в этих странах позиций дочерних организаций «Братьев-мусульман» как главных организаторов социального, политического, экономического порядка. Причем этот план содержит почти текстуальные совпадения с изложением стратегических целей и тактики действий халифатистского ислама в работе соратника Нады, одного из главных акционеров банка «Аль-Таква» и крупнейшего идеолога «Братьев-мусульман» Юсуфа аль-Кардави «Приоритеты исламского движения в наступающем периоде», опубликованной в 1990-м году (Yousuf al-Qaradawi. Priorities of the Islamic Movement in the Coming Phase. Doha, April, 1990.

http://www.witness-pioneer.org/vil/Books/Q_Priorities/index.htm).

14 Говоря о перспективах войны Коалиции в Ираке в интервью катарскому телеканалу «Аль-Джазира» 11 сентября 2003 года (по случаю второй годовщины терактов в Нью-Йорке и Вашингтоне), «второй человек Аль-Каиды» Айман аль-Завахири заявил следующее: «Если они уйдут, то все потеряют, а если останутся, то будут и дальше истекать кровью и умирать. Мы создадим им хаос».

15 См., например, интервью Майкла Шоэра, бывшего начальника специального подразделения ЦРУ по поиску и поимке Усамы бен Ладена, журналу «Эксперт» (Эксперт. 14.04.2008. №15 /604/).

16 Friedman G. The Next 100 Years: A Forecast for the 21st century. N.Y.: Doubleday,

2009. P.46.

17World Energy Outlook. International Energy Agency, 2005.

18RBC-daily. 04.08.2008.

19См. заявление командующего 5-м флотом ВМС США вице-адмирала Кевина Косгриффа на пресс-конференции в Бахрейне 30 июня 2008 г. (Рейтерс. 01.07.2008).

20 По данным Международного морского бюро, только через Аденский залив ежегодно проходит 22-25 тыс. судов.

21 Мирзаян Г. Кто спасет Сомали // Эксперт. 28.04.2008. №17 (606).

22 Там же.

23 Как отметил в ноябре 2007 г. аналитик Американского института предпринимательства Мауро де Лоренцо, «это правительство все равно не имеет никакой поддержки среди сомалийского населения и держится лишь на эфиопских деньгах и штыках. Даже Вашингтон практически не выделяет ему деньги, требуя расширить количество представляемых в нем кланов» (Там же).

24 По данным отчетов Международного морского бюро, начиная с 2007 года число нападений сомалийских пиратов на суда неуклонно растет. Так, в 2007 г. число таких нападений было около 50, в 2008 г. – около 110, в 2009 г. – около 250. Только за первую половину 2009 года сомалийские пираты предприняли 130 попыток захвата судов, что на 19 больше, чем за весь 2008 год (The Daily Telegraph, UK. 25.08.2009).

25 17 апреля 2009 г. член парламента Сомали Мухаммед Амин Эль-Хади сообщил, что сомалийские пираты получают оперативные данные о наиболее подходящих целях своих атак из Лондона, Марселя, Каира, Дохи и других крупнейших портовых центров, а также привел ряд доказательств сотрудничества сомалийских пиратов с мафиозными группами в различных странах мира, от которых поступает информация о судах и грузах, следующих вблизи Сомали (Независимое военное обозрение. 03.07.2009).

26 Речь К.Райс в Американском университете в Каире (BBC News. 23.06.2005).

27 По сообщениям мировых СМИ, в 2009 г. ряд крупных танкеров, балкеров и сухогрузов был захвачен сомалийскими пиратами в нейтральных водах Индийского океана на расстояниях более 1000 км на восток от побережья Сомали, а также в районе Сейшельских островов (то есть, вблизи Мадагаскара, опять-таки на расстоянии около 1000 км на юг от пиратских портов базирования).

28 Так, 25 ноября 2009 г. ночью в 33 км от побережья нигерийские пираты с криками «Аллах Акбар» атаковали танкер «Cancale Star» под флагом Либерии, в экипаж которого входили россияне, украинцы, литовцы и филиппинцы. Как сообщило агентство ИТАР-ТАСС, пираты избили 4 членов экипажа и убили старшего помощника, захватили содержимое судового сейфа, после чего скрылись.

29 11 ноября 2009 г. министр обороны Испании Карме Чакон обратилась к Европейскому союзу с предложением организовать военную блокаду трех основных сомалийских портов (прежде всего, Харардере), в которых базируются «корабли-матки», несущие маломерные пиратские лодки и обеспечивающие пиратские операции на расстоянии до 1000 миль от портов базирования (агентство ИТАР-ТАСС. 12.11.2009).

30 По данным Международного морского бюро, за 11 месяцев 2009 г. сомалийским пиратам за освобождение судов и экипажей было выплачено около 170 млн. долл., при этом общий финансовый ущерб от их нападений превысил 20 млрд. долл. Некоторые эксперты считают, что обе эти цифры занижены, по крайней мере, вдвое по той причине, что пострадавшие судовые и страховые компании скрывают истинную величину выплат пиратам и финансовых потерь, опасаясь падения своей биржевой капитализации.

31 Laurent E. La face cache du petrole. Plon. Paris, 2006; Yergin D. Op. cit.

32 Наиболее алармистские из таких оценок принадлежали экспертам так называемого Римского клуба. Пример – доклад Римскому клубу супругов Медоуз под названием «Пределы роста», опубликованный в 1970 г. и предрекавший, что миру нефти хватит максимум на 30-35 лет. Этот прогноз, как мы видим, не оправдался.

33 См, например: Engdahl F.W. A Century of War: Anglo-American Oil Politics and the New World Order. L., 2007.

34 The Voice News Winstead. 04.01.2001.

35 См., например, данные американской неправительственной базы данных Global Security (www.globalsecurity.org/military/world/para/darfur.htm).

36 http://www.engdahl.oilgeopolitics.net, 2008.

37 http://www.amnestyusa.org/countries/sudan/characters.html.

38 Коммерсантъ. 17.08.2006. №151 (3482).

39 http://www.inozemtsev.net/doc/vert/1175511598_monde03_2007.pdf

40 http://www.un.org/russian/news/fullstorynews.asp?newsID=11697

41 См, например: Sadig Al-Mahdi: The comeback king // Al-Ahram, 15-21.07.2004.

42 http://www.li.ru/2007.06.24

43 Эксперт. 11.02.2008. №6 (595).

44 France Press. 19.01.2009.

45 RBC-Daily. 22.10.2008.

46 The Wall Street Journal. 05.07.2009.

47 BBC News. 27.07.2009.

48 Агентство РИА Новости. 28.10.2009.

49 Handelsblatt, 22.08.2008.

50 Коммерсантъ-Власть. 24.12.2007.

51 http://www.warandpeace.ru/ru/analysis/view/496/, 20.06.06

52 Время новостей. 31.08.2007.

53 Коммерсантъ. 27.05.2009.

54 The News (Islanabad). 29.01.2005.

55 Агентство РИА Новости. 29.10.2005.

56 www.svobodanews.ru/archive/…/20091214/17/17.html

57 http://www.antiterror.ru/news/117848426, 11.05.2006.

58 http://www.satp.org/satporgtp/countries/pakistan/index.htm (South Asia Terrorism Portal: Pakistan Assessment, 2008).

59 RBC-Daily. 07.11.2007.

60 Эксперт Online. 30.09.2008.

61 Там же. – В написанном по заказу Пентагона докладе эксперты RAND Corporation утверждают, что ISI поддерживает талибов медицинским обслуживанием раненых, прямой финансовой помощью и передачей разведданных. Кроме того, по данным RAND, кадровые офицеры ISI работают инструкторами в лагерях боевиков в Кветте, Мансере, Шамшатту, Парачинаре и ряде других областей Пакистана.

62 RBC-Daily. 26.09.2008.

63 Коммерсантъ. 27.05.2009. №93 (4148).

64 http://www.EnergyLand.Info

65 RBC-Daily. 09.09.2008.

66 Эксперт Online. 30.09.2008.

67 Friedman G. Op. cit. P.46.

68 http://www.informchina.ru/Article.aspx?article=3499, 2007.09.05.

69 Friedman G. Op. cit. P.69.

70 http://www.kvrf.ru/press/articles_of_members/mks/83

71 http://bdg.press.net.by/1998/98_09_03.498/kl_.htm

72 http://www.gazeta.ru/2004/03/11/box_3887.shtml

73 http://finam.fm/news/42852/

74 В числе основных существующих и создаваемых региональных блоков, помимо наиболее известного Европейского союза, можно назвать североамериканский блок НАФТА, латиноамериканские блоки МЕРКОСУР и «Боливарианская инициатива», ЕврАзЭС на постсоветском пространстве. «На подходе» создание валютно-торговых блоков арабских стран Персидского залива, а также стран Восточной и Юго-Восточной Азии во главе с Китаем (к возможности вхождения в этот блок в последнее время начинает присматриваться и Япония). Помимо таких «формальных» блоков, в нынешнем мировом экономическом кризисе постепенно выкристаллизовываются и неформальные блоки, основанные на валютных своп-соглашениях между странами, позволяющих вести расчеты во взаимной торговле не в долларах, евро и т.д., а в национальных валютах.

75 Среди «ограничительных мер» и ужесточение условий выдачи виз, и такие (практически невыполнимые во многих странах) требования к загранпаспортам, как наличие биометрического «чипа» с отпечатками пальцев и снимками сетчатки глаза, и сокращение квот на привлечение иностранной рабочей силы, и многое другое.

76 http://news.bbc.co.uk/hi/russian/news/newsid_1622000/1622281.stm

77 Например, в начале июля 2009 г. к созданию мирового правительства в своей энциклике «Caritas in Veritate» («Милосердие в правде») призвал папа римский Бенедикт XVI (AFP. 07.07.2009) Практически одновременно, 7 июля 2009 г., Альберт Гор на конференции по проблемам окружающей среды в Оксфорде заявил о неизбежности установления мировой системы глобального контроля. (Al Gore in Oxford at the Smith School World Forum on Enterprise and the Environment: "But it is the awareness itself that will drive the change and one of the ways it will drive the change is through global governance and global agreements." (http://www.climatedepot.com/ a/1893/Flashback-Gore-US-Climate-Bill-Will-Help-Bring-About-Global-Governance).

СМЕРТЬ РАДИ СМЕРТИ

Мария Мамиконян – руководитель отдела идеологии и культуры МОФ-ЭТЦ

Танатофилия как мост между пост-и контрмодернизмом Введение

Колониальные захваты, осуществляемые европейскими странами в течение нескольких веков, требовали разной легитимации в зависимости от того, какова была история и культура захватываемой страны.

Одно дело, если колониальный захват осуществлялся в стране, лишенной развитой древней культуры. То есть того, что позволило бы захваченным народам заявлять о своем культурном преимуществе, утверждать, что они обладали атрибутами развитой цивилизации еще тогда, когда захватчики пребывали в состоянии варварства. Поскольку, например, ряд африканских народов и впрямь не обладал на момент колониального захвата развитой культурой, эти народы оказались идеологически беззащитными перед доводами культурного превосходства, выдвигаемыми колонизаторами. Их историческая неразвитость хоть в какой-то степени позволяла колонизаторам настаивать на своем праве избавлять колонизируемых от дикости и приобщать их к цивилизации.

Другое дело, когда захвату подвергались страны, обладавшие древней культурой и своеобразным правом культурного первородства. К числу таковых явным образом относились, например, Индия и Китай. Для легитимации своего права на захват подобных территорий колонизаторы должны были применить совсем другие идеологемы. И утверждать, что хотя колонизируемые ими страны и обладают древними культурами, но эти культуры, в отличие от западной, несут в себе некоторые пороки, препятствующие движению носителей культур к высшей цели. Высшей целью провозглашалось построение царства разума, в котором техника и наука дадут рациональному человеку, избавленному воспитанием и правильной организацией общества от пороков и предрассудков, фактически неограниченные возможности.

Достигнуть этой цели позволяет проект «Модерн», опирающийся на прогресс и гуманизм. Проект, рожденный именно западной цивилизацией. Почему именно ею? В силу ее сопричастности особым формам человеческой культуры! Открытым именно Западом еще в античные времена. И развиваемым именно Западом на протяжении многих столетий. Задача остальных культур и народов – приобщиться к проекту «Модерн» или путем его буквального копирования (вестернизация), или путем копирования с учетом своих культурных предпосылок (модернизация). Именно содействие такому приобщению один из певцов колониализма Редьярд Киплинг называл «бременем белых».

Соответственно антиколониальное движение на начальном этапе выстраивалось вокруг идеологемы самобытности, «почвенности», наличия культурного первородства: «Как смеют эти бледнолицые дикари попирать наши древнейшие культуры!» Бороться с таким антиколониальным движением завоевателям было достаточно просто. Настолько просто, что колониальные администрации и разведки пестовали удобные им идеологемы и практики «туземцев-почвенников».

Однако со временем – как минимум к середине XIX века – в колонизируемых странах стали зарождаться и развиваться другие идеологемы и практики борьбы с колониализмом.

Согласно им, местные элиты и политики уже освоили принесенный им белыми дар, приобщились к западной цивилизации и получили право на такое же обустройство жизни, которое осуществили сами западные страны. В какой-то степени апелляция к своему культурному наследию была свойственна и этим колониальным движениям, но она носила совершенно другой характер. И в целом сводилась к знаменитой формуле «традиция и прогресс». То есть новый тип национальных движений присягнул идеологии Модерна, признал западное ноу-хау под названием «прогресс и гуманизм», западные принципы политической и экономической организации жизни, но оговорил при этом (а) свое право самостоятельно реализовывать эти принципы в жизни своего народа и (б) сочетать эти принципы с культурным наследием своего народа.

Во второй половине XX века крах колониализма привел к триумфу именно таких местных политических сил. Именно они в последующем и вывели свои страны на новые горизонты развития.

Однако Запад далеко не всегда с восторгом наблюдал за тем, как освобождавшиеся от колониальной зависимости народы приобщаются к Модерну и превращаются в потенциальных конкурентов самого Запада. Восторга он не испытывал даже тогда, когда освобождавшиеся от колониальной зависимости народы шли по пути прямого копирования Запада, то есть вестерниза-ции. Еще более острой и негативной была реакция на освобождение колониальных стран, когда эти страны соединяли западные достижения со своей культурной спецификой (например, в случае шахского Ирана). То есть занимались не вестернизацией, а модернизацией.

Западу – а если точнее, то определенным западным элитам, стремившимся любой ценой сохранить свое влияние в бывших колониях, – были гораздо более симпатичны местные элиты, пытавшиеся построить на обломках доминионов архаические (феодальные или даже дофеодальные) общества. Несколько упрощая, можно сказать, что именно в этом и состояла суть пресловутой политики неоколониализма. Необходимость борьбы с советским влиянием в странах, освобождающихся от колониальной зависимости, замутняла эту суть разного рода маневрами, выдаваемыми Западом за его содействие подлинной модернизации освобождающихся стран – в противовес тому, что Запад называл советской псевдомодернизацией.

Однако еще накануне и тем более после распада СССР обнаружился подлинный смысл преференций, предоставляемых Западом странам третьего мира. Состоял он в том, чтобы строящиеся общества оставались неразвитыми, а значит, зависимыми от Запада. Безальтернативность подобных преференций (а что еще могло обеспечить влияние Запада в данных странах в постколониальный период?) была столь велика, что Запад проявлял готовность поддержать даже предельно антизападное (то есть провозглашающее джихад «западному шайтану») почвенничество в бывших колониях. Об этом говорит и поддержка определенными политическими элитами «Братьев-мусульман» в Египте, а также Хомейни в Иране и Зия-уль-Хака в Пакистане.

По сути, неоколониализм стал своего рода огромной естественной лабораторией, в которой Запад учился взращивать нужный ему формат агрессивного Контрмодерна в странах третьего мира. Именно в лоне этой естественной лаборатории сформировался Контрмодерн, ставший броским антагонистом как западного Модерна, так и Модерна в развивающихся странах. Выскажем предположение, что броскость и даже крикливость этого противостояния были призваны затушевать подлинные отношения между частью западных элит и контрмодернистскими силами в развивающихся странах, ведомость тех автохтонных элит, которые Запад использовал для подавления ненужного ему Модерна в пределах третьего мира.

Параллельно с этими процессами шел и еще один процесс, касающийся сугубо самого западного мира. Речь – о проблема-тизации основных принципов Модерна, осуществлявшейся, как минимум, с начала 60-х годов XX века. Ей подвергалась не только идея нести «бремя белых» (развивать третий мир), но и в целом необходимость неуклонного развития человечества. Явный перелом в умонастроениях Запада маркируется созданием Римского клуба и обнародованием его кредо – доклада «Пределы роста»1.

Выдвигая благородные идеи экологического спасения человечества, Римский клуб впервые после Мальтуса и представителей его школы поставил вопрос о необходимости развития всего человечества по той модели, которую использовал для своего развития Запад. Был задан вопрос, сможет ли человечество вообще существовать, если все оно разовьется до западного уровня, а значит, примет западные жизненные стандарты, западный уровень потребления, прежде всего потребления продуктов питания и энергии. Римский клуб обратил внимание на рост населения Земли и предложил думающей его части перемножить стандарты потребления западных стран на будущую численность этого человечества. Сопоставив возникающие при этом траты ресурсов с их реальными запасами на земном шаре, Римский клуб сделал однозначный вывод: нельзя развивать человечество, не решая проблему демографической коррекции и не оглядываясь на нагрузки, задаваемые планете Земля неограниченным развитием человечества. Все эти «нельзя», как минимум, ставили под вопрос, а на самом деле отменяли цели Модерна, ценности Модерна, не задавая других, совместимых с развитием. Тем самым проблематизировалось развитие как таковое.

Можно предположить, что данные идеи, по сути, конечно же, неомальтузианские, сыграли существенную роль в изменении вектора культурного развития, в том числе и самого Запада. Того изменения, которое явно фиксируется в европейской (и американской, разумеется) культуре где-то с последней четверти XX века, но возникло, конечно, ранее. Мы имеем в виду ускоренное формирование нового – постмодернистского – культурного мейнстрима.

Безусловно, постмодернизм уже существовал как течение в философии и искусстве, но с определенного момента он «пошел в наступление» и к нынешнему времени почти вытеснил проект «Модерн» с занимаемых им ранее позиций. Во всяком случае, серьезно потеснил. И вышел из ниши, отведенной философским или эстетическим течениям, в область реальной политики (но об этом чуть ниже).

Таким образом, на сегодняшний день уже невозможно говорить о наличии лишь двух крупных моделей бытия, условно двух полюсов – мира Модерна и мира Контрмодерна. Поскольку западный мир уже не сводится к одному Модерну, необходимо перейти к трехполюсной модели: «Контрмодерн – Модерн – Постмодерн». И анализировать эту модель.

Но для начала оговорим, почему так важно зафиксировать наличие третьего компонента – Постмодерна – и исследовать его отличительные черты.

Постмодерн, отказываясь от Модерна с его приоритетом прогресса и гуманизма, объявляя его пройденным этапом, казалось бы, открывает широкие возможности для сосуществования различных циви-лизационных установок, парадигм существования, укладов. Но он же фактически подводит черту под всяким развитием в пределах данных множеств, отрицает необходимость движения, изменения, то есть по большому счету самое жизнь. (Что, заметим, опосредованно способствует решению в западном мире той проблемы, которая была проартикулирована Римским клубом.)

Постмодернистские идеи, завоевывая все большую популярность, уже к концу XX века сформировали совершенно новую картину мира. Эта новая картина мира активно внедряется в сознание посредством культуры и, прежде всего, масс-культуры. Важнейшее направление постмодернистского «штурма и натиска» связано с атакой на ценности, давно выработанные человечеством и, казалось бы, непререкаемые. На основные табу. И что особенно важно – на саму идею Жизни как противовеса Смерти.

Данный «культурный» феномен был трагически осознаваем покойным папой Иоанном Павлом II, который назвал происходящее на Западе победой «культуры смерти» и фактически состоявшимся концом христианства2. Этот термин – «культура смерти» – введенный понтификом, чрезвычайно существен для нашего исследования, поскольку, утверждаем мы, насаждение «культуры смерти» присуще отнюдь не только современному Западу, но в не меньшей степени, хотя и по-другому, – современному Востоку. Точнее, наиболее радикально настроенной части того, что мы называем в рассматриваемой нами модели полюсом Контрмодерна. Добавим, что это совершенно новое состояние традиционных культур, несвойственное им, противоречащее самой сути понятия «традиция».

Наиболее ярким примером такого нововведения можно считать явление женского и детского суицидального терроризма, развившееся в последнее десятилетие на Ближнем Востоке. Объяснить данное явление, рассматривая, например, палестинское общество как общество контрмодернистское, традиционное, оградившее себя от влияний извне, нет никакой возможности. Поэтому тут следует, на наш взгляд, говорить об уже работающем в «теле традиционализма» вирусе, о сознательном его привнесении. И имя этого вируса все то же – Постмодерн. Что мы и постараемся доказать ниже. Но для начала рассмотрим основные приметы постмодернистского переформатирования Запада, дабы понять объем явления, тип и содержание связанных с ним тенденций.

Танатофилия для Запада

Постмодерн, активно действующий как «могильщик» общества классического Модерна, не торопится оформлять себя таковым доктринально. В результате часто постмодернизм ошибочно считают всего лишь культурным течением. На деле же это давно уже всеобъемлющее явление в западной жизни, принципиальнейшим образом воздействующее на психологический и социальный портрет современного общества. Данное явление, хоть и ускользает от внятного называния, тем не менее может быть проанализированно «феноменологически», то есть через рассмотрение ряда поясняющих примеров.

Если для Модерна базовыми являются понятия «прогресс» и «гуманизм», то Постмодерн не только отрицает прогресс, но и по сути своей последовательно антигуманистичен. Можно утверждать, что сегодня наиболее серьезное деформирующее давление на личность западного человека осуществляется через навязывание переоценки извечной оппозиции Жизнь – Смерть. В классическом (да, собственно, единственно возможном для продолжения жизни!) варианте Жизнь – это добро, Смерть – зло. Однако если приглядеться к культурным тенденциям, то легко увидеть, как ставятся под сомнение позитив, связанный с жизнью, и негатив, связанный со смертью. Впору говорить чуть ли не об инверсии данных понятий. Это чисто постмодернистская тенденция. Данная инверсия (можно сказать и «перверсия», ведь постмодернизм очень любит играть перверсиями) транслируется различными способами как сознанию, так и подсознанию западного человека. Массовая культура – а именно она формирует образы и эталоны, – рассматривая жизнь в ее все более примитивных, лишенных духовных черт проявлениях, раскачивает потребительские вожделения, а цели и ценности редуцирует до простейших гедонистических. При столь «брутальном» подходе вопрос о смысле жизни уже не находит ответа. Неудивительно, что растет статистика самоубийств, особенно так называемых «беспричинных».

Но – и это тоже существенно – имеет место и скрытая пропаганда суицида. Мортальные тенденции поощряются. Различными способами. Это, прежде всего, создание и продвижение молодежных депрессивных субкультур. Например, весьма значим вклад в дело пропаганды самоубийства молодежной субкультуры под названием «готы», с ее культовыми рок-группами. Психоделический рок, сатаническая атрибутика, кладбищенская символика, вампирический имидж, а главное, тексты песен весьма разрушительно действуют на подростковую психику. Данная субкультура, зародившись в конце 70-х, до сих пор одна из наиболее модных, она имеет массу юных фанатов во всех странах.

Другая депрессивная молодежная субкультура – «эмо» («эмоциональные»). Ее юные последователи упиваются страданием и тоже стремятся к смерти, к самоубийству. В Интернете существует немало сайтов, откровенно ориентированных на пропаганду суицида и дающих рекомендации посетителям по осуществлению оного. Много и молодежных чатов, на которых сомневающиеся вступают в контакт с «единомышленниками», организуют что-то вроде «клубов по интересам», получают поддержку, конкретные советы. Статистика самоубийств, особенно среди молодежи, стала резко расти с начала 2000-х годов. Россия, заметим, занимает по числу самоубийств одно из ведущих мест.

Отдельной, активно разрабатываемой темой в последнее время стала эвтаназия. Желательность принятия закона о «легкой смерти» обсуждают во многих странах, кое-где он принят. Доходит дело и до публичного обсуждения в прессе допустимости инфантицида – убийства «неполноценных» новорожденных. Что существеннейшим образом сдвигает всю «гуманистическую рамку» и откровенно попахивает фашизмом. Специалисты подчеркивают, что позитивное отношение к проблеме эвтаназии прямо координируется с приоритетом в обществе понятия «комфортная жизнь».

На раскрутку темы эвтаназии в киноиндустрии брошены крупные средства и солидные творческие силы. В одном только 2004 г. были премированы и долго шли широким экраном сразу два «эвтаназийных» фильма – «Малышка на миллион» (четыре «Оскара» и два «Золотых глобуса») и «Море внутри» («Оскар», «Гран-при» в Венеции, «Золотой глобус», 14 премий «Гойя» и т.д.). Если первый фильм, очевидно продвигая эвтаназийную тему, делает ставку на психологическую убедительность играющих в нем актеров (актеров действительно хороших), то со вторым все сложнее. «Море внутри» снято одним из наиболее талантливых современных режиссеров испанцем Алехандро Аменабаром. Этот фильм, принадлежа серьезному искусству, одновременно является и откровенно заказным, рекламным. Но, что очень важно, это уже не реклама эвтаназии, это фактически напрямую – реклама Смерти. Герою фильма (которого играет крупный актер), хотя он и парализован, «объективно» умирать незачем – он жизнерадостен, активен, нужен многим, в него влюбляются женщины и т.д. Но он сам говорит, что его необъяснимо тянет к смерти. К смерти как чему-то прекрасному. Наделение смерти чертами притягательной «возлюбленной», тяга к ней – танатофилия – очень существенный ракурс в рассматриваемой нами проблеме общей культурной диверсии.

Второе крупное направление культурной диверсии – это работа по снятию основных табу. Тех, что были выработаны еще на заре формирования человеческих сообществ. В том числе и наиболее значимого табу на каннибализм. Тема каннибализма модна и в постмодернистской литературе, и в кинематографе.

Примеров много. Наиболее яркий – всем известная серия фильмов о Ганнибале Лекторе («Молчание ягнят», «Ганнибал», «Красный дракон», «Ганнибал: восхождение»). Фильмов, в которые вложены огромные деньги и которые дали огромный же кассовый успех. Это добротные режиссерские и актерские работы, это все возможные премии и это… массированная террористическая атака на само существо человека. Причем изощренный психологический террор, осуществленный талантливыми создателями кинообразов, настолько вызывающ, нагл, уверен в своей безнаказанности, что европейский человек ничего не смог противопоставить этой атаке. Более того, поддержал ее рассуждениями о «праве личности», «свободе от догм» и т.д.

Параллельно с данной культурной тенденцией – и, разумеется, под ее воздействием! – развивается сама реальность. В 2002 году в Германии, в Роттенбурге 42-летний программист А. Майвес съел – по взаимному согласию – своего любовника, инженера фирмы Siemens. Деталь – вначале трапеза была совместной (инженер отведал собственной плоти). Майвес, размещавший открыто на гей-сайтах объявления для желающих быть съеденными, впоследствии утверждал на процессе, что откликнулось немало желающих, но только один в результате «пошел до конца», а также, что в стране не менее семисот его единомышленников-каннибалов. Первоначальный срок, полученный Майвесом, был восемь с половиной лет, так как он всего лишь «выполнил волю съеденного», то есть (внимание!), по утверждению защиты, «осуществил незаконную эвтаназию». Позже, убоявшись заразительного примера, суд все же сумел квалифицировать произошедшее как умышленное убийство, и срок стал пожизненным3.

За решеткой каннибал занялся написанием мемуаров, психологическим консультированием следователей (буквально повторяя сюжет фильма «Ганнибал»), а также тяжбами с создателями фильмов и музыкальных хитов, нарушающими его авторские права. Потом он устроил очередную сенсацию, став принципиальным вегетарианцем и организовав в тюрьме секцию «зеленых». При этом тут же оказался на знамени Партии зеленых, то есть в центре политической востребованности4.

Во всем этом, на наш взгляд, существенна не столько сама история чрезвычайного извращения, чрезвычайного отклонения от нормы, а то, как именно в ходе разворачивания данной истории норма все больше и больше смещается. Так факт преступания табу, становясь лакомым сюжетом для организации все новых шоу (и самим преступником, и профессионалами шоу-индустрии), наращивает снежный ком социальной патологии.

«Культурный дериват» истории «роттенбургского каннибала» – четыре (!) полнометражных фильма и множество быстро ставших «культовыми» песен и альбомов как известных андеграундных групп, в том числе упоминавшихся выше «готов», так и столпов коммерческого рока, у одного из которых, культовой группы Rammstein, Майвес отсудил аж пять с половиной миллионов. Что, заметим, дает представление об объеме популярности данной темы, пущенной в шоу-прокат.

Один из «жизненных дериватов» – сходный случай в той же Германии (и в той же возрастной и социальной группе): 41-летний декоратор пригласил к себе для секса и последующего расчленения 33-летнего учителя музыки. Лёгкие этого учителя достались коту…5

В России еще в 90-е годы тема каннибализма стала смаковаться «либерально-демократической» прессой, а в 2007 году оказалась освещена на основном государственном канале телевидения: в прайм-тайм был показан документальный фильм о современных российских людоедах. Фильм явно нарушал все запреты на фактическую пропаганду преступной жестокости. Причем запреты не только нравственные, но и уголовные. Предсказать ответную реакцию в виде случаев каннибализма в определенных сегментах достаточно криминализованного российского общества не составляло труда.

И такие случаи действительно участились. Наиболее чудовищный произошел в 2009 году в Санкт-Петербурге. Два девятнадцатилетних «гота» расчленили и съели свою знакомую – старшеклассницу, поклонницу субкультуры «эмо». Молодые люди не были психически больными. Они объяснили, что убили девочку из «идейных разногласий» и поскольку она сама этого хотела, а съели часть органов, поскольку «проголодались». Данная история имела в обществе аномально короткий и в чем-то игривый резонанс и никак не повлияла на осмысление ситуации в целом.

Еще один вариант наблюдаемого на Западе растабуирования запретов – некрофилия. Здесь нынешняя культура также говорит свое разрешающее слово. Показательный факт: канадский фильм «Поцелованная» (1996 г.) о юной некрофилке, которая не может преодолеть тягу к соитию с трупами, был снят на гранты канадского правительства. Несмотря на протесты религиозных «правых», он получил 8 национальных премий и 2 международные.

Но, пожалуй, наиболее ярким случаем апологетики «культуры смерти» стала деятельность скандально известного во всем мире доктора Гюнтера фон Хагенса, иначе именуемого «Доктор Смерть». Сей «ученый-патологоанатом» консервирует особым способом трупы и создает на их основе инсталляции, составившие галерею под названием «Мир тела». Экспонаты представлены в разных позах, с ободранной кожей, разрезанные на несколько вертикальных частей, либо с акцентировкой отдельных органов. Доктор утверждает, что это искусство, и к тому же – познавательно.

Заметим, доктор по-своему прав. Ведь он всего лишь до конца реализует (и именно буквально) суть постмодернистской философии и суть постмодернистского метода, каковые состоят (а) в терминальном заигрывании с темой смерти и (б) в расчленении любых целостностей (неважно, будь то слово, идея, культура, человеческая личность, вообще форма).

В экспозициях фон Хагенса трупы «живут» полноценной жизнью: играют в шахматы, прыгают с шестом, катаются на лошадях, держат собственную кожу, подобно модному плащу, на руке. Еще недавно основным шокирующим экспонатом было вскрытое тело беременной женщины с ребенком в утробе, теперь же предмет ужаса и восхищения – инсталляция из мужского и женского препарированных тел, имитирующих сексуальный акт. Следует признать, в этом главном экспонате новой экспозиции – «Цикл жизни»6 – постмодернистский танатофильский мессидж доведен действительно до предельной внятности.

Не менее внятна, на наш взгляд, прямая преемственность специфического «искусства» «доктора Смерти». Новаторская идея использовать человеческие трупы с целью дизайна в XX веке уже кое-кого посещала. Перчатки и абажуры из человеческой кожи, инкрустированный череп как украшение на столе и так далее – это уже предлагали нацисты. И тоже экспонировали. Но тех «эстетов», что называется, «не поняли», и «экспонаты» были предъявлены в Нюрнберге как одно из сильнейших доказательств античеловеческой сущности фашизма. Спустя же полвека (с 1995 года) шоу «Миры тела» благополучно, несмотря на регулярные протесты традиционных конфессий, ездит по всему миру, побывало даже в Израиле. С ним ознакомились уже более 30 миллионов человек, в том числе дети. Что показывает, какую огромную дистанцию преодолело «цивилизованное человечество» на пути к «толерантности». А также ставит вопрос: могло ли это произойти естественным путем, без специальных и сосредоточенных усилий по сдвиганию норм, без чьей-то воли к переформатированию человечества? В любом случае, зафиксируем, что нормы уже принципиальным образом сдвинуты.

Еще один образчик некрофилического шоу – так сказать, в режиме «он-лайн» – предлагает в настоящий момент английское телевидение. Новый, активно рекламируемый BBC7 проект 4-го канала будет состоять в длительном показе стадий умирания безнадежно больного человека, его агонии и последующего бальзамирования трупа. Еще раз подчеркнем: в мире Модерна, несмотря на его секулярность, подобное настойчивое стремление перевести смерть в жанр шоу абсолютно невозможно. Смерть для человека Модерна – дело серьезное, хоть по-иному, чем у религиозного человека, но весьма серьезное. И, безусловно, интимное. Творцы же Постмодерна не случайно бьют как раз по наиболее интимным и сущностным (то есть собственно человеческим) сторонам жизни.

Последовательное осуществление постмодернистской декомпозиции «высокого», в целом смыслов, в целом человеческого и, как результат, самое Жизни, дало плоды. Человек современного западного общества уже столкнулся с ситуацией почти тотального обессмысливания жизни, он страдает пониженной чувствительностью к злу, крови и насилию при все нарастающей эксплуатации этих образов современной масс-культурой. Психологи все чаще фиксируют синдром стирания грани между реальностью и вымыслом.

Это и многое другое оказалось отличной почвой для возникновения нового (и тоже активно раскручиваемого шоу-индустрией) феномена, который можно назвать «смерть ради смерти». Возвеличивание смерти как таковой, стремление к ней, как к momento de verdad, «моменту истины», изысканно вводимое режиссерами-эстетами в ткань фильмов, адресованных интеллектуальной аудитории, проводятся проще, но с убойной силой в продукции, рассчитанной на массового молодежного потребителя. Как пример можно привести фильмы «Королевская битва» и «Королевская битва-2», триумфально прокатившиеся в начале 2000-х по мировым экранам.

Оба фильма о подростках и для подростков. Первый снят известным японским режиссером Кинджи Фукасаку, второй – продолжение – снят после его смерти сыном. Сюжет в том, что школьники, вывезенные на некий остров, должны убивать друг друга, дабы не быть убитыми или мгновенно взорванными за ослушание создателями правил некой навязанной им, чудовищной игры. Несмотря на изобилие кровавых сцен, первый фильм в каком-то смысле гуманистичен, поскольку нравственную победу одерживают и спасаются двое подростков, не принявших правил игры.

Между первым и вторым фильмами большая – и весьма показательная – смысловая разница. Пафос «Королевской битвы-2» уже совсем иной. Насилия, крови и зверства в нем в десять раз больше, чем в первом фильме, но главное – в сюжете и замысле нет какой-либо попытки осмысления режиссером происходящего (безумия мира, предложившего «правила выживания») – неважно, с точки ли зрения человека Модерна, либо Традиции. Что, повторим, все-таки было в фильме Кинджи Фукасаку. В фильме Фукасаку-младшего дети (включая совсем-совсем маленьких) охвачены подлинным восторгом убийства и смерти. В том числе собственной смерти. Основная мысль: жизнь коротка и самое сладостное мгновение – это смерть! Умереть ребенком – что может быть прекраснее! Только короткая жизнь дает ощущение остроты! Финальные сцены развертываются в Афганистане, который представлен буквально как «блаженная страна» детей-террористов. Фильм стал культовым у подростков по всему миру.

Фильм «Королевская битва-2» оказался вызывающе откровенной проговоркой. Однозначно и крайне доходчиво, в пропагандистско-клиповой манере, он продемонстрировал грубую склейку двух активно моделируемых явлений – западного и восточного вариантов танатофилии.

Пропаганду смерти «непрямыми» способами мы уже обсуждали выше. Но, разумеется, есть и прямые. Прежде всего, героизация террористов-смертников в кино. На эту тему снято множество фильмов. В том числе известная кинокартина индийского режиссера Сантоша Севана «Террористка» (1999 г.). В основе сюжета история убийства Раджива Ганди юной тамильской террористкой. Коллизия фильма построена вокруг того, что девушка вдруг узнает о своей беременности. Начинается внутренняя борьба между инстинктом жизни и решимостью умереть. Финал фильма как бы оставляет вопрос открытым. Зритель может сам его додумать. В момент, когда террористка с цветочными гирляндами в руках подбегает к тому, которого она должна взорвать, фильм обрывается. Мы видим только роскошный фейерверк взметнувшихся к небу лепестков. Возможно, западный обыватель увидит в этом красивом финале хеппи-энд – торжество любви и жизни, отказ девушки от теракта. Но совершенно иначе данная сцена трактуется в террористической среде. «Террористка» – классическое учебное пособие по психологической подготовке новобранцев в террористических организациях. Торжество праведной смерти, торжество духа над телом – именно такой пафос прочитывают в последнем кадре и вкладывают в сознание будущих террористов их инструкторы.

Перед тем, как перейти к рассмотрению второй составной части мирового постмодернистского процесса, а именно, к качественным изменениям мира Контрмодерна, еще один пример, характеризующий сегодняшнее состояние того, что еще недавно было миром Модерна. Сюжет касается напрямую темы террора. В 2004 году, конкретно 11 сентября, в самом центре Москвы, в Большом зале Дома Союзов (заметим, кстати, одном из символов ушедшей советской эпохи), должна была состояться премьера очередного громкого шоу, с дальнейшим его прокатом в Лондоне и других столицах мира. Шоу-проект представлял собой концерт некоей эстрадной исполнительницы по имени НАТО (артистический псевдоним), оформленный как… террористический акт. Дата – знаковая, билеты на концерт – имитация авиационных, певица – в черном, с прорезью для глаз, в облачении мусульманской террористки-смертницы, песни (часть на арабском) – соответствующего содержания. Все это вместе должно было к тому же отсылать к свежей еще в памяти москвичей ситуации с захватом театрально-концертного здания на Дубровке (теракт в октябре 2002 года) во время спектакля «Норд-Ост», унесшего жизни 130 человек.

По стечению обстоятельств, за несколько дней до широко разрекламированного «концерта-теракта», 1 сентября 2004 года, произошел отнюдь не «игровой» захват школы в Беслане. На фоне этой чудовищной свежей трагедии, в дни траура, данное конкретное постмодернистское действо в Москве было сочтено неуместным и отменено властями города. Однако обратим внимание: замысел устроителей довольно точно отражал и развивал генеральное направление, в котором идет работа с современным западным обществом. Это общество, давно уже названное «обществом спектакля» (термин введен культурологом Ги Дебором в его книге «La Societe du spectacle», 1967 г.8), все дальше двигают по пути кардинальных подмен. Оно все более склонно воспринимать предельно страшные вызовы реальности лишь как повод для шоу и получать удовольствие от насилия над собой. Лишь небольшая и сравнительно молодая часть подобного общества способна соблазняться идеей «побыть террористом-смертником» (вариант культовой «Королевской битвы-2»). Для подавляющей части западного общества оказывается более приемлемым упоение ролью «жертвы террориста» (вариант шоу-проекта «концерт-теракт»). Хотя и первое, и второе, безусловно, составные элементы единого социального «спецзаказа».

Закончив этот беглый обзор ситуации на территории, считающейся по инерции вотчиной Модерна, посмотрим, как обстоят дела на противоположном контрмодернистском «полюсе».

Танатофилия для Востока

Казалось бы, угасающей культуре Запада, культуре побеждающего Постмодерна, противостоит нравственно здоровый, религиозный, верный своей традиции мусульманский Восток. Казалось бы, имеющиеся издержки радикального исламизма (к каковым относится беспокоящий «цивилизованный» мир терроризм) следует списать на ту нетерпимую для человека традиции, в частности правоверного мусульманина, ситуацию, которая описана нами выше. «Контрмодерн – против Модерна, смутировавшего до состояния Постмодерна» – вот идеальная формула, к которой хотели бы свести суть проблемы идеологи Контрмодерна. Так ли это на самом деле?

Оговорим еще раз, что не считаем черты, проявившиеся в радикальном исламизме (а говорить мы хотим именно о нем), имманентно присущими исламу как религии. Оговорив, рассмотрим то новое, что несет в себе феномен радикального исламизма.

Это, прежде всего, новые формы борьбы за собственную (исламского мира) религиозную идентичность. Ничего плохого в этом самом по себе нет. Общества, в том числе традиционные, если они живые, должны же как-то учитывать меняющуюся ситуацию вокруг них. Частично меняются и практики, которые поддерживают неизменными основополагающие религиозные идеологемы. При этом допустимая грань их изменений в классическом традиционном обществе проходит там, где изменение практик еще позволяет сохранить неизменными идеологемы.

В отличие от классического традиционного общества, современные контрмодернистские образования обязаны соотносить себя с внешней нетрадиционной средой. Причем средой, не просто основательно модернизированной, но и существенно сдвигающейся в сторону Постмодерна (см. выше). В силу этого современные контрмодернистские образования занимаются вовсе не воспроизводством нормальной Традиции, а достаточно произвольным конструированием какой-то «наидревнейшей, утерянной Традиции», носителями и защитниками которой они себя объявляют. На деле это позволяет достаточно вольно интерпретировать не только практики, но и религиозные идеологемы. И – в силу уже оговоренного конструирования – оно неизбежно оказывается вовлеченным в постмодернистский поток. Потому что – и это очень важно подчеркнуть – любое конструирование немедленно вовлекает конструирующего в этот самый постмодернистский поток. Постмодернизму глубоко наплевать, что именно конструируется – архаика или ультрасовременность. Все виды конструирования для него равноценны. Главное, чтобы имело место произвольное, а значит, не чуждое иронии конструирование, а не серьезное отношение к тому, что связано с исторической преемственностью и историей вообще. Постмодернизм боготворит суррогатные идентичности, с удовольствием их создает, не проводя различий между типами суррогатов.

«Новыми формами борьбы за идентичность» в случае ислама оказался, во-первых, суицидальный терроризм – явление более чем спорное с религиозной точки зрения. И одобряемое отнюдь не большинством исламских авторитетов, но, как известно, лишь отдельными шейхами, приравнявшими данный вид терроризма не к самоубийству, а к воинской священной смерти – шахаде. Ислам же традиционный (особенно в суннитской версии) отвергает суицидальный террор, поскольку в нем человек, как и во всяком самоубийстве, посягает на право одного лишь Аллаха распоряжаться жизнью правоверного.

Во-вторых, в суицидальный терроризм оказались вовлечены женщины и даже дети. Это обстоятельство менее всего укладывается в какую бы то ни было традиционалистскую доктрину. И тем не менее оно имеет место быть. Задаваясь вопросом, что такое реальный Контрмодерн, рассмотрим внимательнее ситуацию с женским и детским суицидальным террором. Поскольку это наиболее показательный кластер.

В исламском мире с конца XX века женский суицидальный террор постепенно переходит из экзотики в «норму» ведения террористической войны. Что объяснимо с точки зрения прагматики, поскольку женщине легче, не вызывая подозрений, проникать на территорию противника, но что, безусловно, входит в конфликт с массой ограничений, существующих для женщин в традиционном исламском обществе.

Прежде чем начать использовать шахидок, палестинский ХАМАС, например, должен был преодолеть целый ряд внутренних запретов. До сих пор продолжается спор религиозных авторитетов о допустимости участия женщин в джихаде с точки зрения Корана. Но и чисто «бытовые» обстоятельства затрудняют для террористических организаций привлечение женщин к делу террора. Например, нежелание компрометировать будущую шахидку (и, что, может быть, еще важнее, свое движение) в глазах традиционного общества несоблюдением важного правила: женщина не должна находиться в сообществе мужчин (а как ее иначе инструктировать?) без близкого родственника. То есть проблемы существуют, и не только религиозного характера.

Первой женщиной-шахидкой в арабском мире считается Саная Мехайдали из Сирийской народной социалистической партии, которая в 1985 году взорвала в Ливане автомобиль, наполненный взрывчаткой. Однако реальный отсчет женского шахидизма следует вести с 2002 года, когда палестинка Вафа Идрис взорвалась на улице в Иерусалиме. Раскрутка ее образа как героини в молодежной и подростковой среде привела к тому, что уже в течение следующих двух лет палестинки совершили 8 суицидальных терактов. К этому надо добавить, что в израильских тюрьмах сидят еще 60 несостоявшихся смертниц. Цифра 68 – совсем не маленькая. Следует отдать должное работе израильских спецслужб, но и признать с сожалением, что нынешняя раскрутка популярности ша-хидизма в Палестинской автономии (ПА) обещает им все больший и больший объем работы.

К настоящему времени отношение в палестинском обществе к данному явлению, как показывают опросы, более чем позитивно. О желании совершить теракт сообщают многие молодые женщины и девочки-подростки. Заметим, что в случае женщин не работает примитивное объяснение мотива шахида как желания попасть в рай, где его ожидают 72 гурии. Что же работает?

Да, в общем-то, нормальные человеческие мотивы, существующие у всякого участника национально-освободительного движения: патриотизм, разогретый до предела протест (идеологический, религиозный) против узурпации внешней силой права общности жить по своим законам… У женщин-мусульманок – еще и потребность в признании себя обществом как личности (через героический поступок, ставящий их в один ряд с мужчинами). Однако, кроме таких, повторяем, общих побудительных причин, есть в феномене быстро набирающего в мусульманской среде темп женского шахидизма и специфические черты.

Например, недавно в ПА возникло новое понятие – «невеста-шахидка». То есть, на самом деле, естественно, «невеста Смерти». Что указывает на зыбкость еще одного, казалось бы, непререкаемого в традиционном обществе авторитета – института брака и материнства. В подобном словосочетании слышится сознательный подрыв основного – и охраняемого всяким биологическим, не только человеческим сообществом! – инстинкта, инстинкта продолжения рода. Что, конечно, наводит на размышления. Особенно после рассмотренных нами примеров «совмещения несовместимого» в постмодернистской атаке на западное общество Модерна, задействующей некрофильскую эстетику («любовь трупов» и так далее). «Невеста-шахидка». зачем такой образ в обществе Традиции? «Невеста-шахидка»… как это похоже на «тягу к смерти как к чему-то прекрасному»! Все это – из известного постмодернистского танатического инструментария.

Заметим, абсолютно противоречащее Корану понятие «невеста-шахидка» в Палестине никто и не стремится как-либо обосновать с религиозной точки зрения. Оно вбрасывается именно как идеолого-лингвистический конструкт, не требующий никаких разъяснений.

Но продолжим вглядываться в процесс радикализации ислама. И в его специфическую новизну.

Насильная вербовка шахидов на Ближнем Востоке как в Палестинской автономии, так и в Ираке не практикуется. Она просто не нужна. Добровольцев уже сейчас слишком много. А на подходе следующее поколение. Оно таково, что следует признать: нешуточная обеспокоенность Израиля абсолютно обоснована. Сегодняшние палестинские дети – это поколение, выращиваемое для определенного типа самопожертвования. Сосредоточенная работа, которую ведет ХАМАС среди детей, включая самых маленьких, таит в себе серьезнейшие опасности (рис. 1).

Рис. 1

Речь не о летних лагерях, где подростков учат обращаться с оружием и ориентируют на героическую смерть во имя Палестины. Такая практика характерна для любого национально-освободительного движения. Она универсальна, общепонятна и не требует обсуждения. Речь о том, что с весьма нежного возраста палестинских детей ориентируют не на что-нибудь «традиционно-героическое» – готовность к подвигу, к гибели на войне или в освободительной борьбе; их ориентируют конкретно на суицидальный терроризм. Это серьезная, крайне опасная специфика.

Например, по телеканалу ХАМАС крутят для малышей сюжет о реальной женщине-шахидке, оставившей в 2004 году двоих детей и пошедшей взрывать израильский блок-пост. Дети-сироты (точнее, изображающие их юные актеры) поют песенку про то, как им одиноко без мамы и, что раз уж она не может вернуться к ним, значит, им надо идти к ней на небеса – тоже стать мучениками. Песенка становится популярной, ее исполняют на всех концертах. Это что? Это отнюдь не воспитание «в духе уважения к подвигу отцов» (в данном случае – матерей), с расчетом на естественную реакцию «а вот когда я вырасту…». А формирование у детей младшего дошкольного возраста устойчивого комплекса влечения к смерти.

Другой скандально известный телеролик, время от времени возникающий на палестинском телевидении, несмотря на запрет, – мультфильм, в котором мальчик Мухаммад аль Дура (опять же лицо реальное), погибший во время интифады и сразу же героизированный, рассказывает детям, что есть специальные небеса для детей-шахидов и на них чудесная «игровая площадка» с чертовым колесом и прочими аттракционами. Сюжет, также явно рассчитанный не столько на выработку героического сознания у этих детей, сколько на формирование в их подсознании уже сейчас комплекса влечения к смерти. На адаптацию к смерти и стремление к быстрейшему ее достижению.

Цель подобных упражнений – в глубинном подрыве детской психики, позволяющем вырастить человека-аномалию, человека, лишенного страха смерти, – а ведь вне этого онтологического страха и, соответственно, вне способности его преодолеть нет и человека! – вырастить буквально «живую бомбу». То, что авторы данного «ноу-хау» нарушают традиционное отношение к детям как к одной из высших для людских сообществ ценностей, увы, не приходится и обсуждать. Причем в случае Палестины действительно есть основания говорить о готовности сжечь генофонд во имя «дела ислама».

Вот отрывок из интервью, которое в июне 2002 года дали две 11-летние девочки палестинскому телевидению.

Ведущий: Ты говорила, что Шахада – это прекрасно. Как ты думаешь, Шахада – это действительно хорошо?

Девочка 1: Шахада очень, очень прекрасна. Все люди мечтают о Шахаде. Что может быть лучше, чем рай?

Ведущий: А что лучше? Мир и полноправие для палестинского народа или Шахада?

Девочка 1: Шахада. Я получу все свои права после того, как стану шахидкой…

Девочка 2: Конечно, Шахада – это очень хорошо, потому что нам не нужен этот мир, нам нужна загробная жизнь. Мы получим выгоду не от этой жизни, а от загробной… Палестинские дети приобщились к мысли о том, что (смерть) – это Шахада и что умереть шахидом – это прекрасно. Каждый палестинский ребенок, в возрасте, скажем, 12-ти лет говорит: «О, Боже, я бы хотел стать шахидом»9.

А вот слова из так называемой «песни Мухаммада аль Дуру» – наиболее любимой сегодня песни палестинских детей.

Как приятно благоуханье шахидов!

Как приятно благоуханье земли,

Утоляющей жажду потоками крови,

Истекающей из юного тела!

Как приятно благоуханье земли!

Мальчик закричал: «О, отец, до встречи.

До встречи, отец.

Я пойду бесстрашно, не плача.

Как приятно благоуханье шахидов!

Я пойду к своему месту в раю.

Как приятно благоуханье шахидов!

Я пойду, о, отец, к своему месту в раю.

До встречи, отец!»10.

Казалось бы, и в словах девочек о рае как высшей цели, перед которой меркнут все радости земные, и в этой песне мы сталкиваемся с традиционным проявлением религиозного чувства, естественного для верующих – и мусульман, и христиан. Разве что с предельным проявлением этого чувства, странноватым у детей, да еще в массовом выражении. Но можно сказать, что религиозный экстаз «не знает возраста», найти этому подтверждения можно в истории войн за веру и т.д. Однако – нисколько не ставя под сомнение искренность и истовость веры палестинских детей в необходимость шахады для достижения рая! – посмотрим на текст внимательнее. Что означают строчки: «Как приятно благоуханье земли, утоляющей жажду потоками крови, истекающей из юного тела!»?

Какое это имеет отношение к исламу и его религиозной доктрине? При чем тут «земля, утоляющая жажду потоками крови»? Да еще и истекающей из юного тела?

Не очевидно ли, что мы здесь имеем дело отнюдь не с исламом, а, по минимуму, с технологами-постмодернистами, бойко пекущими агитационные «пирожки», даже не заботясь о соответствии той религиозной системе, которую им довелось представлять. По большому же счету, данный текст, ловко подмешивая к исламской религиозной образности совершенно иную и чуждую ему, подменяет высокую устремленность человека ислама к Всевышнему экстатическим хтоническим культом. Фраза «земля, утоляющая жажду кровью», отсылает прямиком к культу Кибелы. Или к другим вариантам соития с «низшей» сущностью, которых было немало. Где-то эти культы отправляют до сих пор, в их первозданном виде. (Но, повторяем, не в исламе, не в монотеистических религиях.) А где-то, в каких-то «лабораториях», их выводят как вирус, приживляя к дереву традиционной религии. Именно так возникают злокачественные новообразования агрессивного и тупикового Контрмодерна.

Итак, зафиксируем, что и здесь, в исламской цивилизации, как и в европейском цивилизационном поле, мы наблюдаем определенную атаку на саму идею жизни. Мы видим продвижение идеи смерти как высшего блаженства. Но даже «тип» этого блаженства отсылает нас к неким макабрическим вариантам, а не к религиозной классике, присущей той и другой цивилизациям, что крайне существенно! Зафиксировав этот промежуточный вывод, вернемся к рассмотрению фактов.

Как известно, терроризм смертников, в том числе женщин и детей, сейчас чрезвычайно высок в Ираке. Вербовку детей-мучеников ведет «Аль-Каида». Есть и совершенно новое явление – приезд в Ирак для совершения терактов-самоубийств женщин-европеек. Наиболее нашумевшая история о 38-летней бельгийке Мюрель Дегок11, вышедшей замуж за мусульманина и принесшей себя в жертву Аллаху.

Не менее примечательный случай: одна из неудавшихся шахидок-немок собиралась взорваться вместе с годовалым ребенком (поскольку справедливо считала, что при подходе к месту теракта женщина с ребенком вызовет меньше подозрений).

Существует созданный ХАМАС специальный детский сайт, ведущий на арабском языке пропагандистскую работу, рассчитанную в том числе и на живущих в Европе и США подростков12.

Вербовка желающих из Европы отправиться в Ирак, дабы стать «живыми бомбами», их выход на инструкторов свободно осуществляется через известные в террористической среде интернет-сайты. Что, правда, позволяет и отслеживать такие контакты.

Причины тенденции ясны: очевидная утрата смыслов в западном обществе потребления при остающейся потребности в оных, обретение нового смысла в исламе, желание доказать себе наличие нового сильного духовного содержания.

Еще один регион, где радикальный ислам активно применяет тактику шахидизма, – Россия. В ходе двух чеченских войн вербовка женщин для суицидального террора была буквально поставлена на поток. Это так называемые «черные вдовы».

В порядке важного уточнения к данному сюжету следует сказать о побудительных мотивах в суицидальном терроризме. Может быть задействовано три уровня мотиваций. Самый внешний и респектабельный – это то, о чем обычно террористы говорят: патриотизм, идеология, религия. То есть то, что вырабатывается и жестко контролируется сознанием.

Следующий уровень мотиваций – связанный с психотипом (его хорошо выявляют при вербовке и работе инструкторы).

И наиболее глубинный уровень – находящийся под спудом всяческих запретов.

Название «черные вдовы» довольно точно выявляет специфику чеченского суицидального терроризма. Она в фактическом отсутствии религиозного мотива при наличии социального – абсолютной безнадежности будущего для молодой женщины, потерявшей мужа и отданной (иногда даже проданной) родственниками вербовщикам, которые в Чечне (в отличие от Палестины) не слишком-то церемонятся. И применяют весьма грубые методы работы с «кандидатками в шахидки». Те, после которых семья, кавказское общество, их попросту не примет. Не идеология или вера, а именно ощущение социальной обреченности оказывается мотивом для теракта.

В Москве чеченскими женщинами-смертницами было совершено семь взрывов с большим количеством погибших. Четыре из них – в метро, два – в гражданских самолетах, один – на рок-концерте. Один – предотвращен. Несколько взрывов – в других городах. Впечатляющая цифра: в захвате чеченскими террористами театрального здания на Дубровке в Москве в 2002 году из 40 террористов – 19 (!) были женщины, и именно они были с поясами шахидов. Две женщины-террористки участвовали и в самом чудовищном из терактов – захвате школы в Беслане в 2004 году.

При всем росте женского терроризма, который наблюдается в исламских регионах – Палестине, Ираке, Чечне – это не сравнимо с тем, что происходило в течение последних десятилетий на Шри-Ланке. Там возник, безусловно, особый и не во всех аспектах исследованный феномен. Поражает чрезвычайно высокий процент женщин и детей, участвовавших в террористической войне «Тигров освобождения Тамил-Илама». По доступной нам статистике, в ходе многолетней партизанской войны женщины совершили 40% от общего количества терактов. Это очень высокая цифра, особенно учитывая масштаб применения смертников. (Только в 1987-2000 гг. движение «Тигры освобождения Тамил-Илама» (LTTE) осуществило 168 операций с использованием 292 смертников.)13

Само по себе принудительное массовое рекрутирование женщин и детей на подконтрольных «тиграм» территориях не объясняет данного феномена. Очевидно, что имеет место и применение наркотиков, и спецтехнологий, воздействующих на глубинные пласты подсознания, ради включения особого типа бесстрашия и аномальной жестокости. Причем подобная вовлеченность женщин и детей в суицидально-террористическую деятельность свидетельствует о результативности этих технологий при работе именно с данным контингентом. Мы имеем в виду возможность формирования у детей изначально антиценностного сознания и легкость раскачки у женщин «хтонического» начала.

Могут сказать, что с партизанской войной на Шри-Ланке покончено, что движение «Тигры освобождения Тамил-Илама» разгромлено и весь этот ужас в прошлом. Но вряд ли может рассосаться бесследно такое мощное движение, столько лет ведшее большую террористическую войну. Не могут поменять профессию супербоевики. Нет никаких видимых оснований для утери привлекательности сепаратистских идей и их героизируемых носителей. Значит, все это еще будет востребовано. Будет востребован и в чем-то уникальный опыт LTTE по организации и подготовке в массовом количестве террористов-смертников. Будут востребованы и конкретные технологии, позволяющие работать на снятие высших личностных структур психики. На обеспечение доступа к наиболее архаическим «программам».

Если на нечто есть спрос, то оно не пропадет втуне.

Спрос же – в этом убеждаешься при рассмотрении сегодняшних общемировых культурных тенденций – будет на то, что и далее сможет двигать общества по «обратной спирали».

Заключение

Итак, танатофилия на Западе, исламистский вариант танатофилии (шахидизм) и этнически окрашенный ее вариант («Тигры освобождения Тамил-Илама») – явления глубоко связанные. И – глубоко рукотворные.

В каждом из этих явлений мы видим наличие и использование глубинных психологических механизмов, пробуждающих волю к смерти. Есть основания говорить о почти открытом проявлении в современном мире фашистских и гностических тенденций.

Предлагаем следующую модель происходящего как проблему, явленную через разнокачественные, но связанные внутренней логикой события (рис. 2).

Рис. 2

Первый уровень наблюдаемой проблемы – суицидальный терроризм как таковой.

Второй уровень проблемы – место темы суицида в культуре.

Третий уровень – влечение к смерти (танатофилия) как запускаемый глубинный психический процесс.

Эти три уровня очевидно связаны между собой. Суицидальный терроризм сопровождает и раскручивает «культуру смерти», волю к смерти. Он призван сформировать новые нормы в обществе. Но (!) новые нормы создают только тогда, когда хотят осуществить новый большой Проект.

Примечания

1 Meadows Donella H., Meadows Dennis L. Randers Jorgen and Behrens III William W. The Limits to growth: A report for the Club of Rome's Project on the Predicament of Mankind. N.Y.: Universe Books, 1972.

2 Baumann P. The Pope vs. the Culture of Death // The New York Times. 8.10.2005.

3 Naughton Philippe and agencies. German cannibal jailed for live after retrial // The Times. 9.05.2006.

4 Hall A. World's most infamous cannibal becomes a vegetarian // The Daily Mail. 20.11.2007.

5 Cannibalism copycat who kept a man in his fridge // The Times. 4.05.2005.

6 Kiefer P. Von, Weingartner C. Dr. Tod zeigt Leichensex in Berlin // Die Bild. 05.05.09.

7Channel 4 seeks terminally ill patient to be embalmed. BBC News. 11.01.2010. http:/ /news.bbc.co.uk/2/hi/entertainment/8453000.stm

8 Debord G. La Societe du spectacle. Paris: Editions champ libre, 1971.

9 Kids seek Shahada Martyrdom for Allah // Palestinian Media Watch. 01.06.2002. http://palwatch.org/main.aspx?fi=111 amp;fld_id=111 amp;doc_id=446

10 Palestinian children taught paradise is reward for martyrdom // Palestinian Media Watch. 28.06.2006. http://palwatch.org/ main.aspx?fi=111 amp;fld_id=111 amp;doc_id=1180

11 Dupont G. Le racit du parcours de la kamikaze belge! // La Derniere Heure. 01.12.2005.

12 http://www.al-fateh.net; см. также интервью Тафлика Хамида (бывшего члена «Исламского джихада»): 22-летие «Хамас»: методы современной подготовки террористов-смертников // Радио Свобода. 15.12.2009. http://www.svobodanews.ru/ content/transcript/1905465.html

13 Арас Д. Терроризм вчера, сегодня и навеки. Баку: SADA, 2003. C. 38.

РАДИКАЛЬНЫЙ ИСЛАМ: Вызов либеральному духу Индии

Самир Саран – вице-президент ORF

Хемант Наир - научный сотрудник, ORF

В исследовании предпринимается попытка разобраться в процессе нарастающей радикализации мусульманского сообщества в Индии (и перспективах этого процесса), а также обсудить вопрос о традиционных и новых факторах, которые формируют и определяют самосознание этого сообщества. В демократиях воздействие на сознание чаще всего осуществляется в неявной и сложной форме и основывается на убеждении. При этом, согласно Льюкесу1, предполагается, что сама власть базируется на консенсусной основе, т.е. на привлекательности идей, или культуры, или способности лидера задавать нужную повестку дня через институции и нормы, оказывающие определяющее воздействие на выбор других людей. Отсюда центральное значение приобретает процесс убеждения, апелляция к чувствительным очагам сознания целевых групп.

Эффективнее всего, по-видимому, этот процесс реализуется путем распространения идей и образов, подтверждающих и закрепляющих «нужные» точки зрения через самый значительный канал воздействия – средства массовой информации, как старые, так и новые. СМИ – «важное поле борьбы за преобладание», и осуществление влияния происходит путем продуманного и ориентированного на привлекательность смыслового конструирования.

В этом исследовании мы попытаемся, прежде всего, уловить основные направления дискуссий об исламе в современной Индии – Индии с ее демократическим устройством и все более либерализуемой экономикой, где в то же время парадоксальным образом происходит распространение радикальных и ориентированных на насилие разновидностей ислама. Выявив определенные ключевые тенденции, мы рассмотрим далее вопрос о том, могут ли (и в какой степени) СМИ на языке урду способствовать развитию этих тенденций посредством повседневного общения с мусульманским читателем.

Введение

Акты террора, имевшие место в Мумбаи 26 ноября 2008 года («11/26»), средства массовой информации и политики поместили в один ряд с другими актами террористического «джихада» типа событий «9/11» в Нью-Йорке и «7/7» в Лондоне. Если обратиться к истории террористических актов в Индии, то обычно приводят три вида причин, объясняющих их истоки.

Чаще всего вина за террористические акты возлагается на Пакистан – государство, которое, как считают (и небезосновательно) многие в Индии, применяет террор в качестве стратегического средства государственной политики.

Вторую возможную причину происхождения террора усматривают в строении мусульманских обществ и их неспособности войти в мир современности, из-за чего они оказываются на обочине социального развития. Ориенталисты описывают мусульман как «отсталых», «необразованных», «бедных», «обездоленных» и в таком качестве как пушечное мясо для фабрики террора, управляемой Пакистаном.

Наконец, в-третьих, истоки террора возводятся к временам раздела Британской Индии на два государства, после чего некоторые мусульмане в Индии оказались настолько тесно связаны с мусульманством за рубежом, что готовы сотрудничать с ним в ущерб национальным интересам Индии. Эта тема акцентируется с еще большей силой с тех пор, как на политической сцене Индии зазвучал голос правых индуистов.

Размашистая категоризация и наклеивание ярлыков приводит к игнорированию сложных вопросов, которые возникают, когда занимаешься любым событием, рассматривая его более глубоко и всесторонне. Вышеназванные объяснения происхождения мусульманского экстремизма позволяют Индии возложить вину исключительно на Пакистан и «исламский терроризм» и снять с себя ответственность в вопросах, касающихся выявления глубинных причин террора и его способности вербовать последователей и привлекать сочувствующих.

Нам могут возразить, что это связано с врожденной склонностью наций и обществ выносить вовне, «экстернализировать» такого рода явления. Запад, со своей стороны, часто трактует терроризм как нечто далекое, происходящее из стран третьего мира, из «обедневших и отсталых регионов» Афганистана, Пакистана и Ближнего Востока. Эта склонность западного мира – наследие колониального/ориенталистского мышления, мышления в категориях «неизбывного Запада» и «неизбывного Востока».

Та же склонность, к сожалению, мешает западным странам заглянуть внутрь себя и заняться недостатками своего собственного социально-политического пейзажа. Об этом свидетельствует хотя бы готовность Запада называть собственных мусульман «умеренными и прогрессивными», одновременно клеймя мусульманских преступников (даже тогда, когда они являются выходцами из западных стран) как «исламских террористов», выросших в странах чуждой культуры, странах, лишенных прав и свобод. Ведь признать, что недовольство и насилие существуют и среди их собственного мусульманского населения, означало бы признать, что недостатки свойственны и той разновидности либерального плюрализма, который сложился в современных западных демократиях.

Индия, ее правительство и народ реагировали на события в Мумбаи и другие теракты в прошлом сходным образом. Истоки этих кровавых акций были вынесены вовне и локализованы исключительно в «фундаменталистском и недемократическом» Пакистане. Этот угол зрения опасен, поскольку слишком упрощает ситуацию. Изощренность и растущая частота терактов на территории страны свидетельствуют о том, что радикальная исламистская идеология пользуется значительной и растущей поддержкой в самой Индии. Независимо от того, существует или нет глобальная сеть джихада со своими особыми структурами, неоспорим тот факт, что в самой Индии наличествуют социальные условия, благоприятствующие тому, что недовольные люди из мусульманской общины Индии тянутся к идеологии, ныне именуемой многими «радикальным исламом». Существование «Студенческого исламского движения Индии» с его неистовой политической агитацией свидетельствует о росте радикализма в мусульманской общине Индии. Участие в терактах доморощенных террористов с образованием и выходцев из обеспеченных семей показывает, что этот радикализм присутствует во всех слоях общества, в том числе и среди тех, кого относят к городскому среднему классу.

Такое развитие событий требует, чтобы проблема получила всестороннее освещение, и именно этим мотивировалось настоящее исследование, которое стремится внести ясность в вопрос о социально-политических и экономических факторах влияния на религиозные общины и на способы их социального выражения.

Но прежде чем приступить к изложению результатов исследования, уместно обратить внимание на современные нарративы, которые оказывают самое серьезное влияние на данное обсуждение. Сторонникам ожесточенного и жесткого ислама Индия предлагает сегодня уникальную парадигму. Это та самая парадигма, за которую держатся деятели гражданского общества и политики в старании сохранить и укрепить светскую и «абсорбирующую» конструкцию индийской нации. Эта парадигма сложилась благодаря комбинации как отдаленных исторических, так и сравнительно недавних событий.

К значимым факторам, влияющим сегодня на эту индийскую парадигму, относится тенденция религиозного возрождения, проявившаяся в 1990-х годах в стране, прежде гордившейся своей принципиальной светскостью. Еще один фактор – это противоречивая готовность существенной части общества принять и активно насаждать дух капитализма в стране с социалистическим экономическим ландшафтом. Программа экономических реформ, начатых в 1991 году, и последующее процветание, обогатившее часть населения, по-новому поляризовали общество. В контексте обсуждения исламского радикализма важно обратить внимание на три тенденции, обозначившиеся в 1990-х годах.

Возвращение религии в национальную политическую жизнь Индии было инициировано движением, руководимым Бхаратия Джаната Парти (BJP), – политической партией, стремившейся распространять более агрессивную разновидность индуизма. Хотя интеллигенция истолковала этот курс как попытку данной партии расширить свою политическую базу, такая перемена сказалась самым серьезным образом на светском устройстве Индии и на настроениях в общинах религиозных меньшинств Индии, включая мусульманскую общину. Страхи мусульманской общины оказались оправданными, когда в 1992 г. активисты BJP разрушили исторический мусульманский памятник – мечеть Бабри Масджид, утверждая, что в том месте родилось одно из божеств индуистского пантеона. В результате вспыхнули беспорядки, приведшие к поляризации в отношениях между общинами. Виновные в этих событиях не были наказаны, и BJP в последующие годы неоднократно добивалась успеха на выборах, а в конце 1990-х годов получила даже мандат на формирование правительства (хотя и в коалиции с другими политическими силами).

Эти успехи правых политических сил и неспособность демократических институтов отреагировать на процессы, подрывающие государственное устройство, привели к тому, что демократия стала обесцениваться в глазах некоторых членов религиозных меньшинств, а образ Индии как успешного светского государства несколько потускнел. Так снова дало о себе знать противоречие, которого не избежать в условиях, когда демократия насаждается в обществе, где демократия, терпимость и разум в западном их понимании прямо противоречат местной культуре2.

Крушение коммунистической идеологии в 1990-х имело значительные последствия и для Индии, хотя Индия никогда не была коммунистической страной. Политические споры в Индии шли между левыми социалистами и сторонниками умеренного капитализма. Покуда существовал сильный и, как казалось, процветающий СССР, существовала и альтернатива господству англосаксонского либерального миропорядка, но с крушением СССР возможность выбора была утеряна.

Вероятно, одним из последствий этого стало то, что недовольные слои населения начали переориентироваться на маргинальные движения, включая движения, апеллирующие к религии, что привело к тому, что социологи называют «религиозным возрожденчеством». В Индии и Южной Азии «религиозное возрожденчество» еще прежде того проявило себя в форме «исламизма». Особенностью радикальных исламистов было то, что они попытались создать мировоззрение, в котором Запад характеризовался как новая «джахилия» – «варварство» более опасное, чем существовавшее в доисламской Аравии, а его уничтожение рассматривалось как пророческая миссия3.

Крушение коммунизма и пустая казна государства способствовали тем важным переменам, что произошли в 1990-х. Правительство Индии решило пойти на либерализацию индийской экономики, отказавшись от прежней практики экономического протекционизма. Программа «реформы» была призвана изменить политический и социальный ландшафт Индии до неузнаваемости. Общество, ориентированное на общину и семью, постепенно трансформировалось в общество, сфокусированное на индивиде. Большие семьи, состоявшие из нескольких поколений совместно живущих родственников, деливших ресурсы и доходы, распадались из-за всплеска миграции и роста потребительских настроений, требовавших более высоких доходов. Религиозные обряды и традиционные праздники переиначивались на западный лад и постепенно превращались в некие «маркетинговые события». На повестку дня вышло «потребление напоказ», и преуспевающий средний класс Индии охотно заимствовал разработанные на Западе банковские методы и торговые приемы.

В некоторых кругах, правда, выражалась тревога по поводу того, что, какая бы политическая группировка ни формировала правительство страны, это никоим образом не влияло на неуклонное движение Индии по пути в свободную рыночную экономику. По многим данным, хотя почти половина населения страны и извлекала пользу из этого экономического курса, процесс сопровождался ростом недовольства среди значительных слоев населения, оказавшихся на обочине магистрали экономического роста. Одной из групп, наиболее остро почувствовавших на себе последствия либерализации, стали мусульмане. К примеру, импорт шелка, особенно из Китая (разрушивший шелковую промышленность страны), и рост производства готовой одежды привели к сокращению рынка для продукции мусульманских портных и к значительным потерям рабочих мест4.

Вызванные реформой новое экономическое расслоение и неравенство оживили старые страхи и породили новые. В результате совокупного действия многих факторов: свирепого политиканства правых индуистов и реакций на него со стороны меньшинств, напряженности, связанной с развитием капитализма и свободного рынка, и разочарования некоторых слоев населения в демократии – в разных частях страны появилась категория недовольных граждан, ориентированных на ту или иную альтернативную идеологию. Среди разнообразных альтернативных идеологий самой распространенной был, вероятно, радикальный исламизм. Принимая все более ожесточенные и резкие формы, он, очевидно, находил благоприятный отклик у определенной части этих недовольных. С начала 1990-х годов исламский экстремизм уже не ограничивается террористическими операциями в Кашмире и не сводится к местным вспышкам насилия в малых городах. Он заметно растет и поднимает голову в крупных городских центрах страны, заявляя о себе как о новой и опасной дискурсивной практике постмодернистского толка.

Радикальный ислам – вовсе не феномен средневековья, не свойственная ему безыскусная простота. Это постмодернистская идеология, способная увлечь самые разные слои населения. Он пользуется современными средствами информации и коммуникативными площадками и позиционирует себя как альтернативную форму жизни, наиболее привлекательную для тех, кто недоволен существующей социальной реальностью. Данное критическое исследование радикального ислама постулирует два измерения проблемы, которые необходимо осознать как в Индии, так и в других странах, чтобы эффективно бороться с распространением этой опасной болезни.

Первое измерение связано с исследованием политических, экономических и социологических факторов, определяющих заботы и тревоги мусульман Индии и способствующих «уходу в исламизм» некоторых из них.

Итоги работы в этой важной области будут представлены далее наряду с исследованиями того, каким образом радикальный ислам и его адепты захватывают «медийные пространства». А это происходит либо путем насаждения через СМИ своих установок, либо в силу того, что сами СМИ не откликаются должным образом на тревоги и заботы мусульманской общины. Для выяснения контуров и содержания современного дискурса в мусульманском сообществе мы проанализируем некоторые влиятельные газеты на языке урду. Это будет сделано с помощью «медийного контент-анализа», параметры которого приведены в Приложении 1. Исходя из этой работы, мы обсудим далее некоторые возможные выводы, которые могут быть полезны при решении соответствующих проблем на уровне государства и гражданского общества.

Мусульмане Индии

Индия – страна, культурный, этнический и религиозный дух которой характеризуется огромным разнообразием и своеобразной «растворенностью» в обществе, и мусульмане Индии сыграли важную роль в формировании индийской идентичности. Составляя около 13,4% населения страны, мусульмане Индии являются сегодня третьей по величине мусульманской общиной в мире5. Хотя большинство мусульман Индии – сунниты, шиитская община страны является третьей по величине в мире6. И вопреки тому образу единого и однородного ислама, который превалирует на Западе, разнообразие исламских верований в Индии является как бы еще одним свидетельством внутренне присущего Индии культурного разнообразия. Уникальный характер ислама в Индии объясняется, вероятно, тем, что его распространение происходило своего рода «волнами» на протяжении многих веков. Хасан7 полагает, что ислам в Индии не сводим к какой-то единой социальной общности, неизменной и не изменяемой с течением истории. Мусульмане Индии адаптировались к стране и выработали собственные обычаи и нравы, прилаженные к социальной ткани Индии, в том числе и собственный вариант индуистской кастовой системы.

И в экономическом отношении среди мусульман Индии наблюдается большое разнообразие. Мусульманская община Индии выдвинула из своих рядов немало крупных фигур в промышленности, торговле и финансовом мире и внесла значительный вклад в экономический подъем Индии. Однако такие люди составляют лишь меньшинство среди мусульман. Огромное большинство индийских мусульман принадлежит к беднякам. Эти проблемы еще более осложняются социально-экономическими расколами внутри самой мусульманской общины. Как и в остальном мусульманском мире, в Индии по-прежнему имеют место конфликты между суннитами и шиитами. Кроме того, и среди суннитов существует глубокое идеологическое расхождение между школами «Деобанди» и «Барельви», социально-экономические кодексы которых не поддаются согласованию8.

Будем считать, что разнообразие и сложная структура мусульманской общины в Индии – факт твердо установленный. Но для более полного понимания современных тревог мусульман необходимо сказать и о том, как повлияли на мусульманскую мысль события предшествующих столетий, т.е. времен британской колонизации, независимости и раздела страны. Эти озабоченности по-прежнему сохраняют свое влияние.

До британского завоевания Индии мусульмане Индии никогда не рассматривали себя как меньшинство. Как свидетельствует М.Дж.Акбар9, до тех пор, пока мусульмане играли решающую роль в правящей элите нации, они не осознавали себя как меньшинство. В последующем, после провала восстания 1857 года, мусульмане Индии были вынуждены столкнуться с той неприятной реальностью, что в своей собственной стране они – меньшинство. Среднему мусульманину, стало быть, предстояло бороться за сохранение не только своей мусульманской идентичности, но и индийской. Для большинства индийских мусульман эта двойственность самосознания сохраняется по сей день, и в настоящее время эти две идентичности, кажется, состязаются и находятся почти на грани конфликта.

После объявления независимости и ужасов, связанных с разделом Индии, идентичность мусульман Индии претерпела драматические изменения. Отчасти это объяснялось тем, что Неру интерпретировал культуру Индии как нечто отличное от исламской культуры, подчеркивая ее многообразие при преобладании «индуистской» идентичности10, хотя при этом и употреблялось определение «индийская» культура. На глазах мусульман их культура и идентичность оказались под куполом культурного нарратива, в котором культура народных масс отождествлялась с такими индуистскими эпосами, как «Махабхарата» и «Рамаяна». Утверждают, что, поскольку Неру видел в исламе прежде всего религию, а не культуру, он тем самым стремился сузить границы самосознания мусульман11. Мусульмане в независимой Индии не могли, следовательно, рассматривать свою религию как часть нового культурного этоса и тем самым лишались немалой части своей идентичности.

Это важный аспект, отражающий существо сегодняшних озабоченностей индийских мусульман, который в определенном смысле выводит мусульманскую идентичность за рамки индийской парадигмы. Правда, либерально-светское устройство Индии способствует сохранению традиционного мусульманского этоса, что происходит, прежде всего, в силу должного уважения к принципам плюрализма и светскости. Но в течение двух последних десятилетий (из-за дробления избирательных мандатов и политики партийных коалиций) к этому все больше примешиваются и электоральные соображения. Во многих случаях голоса мусульман рассматриваются как решающий фактор для победы на выборах. В силу их солидарного голосования «единым блоком» мусульманская доля голосов – фактор весьма притягательный. Поэтому такое важное значение приобретает поддержание в общинах статусности роли главенствующих религиозных лидеров или старейшин. На этом строится и предотвращение каких-либо дискуссий и перемен во внутренних уставах мусульманской общины. Стараясь удержать за собой главенствующую позицию, «мулла» соответствующим образом толкует писания и историю. При этом зачастую жертвой становятся права и свободы.

Парадокс, таким образом, заключается в том, что либерально-светское политическое устройство Индии способствует в действительности укреплению декадентских и жестких норм, которые могли бы быть отброшены, если бы обществу позволили развиваться свободно. Обсуждение спорных вопросов, связанных с положением женщин, образованием, свободой и традицией, приглушается и не поощряется. Значительная часть населения Индии – ее мусульмане – живут в особом пространстве.

Согласно докладу Комиссии Сачара, которая была создана правительством Индии для изучения социально-экономического положения индийских мусульман, социально-экономический ландшафт Индии налагает значительные ограничения на среднего мусульманина12. Хотя некоторые конкретные результаты обследования ставились под сомнение, в целом достаточно ясно, что мусульманам присуще ощущение тревоги, о чем свидетельствуют данные об их взаимодействии с другими общинами. В докладе это рассматривается на примере чувства патриотизма. Другие общины клянут мусульман Индии по двум причинам. Во-первых, их патриотизм всегда ставится под вопрос, поскольку их обвиняют в таких «антинациональных» чувствах, как симпатии к террористам или пропакистанские настроения. Во-вторых, их обвиняют и в том, что они незаслуженно пользуются льготами, которые дает им правящая элита страны ради их «умиротворения». И это несмотря на то, что, согласно докладу Сачара, со времен независимости в социально-экономическом развитии индийских мусульман наблюдается значительное отставание.

В докладе отмечено и то, что мусульмане не склонны обнаруживать свою мусульманскую принадлежность в общественных местах. Из-за того, что типичные знаки этой принадлежности – борода и тюбетейка для мужчин, хиджаб и паранджа для женщин – часто вызывали подозрения и недовольство у других общин, мусульмане избегают открыто демонстрировать свою религиозную идентичность на публике. Этот «кризис идентичности» способствовал возникновению барьеров на пути экономического и социального развития мусульман. Неспособность правящих элит понять эту динамику – причина неэффективности их усилий по улучшению социально-экономического положения мусульман.

Распространенное среди мусульман Индии чувство неуверенности и общее чувство несправедливости неизбежно повлияли и на другие сферы социальной жизни мусульман, включая образование. Многие мусульмане скромного достатка или из бедных и отсталых общин, убедившие себя в том, что двери правительственных и частных организаций для них закрыты, считают всякое образование выше начального пустой тратой времени13. В первую очередь это касается девочек – многих из них забирают из школы до достижения пубертатного возраста.

Другая важная проблема – распространение и умножение числа мусульманских религиозных школ. Вопросы о том, какого качества образование там дают и не возникает ли в этих «медресе» возможность привития школьникам радикальных идей, создают еще одну острую проблему, стоящую сегодня перед мусульманской общиной, но тем не менее на нее не реагируют на общенациональном уровне.

В то время, как есть еще и много других жизненно важных вопросов и конфликтов, с которыми мусульмане в Индии сталкиваются ежедневно, их положение усугубляется еще и часто неадекватным и искаженным освещением связанных с ними проблем в СМИ. Это постоянно негативное освещение вносит вклад в закрепление несправедливых стереотипов, которыми по-прежнему пропитано общественное сознание Индии. Мусульмане сегодня в высшей степени слабо представлены в национальных СМИ – как в англоязычных, так и на языке хинди. По словам Хасана14, после событий «9/11» СМИ повсюду в мире склонны были изображать ислам как противника Запада, «одержимого теориями столкновения цивилизаций, императивом "джихада" для современных мусульман и теоретическими корнями "исламистского политического террора"».

К тому же, поскольку Индия не является ни центром террористического джихада, ни будущим полем битвы за душу ислама, СМИ редко обращают внимание на такую особенность цивилизации Индии, как отрицание любой формы экстремизма15.

Ассимиляция и приспособление к ситуации

Вышеприведенное утверждение Хасана, разделяемое многими другими учеными в Индии (как мусульманами, так и не мусульманами), точно высвечивает дилемму, с которой сталкивается Индия в попытках осмыслить радикализм и вести борьбу с ним. Этой дилеммой определяется и неуклюжая политика Индии в деле обеспечения внутренней безопасности, и неспособность принимать адекватные меры в ответ на насилие, творимое против страны группой радикалов. Утверждать, что Индия застрахована от опасностей жесткого радикализма ввиду особенностей самой ее цивилизации, значит закрывать глаза на акты насилия, совершаемые различными группировками по всей стране. Это относится к насилию наксалитов (неофициальное название вооруженных коммунистических, преимущественно маоистских отрядов в Индии – прим. редакции) и правых индуистских организаций, к акциям террористов в Пенджабе в 1980-е годы и новой волне насилия в регионах западной Индии, а также к террору, осуществляемому во имя ислама. Эта вера в существование «цивилизационной гармонии» одновременно и романтична, и опасна. Она по-прежнему оказывает большое влияние на то, как государство реагирует на насилие в эпоху Постмодерна.

В последнее десятилетие появилось даже заблуждение, основанное на подобном восприятии индийской идентичности: будто вообще никто из мусульман Индии в глобальный джихад «Аль-Каиды» и других исламистских групп вовлечен быть не может. Ведь ислам радикального ваххабитского толка противоречит тенденциям эволюции умеренного ислама и ассимилирующей природе индийской цивилизации. Но попытка взрыва в аэропорту Глазго, произведенная мусульманином индийского происхождения16, и недавние сообщения о возможном участии гражданина Индии в терактах «11/26» в Мумбаи17 подвергли этот наивный миф проверке на прочность.

Что же тут оказалось не так? Затронула ли эрозия традиционную ассимилирующую природу Индии? Или, может, ислам стал более радикальным? Или, может, события на мировой сцене как-то воздействовали на воображение индийских мусульман? Не стимулируется ли этот процесс радикализации подъемом индуистского национализма? Информационный мир, в котором мы живем, – не задает ли он образы реальности и образцы поведения, которые влияют на индивидов и общины и бросают вызов национальному духу? На все эти вопросы можно ответить утвердительно, хотя и в разной степени.

Будем справедливы: представления о том, что ислам в Индии традиционно отличался способностью ассимилироваться, небезосновательны. Чрезвычайно разнообразная и сложная структура исламских общин в Индии подтверждает этот факт. Вопреки расхожим мнениям и доктринам фундаменталистского толка, ислам распространялся в Индии не через мусульманские вторжения в XII веке, а в течение нескольких исторических периодов, начиная с VII века. В результате развития торговых связей между Аравией и Индийским субконтинентом арабские торговцы появились на Малабарском берегу на юге Индостана. По имеющимся сведениям, это происходило уже во второй половине VII столетия18. Первоначальное проникновение ислама в Индию происходило, таким образом, в мирной форме, но это же обстоятельство в не меньшей степени повлияло и на характер позднейшей исламской культуры в Индии. То, что ислам входил в Индию несколькими «волнами», и то, что первоначальное проникновение происходило там, где преобладала разнородная культура, определило основные особенности развития ислама в Индии.

Хасан19 утверждает (вразрез с распространенной точкой зрения), что мусульмане Индии отнюдь не были просто частью панисламского братства. Ислам в его «персо-арабской форме» плохо приживался в Индии20, и, чтобы сделать его более приемлемым, необходимо было «поженить» исламские традиции с индийскими. Согласно Хасану, первоначальная догматическая чистота исламского вероучения была перекроена так, чтобы приладить ее к местным обычаям и неортодоксальным религиозным традициям.

То, как ислам «впитывал» в себя местные индийские обычаи, хорошо иллюстрируется на примере восприятия им индуистской кастовой системы. В индуизме возникновение новых сект сопряжено с появлением тех или иных каст второго порядка (подкаст). Это же происходило и в случае, когда индуизм вбирал в себя ислам или христианство21. Таким образом, мусульманское сообщество в Индии образовало кастовую структуру по подобию индуистской. Разница заключалась лишь в том, что в силу влияния исламских идеалов (которые отрицают кастовую систему) мусульманская кастовая система в Индии была значительно смягчена22.

Еще одной важной стороной процесса ассимиляции ислама в Индии было влияние движения суфиев. В то время как тюрки, контролировавшие территорию северной Индии, помогли обеспечить исламу политический суверенитет в Индии, распространение ислама среди населения стало возможным благодаря суфиям. Разнообразные секты суфиев с их эгалитаризмом и широким подходом к духовному развитию и формам выражения религиозного чувства характеризовались высокой степенью толерантности23. Как подчеркивает Хасан, ислам в повседневной жизни Индии, укорененный на почве самой Индии, развивался в значительной мере независимо от центральной власти24. Таким образом, если политическую власть в Индии ислам обрел мечом в своей политической ипостаси, то сколько-нибудь широкое распространение среди местного населения он получал путем видоизменения своих догматов и путем впитывания индийских культурных обычаев, тем самым продолжая и развивая давние традиции взаимоотношений с Индостаном, основанные на торговле, экономическом и культурном взаимодействии.

Однако все это не значит, что нетерпимость и воинственные направления в исламе вовсе отсутствовали в ранние периоды его укрепления в Индии. Действительно, можно даже предположить, что они возникали как раз в ответ на успешное распространение умеренного ислама. Кроме того, упадок империи Моголов в конце XVIII века, сопровождавшийся подъемом движения маратхов и появлением таких индуистских групп, как «Арья Самадж», придал силы воинственным исламским течениям25.

Как было сказано, преобладающее распространение в Индии получили несколько толков суфизма, одним из которых была школа Накшбанди. В отличие от других разновидностей суфизма, эта школа характеризовалась как более «трезвая» и «традиционалистская»26. Шейх Ахмад Сирхинди, возглавлявший эту школу, прямо критиковал школы мистической направленности (такие как Чишти) и императоров Акбара и Джахангира за чрезмерную религиозную открытость27. Хотя за свои взгляды шейх ненадолго был заключен в тюрьму, он сумел оказать влияние на широкие слои мусульман и на Моголов, включая Аурангзеба. Можно спорить, насколько строго Аурангзеб трактовал ислам, но бесспорно то, что он отказался от религиозного либерализма своих предшественников и принял более консервативное толкование ислама28. Это с неизбежностью повело к размыванию того, что было достигнуто Акбаром в деле межрелигиозной консолидации Индии. Таким образом, есть основания полагать, что глубокие расхождения, вышедшие на поверхность при колониальном правлении, уходили корнями во времена правления Аурангзеба.

Глубокие шрамы, нанесенные стране разделом Индии, и последующая борьба индийского государства с мусульманским сепаратизмом в Кашмире способствовали тому, что уже в наше время у радикальных исламистов появились в Индии последователи. Не помогало делу и то обстоятельство, что традиция индийского национализма так и не позволила вполне объять собственных мусульманских сограждан, и в массах продолжали распространяться нелестные представления о мусульманской общине29. Такие события, как разрушение мечети Бабри Масджид в 1992 году и дикие мусульманские погромы в Гуджарате в 2002 году, ничуть не содействовали устранению соответствующих предубеждений в умах мусульман.

Таким образом, хотя преобладающая в Индии версия ислама действительно характеризуется сравнительно высокой готовностью к ассимиляции и толерантностью, было бы близоруко утверждать, будто Индия застрахована от исламского радикализма. Определенные «подводные течения» и тенденции развития показывают, что фундаменталистские версии ислама находят последователей в Индии. Конфликт в Кашмире – хороший тому пример. Первоначально там было секулярное националистическое движение, но на сегодняшний день оно подпало под контроль исламистов, преследующих совсем иные цели. Они называют кашмирское движение не борьбой за национальное освобождение, а джихадом, который ведет ислам против сил «куфр», неверных30.

Ирония в том, что в этой религиозной риторике, стремящейся пленить умы и умножить число сторонников радикализма, используются одновременно те самые средства воздействия, которые, с другой стороны, способствуют процессам социальной ассимиляции и приспособления. Это демократия (политика), религия и экономика. Связывая эти понятия с реалиями жизни индийских мусульман, поборники радикального ислама стремятся сформировать в обществе группу с особой мощной идентичностью. В Индии, как мы указывали, по каждому из этих направлений существует немалый потенциал недовольства среди мусульманского населения.

Ислам против демократии

После событий «9/11» повсюду в мире значительно возрос интерес к «возрождению» или «новому явлению» исламских движений и радикального ислама. События «9/11», по словам Асефа Байята31, укрепили на Западе страхи относительно «угрозы исламского фундаментализма». Это, согласно Байяту, привело к возрождению на Западе «ориенталистской» концепции, сводящей ислам к некоей единой, монолитной и, следовательно, «особой» религии, которая требует более тщательного изучения.

Одним из выражений этого влечения к изучению «особенностей» ислама стало исследование вопроса о совместимости ислама и демократии. Более конкретно вопрос (по крайней мере, с западной точки зрения) ставится так: могут или не могут исламские общества демократизироваться? «Ориенталистская» тенденция, сводящая ислам к единомонолитной сущности, сказалась и на исследованиях этого типа. Значительная часть литературы, вышедшей на Западе, сосредоточилась на вопросе о том, совместимы ли вообще ислам и демократия. Хотя на Западе имеются работы, в которых этот вопрос решается однозначно положительно, однако решительно преобладают тексты, настаивающие на несовместимости ислама с демократией, на том, что приверженцы ислама угрожают западным ценностям (включая демократию), на том, что недемократичность внутренне присуща исламу32.

С.Хантингтон суммировал западные воззрения по этому вопросу в известной и часто цитируемой статье «Столкновение цивилизаций?». Согласно Хантингтону, с концом «холодной войны» открывается новая эра, в которой истоком конфликтов будут не идеологические противоречия, а разногласия культурного порядка. Он утверждал, что ислам и другие культуры Востока с их особыми религиями и системами ценностей вступят в серьезный конфликт с западной цивилизацией и ее демократическими, социальными и политическими предпосылками. Он писал: «Западные идеи индивидуализма, либерализма, конституционного порядка, прав человека, равенства, гражданской свободы, правопорядка, демократии, свободных рынков, отделения церкви от государства зачастую находят лишь слабый отклик в исламской, конфуцианской, японской, индуистской, буддистской или православной культуре»33.

Что касается ислама и его совместимости с западной либерально-демократической моделью, приговор, вынесенный Хантингтоном от имени Запада, гласил: «Границы ислама кровавы и таковы же его внутренности. Основной проблемой для Запада является не исламский фундаментализм. Основная проблема – сам ислам, иная цивилизация, насельники которой убеждены в своем культурном превосходстве и мучимы неполноценностью своей власти»34.

Дж.Миллер оттенила еще одну важную озабоченность Запада в связи со стимулированием демократии в исламском мире. Это угроза воинственных исламистских группировок. В статье «Вызов радикального ислама» Миллер подчеркивала, что демократические правительства в странах исламского мира поступят близоруко, если не обратят внимания на подъем воинственных экстремистских групп. Исламские группировки, способные в первую очередь прийти к власти, – это как раз те, что игнорируют институты демократии и заявляют о несовместимости ислама и идеалов демократии35.

Можно привести еще много примеров, иллюстрирующих взгляды Запада на вопрос о несовместимости ислама и демократии, но лучше всего суммировал философию западного подхода к этой проблеме и к вопросу о превосходстве западных идеалов над идеалами ислама Алексис де Токвиль. В своей выдающейся работе «Демократия в Америке», одной из классических работ о западных системах демократии, он пишет: «Мухаммед заявлял о своем происхождении с Небес, и он вставил в Коран не только собрание религиозных учений, но также политические максимы, гражданские и уголовные законы, научные теории. Евангелие, напротив, говорит лишь об общих принципах отношений людей к Богу и друг другу, не внушая и не навязывая никаких верований за этими пределами. Уже одного этого (не говоря о тысяче прочих доводов) достаточно, чтобы убедиться в том, что первая из двух религий никогда не получит преобладания в век образованности и демократии, между тем как последняя призвана сохранять свой авторитет как в этот период, так и во все прочие времена»36 .

Ученые, оспаривающие эту точку зрения, указывают, что элементы демократии содержатся в самом исламе. Индонезийский ученый Мухаммед Шиддик Аль-Джави высвечивает суть вопроса, когда пишет: «Мусульмане будут оценивать демократию с точки зрения исламской веры» и обнаружат, что «демократические свободы резко противоположны свободе в трактовке ислама»37. Мазруи38, видный исследователь ислама и Африки, предлагает интересный сравнительный анализ исламских и западных ценностей, и в главных моментах его оценки можно обнаружить, что мусульманское общество имеет основания отстаивать существование, резко противоположное идеалам Запада. В этой связи обсуждается концепция Шуры, или «соучастия других в принятии решения, их касающегося». Шура требует серьезного и действенного участия в принятии решения и не сводится просто к церемониалу. Коран сообщает о том, что Пророк опирался на Шуру, когда принимал решения о делах общины, по которым не было божественного от-кровения39.

Однако существуют подходы, прямо противоположные подобным умеренным взглядам. Многие исламские авторитеты высказали убеждение в том, что ислам и демократия прямо противоположны друг другу. Исламские авторитеты подвергли тщательному исследованию идеал секуляризма, являющийся неотъемлемой частью западной либерально-демократической модели. Они пришли к выводу, что секуляризм прямо противоречит исламскому мировоззрению, поскольку ограничивает роль религии в формировании общественного порядка. Это, по их убеждению, прямо подрывает этические основы ислама и его небезразличное отношение к вопросам несправедливости мира и бедности.

Аль-Джави обращает внимание на главное препятствие, которое не позволяет мусульманам принять западную идею демократии. Отделение государства от церкви, характерное для демократий, лишает религию роли в жизни отдельных граждан и государства в целом, оставляя народу право на управление государством. В исламе, однако, все вопросы жизни человека и государства должны регулироваться божественными установлениями, а не отдаваться на откуп «низким желаниям людей»40. Он поясняет, что мусульмане должны судить демократию исходя из нормы, которая не подвергается сомнению (намек на примат бога и религии). Так должно быть, полагает он, поскольку общественное мнение само по себе не является достаточным критерием для проверки ценности идеи – оно лишь указывает, что та или иная идея принята как руководство к действию большинством общества.

В конечном счете, ответ на вопрос о совместимости или несовместимости ислама и демократии определяется нашим пониманием ислама и нашим определением демократии. Политические системы, именующие себя демократиями, далеко не всегда придерживаются либеральной демократии западного образца по букве и духу последней. Аналогичным образом, страны, заявляющие о следовании исламскому закону, могут следовать ему совершенно не так, как другие мусульманские страны и мусульманские общины. Подлинные демократические идеалы могут вырасти лишь внутри самого общества и не могут быть навязаны извне.

Однако существование системы, подавляющей права и свободы подвластных ей людей, системы непрозрачной и безответственной (как это имеет место в Индии во многих местных мусульманских общинах), может способствовать распространению массовых убеждений в том, что демократия как политическое устройство не служит интересам малых и политически сравнительно незначительных общин. Хотя на деле ситуация в этих общинах определяется часто не столько каким-то системным пороком государственного устройства, сколько внутренним распорядком жизни в самих общинах. Отказываясь поощрять реформы в исламе (главным образом по соображениям электоральной политики), политические партии и политическая система в целом способствовали возникновению в стране своеобразного «демократического водораздела». В результате свободы и блага либерального устройства Индии не доходят до рядового мусульманина, жизнь которого определяется толкованиями и предписаниями его местного религиозного наставника и традициями. Коли так обстоят дела, почему бы мусульманину не заинтересоваться пропагандой радикалов, которые пообещают ему дать свободы и блага, обещанные Кораном и превышающие свободы и блага демократии, которая все равно обошла его стороной?

Религиозная риторика

По утверждению Хантингтона, ни идеология, ни экономика не будут в будущем основным источником конфликтов. Великие разделения внутри человечества и, соответственно, главные конфликты будут определяться культурными факторами41. Государства-нации в рамках этого сценария останутся, но главные конфликты будут развертываться между нациями и группами, принадлежащими к разным цивилизациям.

Важный момент в аргументации Хантингтона – это описание того, как процесс экономической модернизации и социальных перемен все сильнее отчуждает людей от местной жизни, что способствует умалению роли национального государства как источника самоидентификации. Образующиеся пустоты заполняются религией в форме «фундаменталистских движений»42. Хантингтон характеризовал мусульманский мир как потенциальную цивилизацию, которая станет определять протекание будущих конфликтов. Он утверждал, что новая волна возрождения ислама, выразившаяся в свержении шаха Ирана в 1979 г., ведет к подъему исламского экстремизма на всем Ближнем Востоке. Хотя позднейшие утверждения Хантингтона о природе и идеалах ислама весьма спорны, приведенная основная предпосылка его аргументации убедительна. Такие события, как «9/11», и реакция на них со стороны США в виде глобальной войны с террором побуждают отнестись всерьез к этой интерпретации причин конфликта и реакций общин на конфликт.

В подъеме радикальных исламских групп также усматривают подтверждение того, что религия во все большей степени формирует сегодня содержание понятия «другой» (то есть находящийся вне общественного мейнстрима). Хотя значение и подтекст терминов «радикальный ислам» и «исламский фундаментализм» все еще является предметом страстных дискуссий, некоторый консенсус относительно того, что охватывается этими определениями, достигнут.

Грэм Фуллер характеризует исламский фундаментализм как разновидность исламизма, которая представляет собой «наиболее консервативный элемент в исламизме»43. Фуллер констатирует, что для фундаменталистов закон – наиважнейший компонент ислама, причем самому закону дается все более узкое юридическое толкование. Некоторые справедливо замечают, что понятие «религиозный фундаменталист» не равноценно понятию «радикал, прибегающий к насилию». И для краткости мы определим радикальный ислам и его поборников как фундаменталистов, интерпретирующих и защищающих ислам таким образом, который оправдывает насилие, а в чрезвычайных обстоятельствах (на которых сконцентрировано это исследование) поощряет убийство невинных людей ради достижения некоей иллюзорной цели, сконструированной в рамках их собственной интерпретации религии.

Шиддик Аль-Джави указывает на главное оправдание действиям радикальных исламистов. Он констатирует, что, в отличие от западной демократической модели, в исламе все вопросы жизни человека и государства регулируются законами бога, а не низкими желаниями людей44. Развивая эту аргументацию, пусть и в контексте событий «9/11», Юргенсмейер заключает, что религия (в их собственной трактовке) дала кадрам бен Ладена моральное оправдание для применения насилия. «Она дала им и эту метафору космической войны, образ духовной борьбы <…> между хорошим и плохим, правдой и злом»45. В этом смысле, подчеркивает Юргенсмейер, удару по Всемирному торговому центру придавался поистине сакральный характер: он «должен был символизировать катастрофу, акт библейского масштаба»46.

По некоторым сообщениям, исламские активисты действуют в тесно взаимосвязанных образовательных и социальных сетях. Как радикальные, так и умеренные исламисты проводят много времени, толкуя и усваивая тексты Корана и Сунны, чтобы быть уверенными в правильности следования установкам ислама, которые не расходились бы с изначальными, богоданными, его догматами. Согласно Мелуччи, основополагающая цель всякого радикального движения – формирование «сетей общего смысла»47. Как и другие социальные движения, радикальный ислам выдвигает и поддерживает комплекс ценностей и образов, которые бросают вызов господствующим нравам и обычаям. Цель радикальных исламистов состоит в том, чтобы создать культ «истинно верующих» путем общего для всех истолкования ислама. Активисты, занимающиеся обращением других в «истинную веру», открывают глаза мусульманам (а иногда и немусульманам) на то, что общепринятые толкования ислама уклонились от истинных принципов Корана и что трактовка, предлагаемая их движением, отражает подлинную идеологию ислама48.

Согласно Рику Кулсаету, в XXI веке антиимпериалистическая идеология формируется исламистами как мягкого, так и радикального толка49. Приверженность радикальной и политизированной версии ислама удовлетворяет потребность в коллективном осмыслении мира и вместе с тем дает духовное удовлетворение. Современный ислам, согласно Кулсаету, – это и система личных верований, и идеология сопротивления гнету Запада. Кулсает полагает также, что тяга к приключениям и героизированный ореол бойцов сопротивления увлекли немало молодых людей на передовую линию фронта борьбы – в такие места, как Афганистан. Он заключает, что привлекательность радикального ислама для европейской молодежи растет в силу распространения салафизма, слабой вовлеченности в социум, отчуждения и наличия идеологического вакуума.

В контексте расширяющейся «медиативной социальности» ("mediated sociality") и «медиативной историчности» ("mediated historicity")50, в которую индивиды вовлекаются, исходя из глобальных событий (вследствие отрыва времени от пространства в медийном мире эти события переживаются ими как лично значимые), самосознание мусульман – в том числе в Индии – начинает отождествляться с панглобальным исламским самосознанием. Как правило, речь идет о самосознании жертвы западных (читай англосаксонских) акций и объекта военных действий, ведущихся по политическим и экономическим соображениям. Если соответствующее недовольство не сумеют погасить на местном уровне (а скорее всего, не сумеют) или это недовольство будет еще более «распалено» местными политическими структурами (что неудивительно в Индии, присоединившейся к американской «войне с террором»), новообразованная «медиативная» община вполне может освоить воинственные и крайние средства «борьбы со злом». Такая вероятность достаточно велика ввиду той наглядности, с которой члены этой новой общины демонстрируют применение подобных средств в иных местах.

Соперничество с капитализмом

В исламе видят некую негибкую, диковинную сущность, противящуюся торговле, богатству и процветанию, и это несмотря на тот факт, что Пророк Мухаммед сам был торговцем. Эдвард Саид подытожил подход ориенталистов к исламу, указав, что их экономические воззрения никогда не выходили за рамки «утверждений о фундаментальной восточной неспособности к торговле, коммерции и экономической рациональности»51.

Максим Родинсон, известный французский философ-марксист, оспаривает эту точку зрения: «Экономическая деятельность, стремление к прибыли, торговле и, следовательно, производству, ориентированному на рынок, рассматриваются вполне благожелательно как мусульманской традицией, так и Кораном»52. Отталкиваясь от Родинсона, можно выдвинуть систему уточняющих контраргументов в противовес расхожим стереотипам, видящим в исламе лишь противника свободного рынка и капитализма.

После смерти Пророка Мухаммеда мусульманское право разрабатывалось богословами, судьями, толкователями Корана и хранителями традиций, которые транслировали предания о жизни Пророка. Внимательное исследование социального происхождения этих людей, формировавших исламскую традицию до XI века, показывает, что 70% из них были купцами и ремесленниками53.

Интересно, что ислам имеет также и систему законов и правил, налагающих ограничения на накопление капитала и богатства вообще. Ислам запрещает взимание риба, т.е. процента, ростовщичество и т.п. В доисламские времена правило риба означало удвоение размера платежа при всякой невыплате займа заемщиком, а в случае последующих неплатежей влекло за собой заключение или смерть. Таким образом, исламская модель экономики была нацелена на искоренение процента в договорах по займам54.

Этот момент стоит выделить, прежде всего, по следующей причине: когда в 2008-2009 годах разразился мировой финансовый кризис, исламские богословы стали высказываться в том духе, что экономическая система, основанная на исламских принципах, может прийти на смену западной капиталистической модели. Они утверждали, что исламская политика, направленная на запрет процента и ростовщичества и на ограничение рискованных финансовых операций и заимствований, поможет оградить стороны от чрезмерного экономического риска55. При этом подчеркивается, что, хотя фундаментальные принципы ислама отличаются от капиталистических, тем не менее они не направлены против рынка и торговли, и что в рамках ислама сложилась собственная сложная экономическая система.

Как кажется, радикальный ислам не столько борется против капитализма, сколько соперничает с ним. Об этом свидетельствует разнообразие способов финансирования деятельности исламистских организаций. Главные источники их финансирования – крупные жертвователи, благотворительные организации и банки. Однако более тщательное изучение таких каналов финансирования на международном уровне показало, что радикальные исламисты все более полагаются на источники традиционного характера. В рамках исламского права различаются акты добровольной благотворительности садага и акты обязательной благотворительности закят. Закят - это религиозная обязанность и один из пяти столпов ислама. Закят требует, чтобы всякий мусульманин с достатком отдавал определенную часть своего дохода на милостыню56. Садага же – это понятие в исламе, которое считается прямой противоположностью правилу риба, обсуждавшемуся выше. Согласно акту садага, мусульман поощряют вкладывать деньги в имущество, способствующее росту благосостояния общины в целом. Для этой цели существует такой институт, как вакф - неотчуждаемый фонд, создаваемый лицом, отдавшим навсегда землю и иную недвижимость на цели благотворительного и благочестивого характера57.

Закят становится постепенно важным каналом финансирования исламских фундаменталистов, поскольку эти сборы производятся на местном уровне и проследить маршруты движения средств невозможно. Крупные пожертвования, согласно закону садага, также подпитывают радикальных исламистов в обход всякой отчетности58. Этим и объясняется, почему согласованные экономические инициативы, направленные на выявление и искоренение источников финансирования исламистов, не привели к сокращению их активности. Гнев мусульманского мира, вызванный американской «войной с террором», помог радикальным исламистам еще энергичнее эксплуатировать эти каналы финансирования.

Радикальный ислам как система жизни – прямой вызов господствующим идеологическим веяниям нашего времени. В этом смысле идеологическим противником радикального ислама является капитализм. В контексте западной цивилизации капитализм переплетается с секуляризмом и западной культурой вообще, поскольку, как считают радикалы, он основан на отделении религии от жизни. Свобода капитализма, с точки зрения этого движения, есть и экономическое, и политическое зло, поскольку капитализм не ставит поведению людей никаких религиозных барьеров. Ислам, напротив, подает себя как идеология, основанная на божественном законе, неподвластном человеческим желаниям и потому более высоком, чем человеческий конструкт капитализма59.

Таким образом, в борьбе за сердца и умы современных людей приверженцы радикального ислама позиционируют себя как авангард «истинной» исламской веры, способный бросить вызов западной модели капитализма и в идеологическом, и в экономическом отношении, следуя древним принципам исламской традиции. Радикалы знают, что мусульмане изначально занимались торговлей и коммерцией, и, выдвигая требование об установлении «мусульманского контроля» над мировыми богатствами и торговыми путями, они играют на характерном для мусульманских общин глубинном стремлении вновь обрести то экономическое могущество, которым они не так давно обладали. Эта одержимость былой славой – характерная тема риторики не только радикалов; она все явственней присутствует и в русле «официального» ислама. Дело в том, что на протяжении последних веков ислам утерял значительную часть власти и влияния, и его колонии и территории перешли под власть других держав. Этот процесс усугубился после Первой мировой войны, после поражения и колонизации большей части Оттоманской империи60.

Несмотря на значительные нефтяные богатства арабских и других мусульманских стран, господствующее мнение об эксплуатации этих ресурсов западными державами воздействовало на ситуацию по-своему, и в некоторых случаях радикализм использовался саудовской королевской семьей и другими для установления контроля над нефтяными богатствами. Ирония в том, что радикализм оказался средством для защиты капиталистов в данном регионе61.

В Индии эта борьба за экономическое преобладание относится, скорее, к истории, чем к современности, и связана с проблемами неравенства и неравномерного роста последних лет. Однако нелегкое социально-экономическое положение значительных слоев мусульманского населения само по себе вызывает недовольство, которое усугубляется дремлющими воспоминаниями о временах, когда мусульмане были правящим слоем в Индии до прихода англичан.

Анализ и заключение

Выше мы обратили внимание на четыре важных аспекта проблемы.

Во-первых, в рамках национального этоса, сложившегося в Индии после обретения независимости, политическое и культурное самосознание мусульман Индии подверглось, бесспорно, существенной эрозии, и сегодня ислам рассматривается преимущественно сквозь узкую призму религии.

Во-вторых, значительные слои мусульманского населения испытывают, возможно, разочарование в хваленой индийской демократии. Это вызвано бурным ростом правых индуистских течений в политической жизни страны, а также примирительным характером избирательной политики, не способствующей дискуссиям, переменам и реформам в мусульманской общине.

В-третьих, если во времена Моголов мусульмане были правящим слоем в Индии, то сегодня значительные слои мусульманского населения относятся к беднейшей части населения страны. Блага экономического роста, связанного с глобализацией и курсом на либеральные рыночные реформы (Индия следует этим курсом с начала 1990-х годов), обошли стороной среднего мусульманина, а в некоторых случаях, возможно, ухудшили его положение.

В-четвертых, в современном мире информации мусульмане Индии идентифицируют себя с крупными геополитическими процессами. Настойчивое стремление индийских политиков «вписать» страну в русло этих глобальных процессов (как в случае американской «войны с террором») могут вызывать, с одной стороны, отчуждение мусульман, а с другой, – сильное чувство солидарности с «общим делом» (там, где мусульмане вовлечены в конфликты) и готовность прибегнуть к соответствующим средствам борьбы (насильственные действия радикалов).

Но обсуждаются ли эти вопросы в СМИ, ориентированных на мусульманское население Индии? Наш анализ традиционных СМИ на языке урду (см. Приложение 1) показал следующее.

Был выявлен поразительно высокий уровень совпадения редакционных статей в СМИ на урду и в главных англоязычных СМИ. Анализ материалов, опубликованных влиятельными газетами на урду за период свыше недели, показывает, что почти 80% редакционных статей совпали с редакционными статьями в англоязычных газетах за тот же период и в основном соответствовали главенствующей точке зрения.

Это удивительно, если учесть, что пресса на языках меньшинств призвана заниматься вопросами, интересующими прежде всего ее специфическую читательскую аудиторию. Отсутствие в редакционных статьях газет описаний повседневной реальности жизни мусульманского читателя может лишь усугубить ощущение «заброшенности» у последнего. Но это заключение, конечно, выходит за пределы того, что нам дает собственно сам «контент-анализ», и поэтому мы по порядку обсудим сначала то, что было выявлено в ходе анализа.

Приложение 1

Вот некоторые ключевые результаты, на которые надо обратить внимание в контексте нашего исследования:

– менее 30% проанализированных материалов затрагивали социальные и экономические вопросы, касающиеся мусульман;

– менее 30% проанализированных материалов затрагивали вопросы, касающиеся ислама и его практики;

– 40% проанализированных материалов затрагивали темы терроризма и радикализма.

Принимая во внимание унылое положение в социально-экономической сфере, освещение этих сторон жизни в СМИ на урду неожиданностью не было, хотя частотность обсуждений этих тем оказалась ниже ожидаемой.

Более детальный анализ с очевидностью выявил, однако, две тенденции: тенденцию к умеренно-осторожному обсуждению спорных вопросов и отсутствие целенаправленного обсуждения вопросов, касающихся местной администрации, развития, образования и наделения людей полномочиями самоуправления. Бросилось в глаза, что эти ключевые вопросы, ныне выходящие на первый план в политических дебатах в Индии, совершенно не обсуждаются в контексте жизни мусульманской общины. СМИ – своего рода усилитель общественной мысли62 и источник беспокойства для правительства, и пресса не выполняет своей функции, если уходит от обсуждения вопросов об уязвимости значительной части общества.

Уход от обсуждения проблем развития и социальных вопросов, значимых для мусульман, способствует тому, что мусульмане все более замыкаются в некоем отдельном экономическом и физическом пространстве гетто, рассеянных по стране. Эта тенденция усиливается и прочими факторами, способствующими росту неуверенности63. Доклад Комиссии Сачара отмечал, что эта ситуация вызывает участившиеся случаи пренебрежения своими обязанностями со стороны муниципальных и гражданских властей, в результате чего создается своего рода порочный круг. Этот процесс сегрегации во многом льет воду на мельницу экстремистов, которые призывают мусульман создавать собственные чисто мусульманские пространства, управляемые местным религиозным лидером. Рассказ о либеральной и экономически бурно развивающейся Индии написан не для этой группы населения.

Анализ выявил также отсутствие обсуждения вопросов, касающихся религиозной мысли и жизни в мусульманских обществах в других странах мира. Вопросы, связанные с религиозными символами и традициями, жизнью по религиозному уставу, почти вовсе не рассматривались либо затрагивались мимоходом. Уход от обсуждения религиозных проблем – роли женщин, паранджи, различных фетв, религиозных школ и других вопросов, касающихся повседневной религиозной жизни, – создает опасный вакуум в условиях, когда приверженцы радикального ислама четко формулируют свои установки и предписания по каждому из этих вопросов.

Эта брешь заполняется радикалами, распространяющими свои взгляды на интернет-сайтах. В их интерпретациях текущих проблем и событий, значимых для среднего мусульманина, радикалистское мировоззрение часто скрашивается ссылками на «традиционные исламские ценности», призванными подкреплять их программу ненависти и насилия. Самоустраненность от обсуждения ключевых сторон религиозной жизни в прессе на урду образует пустоты, которые все чаще заполняются сегодня из иных, более радикальных источников.

Темы террора и радикализма освещались в газетах на урду как нечто внешнее по отношению к индийскому мусульманскому обществу. Обсуждение при этом не углублялось в причины недавних событий и не касалось масштаба насилий, совершаемых индивидами и группами, принадлежащими к мусульманским обществам.

Все это лежит в русле общеиндийского этоса, определяемого двумя идеологическими установками: во-первых, индийские мусульмане невосприимчивы к радикальным течениям вроде ваххабизма, и, во-вторых, индийские мусульмане ограждены от идей панисламизма.

Надо признать, что мусульманское общество в действительности выведено из-под влияния либерализма в силу того, что оно во все большей степени существует в виде множества «гетто», и в силу значительной роли религиозного лидера в рамках местной общины. А это – идеальные условия для появления движений «исламского возрождения». Такие движения возникали и в прошлом, стоило только авторитету мусульманской власти пошатнуться, как это было во времена британского завоевания Индии. Среди движений, возникших в тот период, было два главных – «Фараиди» и «Техрик-и-Муджахедин»64. Они стремились опереться на ключевые принципы ислама как на средство мобилизации оппозиции.

Драматическое ощущение утраты влияния, переживаемое мусульманской общиной, выражалось не только в возникновении «возрожденческих» движений, но и в иных формах. Хотя утрата влияния чаще всего влекла за собой апатию и чувство беспомощности, порой это переживание порождало иные коллективные выражения. Об этом свидетельствовали настроения панисламской солидарности, возникшие в ответ на постепенную эрозию мусульманского влияния на мировой сцене. Например, в 1919 году движение «Хилафат» в Индии попыталось оказать влияние на британцев с целью предотвратить распад Оттоманской империи после Первой мировой войны65. Хотя это движение в конечном счете влилось в общеиндийское движение борьбы за независимость, оно представляло собой движение панисламской солидарности среди мусульман Индии. В известной мере эта тенденция жива и по сей день, несмотря на общую апатию в отношении индийских мусульман, царящую в таких организациях, как Всемирный исламский конгресс66.

Идеи движений религиозного возрождения и панисламизма в эпоху, предшествовавшую провозглашению независимости, могут указывать, каким образом будут эволюционировать в Индии современные исламские движения как радикального, так и реформистского толка. В наше время, ввиду подъема радикальных индуистских групп и в силу растущего выпадения мусульманской общины из общенационального потока развития, небольшое, но значительное число мусульман ищет утешения в новых вариациях ислама. В этом контексте важное место занимают панисламистские движения – такие, как «Деобанди» и их ответвления «Таблиги Джамаат» и «Джамиа Улема-и-Хинд». Хотя эти движения играют важную роль в распространении более широкого и нюансированного толкования ислама, их связи с Талибаном, равно как и влияние их дочерних организаций на известных террористов, представляют собой явление, вызывающее беспокойство67.

Усилившаяся тяга к радикальному исламу образованной молодежи из обеспеченных семей – еще одна тенденция последнего времени. Выше мы упомянули, в силу чего радикальный ислам может стать притягательным для европейской молодежи – благодаря сочетанию таких факторов, как салафистское толкование ислама, слабая включенность в социум, отчуждение и идеологический вакуум68. Джихад – феномен глобальный, его проявление в Индии связано с социально-экономическими проблемами индийских мусульман69. Но в последнее время движение втягивает в себя уже не только бедных и обездоленных. Новой социальной базой радикализма оказываются богатые и обеспеченные мусульмане. Свидетельства тому – социальный профиль некоторых членов организации «Индийские моджахеды», бомбист в аэропорту Глазго и др. Решающую роль тут играют и глобализация, и новые масс-медиа, и революция в информационных технологиях.

Некоторые слои мусульманского населения Индии начинают вовлекаться в сферу «глобального исламского самосознания», отождествляя себя со страданиями мусульман в Палестине, Чечне, Афганистане и других странах. Более того, отклик в их сердцах находит и борьба мусульман в этих странах против своих притеснителей – в том числе борьба с применением насилия. Главным героем многих громких терактов последнего времени был образованный выходец из среднего класса. Но такое развитие событий имеет и более сложное измерение. Сотрудничество между радикалами происходит через общение географически разбросанных небольших групп и – все чаще – также и между индивидами. Эти связи трудно отслеживать, и такие группировки могут представлять угрозу, с которой не справятся традиционные структуры, ответственные за обеспечение безопасности.

Исходя из вышесказанного, ясно в общих чертах, каким образом государство и индийское общество должны реагировать на проблему. Исключение мусульман из этоса «современной Индии» опасно, и надо предпринять усилия, чтобы они стали нормальной частью этой Индии. Демократия должна дойти до каждого мусульманина. Он должен пользоваться правами и свободами, какими по Конституции пользуются другие граждане Индии. Он не должен быть в подчинении у религиозных/духовных лидеров, не должен быть пленником партийных предвыборных сговоров и жертвой правой пропаганды. Одними благими пожеланиями терроризм и радикализм не изжить. Необходима четкая программа действий, предусматривающая экономический рост для всех, обеспечение справедливости, совершенствование методов правления и развитие культурного плюрализма. Такая программа найдет горячий отклик среди мусульман.

Необходимо предпринять и другие инициативы.

Мусульманские кварталы («махаллы») должны быть интегрированы и, как это сделано в некоторых местах (например, в Дели), превращены в важные культурные центры и площадки для живого диалога и иных связей между общинами.

Дискриминирующая политика при найме служащих правительственных учреждений должна быть срочно изменена70

Полиция должна призывать в свои ряды мусульман, а за полицией должны последовать и гражданские учреждения. Мусульман надо побуждать становиться частью управленческих и хозяйственных структур. Это не только приведет к более справедливому строению управленческого аппарата, что является идеалом для демократической страны, но и поможет своевременно оценивать новые тенденции и чаяния, возникающие в общинах, что важно с точки зрения прочности государства.

Наконец, прессе, ориентированной на языки меньшинств, возможно, нужно оказать финансовое содействие, дабы освободить ее из-под власти рекламодателей и бюрократов. Эти СМИ должны иметь возможность обсуждать вопросы, наиболее волнующие их читателей.

Примечания

1 Lukes, S. (1974). Power: A radical view. London: Macmillan.

2 Nanda, Meera "Prophets Facing Backwards" Orient Blackswan, 2006.

3 Alam, Muzaffar "Languages Of Political Islam In India" Orient Blackswan, 2004.

4 "Social, Economic and Educational Status of the Muslim Community of India: A Report" Prime Minister's High Level Committee, p. 21.

5 "Mapping the Global Muslim Population: A Report on the Size and Distribution of the World's Muslim Population"The Pew Forum on Religion and Public Life, Pew Research Center, October 2009.

6 Ibid.

7 Hassan, M. (1997). Legacy of a Divided Nation: India's Muslims since Independence. C. Hurst amp; Co, p. 9.

8 Ibid.

9 Zakaria, Rafiq (2004) India's Muslims: Where have they gone wrong? Popular Prakashan, 2004.

10 Misra, Amalendu (2004) Identity and Religion: Foundations of Anti-Islamism in India SAGE, 2004.

11 Ibid.

12 "Social, Economic and Educational Status of the Muslim Community of India: A Report" Prime Minister's High Level Committee, p. 11.

13 Ahmed, Imtiaz "Muslim Educational Backwardness" Economic and Political Weekly of India, 16, No. 36 (September 5, 1981).

14 Hassan, M (2008), Moderate or Militant: Images of India's Muslims, Oxford University Press, 2008.

15 Ibid.

16 Chand, Manish "Radical Islam has limited appeal in India: Experts" IANS, July 19, 2007 URL-http://www.indiaenews.com/pdf/61436.pdf

17 "Indian suspected of 26/11 role once worked for India" Hindustan Times, February 8, 2010.

18 Rawlinson, H.G "The Ancient and Medieval History of India" Bharatiya Kala Prakashan, 2001.

19 Hassan, M. (1997). Legacy of a Divided Nation: India's Muslims since Independence. C. Hurst amp; Co, p. 30.

20 Ibid.

21 Char, S.V Desika (1997) "Hinduism and Islam in India: caste, religion, and society from antiquity to early modern times" Markus Wiener Publishers, 1997.

22 Ibid.

23 Sonn, Tamara "A Brief History of Islam" Blackwell Brief Histories of religion, Wiley-Blackwell, 2004, p. 92.

24 Hassan, M. (1997). Legacy of a Divided Nation: India's Muslims since Independence. C. Hurst amp; Co, p. 30.

25 Haqqani, Husain "India's Islamist Groups" in Current Trends in Islamist Ideology, Vol. 3, February 2006.

26 Singh, Nagendra Kumar (2002). "International Encyclopedia of Islamic Dynasties". Anmol Publications Pvt Ltd. 2002.

27 Sonn, Tamara "A Brief History of Islam" Blackwell Brief Histories of religion, Wiley-Blackwell, 2004, p. 95.

28 Keay, John "India a History" Grove Press, 2001.

29 Misra, Amalendu (2004) Identity and Religion: Foundations of Anti-Islamism in India SAGE, 2004.

30 Sikand, Yoginder (2004) "Muslims in India since 1947: Islamic perspectives on Interfaith relations" Royal Asiatic Society Books, Routledge, 2004.

31 Bayat, Asef "Islam and Democracy: What is the real Question?" Volume 8, ISIM Papers, Amsterdam University Press, 2007, p. 5.

32 Gordner, Matthew J. (2010) "Islam and Democracy: Beyond the Compatibility Problem and Toward Islamist Participation" CAI Africa Conflict and Terrorism Newsletter, February 2, 2010.

33 Huntington, Samuel P (1993) "The Clash of Civilizations?" Foreign Affairs, vol. 72, no. 3, Summer 1993.

34 Huntington, Samuel P (1998). "The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order, New York, Simon amp; Schuster, 1998 edition.

35 Miller, Judith (1993), "The Challenge of Radical Islam" Foreign Affairs. Vol, 72,

No.2 (Spring, 1993).

36 Tocqueville, Alexis de. (2000). "Democracy in America". Translated by Harvey Mansfield and Delba Winthrop. The University of Chicago Press. Chicago, Illinois.

37 Ansari, M.H. (2007). Democracy in Muslim Societies: The Asian Experience. Hassan Ed. New Delhi, Sage Publications.

38 Mazrui, A. (1997). 'Islamic and Western Values'. Foreign Affairs. 76. 5. 118-132.

39 Osman, Fatih "Islam in a Modern State: Democracy and the concept of Shura" Center for Muslim-Christian Understanding History and International Affairs, Edmund A Walsh School of Foreign Service, Georgetown University, Washington D.C 200057.

40 Bourchier, David and Hadiz, Vedi R (2003) "Indonesian politics and society: a reader" Routledge, 2003.

41 Huntington, Samuel P (1993) "The Clash of Civilizations?" Foreign Affairs, vol. 72, no. 3, Summer 1993.

42 Ibid.

43 Fuller, Graham E., The Future of Political Islam, Palgrave MacMillan, (2003), p. 48.

44 Bourchier, David and Hadiz, Vedi R (2003) "Indonesian politics and society: a reader" Routledge, 2003.

45 Juergensmeyer, M. (2002). Religious Terror and Global War. Retrieved January 1, 2009 from: http://64.233.183.104/search?q=cache:ebh2g5DeukQJ:www.ssrc.org/sept11/essays/juergensmeyer.DOC+religionization+of+conflict amp;hl=en amp;ct = clnk amp;cd=26

46 Ibid.

47 Melucci, Alberto (1989) "Nomads of the present: Social Movements and Individual Needs in Contemporary society" , Temple University Press, 1989.

48 Wiktorwicz, Quintan "Radical Islam rising: Muslim extremism in the west", Rowan and Littlefield, 2005, p. 17.

49 Coolsaet, Rik "Jihadi terrorism and the radicalisation challenge in Europe" Ashgate Publishing, Ltd., 2008, p. 106.

50 «Медиативная социальность» и «медиативная историчность» – понятия, введенные Джоном Томпсоном. Это – деятельность воображения индивида (относительно собственного социального положения, личности, культуры, истории и традиции) в медийно-насыщенном мире, где события происходят «здесь и сейчас». Более подробно об этом см.: Thompson, John B. "The Media and Modernity: a social theory of the media", Stanford University Press, 1995.

51 Said, Edward (1978) "Orientalism" Vintage Books, 1978, p. 260.

52 Rodinson, Maxime (1978) "Islam and Capitalism", Austin University of Texas Press, 1978.

53 Cohen, Hayyim J., "The Economic Background and the Secular Occupations of

Muslim Jurisprudents and Traditionists in the Classical Period of Islam: (Until the Middle of the Eleventh Century)," Journal of the Economic and Social History of the Orient, 1970, 13, 16-61.

54 Kuran, Timur "Why the Middle East Is Economically Underdeveloped: Historical Mechanisms of Institutional Stagnation," Journal of Economic Perspectives, 2004, 18, 71-90.

55 "Islamic Finance System 'Can replace capitalism'" cnsnews.com, Monday, October 13, 2008, URL-http://www.cnsnews.com/Public/content/article.aspx?RsrcID=37332

56 McCleary, Rachel M., "Salvation, Damnation and Economic Incentives," Journal of Contemporary Religion, 2007, 22 (1), 49-74.

57 Kuran, Timur, "Provision of Public Goods under Islamic Law: Origins, Impact, and Limitations of the Waqf System," Law and Society Review, 2001, 35 (4), 841-897.

58 Burr, J. Millard and Robert O. Collins. "Alms for Jihad: Charity and Terrorism in the Islamic World." Cambridge University Press, 2006.

59 Wiktorwicz, Quintan "Radical Islam rising: Muslim extremism in the west", Rowan and Littlefield, 2005.

60 Mahapatra, Chintamani "The US Approach to the Islamic World in the Post 9/11 Era", Academic Foundation, 2008, p. 140.

61 For More Information see: Bronson, Rachel, "Thicker than Oil: America's Uneasy Relationship with Saudi Arabia" Oxford University Press US, 2006.

62 McCombs, Maxwell E. "Setting the agenda: The Mass Media and Public Opinion" Polity, 2004.

63 Social, Economic and Educational Status of the Muslim Community of India: A Report" Prime Minister's High Level Committee, p. 14.

64 Ahmad, Syed Nasar "Origins of Muslim consciousness in India: a world-system perspective Issue 29 of Contributions to the study of world history" Greenwood Publishing Group, 1991, p. 29.

65 Shahabuddin, Syed amp; Wright Jr., Theodore P. "India: Muslim Minority Politics and Society" in Esposito, John L "Islam in Asia: Religion, Politics, and Society", Oxford University Press, New York, 1987, p. 153.

66 Ibid, p. 154.

67 Roul, Animesh "Transnational Islam in India: Movements, Networks, and Conflict Dynamics" in Mandaville, Peter et.all "Transnational Islam in South And SouthEast Asia: Movements, Networks and Conflict Dynamics" National Bureau of Asian Research, April 2009.

68 Coolsaet, Rik "Jihadi terrorism and the radicalisation challenge in Europe" Ashgate Publishing, Ltd., 2008, p. 106.

69 Naqvi, Saba " Birth of the Septic Fringe", Outlook, 11 August 2008.

70 Social, Economic and Educational Status of the Muslim Community of India: A Report" Prime Minister's High Level Committee, p. 20.

БОМБА ДЛЯ БЕН ЛАДЕНА Может ли пакистанское ядерное оружие оказаться в руках радикальных исламистов?

Юрий Бардахчиев – руководитель отдела военно-политических исследований МОФ-ЭТЦ

Ситуация в Пакистане – государстве, обладающем ядерным оружием, – серьезно беспокоит Россию и как члена Совета Безопасности ООН, и как соседнюю с Пакистаном региональную державу.

Особенно большую тревогу в России вызвал период нарастания нестабильности в Пакистане, начавшийся в середине 2007 года исламистским путчем в Исламабаде, приведшим к необходимости штурма Красной мечети, и закончившийся в конце 2007 года убийством экс-премьер-министра Беназир Бхутто. Тогда последовал ряд заявлений российских политиков (например, бывшего главы российского МИДа и бывшего главы Службы внешней разведки Е.Примакова1) и дипломатов (официального представителя МИД РФ М.Камынина2), выражавших озабоченность тем, что «бесконтрольное развитие ситуации» в ядерной стране «может привести к непредсказуемым последствиям – как для этой страны, так и для региона».

Российские СМИ также внимательно отслеживали ситуацию 2007 года в Пакистане, задаваясь все тем же вопросом, достанется ли исламистам ядерное оружие Пакистана?3

Вновь этот вопрос взволновал Россию и мировое сообщество осенью 2009 года, после нового кризиса в Пакистане, вызванного целой серией скоординированных нападений талибов на гражданские и военные объекты, причем наиболее значимым стал штурм Генерального штаба ВС Пакистана в Равалпинди4. В ответ в октябре 2009 года армия развернула широкомасштабное наступление на базы Талибана в Южном Вазиристане, однако, как считают эксперты, пока остановить партизанскую войну радикальных исламистов даже такими мерами не удается5.

Обеспокоенность России можно понять, если принять во внимание растущую угрозу радикального исламизма в зоне, называемой обычно ее «южным подбрюшьем».

За последние годы нападению вооруженных отрядов исламистов, пытавшихся таким способом запустить «исламскую революцию», подверглись несколько постсоветских республик Центральной Азии: Таджикистан (взрыв здания МЧС 31 января 20056), Киргизия (события в Бишкеке в марте 2005 года7), Узбекистан (события в Андижане 13 мая 2005 года8), где действовали экстремистские группировки, созданные именно на территории централь-ноазиатских стран: «Акрамия» (Узбекистан, действует в Ферганской долине), Исламское движение Узбекистана (оперирует в Казахстане, Киргизии, Таджикистане, Узбекистане), «Хизб ут-Тахрир аль-Ислами» («Партия Исламского Освобождения», действует в Казахстане, Киргизии, Таджикистане, Узбекистане), «Адолат уюшмаси» («Объединение Адолат», действует в г. Наманган, Узбекистан), «Центр исламского развития» (действует в г. Ош, Киргизия), «Товба» («Покаяние», действует в Узбекистане и Киргизии) и др. Многие радикальные силы ставят целью создание на территории Центральной Азии исламского государства «ФАНО» (аббревиатура происходит из названий регионов, прилегающих к наиболее крупным городам Ферганской долины – Фергана, Андижан, Наманган, Ош), с ядром в Ферганской долине, которое, по их замыслу, должно стать частью Всемирного Исламского Халифата9.

Правоохранительные органы РФ неоднократно отмечали деятельность исламских террористических групп и на российской территории: в республиках Татария, Башкирия, Чечня, Ингушетия, Дагестан, Северная Осетия, на территории Поволжья и др.

Таким образом, Россия совсем не заинтересована в том, чтобы у какой-то из террористических групп (к примеру, у Исламского движения Узбекистана – мощной экстремистской организации, являющейся союзником Талибана и «Аль-Каиды») появилось ядерное оружие или технологии его создания.

Почему из всех ядерных арсеналов, существующих в мире, именно пакистанский вызывает наибольшие опасения? Дело в том, что сегодня ситуация в Пакистане отличается крайней нестабильностью. Среди факторов этой нестабильности – неустойчивость положения самого президента Асифа Али Зардари, шаткость экономической системы Пакистана (мировой кризис нанес Пакистану больший ущерб, чем любой другой стране данного региона), неподконтрольность центральному правительству большей части территории страны (Северо-Западной пограничной провинции), причем именно той части, где размещены базы и тренировочные лагеря исламских боевиков. К этому добавляется совокупность проблем, связанных с состоянием армии Пакистана. В самом деле, эта армия, на плечи которой возложена ответственность за ядерный арсенал страны, в последние годы становится все менее сплоченной и однородной, ее раздирают этнические и религиозные противоречия.

В 2001 году, когда стало известно об утечке пакистанских технологических ядерных секретов, администрация Буша затратила десятки миллионов долларов на датчики вторжения и системы идентификации личности, призванные создать систему безопасности вокруг ядерного арсенала Пакистана.

Однако никакие технические усовершенствования не помогут обеспечить безопасность хранения ядерного оружия, если радикальные исламисты получат союзников среди тех, кто призван это оружие защищать, – в среде пакистанских военных. А именно это становится все более вероятным, учитывая нынешний уровень радикализации пакистанского ислама и усиления радикальной исламской компоненты в политической жизни Пакистана.

Тенденция нарастания исламизации Пакистана

Ислам в Пакистане является не просто государственной религией – он с момента образования государства функционирует в качестве государственной идеологии, скрепляющей этнически разнообразные народности Пакистана в единую нацию. Можно даже сказать, что без ислама нет пакистанского государства. Ведь именно религия ислама послужила причиной его отделения от Индии и создания собственной государственности.

Поэтому, несмотря на то что согласно Конституции Пакистан является светским государством, проводить меры по усилению ислама считали необходимым практически все руководители страны. А пакистанские политические партии в этом отношении различаются лишь большей или меньшей степенью поддержки ислама, но никак не конфликтом с ним.

Более того, Пакистан, как и Саудовская Аравия, всегда стремился играть роль лидера в исламском мире. Но если саудиты претендовали на роль духовно-религиозных вождей ислама, то военная диктатура Пакистана рассчитывала стать «исламским кулаком» – силовой компонентой мусульманского мира. Именно поэтому в Пакистане поддержка ислама, в том числе и в армии, всегда была одной из важнейших политических целей страны.

Разделение наиболее крупных религиозных общин – индуистской и мусульманской – началось на территории Британской Индии задолго до создания Пакистана. Одним из наиболее авторитетных мусульманских лидеров после восстания 1857 года против англичан был Сайид Ахмад-шах – сторонник западных ценностей и одновременно сторонник автономии исламских регионов страны. В 1883 году ему удалось законодательно добиться раздельного голосования для мусульман и индуистов, а в 1885 году по его инициативе был основан университет, куда принимали только мусульман.

Уже после смерти Ахмад-шаха в 1906 году была образована Всеиндийская мусульманская лига, которая провозгласила своей целью создание независимого исламского государства на территории Индии под названием Пакистан. Такие крупные политики и личности, как Мухаммад Али Джинна и поэт-философ Мухаммад Икбаль, писавший зажигательные проповеди для единоверцев, также агитировали мусульман за создание своего государства. Благодаря их усилиям в 1940 году была принята знаменитая Лахорская декларация, где говорилось об «ареалах, в которых мусульмане составляют численное большинство. Их следует объединить для конституирования независимых штатов, в которых территориальные единицы должны обладать автономией и суверенитетом»10.

14 августа 1947 года на политической карте мира появилось государство Пакистан. И сразу же на его территории начались религиозные погромы, приведшие к миллионным переселениям индуистов. Число погибших, по некоторым данным, превышало 300 тысяч человек – и все это ради создания чисто исламского государства.

Военный режим, который пришел к власти под знаменем Мусульманской лиги, также оправдывал свою легитимность с помощью ислама.

И тогда, и сегодня военные в Пакистане в любой момент могут взять власть в свои руки, используя для оправдания своих действий три традиционных обоснования:

1) «политическая неустойчивость власти»,

2) «угроза безопасности страны»,

3) «необходимость защиты ислама».

Политический лозунг «Ислам в опасности!» неоднократно использовался Пакистаном для взвинчивания массовой истерии против Индии. Защитой священного ислама оправдывалась борьба против любой внутренней оппозиции – как автономистов бывшего Восточного Пакистана (Бангладеш) или сторонников независимости Северо-Западной пограничной провинции, так и пакистанских демократических партий, требующих всеобщих выборов.

Таким образом, в Пакистане политизация ислама (подчеркиваем, именно политизация ислама, а не ислам как таковой!) исторически используется военной прослойкой и классом крупных землевладельцев для управления обществом. Что, в свою очередь, не может не порождать проникновения соответствующего ислама в политическую и военную элиту. Беназир Бхутто, по свидетельству Д.Мэрки, отметила в газете Вашингтон Пост, что «армия и разведслужбы Пакистана не одно десятилетие использовали религиозные партии для пополнения своих рядов»11.

Попытку ограничить роль ислама в общественной жизни страны сделал Зульфикар Али Бхутто (президент Пакистана с 1971 по 1977).

Но и эта попытка была весьма нерешительной. К тому же с запуском в 1972 году пакистанской ядерной программы, инициатором которой он был, З.Бхутто пришлось принять во внимание мнение на этот счет исламских стран, которые ее финансировали (а значит, не форсировать антиисламские тенденции в своей внутренней политике). Широко известна фраза Бхутто: «Мы создадим собственную бомбу, даже если нам придется есть землю!» Но менее известно, что с самого начала ядерная программа Пакистана создавалась как общеисламская: Саудовская Аравия выделяла средства на исследования и производство оружейного сырья именно с расчетом на свою долю в будущем ядерном арсенале Пакистана.

З.Бхутто считал, что ядерное оружие Пакистана должно установить паритет между огромными по численности индийскими вооруженными силами и немногочисленной, но вооруженной ядерными зарядами пакистанской армией.

Существует версия, что для решения этой задачи Пакистан создал такую сеть контрабанды, которая позволила похищать и/или покупать технологию производства атомного оружия. Казалось бы, ставшие известными позднее сведения о «контрабандной сети» доктора Абдул Кадир Хана подтверждают эту версию.

Однако думается, что роль так называемого «отца пакистанской бомбы» Абдул Кадир Хана и сотрудников его научно-исследовательской лаборатории в Кахуте на севере Пакистана была достаточно декоративной. В большой степени мифом было и представление о том, что пакистанские разведчики и физики-атомщики «с миру по нитке» собирали атомные технологии.

Пакистан сделала ядерной державой не контрабанда ядерных технологий, какой бы изощренной она ни была, а коллективная воля западных стран, не только не препятствовавших Пакистану в достижении «ядерного статуса», но и прямо помогавших ему в этом (в том числе путем попустительства хищению соответствующих компонентов и чертежей).

В самом деле, многие европейские компании участвовали в развитии ядерной инфраструктуры Пакистана. Только в ФРГ свыше 70 фирм, нарушая западногерманское законодательство, поставляли в Пакистан современное электронное оборудование, контрольно-измерительные приборы, комплексное оборудование для производства гексафторида урана, компрессоров, вакуумных печей, бериллия и циркония12.

Отмечено участие в пакистанской ядерной программе таких европейских стран, как Голландия, Бельгия, Германия, Франция и Швейцария. США, со своей стороны, поставляли диагностическое и научное оборудование, осциллографы и компьютеры. Все это определялось, прежде всего, стратегическими причинами.

В замыслах американских стратегов Исламабад должен был играть роль инструмента оказания давления на Индию и фактора сдерживания «советского присутствия». Технологии военного атома также стали «платой» Пакистану за создание крупных проблем Советскому Союзу на афганском поле. Ведь именно Пакистан организовал, вооружил и обучил Талибан – афганское движение боевиков-исламистов, получив взамен атомную бомбу для создания паритета с Индией.

Еще одной страной, чью помощь Пакистану в атомном проекте сложно переоценить, был Китай. Он построил в Пакистане атомную электростанцию, завод по обогащению урана, завод по производству «тяжелой воды», а также передал пакистанским ядерщикам проект 25 кт ядерного устройства и 5000 магнитных колец для газовых центрифуг13. У Китая также был стратегический интерес, который заключался в том, чтобы создать из Пакистана «ядерный буфер» между собой и своим соперником Индией. И превращение Пакистана в ядерную державу, создание его эффективных ядерных сил стало фактически основой программы обеспечения стратегической безопасности Китая.

Таким образом, вся история создания атомного проекта еще более акцентировала исламскую составляющую в государственной концепции Пакистана, что, вновь подчеркнем, было на руку всем странам-спонсорам – как исламским, так и неисламским. Но одновременно пакистанский атомный проект превратил Пакистан в весьма специфический центр коммуникаций, в особую зону, где сошлись интересы столь влиятельных и противоречивых сил, как Саудовская Аравия и страны Персидского залива, США, а также страны НАТО и стоящий, казалось бы, в стороне от этих центров сил Китай, превращающийся сейчас у нас на глазах в сверхдержаву XXI века (и по-прежнему являющийся стратегическим союзником Пакистана). Итак, с одной стороны, Пакистан – это страна, испытывающая многочисленные проблемы, страна с проблематичной устойчивостью. Но, с другой стороны, это мощнейший центр во многом парадоксальных коммуникаций. Не ощутив этой двойственности, нельзя понять ни роли Пакистана в современном мире, ни важных особенностей его исторического пути.

С военным переворотом генерала Зия-уль-Хака светские тенденции в Пакистане оказались еще более серьезно подорваны (тогда как работа над ядерной программой продолжилась и даже ускорилась – теперь уже исключительно под контролем Межведомственной разведки Пакистана (ISI)).

И без того тесные связи между религиозными деятелями и военными достигли нового уровня. Целая группа клерикальных партий – от Мусульманской лиги до «Джамаат-е-Ислами» – потребовала законодательного введения норм исламского шариата. В итоге правительство Зия-уль-Хака в 1977-1979 гг. приняло ряд законов, которые предусматривали применение традиционных исламских наказаний за преступления (отрубание рук за воровство, побивание камнями за супружескую неверность и т.д.). В декабре 1984 г. Зия организовал всенародный референдум, на котором была одобрена стратегия исламизации.

Если взять только один, но крайне важный показатель – исламское образование, то можно отметить, что к 1988 году, когда погиб генерал Зия-уль-Хак, в Пакистане действовали 3 тысячи медресе. Начали их создавать в 80-е годы XX века (при горячей поддержке Саудовской Аравии) в качестве барьера против коммунистической идеологии в Афганистане.

Главное и основное, чему обучают мальчиков (их в медресе принимают с 6 лет), – знание наизусть Корана на арабском языке, чтобы ритмично начитывать все его 144 главы. На это требуется десять лет. Выпускник медресе в 16 лет, кроме Корана, знает немного: Земля плоская, ислам – единственно правильная религия, а Америка, Индия и Израиль являются его смертельными врагами14. (Сегодня в Пакистане лишь по официальным данным таких учебных заведений около 13,5 тысяч, но некоторые неофициальные источники говорят чуть ли не о 40 тысячах медресе).

Эти необразованные молодые люди – превосходный материал для подготовки мусульманских «борцов за веру» (в том числе, и смертников). На дальнейшую их идеологическую обработку нацелены около 1700 военно-религиозных школ, так называемых «марказ медресе», в которых 16-18-летние юноши обучаются уже по диверсионной программе. Многие из них пополняют потом тренировочные центры 13 террористических организаций, созданных на пакистанской территории.

В 1990-е годы (после ухода в 1989 году советского ограниченного контингента из Афганистана) тысячи опытных арабских и афганских боевиков временно остались не у дел. В том числе и по этой причине в Афганистане тогда началась гражданская война. Но уже в середине 1990-х годов этих боевиков и студентов медресе (талибов) Межведомственная разведка Пакистана вместе с американским ЦРУ сумели подготовить и превратить в мощное военно-политическое движение под названием «Талибан».

Так называемые «армейские корпуса» талибов более чем на треть состояли из пакистанских и арабских боевиков, кадровые пакистанские офицеры и даже генералы были военными советниками полевых командиров. Современное вооружение, финансовые потоки из нефтяных эмиратов Персидского залива шли через Исламабад. В итоге в 1994 году Талибан завладел Афганистаном, установив в стране жесткий исламский режим.

Создавая и поддерживая Талибан, Пакистан имел и собственные внешнеполитические цели. Он рассчитывал, во-первых, привести Талибан к власти в Афганистане и таким образом взять страну под свой контроль и, во-вторых, надолго «приручить» афганских пуштунов. Для Исламабада хорошие отношения с пуштунами, населяющими одну (и самую большую) из четырех провинций страны – Северо-Западную пограничную провинцию (СЗПП), – являются важнейшим элементом безопасности государства.

Но с поражением талибов от войск Северного альянса обе стратегические цели оказались проваленными: Пакистану не удалось ни установить контроль над Афганистаном, ни замириться с пуштунами.

Что касается роста исламистских настроений в Пакистане, то, как оказалось, игры с радикальным исламом даром не проходят: к середине 1980-х годов исламские настроения стали активно проникать в спецслужбы и в армию. В генералитете все большую роль стало играть второе, гораздо более исламизированное поколение военных, подготовленное и выдвинутое в самом Пакистане и постепенно теснившее относительно светских «генералов из Сандхёрста» (Королевская военная академия Великобритании).

Политику исламизации армии продолжил и пришедший к власти в 1999 году генерал Первез Мушарраф.

Он не воспрепятствовал получению избирательным альянсом шести фундаменталистских партий Пакистана 11% голосов на парламентских выборах 2002 года, разрешил исламистам свободно вести проповедническую деятельность, принял на своей территории талибов после их поражения в Афганистане.

Конечно, на политику Мушаррафа оказывали давление радикальные исламские элементы из высшего военного руководства, включая тех, которые инициировали создание «Лашкар-и-Тайба» в Кашмире. Они контрабандным путем снабжали оружием сепаратистские группировки в Кашмире, Афганистане и даже в Шри-Ланке («Тигры освобождения Тамил-Илама»)15.

В результате, к концу XX – началу XXI века ислам в Пакистане из политического инструмента для внутреннего (цементирование этнической и политической структуры страны) и внешнего (создание зон напряженности в отношениях с Индией) использования превратился в самостоятельный политический фактор, в мощную силу, все чаще противопоставляющую государственным интересам свои собственные. Пакистанские военные и спецслужбы перехитрили самих себя: политизированный ислам вошел в жесткое противоречие с возможностью дальнейшего экономического и политического (по преимуществу светского) развития страны.

Окончательно это стало понятно после смены западной (американской) парадигмы по отношению к исламу, наступившей после 11 сентября 2001 года. Если прежде Соединенные Штаты не только смотрели сквозь пальцы на поддержку пакистанскими военными террористических групп, но и прямо подталкивали их к такой поддержке, то теперь США потребовали прекратить помощь движению Талибан в Афганистане, а затем и вынудили пакистанскую армию вести вооруженную борьбу с исламистами на своей территории и на границе с Афганистаном.

Однако, похоже, процесс зашел слишком далеко, и теперь остановить разрастание радикальных исламских настроений не только в провинциях страны, но и внутри армии и спецслужб Пакистана крайне трудно. Сегодня допустима, на мой взгляд, аналогия с ситуацией в Иране, когда там в результате подобных рискованных политических игр американцев светский режим был сметен исламской революцией.

Исламские партии и движения в Пакистане ныне столь сильны, что такой осведомленный человек, как бывший глава пакистанской разведки Хамид Гюль, один из создателей Талибана, предсказывает, что Пакистан пройдет «через свою версию исламской революции». По его мнению, в случае ее наступления пакистанская армия окажет слабое сопротивление, так как в ее среде сильны происламские настроения. Гюль утверждает, что многие в армии сейчас верят в то, что их миссия заключается не просто в защите своей страны. Они, подобно «джихадистам», намерены отстаивать исламскую веру «во всем регионе и за его пределами»16.

Возможные сценарии потери контроля над ядерным оружием Пакистана

На проблему возможного захвата ядерного оружия террористическими группировками среди экспертов существуют две крайние точки зрения.

Одна из них заключается в том, что при наличии современных технических, разведывательных, информационных и иных технологий защиты, находящихся в руках государства – обладателя ядерного оружия, у террористов просто нет шансов на его захват и последующее применение. Такой позиции придерживается пакистанское военное руководство и ряд независимых западных аналитиков, например, Р.Б. Уоттс, эксперт Центра современных конфликтов Военно-морской школы последипломного обучения (Монтерей, штат Калифорния).

Он пишет: «В середине девяностых годов падение Советского Союза создало впечатление, что вокруг полно лежит бесхозного ядерного оружия, которое может быть приобретено странами-изгоями или террористическими организациями. Однако это представление так и не получило серьезных обоснований. Но даже если бы это было правдой, мы должны признать, что если террористическая организация добудет такое оружие, приобретет достаточный технический опыт для его наземного использования, а потом найдет способ его детонировать, осуществив все это в полной тайне от разведор-ганизаций разных стран, которые, вне зависимости от своего отношения к Соединенным Штатам, имеют заинтересованность в недопущении подобной ситуации, то это будет означать провал разведки настолько колоссальный, что вообразить его невозможно. Даже создание «грязной бомбы» (которую сделать и применить проще, чем тактическое ядерное оружие) – это задача очень сложная как в смысле технологии, так и в смысле секретности»11.

Другая точка зрения заключается в том, что концентрация радикалов-террористов в Пакистане достигла той степени, когда даже столь отмобилизованная армия, как пакистанская, имеет очень мало шансов справиться с ними, особенно в условиях пассивного сопротивления значительной части армейского состава жесткой политике борьбы против единоверцев. Политики, которая, по убеждению многих пакистанских военных, навязана Пакистану американцами и не отвечает государственным интересам страны. В результате не исключено, что либо террористические группировки сумеют силой завладеть хранилищами ядерного оружия, либо фанатичные исламисты сумеют проникнуть в «святая святых» вооруженных сил Пакистана – в структуры по обеспечению безопасности ядерного оружия. Такой позиции придерживается значительная часть американского и израильского военно-экспертного сообщества.

Ряд экспертов, например М.Штейнберг18, описывая пакистанскую ситуацию, ссылается на данные спецслужб (как израильского «Моссада», так и других). Есть основания полагать, что речь идет о корректных ссылках на конкретные и достоверные материалы. Если верить этим ссылкам, а также авторам материалов, на которые ссылаются эксперты, «в лагерях вокруг Марказ-и-Давара одновременно готовятся до тысячи моджахедов. В основном это фанатики-мусульмане из Центральной Азии, Африки, Ближнего и Среднего Востока. Но есть боевики из Европы и даже Америки. Вербовкой и транспортировкой абитуриентов ведает специальный центр, который с 2005года возглавляет шейх Мохаммад Аббас Юсеф. Среди террористических организаций, представленных в Объединенном совете джихада ("Муттахида джихад"), главную роль играют четыре исламских и одна сикхская. Из них ведущей считается "Хар-кат ул-Муджахедин" – военизированная исламская партия, нацеленная в основном на освобождение Кашмира. Такая же задача у "Армии Мухаммада" основным районом дислокации ее отрядов является граница с индийской частью Кашмира. Наиболее фанатичной даже в среде исламских террористов считается "Лашкар-и-Тайба": 300 ее боевиков практикуют шахидизм – теракты самоубийц. Наконец, самая крупная по численности – "Джамаат ул-Фукра", имеющая боевые ячейки во многих странах, в том числе немусульманских: США, Канаде, Мексике, Бразилии и др.»19.

Кроме того, на пакистанской территории в Вазиристане находятся лагеря подготовки афганских талибов. Вазиристан – вотчина пакистанских пуштунов, занимающих второе по численности место в населении страны (17%) после пенджабцев. Однако в Вооруженных силах они составляют треть солдат, а в офицерском корпусе – почти половину. Потому-то военные-пуштуны демонстрируют нежелание вести войну в родном краю.

Как видим, агрессивный ислам располагает в Пакистане мощными вооруженными силами, численность которых, согласно докладу Стокгольмского института проблем мира, в 2006 году составила 36 тыс. боевиков.

Тот же Штейнберг, ссылаясь на предоставленные ему закрытые материалы, пишет: «Думается, лидеры вооруженного ислама, безусловно, попытаются взять политическую инициативу в свои руки. "Яростные муллы"Пакистана стремятся использовать ситуацию нестабильности в стране. И конечной целью этой стратегии является захват радикальными исламистами власти в Исламабаде, что означает овладение ракетно-ядерными силами»220 .

Впрочем, дело не только в позиции Штейнберга, СИПРИ и других «алармистов». А в том, что наличие у террористов давнего желания завладеть ядерным оружием – это несомненный факт. Так, в июне 2009 года лидер «Аль-Каиды» в Афганистане Мустафа Абу аль-Язид (Абу Саид аль-Масри) заявил в интервью телеканалу «Аль-Джазира», что «Аллах сам вложит ядерное оружие в руки моджахедов». «Если бы с божьей помощью ядерное оружие перестало попадать в руки американцев, мы бы с готовностью воспользовались им. Мы надеемся, что через некоторое время сможем одолеть пакистанскую армию» - уточнил лидер пакистанской «Аль-Каиды»21.

(Напомним, что в 1996 году глава «Аль-Каиды» бен Ладен по приглашению правительства Талибана перенес свою штаб-квартиру в Афганистан, а после начала операции США в Афганистане и поражения талибов, как утверждает ЦРУ, передислоцировался в Пакистан, на территорию пуштунских племен в Северо-Западной пограничной провинции (СЗПП). При этом, «Аль-Каида» сумела заручиться поддержкой не только отрядов талибов, осевших в СЗПП после разгрома в Афганистане, но и независимых пуштунских племен на этой практически неподконтрольной пакистанским властям территории).

Таким образом, не только растущие с каждым годом количество и подготовка террористов, но и присутствие на территории, которую американские аналитики окрестили «АфПак» («Афганистан – Пакистан»), «мозгового центра» исламского терроризма в лице бен Ладена и его ближайших помощников, требует со всей серьезностью рассмотреть возможные сценарии захвата пакистанского ядерного оружия и/или ядерных технологий, какими бы невероятными эти сценарии ни казались.

Таких сценариев несколько:

– террористы могут приобрести ядерные технологии создания атомной бомбы (или расщепляющиеся материалы для «грязной бомбы») через существующий сегодня «черный рынок» ядерных материалов;

– власть в Пакистане может быть захвачена (легальным выборным путем или через военный переворот) радикальными исламистскими группами, вследствие чего ядерное оружие станет автоматически доступным для такого радикального правительства;

– на хранилища ядерных материалов могут быть совершены террористические атаки, вследствие чего компоненты атомного оружия окажутся в руках экстремистов;

– среди сотрудников безопасности и военных, охраняющих ядерные объекты, могут оказаться скрытые пособники террористов, которые в нужный момент помогут радикалам захватить эти объекты.

Все эти сценарии многократно рассматривались западными и российскими аналитиками. Они наверняка известны и индийским экспертам. Вот только практически ни один из них на сегодняшний день не может быть полностью и окончательно блокирован – по причинам, прежде всего, крайней специфичности атомной проблемы в Пакистане.

Рассмотрим эти сценарии подробнее.

СЦЕНАРИЙ 1. Приобретение террористами ядерных материалов и технологий через «черный рынок»

Использование имеющихся ядерных технологий, при всей их сложности, в наше время уже не является чем-то непосильным для серьезной консолидированной организации типа «Аль-Каиды», поставившей себе целью их приобретение или похищение. Если прежде такое приобретение было под силу лишь государству с разветвленной и мощной системой спецслужб, то сегодня порог ядерного нераспространения резко снизился.

Примером этого может служить обнаруженная спецслужбами мира (а в конце 2003 года вскрытая Межведомственной разведкой Пакистана) сложная сеть нелегальной торговли радиоактивными материалами и технологиями. Многие подробности стали ясны, когда был арестован и допрошен доктор Абдул Кадир Хан, а также четверо важных сотрудников «Хан рисерч лабора-ториз».

Как выяснилось, Абдул Кадир Хан, который прежде контрабандным способом добывал атомные технологии для создания пакистанской бомбы, с 1986-87 годов и до самого своего ареста в 2003 году передавал ядерные секреты Ирану, КНДР, Ливии, Малайзии и другим странам22. Так, за рубеж поставлялись центрифуги для обогащения урана и гексафторид урана, который используется в этом процессе, а пакистанские ученые и инженеры помогали монтировать это оборудование.

Но и после ареста А.К.Хана, как утверждают эксперты, элементы его сети (а точнее, сети, использующей его бренд) по-прежнему остаются активными. Так, швейцарские спецслужбы обнаружили у нескольких коммерсантов, занимающихся нелегальной торговлей высокотехнологическим оборудованием, более 30 тысяч компьютерных файлов с подробными планами конструирования ядерного оружия, газовых центрифуг для обогащения оружейного урана, а также систем самонаведения ракет на цель и многого другого23.

Таким образом, нельзя совершенно исключить, что А.К.Хан (а точнее, повторюсь, сеть, использующая его бренд) уже не продал электронные копии чертежей каким-либо террористическим группировкам.

К этому же сценарию стоит отнести возможность сговора физиков-ядерщиков с исламистами на основе общих религиозно-идеологических взглядов. Известно, например, что два старших сотрудника Комиссии по атомной энергии Пакистана в 2000 и 2001 годах ездили в Афганистан и встречались там с Усамой бен Ладеном. Об этом сообщает в своих мемуарах «В центре шторма» экс-директор ЦРУ Джордж Тенет24.

Не меньшую тревогу вызвало и заявление доктора Абдул Кадир Хана в 2009 году в интервью телеканалу Aaj News Television: «Иран заинтересован в приобретении ядерных технологий. Поскольку Иран важный игрок в мусульманском мире, мы хотели, чтобы Иран приобрел у нас эту технологию»25.

Здесь можно отметить, что пакистанская специфика такова, что любое серьезное ущемление свободы физиков-ядерщиков со стороны государства воспринимается обществом как покушение на национальную гордость. Дело в том, что в сознании пакистанской нации глубоко укоренилась мысль, что своим дальнейшим существованием она обязана ядерному оружию, как единственному средству сдерживания. «Если бы не бомба, то индийский слон нас давно бы растоптал»,- говорят пакистанцы. И в первую очередь это относится к доктору Абдул Кадир Хану, авторитет которого в стране многократно превышает авторитет любой властной фигуры, включая экс-президента Первеза Мушаррафа, и уж тем более нынешнего президента Али Зардари. Напомним, что после заключения Кадир Хана под домашний арест в 2003 году в стране начались массовые демонстрации, угрожавшие самой стабильности власти. Президенту Мушаррафу не оставалось ничего другого, кроме как простить «отца ядерной бомбы» (впрочем, он и арестовал физика под давлением США).

СЦЕНАРИЙ 2. Через захват власти в стране Вариант А: Путем военного переворота

Пакистан, как и Турция, является государством, где военные перевороты – традиционное явление.

Со времени основания Пакистана было более семи военных переворотов, как неудачных, так и удачных. В начале 1950-х годов первый (неудачный) переворот попытался осуществить генерал-майор Акбар Хан. В историю страны он вошел под названием «заговор в Равалпинди». Другой неудачный переворот произошел в 70-х годах, во времена правления З.А.Бхутто. Еще одна попытка переворота в начале 80-х была направлена против Зия-уль-Хака и закончилась арестом большой группы офицеров во главе с генерал-майором Таджамалом Хусейном.

Среди удачных переворотов первым был переворот генерала Айюб Хана, реализованный в 1958 году. В 1969 году Айюб Хана сместил (также путем военного переворота) главнокомандующий Яхья Хан. В 1977 после путча, который возглавил начальник генштаба генерал Зия-уль-Хак, было смещено правительство З.А.Бхутто. Наконец, в 1999 году генерал Первез Мушарраф пришел к власти тоже путем военного переворота.

Однако в рамках нашей темы об исламистском заговоре в Вооруженных силах наиболее интересна неудачная попытка переворота, которая произошла 30 сентября 1995 года. Ее совершила группа офицеров во главе с генерал-майором Захируллой Исламом Аббаси. Заговорщики планировали взять под стражу собравшееся на общее совещание армейское руководство, а затем арестовать президента, премьер-министра и других первых лиц страны. После этого они намеревались выступить по национальному телевидению и провозгласить своего руководителя главнокомандующим и «отцом нации». В дальнейшем генерал-майора Захи-руллу Ислама Аббаси следовало называть не иначе, как «Амир-уль-Моминин» (этот титул подразумевал полное подчинение ему всех жителей страны). Офицеры-путчисты считали своей главной задачей исламскую революцию и учреждение в Пакистане порядков, базирующихся на нормах шариата26.

Сообщение об еще одном исламистском заговоре промелькнуло в мировой прессе в марте 2004 г. На этот раз организатором и душой заговора был бывший глава пакистанской службы внутренней разведки Хамид Гюль.

Уже одно имя этого человека говорит о том, что отнестись к этой возможности следует крайне серьезно. Еще более серьезно то, что в заговоре участвовала коалиция исламских фундаменталистских партий «Муттахида Маджлис-и-Амаль» – достаточно мощная структура, которая в 2002 году победила на парламентских выборах, а ее лидер Зафарулла Хан Джамали стал премьер-министром страны. Как сообщается, генерал Гюль был «стратегическим советником» этой организации21. Целью заговорщиков было утверждение все того же доктора Абдул Кадир Хана (находившегося тогда под домашним арестом) президентом Пакистана.

Известно, что генерал Гюль часто выражал резкие антиамериканские взгляды на страницах пакистанских газет. Он обвинял Первеза Мушаррафа в том, что тот «продался» США и «предал национальные интересы Пакистана». Для заговора против Мушаррафа генерал Гюль и собирал «сильную команду верных мусульман, которые возьмут в свои руки контроль над страной и будут служить народу и мусульманскому миру в истинно исламском духе».

Таким образом, возникает вопрос об альянсе пакистанских спецслужб с исламистскими силами, намеревающимися силовым способом захватить власть в стране.

И вновь о пакистанской специфике. Пакистан является страной, практически с самого своего основания управляющейся военными. Гражданские институты власти здесь развиты крайне недостаточно, но и в них значительную роль (особенно в сельских районах) играют отставные военные, продолжающие быть верными своей сплоченной и дисциплинированной касте. Так что в случае путча, совершенного исламскими радикалами из числа военных, армия вряд ли выступит против заговорщиков в поддержку гражданской власти, которой она не верит и которую презирает за слабость.

Вариант Б: Путем общегражданских выборов

Но даже если исключить вариант военного переворота, пример «Муттахида Маджлис-и-Амаль» говорит о том, что сплоченность и мощь исламских партий в Пакистане уже сегодня достаточно велика, чтобы взять власть в рамках вполне демократических процедур.

Сегодня Пакистан управляется коалицией двух основных политических партий – Пакистанской народной партии (ПНП) и Пакистанской мусульманской лиги (фракция Наваза Шарифа – ПМЛ-Н).

Лидер ПНП и новый президент Пакистана Асиф Али Зардари не имеет серьезной поддержки ни в обществе, ни в Вооруженных силах. В обществе его считают ставленником США, а антиамериканские настроения в Пакистане сегодня сильны, как никогда. Его партия ПНП после отставки Мушаррафа не набрала достаточного количества голосов и ради достижения власти согласилась на тактический альянс с ПМЛ-Н. Но этот альянс изначально был нежизнеспособен из-за абсолютно разных политических программ у Зардари и Шарифа. Сегодня Наваз Шариф возглавляет внутреннюю оппозицию президенту в кабинете министров и, по мнению американского военного аналитика Харлана Уллмана, вынашивает планы захвата власти28.

Наваз Шариф опирается на поддержку радикальных националистов и фундаменталистов, а его партия имеет наиболее сильные позиции в крупнейшей провинции страны Пенджабе. Близкие к ней позиции занимает влиятельная религиозно-политическая организация «Джамаат-е-Ислами», опирающаяся на пуштунов Северо-Западной пограничной провинции.

Кроме того, Наваза Шарифа поддерживает Саудовская Аравия, собственно, из-за давления которой в конце 2007 года Мушарраф и согласился на возвращение в страну опального премьер-министра. Саудовцы и сейчас поддерживают Н.Шарифа и любые про-исламские политические силы в Пакистане.

Наконец, на Наваза Шарифа делает ставку влиятельная «антизападная» группировка в армии, ориентирующаяся на Китай. Представители этой группировки убеждены, что Запад все равно обязательно «сдаст» Пакистан более важной в стратегическом отношении Индии. Поэтому следует укреплять связи с Китаем, традиционным врагом Индии.

Тем необычнее показался новый поворот в пакистанской политике США, когда появились известия, что президент США Б.Обама решил сделать ставку именно на Н.Шарифа, сочтя, что с самым популярным политиком в Пакистане полезнее сотрудничать, чем ссориться. Об этом сообщила такая авторитетная американская газета, как The New York Times.

Таким образом, если на следующих выборах ПМЛ-Н получит значительный процент голосов, Зардари будет вынужден демократически назначить Наваза Шарифа премьером.

А это – в свете еще одной сенсационной новости – будет означать реальный переход ядерного оружия в руки радикальных националистов и фундаменталистов.

Дело в том, что президент Зардари, все больше напоминающий отыгранную фигуру, совершил беспрецедентный шаг: он (утверждается, что добровольно) передал контроль над ядерным чемоданчиком нынешнему премьеру Сайеду Юсуфу Раза Гиллани29. И хотя в Пакистане гражданский президент лишь символически управляет «ядерной кнопкой», которую военные никогда не выпускают из рук (сегодня оперативное управление ядерными силами страны осуществляет генерал Кахлид Кидваи), этот поступок означает две важные вещи: во-первых, резкий рост недоверия пакистанского генералитета к гражданской власти и, во-вторых, отказ Вашингтона от прежней ставки на этого слабого политика, сделанной предшественником Обамы – Джорджем Бушем.

СЦЕНАРИЙ 3. Через прямой захват ядерных хранилищ Пакистана

Пакистанские власти постоянно утверждают, что ядерный арсенал страны надежно охраняется и у исламистов нет никаких шансов на захват ядерных зарядов. Так, 17 января 2010 г. официальный представитель пакистанского МИД Абдул Басит выступил в печати, назвав утверждения об угрозе пакистанскому ядерному оружию со стороны террористов безосновательными: «Правительство Пакистана продолжает осуществлять меры по обеспечению полномасштабной безопасности ядерных компонентов».

Однако, по мнению многих экспертов, такая возможность продолжает оставаться актуальной – и не только теоретически, но и практически.

Руководитель отдела исследований ситуации в Пакистане Брэдфордского университета Шон Грегори утверждает, что начиная с 2007 года нападения на ядерные объекты резко участились30. Например, в базе данных военной академии Уэст-Пойнт (США) зафиксированы следующие атаки на ядерные объекты Пакистана.

Первым терактом стало нападение боевиков в ноябре 2007 года на военную базу Саргодха в провинции Пенджаб, где базируются истребители-бомбардировщики F-16, способные нести ядерное оружие. Месяц спустя террорист-смертник атаковал крупнейший пакистанский ядерный центр в Камра. В августе 2008 года целая группа террористов-самоубийц совершила нападение на склад вооружений в Вахе, где расположен один из ядерных заводов. В результате этой вылазки там погибли 63 человека. В октябре 2009 года боевики-исламисты подвергли этот объект новой атаке. В том же месяце нападению со стороны 10 вооруженных боевиков подверглась и штаб-квартира пакистанской армии в Равалпинди. А в декабре 2009 г. террористы осуществили атаку на центр командования ВМС Пакистана в Исламабаде31.

Более общий взгляд на хронику боестолкновений армии Пакистана с террористическими группировками дает основания для заключения, что военные все меньше контролируют собственную территорию.

На севере Пакистана у границ горных систем Памира и Гиндукуша фактически воссоздано квазигосударство вытесненных из Афганистана талибов, к которым примкнули пакистанские талибы из новообразованного пакистанского движения «Техрик-и-Талибан». Эти группировки ведут борьбу против афганского правительства и регулярной армии Пакистана с пакистанской территории (особенно из районов Южного и Северного Вазиристана). В мае 2003 г. в печати сообщалось о проникновении (фактически о возвращении) талибов в северо-западные районы Пакистана и распространении радикального ислама среди проживающих в этой части страны пуштунских племен. С весны 2004 г. пакистанская армия вынуждена проводить масштабные боевые операции против отрядов «Аль-Каиды» и движения Талибан на афгано-пакистанской границе. Уже тогда американские эксперты были убеждены, что боевики ставят целью прорыв к ядерным объектам на западе Пакистана.

В феврале 2006 года Талибан и «Аль-Каида» объявили о создании Исламского государства Вазиристан в приграничном районе Афганистана и Пакистана.

А в мае 2009 года талибами был захвачен ряд районов Пакистана, в частности округ Хушаб в провинции Пенджаб, где расположены два строящихся ядерных ректора для обогащения плутония.

Опасность заключается, прежде всего, в том, что ядерные объекты на западе строились «в стратегическом тылу» по отношению к стратегическому противнику Пакистана – Индии. Но зато с точки зрения пакистано-афганского конфликта они недостаточно защищены от возможного удара со стороны горных районов Афганистана.

Понимая реальную опасность, в 2009 году пакистанские военные распределили существующие ядерные боеголовки по различным военным базам, разбросанным по всей стране. В США мнения о действенности этой меры разделились. Госсекретарь Хил-лари Клинтон сочла это решение весьма эффективным. Но бывший представитель США в ООН Джон Болтон категорически не согласен с госсекретарем. По его мнению, «рассеивание» ядерных боеголовок по территории Пакистана может иметь обратный эффект: талибы, случайно или получив соответствующую информацию, могут захватить одну или несколько ядерных боеголовок и средства их доставки32.

В результате американская администрация приняла решение о создании в составе Сухопутных войск специального подразделения коммандос с задачей отбить у исламистов пакистанское атомное оружие в случае его захвата, сообщила британская газета Sunday Times33.

Как заявил бывший офицер ЦРУ, глава разведывательного подразделения министерства энергетики США Рольф Мауэтт-Ларс-сен, «в Пакистане вы имеете дело с ядерным оружием и, вместе с тем, с самым плотным на планете сосредоточением экстремистов. Поэтому у нас есть право на озабоченность. Там осуществлялись атаки на военные базы, где хранилось ядерное оружие, а террористы проникали на военные объекты».

Однако если данное сообщение Sunday Times соответствует действительности, то американцы не могут не понимать, что спасать от террористов пакистанское ядерное оружие придется в весьма непростой обстановке сопротивления этому самих пакистанцев. И это тоже часть той самой специфики, которая присуща всей ядерной проблематике Пакистана.

Антиамериканские настроения в пакистанском обществе, особенно после нескольких лет активного военного вмешательства США в афганские дела, резко возросли. Согласно опросу, проведенному недавно исследовательской службой Pew Research Center, две трети пакистанцев считают США «врагом». Борьба США с талибами (по преимуществу пуштунами) воспринимается в Пакистане не как идеологическая, а как религиозно-этническая, то есть как уничтожение их единоверцев и соплеменников. И это прекрасно использует в своих интересах та же «Аль-Каида» и связанные с ней группировки, пополняющие недовольными свои ряды.

Но еще важнее, что все большее недовольство антитеррористической борьбой США выражает пакистанское военное руководство. Для него Талибан является, прежде всего, специально выпестованным инструментом для решения целого ряда проблем: кашмирской (для поддержания постоянного очага напряженности с Индией), афганской (для контроля над политикой Афганистана), регионально-политической (создание имиджа «силовой компоненты» исламского мира), внутриполитической (пуштунская проблема СЗПП).

В октябре 2009 г. Б.Обама подписал т.н. закон Керри-Лугара- Бермана, который предусматривает выделение Исламабаду американской финансовой помощи в $1,5 млрд. ежегодно на протяжении пяти лет. Эти средства должны пойти на поддержание экономики, развитие политической системы, реализацию социальных программ, а также на укрепление обороноспособности страны и антитеррористическую деятельность.

Но большинство пакистанских военных считает эту сумму «мелочью» по сравнению с войной в Ираке стоимостью в триллион долларов или с войной в Афганистане стоимостью в 230 миллиардов долларов34.

Кроме того, выделение этой помощи увязывается с унизительными для Исламабада условиями вроде фактической передачи Вашингтону контроля за действиями пакистанской армии, силовых структур, его ядерными объектами и реализацией ядерной программы.

Общее недовольство генералитета, хотя и высказанное в сдержанной форме «серьезной озабоченности», стало явным после прошедшего 7 октября 2009 г. совещания с участием 112 высших военных чинов Пакистана под руководством главнокомандующего вооруженными силами страны Ашфака Кайяни. Они «посоветовали» парламенту внимательно изучить американскую инициативу на предмет ее соответствия национальным интересам Пакистана35. История Пакистана показывает, что к подобным «советам» военного руководства следует очень внимательно прислушиваться.

В связи с этим, как считают эксперты, часть ядерных объектов пакистанскими военными от американцев утаивается. То есть американские спецслужбы не знают точного местонахождения всех ядерных боеголовок36. А значит, полной гарантии от захвата ядерных компонентов террористами, даже при противодействии этому захвату американских коммандос, не существует.

СЦЕНАРИЙ 4. Через сочувствующих террористам военнослужащих пакистанской армии

Режим безопасности на ядерных объектах Пакистана скопирован с американского. Боеголовки хранятся отдельно от взрывателей. Они укрыты в подземных бункерах. Наблюдение за контейнерами с ядерными материалами осуществляется с помощью технических средств, предоставленных США. Охраняется оружие Дивизионом стратегического планирования Сухопутных войск, насчитывающим от 8 до 10 тыс. солдат и офицеров. Утверждается, что каждый из этих военнослужащих прошел отбор и проверку с целью установить, не симпатизирует ли он боевикам31.

Но, несмотря на эти меры, уверенности в защищенности от террористов нет. Ведь даже в Межведомственной разведке (ISI) служило до недавних пор немало исламистов.

Данный сценарий, по мнению военных экспертов, является наиболее опасным и трудноблокируемым, поскольку крайне сложно выявить наличие носителей радикальных исламистских взглядов среди сотрудников служб охраны и безопасности, среди военных, обслуживающих ядерные объекты, среди ученых научных центров и инженеров военных заводов – при том, что все они мусульмане с присущим им большим или меньшим фанатизмом.

Именно этот момент, по мнению экспертов, является наиболее сомнительным в связи с уверениями пакистанских генералов о том, что весь персонал, соприкасающийся с ядерной тематикой, подвергнут жесткой проверке на предмет выявления их возможных контактов с террористами.

Дело в том, что подобной системы контроля у Пакистана до недавнего времени не существовало. Если взять пример ученых-ядерщиков, то лишь после разоблачений Абдул Кадир Хана стало ясно, что одним из самых больших недостатков в системе ядерного контроля Пакистана было отсутствие официального надзора за стратегическими научными организациями. Система безопасности, сложившаяся с начала ядерной программы страны, была предназначена лишь для защиты ее от внешнего вмешательства, шпионажа и физических угроз ученым. Не было официальной структуры, которая могла бы учитывать перемещения ядерного материала (как в страну, так и из нее), личные поездки ученых и т.п. Также отсутствовала формализованная процедура физической защиты, контроля и учета ядерного материала.

Конечно, Пакистан при помощи США предпринял очень серьезные меры по защите «ядерных активов». Ядерные боеголовки или ядерные боеприпасы отделены от средств доставки и находятся в дезактивированном состоянии. На них поставлены кодовые электронные замки. Чтобы привести ядерный боеприпас в готовность, надо знать коды. Их знают только два-три человека, которые не соприкасаются друг с другом. Вокруг ядерных объектов созданы внешние периметры обороны.

Потому утверждается, что самое большое, на что могут рассчитывать экстремисты, – это завладеть каким-то количеством расщепляющихся материалов, чтобы изготовить «грязную бомбу». Тем не менее серьезность положения не следует недооценивать. Даже командование пакистанской армии признает, что ее ядерные силы могут быть уязвимы в тот момент, когда боезаряды перевозятся с заводов в места их хранения.

И все-таки вербовка единомышленников среди персонала ядерных объектов, по нашему мнению, является наиболее уязвимой точкой, куда могут быть нацелены религиозно-идеологические усилия террористов. Будет ли это проникновение в охрану ядерных хранилищ военных, сочувствующих исламистам, или передача шифров и кодов антиамерикански настроенными учеными, – именно «человеческий фактор» может стать главной причиной потери Пакистаном контроля над ядерным оружием.

* * *

Так может ли пакистанское ядерное оружие оказаться в руках радикальных исламистов? Рассмотрев факты, логику развития процесса, экспертные оценки, нельзя не ответить на этот вопрос утвердительно. Тем более, что любой другой ответ на самом деле просто нелеп. Если в Пакистане есть (а) ядерное оружие и (б) радикальные исламисты, то с какой-то вероятностью ядерное оружие обязательно может оказаться в руках у радикальных исламистов.

Вопрос, какова вероятность? Именно по этому поводу идут споры в среде политиков и экспертов. Представленный материал показывает, что вероятность изначально не была исчезающе малой. Но, что еще важнее, эта вероятность с каждым годом становится все выше. Если этот процесс не остановить, то чуть раньше или чуть позже окажется, что пакистанское ядерное оружие не может не оказаться в руках исламских террористов. А значит, сам процесс надо прерывать, переламывать, причем как можно быстрее. Да, это амбициозная стратегическая задача! Но даже сумма блестящих решений ряда тактических задач уже не переломит процесс, который, увы, ускоряется у нас на глазах, приближаясь к известному порогу, за которым нужно будет уже говорить не о том, что нечто может случиться, а о том, что нечто не может не случиться.

Разумеется, всегда остается надежда на то, что это «нечто» не случится. Но это, согласитесь, сродни надежде на чудо. Однако стоит ли надеяться на чудо тогда, когда речь идет о судьбе народов и государств и даже о существовании самого человечества? Ведь никто не может заранее просчитать, каковы будут последствия даже однократного применения исламскими террористами попавшего к ним в руки ядерного оружия.

Примечания

1 Примаков Е. Ядерное оружие Пакистана может попасть к экстремистам // Интернет-портал «Новый регион». 10.07.2007.

2 Россия боится за сохранность ядерного оружия Пакистана // Правда.ру. 29.12.2007.

3 Достанется ли исламистам ядерное оружие Пакистана? // Национальная информационная группа NewsInfo. 10.07.2007; Пакистан – атомный арсенал в горячей точке // Интернет-портал AtomInfo.ru. 08.11.2007; Что ждет Пакистан после штурма Красной мечети? // Интернет-портал ЦентрАзия. 11.07.2007.

4 «Аль-Каида» пытается завладеть пакистанской атомной бомбой // Интернет-портал Vlasti.net. 13.10.2009; Талибы рвутся к атомной бомбе // Известия.ру. 19.10.2009.

5 Пакистанские военные начали масштабную операцию против талибов // Интернет-портал Inforotor. 17.10.2009.

6 Терроризм в Центральной Азии // Интернет-портал «Россия-Антитеррор». 02.07.2008.

7 Отложенный мятеж // Вечерний Бишкек. 13.09.2005.

8 Варвары против светского государства // Интернет-портал «Новости Узбекистана». 05.05.2006.

9 Терроризм в Центральной Азии // Интернет-портал «Россия-Антитеррор». 02.07.2008.

10 Ганковский Ю.В. Энциклопедия Пакистана. М.: Фундамента Пресс, 1999.

11 Markey D. A False Choice in Pakistan // Foreign Affairs. July/August, 2007.

12 Новиков В.Е. Пакистан: исламская бомба // Специальное приложение к сб. «Ядерное распространение», 2000. Вып.2. С.9.

13 Хмелинец С.М. Ядерная программа Исламской Республики Пакистан // Интернет-портал ИИИБВ (www.iimes.ru).

14 Внутри университета джихада. Подготовка «священного воина» // Нью-Йорк Таймс. 25.06.2000.

15 Афганские талибы: «Наркотики – наша атомная бомба» // Комсомольская правда. 22.04.2009.

16 Пластун В.Н. Деятельность экстремистских сил и организаций в странах Востока. Новосибирск, 2005.

17 Watts R.B. Strategic Insights. Т. IV. Вып. 7. Июль 2005.

18 Пакистан или Талибстан? // Интернет-портал МЕГ. 15.07.2009 (http:// www.jig.ru/).

19 Ядерный кулак ислама // Новое русское слово. 25.11.2007.

20 Там же.

21 «Аль-Каида» заявила о готовности применить ядерное оружие // Reuters. 22.06.2009.

22 «Отец» пакистанской ядерной бомбы делился атомными секретами с КНДР, Ливией и Ираном // Интернет-портал NEWSru.com. 02.02.2004.

23 Международная сеть контрабандистов располагала документацией производства компактного ядерного устройства, утверждает эксперт в США // Интернет-портал NEWSru.com. 16.06.2008.

24 Два пакистанских ученых-атомщика задержаны по подозрению в передаче ядерных технологий Ирану // Интернет-портал NEWSru.com. 11.12.2003.

25 Интернет-портал MIGnews.com. 10.09.2009.

26 История Пакистана (http://dic.academic.ru).

27 Pakistanis plotcoup, source says // The Washington Times. 18.03.2004.

28 Крах Пакистана отзовется в Афганистане, Иране, странах Персидского залива и Индии // Профиль. 22.09.2008.

29 Asif Ali Zardari surrenders control of Pakistan's nuclear arms // Sunday Times. 29 November 2009.

30 Jihadist thrice attacked Pakistan nuclear sites // The Times of India. 11.08.2009.

31 Terrorists «have attacked Pakistan nuclear sites three times» // Times online. 11.8.2009.

32 Интернет-портал NEWS.ru.co.il. 05.05.2009 (по материалам пакистанской газеты Dawn и американского издания The Washington Post).

33 Elite US troops ready to combat Pakistani nuclear hijacks // Sunday Times. 17.1.2010.

34 Сотников В.И. Американские аналитики о борьбе правительства Пакистана против «Талибана» // Институт Ближнего Востока. 21.10.2009.

35 Не надо мне ваших денег // Интернет-портал Inforotor. 09.10.2009.

36 Овчинский В.С. Пакистанская рулетка // Россия в глобальной политике. 2007. №4. Июль-август.

37 Атака на ядерные хранилища близ Исламабада // Независимая газета. 13.08.2009.

ИСЛАМ, ОРУЖИЕ МАССОВОГО УНИЧТОЖЕНИЯ И КОНЕЧНЫЕ ЦЕЛИ «АЛЬ-КАИДЫ»

Вильсон Джон – вице-президент ORF

Введение

В статье подробно исследуется вопрос о возможностях радикальных салафистских группировок типа «Аль-Каиды» и «Лашкар-и-Тайба» (LET) оказывать религиозное воздействие на преступные элементы среди госслужащих или частных лиц – с целью их использования для подрыва пакистанского ядерного арсенала. Тайное приобретение ядерных материалов или вооружений, с точки зрения указанных группировок, оправдано необходимостью предотвратить атаку на мусульман, а также необходимостью организовать акт возмездия, если такая атака все же будет предпринята. Доказательства правомерности обладания ядерным оружием и его применения приводились в ходе многочисленных дискуссий – их можно обнаружить в разного рода комментариях, а также фетвах салафистских идеологов.

Статья состоит из трех частей.

В первой рассматриваются идеологические побудительные мотивы радикальных салафистских группировок, стремящихся к получению и применению ядерного оружия и других видов оружия массового уничтожения (ОМУ).

Во второй исследуются попытки этих группировок овладеть оружием и материалами, а также наличие у них возможностей сборки, хранения и применения подобного оружия.

В третьей части содержится оценка вероятности успеха ставленников и агентов радикальных группировок в Пакистане в обеспечении доступа к таким типам оружия.

Данное исследование не преследует цель проанализировать публикации по техническим характеристикам ОМУ и рассматривает указанные вопросы под углом зрения ужасающих последствий, которых мировая общественность опасается после событий 9/11 и которые могут наступить вследствие союза радикальных исламистов и преступных элементов в государственных структурах Пакистана – союза, замешанного на ядерном оружии и терроризме.

Идеологическая подоплека

Войны и конфликты были неотъемлемой частью становления ислама как второй в мире по численности и наиболее стремительно расширяющейся религии. Первые баталии велись еще Пророком Мухаммедом и его сподвижниками, а затем и последующими поколениями. В результате сформировалась достаточно определенная и внятно прописанная военная концепция. Коран четко определил границы военных действий. Мир, согласно Корану, разделен на два лагеря – Дар ус-Салам (те, кто следует божьему пути установления мира, порядка и других существенных условий для благополучия людей) и Дар уль-Харб (те, кто противится божьим путям). Поэтому верующие были обязаны бороться с теми, кто противится Богу или мешает им следовать указанным свыше путем. Как сказано в Коране (сура «Добыча», стих 39), «Сражайтесь с неверными, пока они не перестанут совращать [верующих с пути Аллаха] и пока они не будут поклоняться только Аллаху…»

Короче говоря, война, согласно исламской идеологии, может быть только оборонительной – ради защиты Аллаха и его путей, и каждый верующий мусульманин обязан участвовать в такой войне.

Поскольку сама доктрина была помещена в строгие рамки, столь же жестко был определен и кодекс поведения на войне. Так Коран (сура «Корова», стих 190) призывает мусульман: «Сражайтесь во имя Аллаха с теми, кто сражается против вас, но не преступайте [границ дозволенного]; - воистину, Аллах не любит преступающих».

Сила должна применяться только в необходимых случаях. Доктрина четко запрещает убийство детей, женщин и пожилых людей, а также молящихся, независимо от их религии. Первый халиф ислама Хазрат Абу Бакр говорил:

«Помните, что вы всегда находитесь под взором Аллаха и на пороге смерти и что вам придется дать отчет в Судный день… Когда сражаетесь во славу Аллаха, ведите себя мужественно, не обращаясь в бегство, но не позволяйте крови женщин, детей или стариков запятнать вашу победу. Не уничтожайте пальмы; не сжигайте жилища или пшеничные поля; не вырубайте фруктовые деревья; убивайте скот только тогда, когда он необходим как пища. Заключая договор, уважайте его положения. По мере вашего продвижения вам будут встречаться верующие, живущие в монастырях и молитвами своими служащие Богу. Не досаждайте им, не убивайте их и не разрушайте их монастыри»1.

Вышеуказанный кодекс поведения упомянут здесь для того, чтобы понять, как именно различные богословы, лидеры и идеологи террористов вроде Усамы бен Ладена оправдывают желание получить и использовать ОМУ, особенно в контексте многочисленности жертв возможного применения такого оружия и расщепляющихся материалов. Некоторые богословы, например, используют упоминания в Коране «катапульт, огня и яда». Утверждается, что это оправдывает наличие ОМУ у мусульманских народов как средства сохранить способность сражаться с врагом. Указывая на призыв Корана прибегать к любым мерам для противостояния врагу, эти богословы настаивают, что все мусульманские страны обязаны не только обладать ядерными вооружениями, но и производить их.

Таким же образом в поддержку обретения ОМУ трактуется кораническая сура «Добыча», стих 60, в которой говорится: «И приготовьте для них, сколько сможете, силы и отрядов конницы; ими вы устрашите врагов Аллаха, и вашего врага, и других, помимо них; вы их не знаете, Аллах знает их»2. Призыв «устрашить врагов Аллаха» часто приводится в различных высказываниях идеологов и сторонников «Аль-Каиды» и других экстремистских групп как доказательство правомерности применения ОМУ.

При толковании коранических текстов как содержащих поддержку применению ОМУ обычно используют три тезиса. Во-первых, что имеется религиозная санкция на обладание ОМУ. Во-вторых, что ОМУ может применяться в оборонительных целях в том случае, если враг обладает таким оружием и имеет намерение применить его против мусульман. В-третьих, что к ОМУ можно прибегнуть в качестве последнего средства для достижения победы. Некоторые богословы добавляют при этом, что жертвами применения такого оружия не должны быть мусульмане.

Но группировки вроде «Аль-Каиды» или «Лашкар-и-Тайба» могут (как это уже бывало) не следовать ни букве ни духу традиционных трактовок и время от времени менять оттенки смыслов в угоду тактическим и стратегическим целям своей «долгой войны». Полезно исследовать понятие «долгой войны» в контексте «Аль-Каиды», поскольку оно указывает на решимость и настойчивость этой группировки в достижении своих целей – собирания и защиты уммы. Эта группировка может позволить себе не торопиться с реализацией собственных замыслов. И неудивительно, что понятие «долгой войны» находит отражение в той продолжительной подготовке, которая характерна для терактов, совершаемых этой группировкой. Это понятие позаимствовано из учений египетского идеолога Сейида Кутба, который – вместе с доктором Абдуллой Азамом – оказал большое влияние на Усаму бен Ладена. Будет полезно процитировать его высказывание по этой теме:

«…Как инициировать возрождение ислама? С этой целью должен быть выдвинут авангард, который пойдет через объявший весь мир океан забвения веры… Мусульмане в этом авангарде должны знать вехи и ориентиры на пути к своей цели, дабы понимать, откуда их путь берет начало, в чем суть и ответственность их миссии и какова конечная цель этого долгого путешествия»3.

Оправдание Усамой бен Ладеном терактов 11 сентября отражает стратегию «Аль-Каиды» и ее концепцию «долгой войны» с врагом, в данном случае с США. В обращении по арабскому каналу «Аль-Джазира» 7 октября 2001 года бен Ладен сказал: «Наш исламский народ на протяжении более 80 лет испытывает унижение и бесчестье; его сыны гибнут, проливается их кровь, святыни подвергаются осквернению… Аллах благословил авангард мусульман, передовую группу ислама на уничтожение Америки»4. В попытке доказать, что убийство тысяч невинных людей было совершено ради защиты веры и, значит, может быть оправдано, бен Ладен сослался также на различие, которое делает Коран между Дар ус-Салам и Дар уль-Харб: «Эти события разделили мир на два лагеря: мир верных и мир неверных»5.

Желание и возможности

Первое конкретное упоминание о заинтересованности «Аль-Каиды» в том, чтобы заполучить ОМУ, относится к концу 1990-х годов, когда в ее руководящем совете по этому поводу развернулась жаркая полемика. Представитель «Аль-Каиды» Мустафа Хамид, также известный как Абу Валид аль-Масри, вынес эту полемику на публику, выпустив книгу «История арабских афганцев со времени их прибытия в Афганистан до их ухода с Талибаном»6. «Ястребы» настаивали на необходимости приобрести ОМУ, опасаясь, что США планируют нападение на Афганистан с применением именно такого оружия. Они говорили, что просто необходимо иметь подобное средство для сдерживания нападения и для нанесения ответного удара в случае, если нападение все же произойдет. Противники этой идеи столь же жестко отстаивали свою позицию, предупреждая, что данный путь чреват острыми репрессиями со стороны США и утратой общественной поддержки, в том числе среди других – подобных им – групп-изгоев. В итоге обе стороны согласились, что выбор в пользу ОМУ, который мог вызвать карательные акции со стороны Запада, опасен. Согласие было также и в вопросе о том, что ОМУ необходимо, прежде всего, для сдерживания, а не для нанесения первого удара. Хотя сам бен Ладен и был убежден, что для реализации его планов достаточно обычных вооружений, он не мешал тем, кто высказывался в пользу ОМУ.

Здесь уместно вспомнить два его интервью. В интервью «Аль-Джазире» в декабре 1998 года он сказал, что у евреев и христиан есть ядерные возможности; есть они и у мусульман. Это был прозрачный намек на Пакистан, что имеет непосредственное отношение к центральной гипотезе, рассматриваемой в данной работе. Еще через месяц, в январе 1999 года, отвечая на вопросы журнала «Тайм», бен Ладен сказал, что получение химического и ядерного оружия в качестве средства самозащиты является для мусульман «религиозным долгом». «Было бы грешно не попытаться овладеть оружием, которое могло бы помешать неверным причинять вред мусульманам»1, - сказал бен Ладен.

Есть высказывания и других руководителей «Аль-Каиды», указывающие на единство мнения высшего руководства этой группировки по данному вопросу. В июне 2002 года представитель «Аль-Каиды» Сулейман Абу Гейт заявил: «Мы вправе воевать с ними [американцами], используя химическое и биологическое оружие, чтобы нанести им такой же фатальный урон, который был причинен мусульманам [их] химическим и биологическим оружием». Он утверждал, что «Аль-Каида» имеет право «уничтожить четыре миллиона американцев, включая один миллион детей, выгнать со своих мест вдвое большее количество людей и причинить ранения и увечья сотням и тысячам»8.

Самое значимое заявление «Аль-Каиды» по ОМУ было сделано 21 мая 2003 года шейхом Насером аль-Фахдом. Это была 25-страничная фетва, оправдывавшая применение ОМУ против врагов ислама. В документе, озаглавленном «Трактат о законности применения оружия массового уничтожения против неверных», этот саудовский клирик заявлял:

«Нанесение по ним [США] удара с применением оружия массового уничтожения приемлемо, поскольку Аллах говорил: "Если вы подвергаетесь нападению, вы должны ответить агрессору с той же силой…". Всякий, кто задумается об американской агрессии, совершавшейся против мусульман и их земель в прошедшие десятилетия <…>, придет к выводу, что нанесение по ней [Америке] удара допустимо хотя бы по принципу "обращайся с другим так, как он обращается с тобой". Некоторые братья подсчитали общее число мусульман, прямо или опосредованно погибших от ее оружия, и у них получилось почти 10 миллионов…»9

Серьезные заявления по применению ОМУ были сделаны Абу Мусабом аль-Сури в двух документах, опубликованных в декабре 2004 года: в письме на девяти страницах, направленном в Госдепартамент США10, и в 1600-страничной книге о стратегии глобального джихада под названием «Призыв к глобальному исламскому сопротивлению»11.

Письмо в Госдепартамент США было ответом на назначение Соединенными Штатами награды в 5 млн. долларов за его голову и на объявление его международным террористом за причастность к терактам 11 сентября 2001 года и взрывам в Мадриде в марте 2004 года. Аль-Сури писал в Госдепартамент США, что мусульмане могут добиться паритета с США единственным способом – получив и применив ОМУ. Он заявлял, что если бы он планировал теракты 11 сентября, то он бы наполнил самолеты средствами массового уничтожения. Он признавал сложности организации нападения на США с использованием ОМУ, но называл это «жизненно важным» делом.

Эта позиция аль-Сури знаменует явный отход от прежних фетв и заявлений по ОМУ. Он, например, призывает Северную Корею и Иран к созданию ядерного оружия, хотя оба этих государства с точки зрения салафистов являются режимами неверных. Контраргумент аль-Сури заключается в том, что можно сотрудничать с бесом для победы над еще большим бесом. Он заявляет: «Окончательный выбор состоит в ликвидации США стратегически симметричными мерами с применением оружия массового поражения <…> если моджахеды смогут получить его с помощью тех, кто им владеет, или путем его покупки»12.

В книге, которая появилась на свет после упомянутого письма, аль-Сури выражает уже меньше оптимизма относительно возможности получения ОМУ через мафию, хотя во время своей кабульской лекции в 1999 году он называл это вероятным вариантом. В книге он изложил детальный план создания специальных сил для доставки ОМУ в зону нанесения удара по врагу и утверждал, что дни строго иерархических организаций миновали. Аль-Сури, черпавший свое вдохновение в идеях доктора Абдуллы Азама, утверждал, что исламское сопротивление должно в большей степени опираться на мелкие, автономные ячейки, связанные с «базой» лишь идеологически.

Примечательны высказывания по ОМУ из уст экстремистского идеолога от 20 февраля 2009 года. Президент Всемирного союза мусульманских религиозных ученых шейх Юсуф аль-Кардави заявил, что ислам предпочитает мир с позиции силы, а не слабости и что всем мусульманам «позволительно обладать ядерным оружием и оружием массового уничтожения в целях сдерживания»13.

Поэтому справедливо будет предположить, что идеологи «Аль-Каиды» работают над поиском в Коране оправданий для получения и применения ОМУ, а также путей обхода многих из имеющихся в Коране положений о ведении войны. В руководстве «Аль-Каиды» сформировалось общее мнение, что получение ОМУ было бы в интересах мусульман, а значит, оправдано в глазах Аллаха.

Требующий ответа вопрос формулируется следующим образом: в состоянии ли «Аль-Каида» добыть, хранить и применять ОМУ таким образом, чтобы не вызвать уничтожение всего мира?

Есть ряд свидетельств (весьма сомнительных) о попытках «Аль-Каиды» заполучить ОМУ или расщепляющиеся материалы.

Но, вероятно, имеется подтверждение лишь по одному эпизоду – серьезной попытке договориться о покупке урана в Судане. Главный свидетель по делу о взрывах 1998 года в американских посольствах в Кении и Танзании Джамаль Ахмед аль-Фадль во время судебного процесса в Нью-Йорке упомянул об этой сделке. По его словам, «Аль-Каида» была готова заплатить 1,5 млн. долларов за покупку урана в Судане.

Наиболее правдоподобным заключением, которое можно извлечь из новостных сообщений, является то, что «Аль-Каида», возможно, пыталась (и по-прежнему пытается) вступить в подобные сделки, но не преуспела в этом. Это может свидетельствовать о неспособности группировки к заключению подобных сделок, но тем не менее определенно указывает на ее намерение такую способность обрести.

Это многократно подтверждается происходящим в Интернете, где «Аль-Каида» и родственные ей группировки открыли некий виртуальный «университет джихада» – огромное средоточие информации, инструкций, видео- и аудиоматериалов, связанных с приобретением и изготовлением ОМУ. Возможности Интернета для сбора и распространения информации чувствительного характера, для нагнетания страха, а также для использования его в качестве места анонимного общения сторонников и возможных рекрутов с кураторами просто безграничны. В различных блогах, чатах, форумах и на сайтах нет недостатка в пособиях, справочниках, видеоматериалах и энциклопедических сведениях об изготовлении ОМУ. Эти ресурсы подогревают непрерывное обсуждение стремления «Аль-Каиды» к «ядерному паритету» с США. Имели место теракты, совершавшиеся с помощью информации, почерпнутой на подобных сайтах и форумах в Интернете. В 2005 году 80-страничное пособие «Атомная бомба джихада и способ обогащения урана», появившееся на одном из джихадистских форумов (al-Firdaws), привлекло внимание 57 тысяч посетителей лишь за первый месяц своего существования в Интернете14.В этом руководстве содержались инструкции по изготовлению атомной бомбы и, что более важно, объяснялись способы изготовления взрывчатых веществ и бомб из подручных материалов.

Примерно в то же самое время на джихадистских форумах появилось пособие, в котором детально описывались материалы, из которых можно создать примитивное устройство для распыления цианида, а также способы сборки этого устройства. Оно напоминало то, которое должно было быть задействовано в 2003 году в Нью-Йорке, когда теракт был предотвращен. Жидкие взрывчатые вещества, использовавшиеся в терактах в Лондоне в 2005 году, были изготовлены с помощью информации, размещенной на одном из подобных форумов в Интернете. В серии терактов, совершенных в Бангалоре, Ахмедабаде и Дели в 2008 году, применялась взрывчатка, сделанная из имевшихся на местах материалов, а технология ее изготовления была по крупицам собрана на сайтах Интернета.

По сведениям разведки, «Аль-Каидой» была создана отдельная группа для координации деятельности по приобретению и созданию химического, биологического и ядерного оружия. В нее входили Халид Шейх Мохаммад и Рамзи бен аль-Шибх, которые были задержаны на конспиративных квартирах в Пакистане. Однако те, кто изучал технические подробности изготовления ОМУ, доступные в Интернете, указывают, что основную угрозу представляют не «любительские» усилия террористических группировок в этой области, а профессиональные ученые и технические специалисты, воспринявшие радикальные взгляды под воздействием «Аль-Каиды» или джихадистов.

Несмотря на призывы фетв к созданию ОМУ и множество инструкций в Интернете о том, как это сделать, отсутствуют конкретные доказательства того, что «Аль-Каида» или родственные ей группировки в действительности располагают каким-либо оружием массового уничтожения или же расщепляющимися материалами. В равной степени нет никаких свидетельств присутствия в опорных районах «Аль-Каиды» в Сомали, Афганистане и Вазиристане ученых и иных специалистов, которые необходимы на случай, если такие материалы или вооружения когда-либо окажутся в распоряжении «Аль-Каиды». Хотя, конечно, отмечен факт бесед с бен Ладеном двух-трех пакистанских ученых-ядерщиков, но этот случай будет рассмотрен позднее. За исключением этих контактов ядерщиков с «Аль-Каидой», в публичном доступе нет ничего, что указывало бы на наличие у нее «атомной бригады» для ведения так называемого «ядерного джихада». Бен Ладен и аль-Завахири, возможно, являют собой эффективных идеологов и руководителей, но они вряд ли способны работать с ядерными или иными средствами массового уничтожения.

Это заставляет нас рассматривать возможности нелегального приобретения «Аль-Каидой» такого оружия или материалов в какой-либо дружественной мусульманской стране.

Десантный плацдарм «Аль-Каиды»

Можно назвать четыре причины, подкрепляющие утверждение о том, что Пакистан является плацдармом «Аль-Каиды».

Во-первых, это единственная мусульманская страна, которая обладает ядерным оружием, сосуществует с террористическими группировками на своей территории и имеет экстремистски настроенную прослойку в своей армии и в разведывательных службах.

Во-вторых, по меньшей мере, одна из таких террористических группировок, близкая «Аль-Каиде», призывала к использованию ядерного оружия против «неверных».

В-третьих, в Пакистане вплоть до 2004 года действовала одна из наиболее активных и дерзких сетей по распространению ядерного оружия. Ее возглавлял ученый-ядерщик Абдул Кадир Хан, связи которого с «Лашкар-и-Тайба» подтверждены документально и который был активным сторонником предоставления ядерных вооружений и технологий другим мусульманским странам.

В-четвертых, указанные выше факторы дают «Аль-Каиде» шанс на получение ОМУ от мусульманской страны, которая, кстати, оказывает ей религиозное покровительство.

Существуют некоторые указания на то, что у «Аль-Каиды» подобные идеи уже были и высказывались, в том числе еще совсем недавно. До событий 11 сентября Пакистан рассматривался в качестве союзника. Еще в 1999 году бен Ладен с гордостью заявлял западным СМИ о том, что мусульманская страна Пакистан обладает ядерным оружием, способным противостоять христианским и еврейским бомбам. Ядерный арсенал Пакистана, созданию которого, разумеется, в значительной мере способствовали стекавшиеся со всех сторон миллиарды на так называемый афганский джихад, приветствовался мусульманским миром как «исламская бомба». Абдул Кадир Хан, зачастую неверно называемый «отцом исламской бомбы», оправдывал свои стремления по распространению ядерного оружия тем, что это якобы является его религиозным долгом как мусульманина.

Объявление глобальной войны террору и решение Пакистана присоединиться к инициативе США после событий 11 сентября резко изменили это дружественное равновесие. Когда Пакистан начал в Зоне племен серию военных акций, пусть зачастую неуверенных и сопровождавшихся неудачами, соратники «Аль-Каиды» в структурах талибов повернули оружие против пакистанской армии. По всему Пакистану прокатилась серия эффектных взрывов, совершенных террористами-смертниками. Но хотя членам «Аль-Каиды» и Талибана было позволено найти прибежище в Зоне племен и, возможно, разрешено создать заповедную зону на территории Вазиристана, пакистанские власти противились распространению этого «исламского эмирата Вазиристан» за пределы некой «красной» линии.

Операция пакистанских военных в мечети Лал Масджид в июле 2007 года, в ходе которой было убито свыше трехсот человек, в большинстве пуштунских студентов медресе, твердо настроила руководство «Аль-Каиды» против пакистанских властей, и Айман аль-Завахири призвал народ свергнуть президента Мушаррафа. «Аль-Каида» продолжала осуждать пакистанскую армию несмотря на то, что Мушарраф покинул свой пост в августе 2008 года. В последнее время «Аль-Каида» усилила нападки на пакистанский истеблишмент, включая пакистанских военных. Завахири даже призвал пакистанские вооруженные силы к мятежу и введению исламского закона – шариата – в Пакистане, который (по утверждению Завахири и других) был создан как государство мусульман и должен таковым оставаться.

Активное обсуждение на форумах в Интернете вопроса о Пакистане и ядерном оружии может дать некоторое представление о полемике, идущей в джихадистских кругах. В марте 2009 года джихадистский медийный центр «Аль-Фаджр» опубликовал 29-страничную брошюру «Затачивание клинков в битве против правительства и армии Пакистана», написанную одним из высокопоставленных руководителей «Аль-Каиды» – Абу Яхъя аль-Либи15. Он утверждает, что, поскольку правительство Пакистана и армия воспрепятствовали введению шариата, захват страны является религиозным долгом. В подкрепление своих доводов он цитирует хадисы и Коран.

Эта брошюра вызвала оживленное обсуждение на джихадистских форумах в Интернете. При этом многие заявляли об абсолютной необходимости взять под контроль пакистанское ядерное оружие. Некоторые участники форумов настаивали на том, что пришла пора превратить Пакистан в базу для создания исламского эмирата и что поэтому важно захватить его ядерное оружие прежде, чем оно попадет в руки США. Говорилось о необходимости завладеть секретными данными о местоположении ядерного оружия в Пакистане и Индии – с целью посадить на короткий поводок «врагов ислама, индусов». Один из ключевых тезисов сводился к тому, что было бы более практично спланировать захват ядерного оружия Пакистана, чем вести «30-летний джихад».

Одно из важных направлений дискуссии касалось кооптирования в радикальные группировки пакистанских ядерщиков, а также военных и гражданских чиновников, сочувствующих делу джихада. Абдул Кадир Хан упоминался как человек, которого нужно убедить и привлечь на свою сторону вместе с другими учеными-ядерщиками. Один из участников обсуждения написал, что, если в Пакистане разразится конфликт, Абдул Кадира и других ученых необходимо будет взять под защиту.

Вот еще одно упоминание о пакистанском ядерном оружии, сделанное высокопоставленным афганским руководителем «Аль-Каиды». В июне 2009 года Мустафа Абу аль-Язид сказал в интервью каналу «Аль-Джазира», что, «если Аллаху будет угодно, ядерное оружие [пакистанское] не попадет в руки американцев и моджахеды возьмут его и используют против американцев»16.

Подобные заявления могут показаться чисто риторическими и не такими уж серьезными. Но было бы большой ошибкой их игнорировать по двум простым причинам.

Во-первых, эти заявления показывают повышенный интерес джи-хадистских кругов к Пакистану и его ядерному оружию. Идеологи типа аль-Либи прилагали все силы, чтобы доказать: получить такое оружие – религиозный долг мусульманина. Их довод состоит в том, что это оружие не должно попасть в руки врага, то есть США. Поэтому добыть его силой или нелегальными путями, чтобы оградить или защитить себя от нападения, – это прямая обязанность мусульман. И на это имеется недвусмысленная санкция Корана.

Во-вторых, в Пакистане достаточно людей – как в истеблишменте, так и вне него, – которые могут оказаться восприимчивыми к подобной логике. Особенно когда их представление о «враге» совпадает с представлениями «Аль-Каиды», для которой враг – это «сионисты-христиане» (США и Израиль) и индуисты (Индия).

Поэтому необходимо обратить более пристальное внимание на этих «сочувствующих» в Пакистане. Они вполне могли бы оказаться в том «авангарде ислама», о котором говорили Кутб и бен Ладен, и облегчить «Аль-Каиде» достижение паритета в сфере ОМУ с США. А это, как писал в своей автобиографии бывший директор ЦРУ Джордж Тенет, могло бы изменить ситуацию на цивили-зационном уровне.

Ради краткости и облегчения понимания полезно выделить в этой группе сочувствующих три составляющих:

– джихадисты, связанные с «Аль-Каидой»;

– радикальные элементы в среде пакистанского истеблишмента;

– радикальные элементы внутри пакистанской армии и спецслужб, включая Межведомственную разведку Пакистана (ISI). Без них планы «Аль-Каиды» по проникновению в инфраструктуру пакистанского ядерного арсенала гарантированно столкнулись бы с ожесточенным отпором и провалились.

Начнем с джихадистских группировок, симпатизирующих «Аль-Каиде». Некоторые из них имеют общую историю с «Аль-Каидой», но именно «Лашкар-и-Тайба» (LET) идеологически и практически связана с радикальным салафистским движением. И «Аль-Каида», и LET вдохновлялись арабо-палестинским идеологом и близким союзником и учителем Усамы бен Ладена доктором Абдуллой Азамом, а также Хафизом Саидом. Деньги на создание штаб-квартиры LET в Мюридке поблизости от Лахора были предоставлены бен Ладеном или одним из его близких сподвижников. Эта связь скрепляется и тем, что обе группировки имеют одинаковые цели, позиции и взгляды на ведение «боевых действий». LET была создана как некий «троянский конь» «Аль-Каиды» и других участников салафистского движения для проникновения в Пакистан и пакистанское общество. Это называлось «революцией снизу», в отличие от теории «революции сверху», которую исповедует «Джамаат-е-Ислами» для превращения Пакистана в подлинно исламское государство.

Присутствие LET в Пакистане указывает на гораздо более серьезную угрозу пакистанскому государству и его ядерной инфраструктуре. Отмеченное верно хотя бы потому, что с годами, во многом благодаря содействию со стороны пакистанских властей и общества, эта группировка создала как открытую, так и подпольную сеть школ, больниц, благотворительных организаций. Это – помимо налаженных альянсов с политическими, экономическими и общественными структурами. Наличие таких сетей делает LET практически неуязвимой со стороны властей и обеспечивает ей базу для грандиозного стратегического союза со своим идеологическим центром – «Аль-Каидой».

В контексте центрального тезиса данной работы можно привести три дополнительных причины, по которым LET представляет скрытую угрозу.

Во-первых, есть указания на то, что эта группировка не отрицает возможности использования ядерного оружия для достижения своих целей. Значимое свидетельство обнаруживается в англоязычной ежедневной газете «Дейли таймс», издающейся в Лахоре, за 6 февраля 2004 года. Газета приводит слова Хафиза Саида о том, что «для осуществления джихада необходимы атомное оружие, обычные вооружения, сильная армия и добровольцы-моджахеды, и «Джамаат-уд-Дава» будет и впредь обеспечивать и охранять эти ресурсы для ведения джихада против индуистов»11. (Организация «Джамаат-уд-Дава», так же как и LET, основана Хафизом Саидом – прим. редакции.)

Здесь еще более важно то, как он концептуально обосновывает свой призыв в более широком плане: «Мусульмане всего мира связаны узами общей веры. От Лахора до Сринагара, от Кабула до Багдада, от Басры до Чечни они сражаются под знаменем этой веры, но мир неверных не приемлет этого и называет это терроризмом. <…> только джихад может гарантировать безопасность Пакистана и всего исламского мира».

Саид оправдывает возможность использования ядерного оружия в своих выступлениях. Кроме того, по крайней мере, в двух случаях была прослежена роль LET в обучении своих кадров обращению с химическим и радиологическим оружием.

Террорист Уилли Брижитт, уроженец Франции, арестованный в Австралии, признался в том, что был членом LET, и сообщил, что его целями являлись линии электропередач, центр ядерных исследований Lucas Heights недалеко от Сиднея и другие военные объекты, а также газопроводы. Расследование выявило, что Бри-житт и его соратник Фахим Лодхи финансировались и контролировались одним из командиров LET, которого звали шейх Саид. Брижитт, среди прочего, сообщил следствию, что он видел, как «чеченский террорист» Абу Салах экспериментировал с химическим оружием в одном из лагерей LET.

Вторым, но не менее важным звеном в цепочке доказательств интереса и причастности LET к получению и применению ядерных или радиоактивных материалов, стал Джо Падилла – гражданин США пуэрториканского происхождения. Известный так же, как Абдулла аль-Мухаджир, он планировал совершить подрыв радиоактивной бомбы в США по приказу «Аль-Каиды». Падилла изучал методы закладки взрывных механизмов и радиологические устройства на конспиративных квартирах LET в Пакистане. Его куратором был Абу Зубайда, один из ключевых агентов «Аль-Каиды», арестованный в 2002 году на конспиративной квартире LET в пакистанском городе Файзалабад.

Еще более важным для нашего исследования является связь этой группировки с Абдул Кадир Ханом. В вышеупомянутой статье Хафиз Саид счел нужным похвалить Хана: «Он поделился технологиями во имя верховенства ислама, и он действовал по повелению Аллаха. Он наш герой и останется нашим героем. Правительству не удастся запятнать его честь под американским давлением».

И это не единичное заявление. В прошлом Хан был частым посетителем ежегодных собраний LET. Он приходил на эти встречи не один, но со своими коллегами – представителями ядерного истеблишмента, в том числе с Султаном Башируддином Махмудом, бывшим директором пакистанской Комиссии по атомной энергетике и человеком, который обогащал уран в Хушабе. Другим ученым-ядерщиком, регулярно посещавшим собрания LET, был близкий помощник Хана – Абдул Маджид. И Башируддин, и Маджид, и, конечно же, Хан считали, что Пакистан должен щедро поделиться с другими мусульманскими странами ядерными технологиями и материалами.

Поскольку деятельность Хана по распространению ядерных технологий уже подробно описана после 2004 года (когда ЦРУ раскрыло эту сеть), в нашем исследовании достаточно будет ограничиться упоминанием тех связей, которые были у этих ученых с «Аль-Каидой».

Самым заметным является контакт Махмуда и Маджида с бен Ладеном. После взрывов в Кабуле в октябре-ноябре 2001 года американские войска обнаружили на одной из конспиративных квартир документы, указывавшие на то, что Маджид и Махмуд встречались с бен Ладеном. Это вызвало опасения, что они могли передать свои знания, а возможно, и материалы бен Ладену. Башируддин Махмуд, в течение 20 лет занимавшийся обогащением урана в Каху-те, был бы идеальным источником для такой передачи знаний.

Несмотря на то, что Махмуд поначалу отрицал факт обсуждения с бен Ладеном и аль-Завахири вопроса о создании ядерного оружия, в ходе обыска, проведенного ЦРУ в его благотворительной организации «Умма Тамир-и-Нау» (UTN) в Кабуле, были обнаружены соответствующие документы. Это были чертежи и диаграммы, пояснявшие последовательность процесса создания ядерного устройства. Следователи обнаружили также переписку между UTN и LET. Оба ученых впоследствии признались в том, что вели «теоретическую дискуссию» о ядерном оружии с бен Ладеном и его заместителем аль-Завахири. Кроме того, Махмуд сообщил бен Ладену, что «самая трудная часть процесса заключается в получении необходимых расщепляющихся материалов».

Необходимо помнить, что в прошлом (в 1999 году) Махмуд, как минимум, настаивал на обязанности Пакистана поделиться ядерными технологиями и материалами с другими мусульманскими странами. Этого же мнения придерживался и Абдул Кадир Хан. Примечательно, что имеются упоминания о том, что их позиция была предметом обсуждения в ходе внутренней полемики «Аль-Каиды» по вопросу получения ОМУ. Оба они после детальных допросов и тщательного расследования были освобождены.

Однако пример двух других пакистанских ученых-ядерщиков – Сулеймана Асада и Мухаммада Али Мухтара – породил новые подозрения относительно масштабов влияния радикальных группировок на пакистанский ядерный истеблишмент. Асаду и Мухтару обеспечили побег из Пакистана, и они получили убежище в Мьянме. Сообщалось о том, что президент Мушарраф лично звонил властям Мьянмы с тем, чтобы обеспечить их безопасный въезд и проживание. Их местонахождение и их связи с экстремистскими группировками остаются загадкой и по сей день.

Третья причина подозревать LET в поддержке дела «Аль-Каиды» – это расширение сети ее школ и особенно колледжей естественнонаучной направленности, а также ее настойчивость в привитии именно таких знаний своим последователям. В ходе кампании индоктринирования молодых пакистанцев Саид выступал за поощрение их интереса к научным знаниям наряду с пропагандой джихада. LET является составной частью стратегии «долгой войны» «Аль-Каиды». Трудно получить достоверные данные о том, сколько выпускников этих образовательных заведений оказалось в правительственных учреждениях, армии или ядерном истеблишменте. Но можно с уверенностью предположить, что, по меньшей мере, часть будущих новобранцев этих структур окажется связанной с учебными заведениями LET. Вряд ли будет иначе, поскольку в провинции Пенджаб, откуда происходит основной набор кандидатов в армию, правительство и ядерный истеблишмент, LET контролирует, как минимум, 175 англоязычных школ.

Еще одна структура, на которую могут оказывать влияние «Аль-Каида» и бен Ладен, – это армия, которая контролирует ядерный истеблишмент. Имеется достаточное количество документальных подтверждений связи армии с «Аль-Каидой» и Талибаном, и нет нужды подробно останавливаться на этом. Однако необходимо подчеркнуть, что стратегические отношения армии с экстремистскими группировками вроде «Аль-Каиды» и Талибана оказали влияние, по меньшей мере, на некоторых офицеров младшего и среднего ранга, которые грезят тем, чтобы возглавить «армию ислама».

В 2003 году более 20 офицеров, многие в звании подполковника, были арестованы за связи с Талибаном. Аресты были произведены на основании данных американской разведки. Шестеро из них были задержаны после того, как на них донес арестованный в Равалпинди командующий операциями «Аль-Каиды» Халед Мохаммад Шейх. Хотя армия и отказалась назвать имена офицеров, стало известно об одном из них – подполковнике Халиде Аббасси из радиотехнического подразделения, базирующегося в Кохате. Он был на хорошем счету у коллег и давал ежедневные уроки Корана своим солдатам.

Несколько младших офицеров пакистанских ВВС были арестованы несколько лет назад за участие в заговоре с целью убийства президента Мушаррафа. С той целью они вступили в связь с близкими «Аль-Каиде» террористическими группировками.

Радикальные военные

Ученые, изучающие вооруженные силы Пакистана, признают, что нынешнее поколение солдат и офицеров более консервативно, чем прежнее. В нем в большей степени проявляется влияние радикального исламского поветрия, которое охватило вооруженные силы за 11 лет правления президента Зия-уль-Хака. Многие из офицеров, пришедших в армию в тот период, ныне занимают высокие руководящие посты в армии.

Многократно усложняет ситуацию то обстоятельство, что с годами в пакистанской армии существенно выросли и радикальные настроения, и «симпатии к культуре экстремистов». Вооруженные силы и их разведывательное крыло – ISI – на протяжении длительного времени использовали религию как инструмент ведения тайной войны.

Имеются свидетельства все возрастающей идеологической связи офицерского и рядового состава с террористическими группами типа LET и «Техрик-е-Нифаз-и-Шариа Мохаммади». Известный пакистанский журналист Ахмед Рашид утверждал, что «Пограничный корпус», полувоенное формирование, возглавляемое делегированными из армии офицерами, «насквозь пропитан джихадистскими идеями и настроениями». Имеется множество примеров прямого или косвенного участия армейских офицеров и солдат в качестве методистов и инструкторов в деятельности таких групп, как LET и «Джайш-е-Мохаммед» (JEM).

Можно, конечно, утверждать, что процент радикальных элементов в офицерском корпусе крайне мал, однако даже горстка офицеров, а то и один человек могут совершить немыслимое и предоставить «Аль-Каиде» доступ к радиоактивным материалам, если не к самому ядерному оружию. Еще более серьезной делает эту возможность тот факт, что армия позволяла Абдул Кадир Хану на протяжении нескольких лет открыто и активно заниматься распространением ядерных технологий, пока, наконец, его сеть не была накрыта. Армия также была в курсе контактов ученых-ядерщиков Махмуда и Маджида с бен Ладеном и аль-Завахари, однако не положила таким контактам конец, пока американцы не потребовали этого, предъявив свои доказательства.

Такой доступ к ядерным возможностям необязательно связан с проникновением на строго охраняемые объекты или в научные лаборатории. Это может произойти и в местах хранения или при перевозке. Эксперты уже выражали свои опасения в связи с возможностью кражи радиоактивных ядерных отходов при их транзите. Например, в деятельность, связанную с радиоактивными отходами в Пакистане, вовлечено около 140 фирм. Как выяснилось, у трети из них ослаблены меры безопасности. Высказывались опасения и о наличии в Пакистане «бесхозных» (неучтенных) радиоактивных материалов. Поскольку отсутствует точная информация о транспортировке материалов, используемых на атомных электростанциях и в оружейных лабораториях, вопрос о безопасности их транзита остается открытым.

Эти пробелы и упущения облегчают работу «Аль-Каиде». Террористической группировке или ее ставленникам нет необходимости обладать полноценным боевым зарядом для сдерживания США. Достаточно даже части боеголовки или канистры с радиоактивными материалами, чтобы вызвать в мире волну паники и террора.

Примечания

1 Humra Quraishi. Armed Conflicts and Turbulence Around. The Tribune,

March26,2006.

2 Verse 60 of sura Al-Anfal "The Spoils of War, booty".

3 Syed Qutb Shaheed. Milestones. http://www.bandung2.co.uk/books/Files/Politics/ Milestones.pdf

4 R Scott Appleby. History in the Fundamentalist Imagination. The Journal of American History, Vol. 89, No. 2, History and September 11: A Special Issue (Sep., 2002), pp. 498-511.

5 Ed Amit Pandya and Ellen laipson. Islam and Politics:Renewal and Resistance in the Muslim World The Henry L. Stimson Center, 2009.

6 The Story of the Arab Afghans from the time of arrival in Afghanistan until their departure with the Taliban, part 1,Al Sharak al Awzat, December 8, 2004.

7 World's Most Wanted Terrorist: AN Interview with Osama Bin Laden, Time magazine, January 2,1999.

8 Suleiman Abu Gheith. In the Shadow of the Lances. Center for Islamic Research and Studies, trans. in Middle East Media Research Institute Special Dispatch Series No. 388, June 12, 2002, at http://www.memri.org/bin/articles.cgi?ID=SP38802(July 23, 2007).

9 Naser al-Fahd, Risalah fi hukm istikhdam aslihat al-damar al-shamel didh al-kuffar, Rabi" Awwal 1424H (May 2003). See on-line in: http://www.al-fhd.com/rsayl/doc/ rsayl.damar.doc The ruling was also circulated in May 23rd by The Global Islamic Media Center. See on-line in: http://groups.yahoo.com/group/abubanan2/message/221

10 http://www.deluxesuperhost.com/~morshid/tophacker/index.php?subject=1 amp;rec=29

11 http://www.deluxesuperhost.com/~morshid/tophacker/index.php?subject=4 amp;rec=7

12 Reuven Paz, Armageddon, Dajjal, and Al-Rayat al-Sud: The Sense of the Apocalypse in Jihadi-Salafi Doctrines, Discourse, and Indoctrination, August 2009, http://www.ntnu.no/eksternweb/multimedia/archive/00079/Paz_79419a.pdf

13 Noah Feldman. Islam, Terror and Second Nuclear Age. The New York Times, October 26, 2006.

14 Uzi Mahnaimi and Tom Walker. Al-Qaeda Woos Recruits with Nuclear Bomb Website. Sunday Times [London], November 6, 2005.

15 Abdul Hameed Bakier.Jihadis discuss plans to seize Pakistans Nuclear Arsenal. Jamestown terrorism Monitor Vol 7 (14), May 26, 2009.

16 Mustafa Abu al-Yazid's Interview on al-Jazeera, June 22, 2009, http://www.nefafoundation.org/miscellaneous/FeaturedDocs/nefa_yazidqa0609.pdf

17 We need atomic weapons and mujahideen, says Daawa. Daily Times, February 6, 2004.

ИРАН И ЕГО ОППОНЕНТЫ Как ведется игра вокруг иранского ядерного оружия и в чем ее смысл?

Владимир Новиков – ведущий аналитик МОФ-ЭТЦ

Вопрос об иранской ядерной программе является одним из острейших вопросов мировой политики. Этот вопрос приковывает к себе особое внимание дипломатов, спецслужб, экспертов, средств массовой информации.

В центре внимания экспертного сообщества – характер иранской ядерной программы, возможные сроки получения Тегераном как самой ядерной бомбы, так и средств её доставки, возможные последствия ядерного статуса Ирана и так далее. Все это, безусловно, заслуживает самого тщательного обсуждения.

Однако в этом исследовании речь пойдет о другом. О том, что иранскую ядерную программу нельзя рассматривать в отдельности от ракетных разработок Тегерана. Мало научиться изготавливать ядерные боезаряды. Нужны еще и средства доставки этих боезарядов. А такими могут быть либо стратегическая авиация, либо ракеты. А раз так, то обсуждение вопроса о наличии в Иране ракет, позволяющих доставить в нужную точку ядерный боезаряд, совершенно необходимо. Вопрос о наличии у Ирана ракет нужного типа не менее важен, чем вопросы о том, насколько приблизилась иранская сторона к технологии обогащения урана, сколько именно ядерного сырья она уже успела обогатить и так далее.

Анализ некоторых сделок по продаже в Иран ракетной техники позволяет нам многое уточнить относительно военных возможностей Ирана, его реальной стратегии, характера проводимой им международной политики, соотношения в этой политике риторики и реальных действий.

Ниже будут обсуждаться цепочки поставок в Иран военной техники, образцов вооружения, материалов и «чувствительных технологий». Цель не в том, чтобы уточнить военно-технические детали, а в том, чтобы обнаружить парадоксальность как привлекающих острое внимание иранских ядерных сюжетов, так и иранской политики вообще. Выявить несоответствие между «официально принятой» в мировом сообществе версией событий и реальным положением вещей. И, двигаясь от частного к общему, доказать, что общепринятая схема – «фундаменталистский Иран против западной цивилизации» – содержит в себе весьма существенные изъяны, что эту схему нельзя принять на вооружение, коль скоро мы хотим адекватно обсуждать и решать ключевые проблемы XXI века.

Любая крупная военная программа в странах «третьего мира», к числу которых, безусловно, относится Иран, не может обсуждаться без ответа на вопрос о том, кто является конкретным спонсором этой программы. А уж если речь идет о ядерных программах – программе изготовления боезарядов, программе создания средств доставки боезарядов, – то ответ на вопрос о спонсоре (спонсорах) этих программ имеет первоочередное значение. Причем речь идет как о разных программах, так и о разных видах спонсорства (политическом, технологическом, финансовом и так далее). Ибо вне указания на конкретных спонсоров конкретных программ обсуждение иранской ядерной проблемы приобретает чересчур уж риторический и беспредметный характер.

Ведь есть убедительные свидетельства того, что Иран в его современном состоянии не способен самостоятельно разработать и создать ни собственное ядерное оружие, ни средства его доставки. Никоим образом не желая уничижительно относиться к научно-техническим возможностям стран «третьего мира» вообще и Ирана в частности, мы считаем тем не менее необходимым оговорить, что для решения ядерной проблемы своими силами необходимо иметь не только соответствующие кадры (ученых, инженеров, рабочих), но и соответствующие индустриальные модули: разноплановую высококачественную промышленность соответствующего профиля, ресурсную базу, причем не только базу добычи сырья, но и базу переработки этого сырья (по отношению к урановому сырью речь идет об очень сложной переработке), а также многое другое. Так называемые «горячие камеры», реакторное оборудование и т.д. Расчеты показывают, что, даже бросив весь свой интеллектуально-промышленный потенциал на создание ядерного оружия, Иран в том виде, в каком он существует, никак не может решить эту проблему своими силами.

Что же касается привлечения возможностей других, более развитых стран, то на этом пути стоят немалые препятствия. Доступ Ирана к тем средствам реализации ядерной программы, которыми располагает мировое сообщество, формально ограничен многочисленными жесткими санкциями, которые наложили на официальный Тегеран США и их союзники после исламской революции 1979 года.

Таким образом, ядерные возможности Тегеран может получить только из чужих рук и только по так называемым «закрытым каналам». Обладатели необходимого Ирану не будут задействовать свои возможности и свои закрытые каналы в его интересах, руководствуясь исключительно филантропией. Или даже элементарными соображениями примитивной экономической выгоды. Они будут решать вопрос о передаче ядерных технологий Ирану лишь в случае, если он сможет в ответ предоставить им нечто крайне существенное. Что же именно?

Ответ на подобный вопрос требует рассмотрения феномена так называемой Большой Игры. Ибо только в ее рамках возможны те или иные варианты обмена какого-то иранского «предложения» на иранский ядерный «спрос».

О каком же «предложении» может идти речь? И может ли вообще идти речь о каком-то «предложении»? В поисках ответа обратимся к истории вопроса.

Иранский ядерный проект – история вопроса

Когда говорится об иранской ядерной программе, то обычно подразумеваются те исследования в ядерной сфере, которые ведет современный Иран. То есть государство, сложившееся после исламской революции 1979 года в период режима Хомейни и постхомейнистских трансформаций. Однако исторические данные говорят о более раннем этапе начала работы как над мирной атомной программой, так и над военными составляющими ядерных исследований.

Как известно, у истоков ядерной программы Ирана стоял шахский режим, который 5 марта 1957 года подписал с США соглашение о начале сотрудничества в области ядерных исследований исключительно мирного характера1.

Десять лет спустя, в 1967 году, Тегеран закупил у США реактор мощностью 5 МВт. В том же году американцы поставили в Тегеранский ядерный научно-технический центр несколько граммов плутония для исследовательских целей и «горячие камеры» со способностью переработки до 600 грамм плутония в год2.

У шахского Ирана были обширные планы по развертыванию исследований в ядерной области. По плану администрации Пехлеви до 2000 года на ядерные проблемы должно было быть израсходовано до 30 млрд. долларов3. Сама же программа предполагала строительство 23 ядерных реакторов4. Для реализации всех этих масштабных начинаний была создана Организация атомной энергии Ирана (ОАЭИ). Основным направлением деятельности этой структуры стал импорт оборудования и создание инфраструктуры для реализации ядерной программы5.

Технологическую помощь шахскому режиму в атомных вопросах оказали в 1970-е годы Германия и Франция. С ними были достигнуты договоренности о строительстве нескольких АЭС в Иране6.

В 1974 году Иран закупил во Франции и Западной Германии два атомных реактора. А в 1977 году к ним добавились еще четыре, закупленных все в той же ФРГ. Причем атомщики из Бонна сразу же берутся за другой важный проект – строительство двух энергоблоков АЭС в Бушере7.

В 1970 году Иран присоединился к Договору о нераспространении ядерного оружия (ДНЯО). И шахский режим декларировал исключительно мирный характер иранской ядерной программы. Однако соответствовало ли это реальности?

Российские военные эксперты (например, ведущий научный сотрудник Института Военной истории МО РФ В. Яременко) утверждают, что над военной составляющей иранской атомной программы начал работать еще шах. И американская администрация ему в этом (видимо, вполне осознанно) потворствовала. В качестве доказательства приводится рассекреченный недавно Меморандум Госдепа № 292 «О сотрудничестве между США и Ираном в области ядерных исследований» 1975 года, подписанный лично Генри Киссинджером8.

Согласно этому документу, США предлагали Ирану помощь в освоении полного цикла обогащения урана. А эти технологии уже можно использовать в военных целях. Интересно, что за ядерное сотрудничество с Ираном тогда выступали будущие «антииранские ястребы» – Д.Чейни, Д.Рамсфелд, П.Вулфовиц, занимавшие различные посты в администрации Д.Форда9.

В следующем 1976 году уже лично президент Форд издал директиву, по которой шахскому режиму предлагалось купить технологию получения плутония из уранового сырья. Вашингтон намеревался поставить в Иран 6-8 ядерных реакторов общей стоимостью 6,4 миллиарда долларов. Кроме того, Вашингтон предлагал Тегерану купить за 1 миллиард долларов 20% акций завода по производству ядерного топлива10.

Фактически администрация Форда предлагала шахскому режиму беспрецедентное содействие в мирном, а в перспективе и в военном освоении атомной энергии – получение доступа к технологии выработки плутония. В значительной степени Вашингтон, содействуя иранской ядерной программе, дестабилизировал ситуацию не только на Ближнем и Среднем Востоке, но и в мире.

Конечно, шахский Иран – это не Иран Хомейни, Ахмадинежада или даже Рафсанджани. Однако Иран – это такое государство, которое по определенным причинам всегда будет восприниматься с настороженностью своими соседями. Иран – это носитель иного, не арабского этнического (персидского) и религиозного (шиитского) начал. И его ядерная программа в сочетании с тогдашней американо-израильской ориентацией не могла не беспокоить как суннитских арабских соседей, так и Турцию, чья настороженность по отношению к персидскому соседу имеет давнюю историческую традицию. А в эпоху шаха все это дополнялось тем, что Тегеран был фактически главным союзником США и Израиля на Ближнем Востоке со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Раз так, то США эпохи Форда, предоставляя Ирану все большие ядерные преференции, просто не могли не понимать всех последствий «ядерного накачивания» Ирана. Тем более, что к числу существенных последствий передачи Ирану ядерных технологий (включая двойные) относилась и потеря монополии пулом имевшихся тогда ядерных игроков. Уже тогда проблемы нераспространения носили крайне острый характер. И расширение круга ядерных игроков несло издержки, в том числе и для США, порождая все глобальные риски, связанные с так называемым расползанием ядерного оружия.

Кроме того, Иран не был столь стабильным союзником США, как Израиль. И предоставление Ирану ядерных технологий двойного назначения превращалось в сверхрискованную затею. Ведь нестабильность шахского Ирана стала очевидной задолго до 1979 года!

И тем не менее США и совокупный Запад шли на риск потенциального ядерного вооружения шахского Ирана. Имеющаяся теперь в открытом доступе документальная база фактически не оставляет по этому поводу никаких сомнений.

Подчеркнем, что такая политика США в серьезной степени отличалась от политики их тогдашнего главного оппонента – СССР. Приведем конкретный пример. Примерно в то же время, 1950-1970-е гг., свою ядерную программу начал осуществлять и Ирак. Не вдаваясь в детали иракских сюжетов, укажем лишь, что в иракской ядерной программе поучаствовали и СССР, и США, и Франция. И выделим здесь то, что нас в наибольшей степени интересует, – советскую позицию.

А она заключалась в содействии исключительно мирным ядерным начинаниям, препятствуя военным составляющим иракской ядерной программы.

Так, в частности, при подписании в 1959 году советско-иракского межправительственного соглашения о помощи в реализации ядерной программы специально оговаривался ее исключительно мирный характер. Данная позиция была отражением личной позиции тогдашнего советского лидера Никиты Хрущева, который категорически выступал за отказ от передачи ядерных оружейных секретов «третьим странам» – от КНР до государств Ближнего Востока11.

Но и в постхрущевские времена, в 1975 году, в ответ на просьбу тогдашнего вице-президента Ирака Саддама Хусейна передать более совершенный ядерный реактор советские руководители потребовали от своего иракского визави сотрудничать в атомной сфере с МАГАТЭ12. Как известно, Хусейн в итоге получил ядерные технологии военного назначения, но не от СССР, а от Франции.

Возвращаясь к иранским ядерным проблемам, укажем, что после исламской революции 1979 года ядерные исследования были заморожены. Дело в том, что лидер исламской революции аятолла Хомейни считал ядерное оружие «антиисламским», что и определило позицию иранских властей на долгие годы по отношению к этой проблеме13.

Однако уже в первой послереволюционной генерации иранского режима нашлись люди, которые считали необходимым продолжить ядерную программу (включая ее военную составляющую).

В числе таких людей был видный соратник Хомейни, генеральный секретарь Исламской республиканской партии Сейед Мохаммад Хосейни Бехешти. Он заявил Хомейни в одной из дискуссий начала 1980-х гг.: «Вашим долгом является, прежде всего, создание атомной бомбы для Исламской республиканской партии. Наша цивилизация на грани гибели, и, если мы хотим ее защитить, нам нужно ядерное оружие»14.

Но Бехешти был убит в результате террористического акта 28 июня 1981 года. И сторонники нового развертывания иранской ядерной программы надолго отложили реализацию своих планов.

Реанимация иранского ядерного проекта в конце 1980-х гг.

Ядерные исследования Ирана были возобновлены лишь в 1987 году. К этому времени Хомейни, все еще являвшийся религиозным лидером, изменив позицию по ядерному вопросу, дал санкцию на возобновление иранской ядерной программы15 При этом некоторые эксперты указывают, что на решение о реанимации иранской ядерной программы повлияла ирано-иракская война 1980-1988 гг., когда Ирак активно применял в ходе боевых действий оружие массового поражения (химическое, например), а также устраивал ракетные обстрелы крупнейших иранских городов (включая Тегеран) и стратегических объектов (включая обстрелы в 1987 и 1988 гг. блоков законсервированной Бушерской АЭС)16.

Однако Хомейни никоим образом не превратился в особого ревнителя ядерной иранской программы. Он просто уступил и реальности, и политическому давлению своих набирающих политическую мощь сподвижников. Реанимация иранской ядерной программы была существенно обусловлена укреплением позиций Х.-А.Рафсанджани и успехом проводимого им политического курса. Х.-А.Рафсанджани, являясь представителем реформаторского крыла иранского руководства, считал абсолютно необходимым превращение Ирана в сверхдержаву, пусть и под лозунгами исламской революции. А ядерная программа являлась для него и его сподвижников одним из инструментов такой трансформации17.

Отметим, что в настоящее время наиболее ярым «атомным радикалом» принято считать действующего иранского президента М.Ахмадинежада. И это во многом именно так. Сам Ахмадинежад не скрывает своей приверженности «атомному выбору».

Однако внимательный анализ проблемы показывает, что иранская ядерная программа осуществлялась и при шахе, и при позднем Хомейни, и в постхомейнистском Иране. Как мы видим, скорее представитель определенной части иранских фундаменталистов откажется от ядерной программы из-за своих религиозных установок, чем тот или иной рациональный политик, ориентированный на вестернизацию, как шах, или на иранскую исламскую сверхдержавность, как Рафсанджани.

Вряд ли смена конкретного первого лица в Тегеране (например, Ахмадинежада на Рафсанджани или на другого реформатора Мусави) что-либо изменит в отношении иранских руководителей к ядерной программе Ирана.

Известно, например, что главный кандидат от «реформистских сил» на иранских президентских выборах 2009 года Мир-Хосейн Мусави в ходе предвыборной кампании говорил о необходимости продолжения иранской ядерной программы. Правда, он оговаривался, что будет стремиться к тому, чтобы ядерная программа Ирана не носила военный характер. Но время от времени что-то сходное можно услышать и из уст Ахмадинежада. И совершенно ясно, что все разговоры о мирном характере ядерной программы Ирана – просто дань конъюнктуре. И что на самом деле политики Ирана стремятся не к мирному, а к военному атому.

Заявление Мусави датировано апрелем 2009 года18. Его оговорка о том, что он будет стремиться исключительно к мирному использованию иранского атома, конечно, важна. Но только в качестве иллюстрации на тему об игре, которую иранские элиты ведут вокруг ядерного проекта. В рамках этой игры допустима разная риторика. Но лишь постольку, поскольку она обеспечивает решение главной задачи – задачи вывода Ирана на новые, регионально-сверхдержавные рубежи. Причем Иран не Индия и не Китай. Ему не надо восполнять дефицит газа и нефти с помощью мирных ядерных реакторов. У него нет дефицита этих стратегически важных ископаемых.

Реальную помощь Ирану в возобновлении его ядерной программы оказали, во-первых, Китай и, во-вторых, Пакистан.

Китайская сторона поставила исследовательскому центру в Исфагане небольшой реактор19. Кроме того, в 1993 году Пекин обещал содействовать Тегерану в достройке АЭС в Бушере путем предоставления рабочей силы и технологий, а также в строительстве новой АЭС на юго-западе Ирана (мощность объекта – 300 МвТ). В 1995 году была достигнута еще одна договоренность – о сооружении под Исфаганом завода по обогащению урана20. Также еще в 1990 году между Китаем и Ираном было заключено соглашение сроком на 10 лет о подготовке иранских специалистов в ядерной сфере21.

Такое активное сотрудничество Тегерана и Пекина в атомной сфере вызвало негативную реакцию США. И в 1999 году ирано-китайское сотрудничество было официально свернуто. Но лишь официально. Об этом свидетельствует то, что уже в 2002 году американские власти ввели санкции против трех фирм из КНР, поставлявших в Иран вещества и материалы, которые могут быть использованы для производства оружия массового поражения22.

Что касается ирано-пакистанских контактов в ядерной сфере, то известно, что Исламабад и Тегеран в 1987 году заключили секретное соглашение о сотрудничестве в области ядерных исследований23. Подробно тему пакистано-иранского сотрудничества мы осветим ниже. Здесь же просто зафиксируем, что такое сотрудничество имело место.

Россия, которую чаще всего обвиняют в потворстве и спонсорстве иранского ядерного проекта, присоединилась к нему лишь в 1992 году. И нужно отметить, что российская доля в иранском проекте – это строительство АЭС в Бушере, которое находится под строгим контролем МАГАТЭ и носит исключительно мирный характер.

Китай, Пакистан и Северная Корея как действующие лица иранской ядерной игры

Анализ существующих данных говорит о том, что различные составляющие иранской ракетно-ядерной программы чаще всего имеют своим источником цепочку Северная Корея – Иран – Пакистан. При явном технологическом спонсорстве Китая.

Чтобы не быть голословными, укажем на три важных аспекта этой темы.

Аспект № 1. Ракетный.

Как уже было сказано, ракетные разработки Ирана нельзя рассматривать отдельно от ядерной программы этой страны. Известно, что Иран создал целую серию баллистических ракет «Шихаб».

Экспертные оценки указывают, что большинство модификаций иранских баллистических ракет «Шихаб» имеет северокорейский генезис. Отметим, что самая мощная модификация ракеты «Шихаб», «Шихаб-3», способна поражать цели на территории Малой Азии, Балкан, Израиля и даже России. Экспертами «Шихаб-3» оценивается как самая мощная на сегодняшний день иранская ракета24.

Первоначально иранцы получили у Северной Кореи советские ракеты Р-17 (они же «Скад» в западной терминологии). На базе Р-17 были созданы первые иранские ракеты «Шихаб-1» и «Шихаб-2» дальностью до 350 и 750 км соответственно, и была начата разработка «Шихаб-3» (дальность более 2000 км)25. Отметим, что некоторые эксперты считают, что за основу «Шихаб-3» была взята северокорейская ракета «Нон Донг»26.

Крайне важным представляется также то, что именно «Шихаб-3» послужил основой для другой иранской ракеты – «Сафир». Как известно, это «изделие» было использовано для вывода на орбиту иранского спутника «Омид». Эксперты отмечают, что именно в рамках иранского космического проекта, судя по всему, ведется разработка межконтинентальной баллистической ракеты27.

Еще раз оговорим, что специалисты по иранским военным программам постоянно указывают на Пекин и Пхеньян как на основных технологических спонсоров интересующих нас проектов Тегерана. Так, в частности, именно китайские специалисты помогли иранцам модернизировать оперативно-тактические ракеты Nazeat-1028. И именно Китай и Северная Корея участвовали в постройке трех предприятий по сборке ракет в Иране29.

Утверждая, что в настоящий момент Иран все еще имеет уровень развития национальной научной, экспериментальной и производственной базы, несовместимый с самостоятельной разработкой обсуждаемых нами проектов, и что по этой причине пока что успешные разработки и организация серийного производства ракетного оружия в значительной степени зависят от иностранной помощи, специалисты подчеркивают: уже в ближайшем будущем Иран сможет самостоятельно производить многие узлы ракет и их головные части30.

Отметим также, что, помимо помощи в виде специалистов и передачи технологий, Китай поставляет своим иранским партнерам и конкретные образцы вооружений. Например, баллистические ракеты CSS-8 (дальностью до 180 км)31.

Налицо отмечаемая всеми специалистами по ВПК Китая и Северной Кореи связь между военными (в том числе ракетными) программами этих стран. Совершенно очевидно, что Пекин является в этом сотрудничестве ведущей стороной.

Аспект № 2. Собственно ядерный.

Этот аспект касается скандальных признаний бывшего руководителя пакистанского ядерного проекта Абдул Кадир Хана о сотрудничестве Пакистана с Ираном и Ливией в сфере ядерных технологий. По его утверждениям, с 1989 года Исламабад регулярно поставлял Тегерану, Пхеньяну и Триполи технологии и материалы (в том числе центрифуги и высокообогащенный уран). Причем Ирану поставлялись центрифуги Р-1, а также чертежи и технические характеристики более совершенного изделия – центрифуги Р-232.

Якобы пакистанцы остановили свое сотрудничество с Ираном в 1995 году, когда Россия начала работать с Тегераном в ядерной сфере33. Однако эксперты отмечают, что Тегеран – в числе очень немногих мировых игроков – не осудил проведенные Пакистаном ядерные испытания в 1998 году34.

В конце 2009 года Абдул Кадир Хан сообщил миру о деталях пакистано-северокорейского ядерного сотрудничества. Он поведал о том, что в течение 10 лет Северная Корея и Пакистан поддерживали друг с другом тесное сотрудничество в ядерной сфере. И о том, что ему в 1999 году даже демонстрировали в северокорейских горах ящики, содержащие компоненты для сборки трех взрывных устройств, и отдельно находящиеся взрыватели для бомб35.

Некоторые эксперты (например, бывший шеф лаборатории в американском Лос-Аламосе Зигфрид Хекер) выражают сомнения в достоверности откровений Кадир Хана. В первую очередь, сомнение вызывает факт наличия у северокорейцев ядерных устройств уже в 1999 году36.

Однако другие откровения Кадир Хана не так уж и фантастичны. Так, он утверждает, что в 1994 году по поручению тогдашнего пакистанского премьера Б.Бхутто и армейского командования ездил в Северную Корею. Результатом этих контактов стала закупка у Пхеньяна 10 ракет «Нон Донг» и поездка северокорейских специалистов в пакистанский ядерный центр в Кахуте (северо-восток страны). В ходе этой поездки северокорейская сторона якобы получила 20 устаревших центрифуг37.

Отметим, что многочисленные откровения Кадир Хана касаются также и китайско-пакистанского сотрудничества. Якобы еще в 1982 году Китай передал Пакистану партию высокообогащенного урана, достаточную для производства двух ядерных бомб. Кроме того, китайская сторона передала пакистанцам чертежи атомной бомбы38.

Особую пикантность всему вышесказанному придает тот факт, что передача осуществилась в 1982 году – то есть при режиме генерала Зия-уль-Хака, а сами соглашения, на основе которых они осуществлялись, были заключены еще в 1976 году тогдашним премьер-министром Пакистана З.А.Бхутто с Мао Цзэдуном и его преемниками39.

Бхутто был свергнут и казнен по приказу Зия-уль-Хака, а его «преемник-враг» получил из китайских рук все нужные им ядерные технологии. Китайцы, которые весьма разборчивы в связях, выполнили соглашение, заключенное с покойным пакистанским премьером. Что может быть большим аргументом в пользу того, что пакистано-китайское ядерное сотрудничество – не результат сиюминутных сделок конкретных политиков, а стратегический курс, осуществляемый двумя странами в течение долгого времени и при всех режимах?! Добавим к этому, что американская администрация не скрывает своих опасений по поводу того, что Абдул Кадир Хан передал китайские чертежи иранцам40.

Таким образом, можно зафиксировать, что не только ракетные, но и собственно ядерные технологии перемещаются в пространстве Китай – Северная Корея – Пакистан – Иран. Что же касается роли Абдул Кадир Хана в подобных перемещениях, то пакистанские власти пытаются представить руководителя своего атомного проекта авантюристом, который действовал на свой страх и риск. Сам же Кадир Хан утверждает, что передача им «чувствительных» технологий и материалов осуществлялась с санкции высокопоставленных пакистанских чиновников41.

В любом случае, ядерные технологии и материалы не относятся к категории предметов, которые могут перемещаться по миру бесконтрольно. А Кадир Хан, при всем его влиянии, не «всемогущий маг», который может сам отправлять что угодно и куда угодно. А значит, речь идет о некоем консорциуме, чьим публичным лицом и «прикрытием» является Кадир Хан, а реальными руководителями – куда более высокопоставленные люди. И в этом консорциуме есть иранская доля.

Аспект № 3. Инфраструктурный.

Известно, что китайский капитал и компании проявляют активную заинтересованность в строительстве линий метрополитена в Иране. Речь идет и об инвестициях в строительство, и о подрядах на него, и о поставках подвижного состава42.

Любые такие работы – всегда двойного назначения. Где метро, там и крупное бункерное хозяйство военного типа, в том числе подземные заводы. Но там же и объекты, связанные с подземными ядерными испытаниями, пусковыми шахтами баллистических ракет, хранилищами боеприпасов.

Таким образом, можно констатировать, что сотрудничество Китая, Северной Кореи, Пакистана и Ирана как прямо в области ядерных исследований, так и в области ракетных программ и крупного инфраструктурного строительства идет полным ходом.

Однако в иранской ядерной истории есть и весьма специфические сюжеты, которые позволяют как подтвердить все то, что мы уже зафиксировали, так и выявить новые аспекты. Это, в первую очередь, так называемое «дело Х-55».

Дело Х-55 и иранские ядерные сюжеты

Важным фактором является то, что Иран обладает такими видами вооружений, как стратегические крылатые ракеты авиационного базирования Х-55 (другое название – РКВ-500; в западной терминологии – AS-15 Kent).

По своим тактико-техническим характеристикам, Х-55 – это «дозвуковая малогабаритная стратегическая крылатая ракета, совершающая полет с огибанием рельефа местности на малой высоте, предназначена для использования против важных стратегических объектов противника с заранее разведанными координатами»43.

Х-55 была предназначена для несения ядерного оружия. В СССР эти ракеты, в частности, были оснащены компактным термоядерным боевым зарядом мощностью 200 кт. Заряд был предназначен для поражения стратегических центров государственного и военного управления, военно-промышленных объектов, баз ядерного оружия, пусковых ракетных установок, включая защищенные объекты и укрытия44. Сами ракеты Х-55 были установлены на самолетах стратегической авиации – дальних бомбардировщиках ТУ-95 МС и ТУ-16045. Де-факто это означает, что Иран обладает носителями ядерного оружия авиационного базирования.

Образцы Х-55 попали в Иран в 2001 году. Тогда же, по ряду экспертных оценок, Тегерану была передана и технология производства данного типа вооружений. По крайней мере, в августе 2005 года, выступая на брифинге в Вашингтоне, представитель иранской оппозиции Алирезада Джафарзаде заявил, что Иран освоил технологию производства полученных от Украины ракет Х-5546.

При этом Джафарзаде заявил, что из шести поставленных в Иран образцов Х-55 два «изделия» оказались перевезены на военный комплекс в Парчине для проведения обратной сборки. Джафарзаде также сообщил прессе, что тогдашний министр обороны Ирана Али Шамхани докладывал руководству страну об успешном освоении технологии производства этих крылатых ракет47.

Отметим, что в экспертном сообществе у Джафарзаде есть устойчивая репутация человека информированного и уже дававшего верную и точную информацию. Так, в частности, в 2002 году Джафарзаде предал гласности факт проведения иранской стороной секретных работ на ядерных комплексах в Колахдузе, Ардекане, Натанзе, Исфагане. И эти сведения впоследствии подтвердились48.

Факт копирования и освоения технологии производства Х-55 иранскими военными специалистами подтверждают в частных разговорах российские и израильские военные эксперты.

В данной статье не будут излагаться подробности этого дела. Зафиксируем только его самые основные детали.

Исполнителями сделки с Х-55 была группа граждан Украины и РФ во главе с международным торговцем оружием Олегом Орловым и его партнером Евгением Шиленко. Источником ракет оказались арсеналы украинской госкомпании «Укрспецэкспорт» (отвечает за экспорт вооружений и военной техники за пределы Украины). Транспортировку ракет Х-55 осуществляли самолеты, принадлежащие известному международному торговцу оружием Виктору Буту.

В 2001 году группа в составе Орлова, Шиленко и Бута поставила в Иран Х-55 в количестве шести штук.

И годом ранее, в 2000 году, те же лица поставили шесть ракет Х-55 в Китай. При этом три из этих шести поставленных в Китай ракет, как утверждают некоторые источники, вскоре оказались в Пакистане.

Вновь налицо цепочка перетекания вооружений и технологий Иран – Китай – Пакистан. Источником утечки выступает Украина.

Отметим, что ракеты Х-55, переданные в Китай, Пакистан и Иран, были без ядерной «начинки». Сами эти ракеты оказались на Украине после развала СССР. В соответствии со взятыми после 1991 года международными обязательствами Украина должна была ликвидировать свой ядерный потенциал, который после распада СССР фактически был третьим по мощности в мире. В результате с территории Украины было вывезено 1272 ядерных заряда.

На Украине оказалось около тысячи ракет Х-55 без ядерных боеголовок. Половину из них Украина должна была передать России в 1990-х гг. Другую половину – уничтожить под контролем международных инстанций49.

Согласно документам «Укрспецэкспорта», переданные Китаю, Ирану и Пакистану ракеты Х-55 были проданы России. Однако эти документы были сфальсифицированы с целью прикрыть истинные маршруты поставок50.

Детали сделки свидетельствуют, что речь шла не о самодеятельности отдельных чиновников, а об операции, санкционированной на очень высоком уровне. Оператором сделки был «Укрспецэкспорт» и его «дочки» (в частности, компания «Прогресс»). И это уже говорит о том, что были задействованы слишком крупные структуры, чтобы предполагать, что «ракетная сделка» – это просто чья-то коррупционная инициатива.

Еще одна деталь – это череда насильственных смертей вокруг дела Х-55. Самые важные из них – это гибель бывшего главы «Укрспецэкспорта» В.Малева в автомобильной катастрофе в 2002 году (сделка с ракетами была осуществлена именно при нем) и убийство главного фигуранта дела – О.Орлова – в украинской тюрьме в 2007 году. По официальной версии, главный обвиняемый по столь громкому уголовному делу погиб в киевском СИЗО якобы от руки психически нездорового сокамерника.

И, наконец, баллистическая крылатая ракет Х-55 – это не автомат и не пулемет, которые могут исчезнуть с военных складов относительно незамеченными. За оружием такого типа всегда ведется особый контроль, и «просто украсть», даже сфальсифицировав документы, такие ракеты невозможно. Добавим также, что из утечек в прессе известно, что в 2002-2003 гг. украинские военные специалисты привлекались к обслуживанию ракет Х-55 в Иране. Все это практически исключает самодеятельность «группы товарищей», якобы поставлявшей ракеты-носители ядерного оружия Тегерану «на свой страх и риск» в целях личного обогащения или даже исходя из каких-то идеологических (например, антиамериканских) установок. А значит, предполагает у операторов ракетной сделки наличие государственной санкции.

Кроме того, операция с поставками Х-55 в Китай, Пакистан и Иран не могла пройти не замеченной американскими разведструктурами. Причем как средствами технической, так и агентурной разведки. Тем более что Пакистан и Иран являются странами повышенного внимания американских спецслужб. И если в Иране возможности агентурной разведки для ЦРУ и других американских разведорганов могут быть ограничены, то в том же Пакистане таких ограничений, вероятно, нет. А кроме агентурных возможностей, существуют еще и возможности технические. В первую очередь, средства космической разведки, которые очень пристально мониторят иранскую и пакистанскую территории.

Отметим также, что главные действующие лица этой истории – Олег Орлов и Виктор Бут – являлись людьми, хорошо известными американской разведке. И не только известными, но и достаточно близкими к определенным сегментам американских спецслужб.

Так, в частности, Орлов, являвшийся крупным оператором оружейного рынка на постсоветском пространстве, назывался своими конкурентами как контактер американских спецслужб. Имя Орлова всплывало в 2000 году в Казахстане во время процесса над другим оружейным дилером Александром Петренко и экс-начальником казахстанского Генштаба Бахытжаном Ертаевым, обвинявшимися в поставках в Северную Корею истребителей МИГ-21. Тогда высказывались предположения, что именно Орлов передал американским спецслужбам информацию о секретных продажах Казахстаном советских истребителей северокорейцам51.

Подобные подозрения не ограничиваются только казахстанским сюжетом. Наличие у Орлова американских связей отмечает и германский криминолог Юрген Ротт, специализирующийся на изучении проблемы преступности в России и других постсоветских государствах. И тот же Ротт высказывал удивление, что американские контакты Орлова остаются вне поля зрения исследо-вателей52.

Другой участник истории с Х-55, Виктор Бут, был также не чужой для американских спецслужб фигурой. В частности, еще в 2004 году британская Financial Times утверждала со ссылкой на неназванного бывшего чиновника ООН, что Бут являлся партнером Пентагона, предоставляя свои самолеты для войск американо-британской коалиции в Ираке. Более того, Великобритания и США в 2004 году активно противодействовали усилиям Франции по замораживанию банковских счетов Бута53. Его ближайший деловой партнер, Ричард Чичакли, хорошо вписан в систему американской военной разведки.

Все вышесказанное дает основания для вывода, что, как минимум, Бут (и, видимо, Орлов) «просвечивались» американцами в момент сделки с Х-55, а как максимум, совершили эту сделку с санкции американских инстанций.

Если последнее предположение верно, то речь может идти о двух типах мотивации американских спецведомств.

Вариант-минимум – это чистая прагматика. Продажа Х-55 в Иран была осуществлена в 2001 году, то есть накануне терактов 11 сентября и последовавших за ними военных действий в Афганистане и Ираке. Эти две страны являются предметом повышенного внимания иранского руководства, и американская администрация была заинтересована в нейтралитете Тегерана к ее действиям в регионе. В этом контексте продажа Х-55 – это «плата» за такой нейтралитет.

Однако даже этот вариант-минимум (прагматический договор сторон) предполагает наличие неких долговременных контактов между определенной частью американской элиты и иранскими руководителями. А это уже не вопрос о прагматическом диалоге.

Вариант-максимум – продажа Х-55 в Иран являлась частью контактов между наиболее консервативными кругами иранского режима и правореспубликанскими группами в США. Группами, которые были «засвечены» в ходе скандала «Иран-контрас». По ряду экспертных оценок, эти группы не прекратили диалог с консервативным крылом иранского режима ни сразу после указанного скандала, ни впоследствии. Канал, построенный тогда, работает и поныне. Эксперты указывают, что Орлов и Бут всегда были близки именно к правореспубликанским и «Иран-гейтовским» группам в спецслужбах США.

Все вышесказанное вскрывает весьма непростую подоплеку иранской ракетно-ядерной программы. Оно заставляет по-новому взглянуть как на ее спонсоров, так и на их мотивацию.

Классификация спонсоров иранской ракетно-ядерной программы

Прежде всего, постараемся построить классификацию тех спонсоров, чью мотивацию мы собираемся обсудить далее.

Приведенный выше фактологический материал позволяет выделить три типа спонсоров иранской ядерной программы.

Спонсорство первого типа, основанное на идеологической солидарности.

В варианте-минимум – это союзники на почве общеисламской солидарности (Пакистан). В варианте-максимум – на почве некоей общей антизападной солидарности (КНДР). Однако и КНДР, и Пакистан сами нуждаются в спонсорстве над своими ракетно-ядерными программами.

Отметим, что идеологическое союзничество между Ираном, Пакистаном и КНДР имеет свои ограничители.

Начнем с того, что Пакистан и Иран – это разные части исламского мира: Иран – центр шиизма, а Пакистан большей частью все-таки суннитский. Более того, суннитско-шиитский конфликт является одним из ключевых конфликтов, раскалывающих пакистанское общество. А еще существуют и ирано-пакистанские противоречия по афганскому урегулированию и по Белуджистану.

Союзоспособность Пакистана и Ирана с Северной Кореей также не может быть отнесена к разряду идеологически самодостаточных. Хотя бы потому, что Северная Корея никак не исламская страна.

Все это предполагает наличие других, неидеологических, факторов, обеспечивающих прочность интересующего нас союзничества достаточно разных держав. А где другие факторы – там и другой тип спонсорства.

Спонсорство второго типа, основанное на геополитическом патронаже.

Как явствует из всего вышесказанного, геополитическим патроном интересующих нас проектов может быть только Китай. Мы видим китайский след в иранской ракетно-ядерной программе. Но Китай – это растущая мировая держава, которая слишком ценит свои отношения с Западом для того, чтобы разрушать их, помогая Ирану. А значит, у иранского ракетно-ядерного проекта должен быть и еще один тип спонсорства.

Спонсорство третьего типа конфиденциальное западное.

В иранском ракетно-ядерном проекте (по крайней мере, в эпизоде с Х-55) поучаствовала и Украина, которая уж никак не исламская и не антизападная страна. Скорее уж наоборот: Украина является одной из самых прозападных и даже проамериканских стран Восточной Европы. Зачем ей помогать Ирану?

Кроме того, анализ связей Орлова и Бута показывает, что иранским ракетно-ядерным играм, как минимум, не препятствовали и определенные американские элитные группы, ранее не чуждые «Иран-гейту».

«Парадоксальные спонсоры» не могут рассматривать Иран ни как идеологически дружественную страну, ни как нормального, способного к солидарному геополитическому поведению «клиента». Все, что может их интересовать в Иране, это его способность к обострению, и именно обострению, ситуации на Ближнем Востоке, а значит, и во всем мире. Но зачем нужно обострять ситуацию, причем до такой степени?

Конечно, отчасти все может быть объяснено как ситуационными политическими интересами (у «ястребов», воюющих друг с другом, обострение напряженности всегда является общим ситуационным политическим интересом), так и корыстными соображениями (изменение цен на нефть и другие энергоресурсы).

Но подобные интересы не могут быть исчерпывающими, коль скоро речь идет о проекте обсуждаемого масштаба. Необходим какой-то более крупный интерес. Каковым, по определению, может быть только пресловутый «новый порядок». Разрушив имеющийся ближневосточный и общемировой порядок с помощью Ирана, заинтересованные в этом разрушении силы могут в стратегическом плане хотеть только одного – «переформатирования», то есть построения на руинах старого порядка чего-то принципиально нового.

«Переформатирование»: иранский ядерный процесс и мир

Ядерный Иран – это фактически конец и без того хрупкого и достаточно условного режима нераспространения ядерного оружия.

Как минимум, речь пойдет об ответном ядерном вооружении арабских стран Залива и Саудовской Аравии. А как максимум…

Как максимум, речь пойдет о «празднике ядерного непослушания» по всему миру. Ведь «пороговых стран» на сегодняшний день очень много и на Ближнем Востоке, и в Юго-Восточной Азии, и в Латинской Америке, и даже в Европе. И если ядерное оружие позволено иметь Ирану, то почему его нельзя иметь Японии, Германии, Бразилии, Южной Корее, Мьянме?

В связи с этим интересно еще раз вернуться к участию украинских структур в истории с Х-55 и указать на то, что сегодня ряд влиятельных политических сил и элитных групп на Украине ставит вопрос о пересмотре или даже об отмене Будапештского меморандума 1994 года, в котором провозглашался безъядерный статус Украины в обмен на международные гарантии безопасности. Отметим, что Украина обладает солидной собственной материально-технической базой и научным потенциалом, оставшимися от СССР, для возвращения к ядерному статусу.

Во-первых, Украина имеет несколько АЭС и, по крайней мере, частичные технологические возможности переработки реакторного урана. Конечно, можно сказать, что эти технологические возможности ориентированы исключительно на мирный характер деятельности. Однако политическая воля (а как показывают вышеуказанные заявления, она может появиться) способна в любой момент придать этим возможностям военный характер.

Во-вторых, Украина имеет Национальную Академию наук (НАН), являющуюся наследницей Академии Наук Украинской ССР. И в системе НАН существует, например, Харьковский Физико-Технический Институт (ХФТИ). То есть база для проведения именно научных разработок по ядерной тематике.

В-третьих, есть еще и украинский ВПК, являвшийся ранее частью ВПК СССР. И главная его компонента – это знаменитый «Южный машиностроительный завод» («Южмаш»). Специализация Южмаша – это ракетная и космическая техника вообще и носители для ядерного оружия. В том числе межконтинентальные баллистические ракеты.

Конечно, «Южмаш» находится в теснейших кооперационных связях с предприятиями российского ВПК. Однако и само это предприятие обладает значительным потенциалом, который можно использовать исключительно для нужд украинского ракетно-ядерного проекта.

Выше мы показали, что Украина являлась источником поставки носителей ядерного оружия для Китая, Пакистана и Ирана. При этом ряд экспертов указывают на существование весьма плотных отношений между Пакистаном и Украиной в сфере военно-технического сотрудничества.

Не исключено, что участие определенных украинских групп в истории с Х-55 было мотивировано именно желанием спровоцировать «праздник ядерного непослушания» и собственное возвращение к ядерному статусу.

Более того, эксперты считают, что ряд «пороговых» стран (та же Украина или кто-то еще) уже давно образуют своего рода «клуб спонсоров», которые, «накачивая» другие страны ракетными и ядерными технологиями, стремятся легитимировать свой ядерный статус через расширение состава мирового «ядерного клуба».

В связи с этим многие аналитики обращают внимание на весьма важное заявление известного российского политика и академика РАН Андрея Кокошина, сделанное им 22 мая 2009 года в ходе политического ток-шоу «Судите сами» на «Первом канале» российского телевидения. Кокошин сказал:

«…Саудовцы просто могут взять бомбу из Пакистана – они давно за нее заплатили. Дальше уже со всеми странами – все по-разному»54.

Кокошин – человек компетентный, информированный и крайне осторожный в оценках. Причем осторожность оценок является следствием именно его научной компетентности в сочетании с большим административно-политическим опытом. В разные годы Кокошин был первым замминистра обороны России, секретарем Совета Обороны, секретарем Совета Безопасности. В настоящее время Кокошин – заместитель руководителя фракции партии «Единая Россия» в Госдуме. А значит, влиятельное и облеченное полномочиями лицо.

Конечно, фразу Кокошина можно понимать двояко. Один вариант такого понимания заключается в том, что уровень пакистано-саудовских связей (в том числе саудовского кредитования пакистанской экономики) таков, что позволяет Эр-Рияду требовать у Исламабада доступа к ядерной технологии или даже прямо «изделие». Другой вариант объяснения состоит в том, что пакистанский ядерный проект не суверенное дело самого Пакистана, а определенного рода «акционерное предприятие», в котором, как минимум, присутствует саудовская доля.

Если последнее объяснение правильно, то почему бы не выдвинуть в качестве гипотезы и то, что в этом «акционерном предприятии» может быть и украинская, и иранская, и северокорейская доли? А также расширить эту гипотезу и предположить, что «накачка» ядерными и ракетными технологиями Ирана – это просто создание повода для «праздника ядерного непослушания»? То есть расползания ядерных технологий сначала по Ближнему и Среднему Востоку, а затем и по всему миру.

Такой «праздник ядерного непослушания» не может не привести автоматически к следующим последствиям:

Во-первых, к резкому повышению угрозы локального ядерного конфликта.

Во-вторых, к коррекции военных доктрин ведущих стран, уже обладающих ядерным оружием, в направлении повышения готовности применения неконвенциональных типов оружия. В том числе в превентивных целях. Отметим, что в мировой масс-культуре (в том числе в голливудской кинопродукции) в последние годы усилились процессы растабуирования темы «ограниченной ядерной войны». Доказывается ее относительная безвредность, возможность быстрого восстановления возмещенного ущерба и т.д.

В-третьих, к резкому росту нестабильности во всем мире и нарастанию хаотизации в больших регионах. В числе последствий – потеря определенными регионами инвестиционной привлекательности и вывод капиталов из этих регионов.

В-четвертых, неизбежным следствием «праздника ядерного непослушания» станет выход на арену весьма специфических политических сил. Например, применительно к Ахмадинежаду в мировой прессе обсуждается его возможная причастность к закрытому ордену «Хожжатех», который не был в чести даже при Хо-мейни. Одной из составляющих доктрины ордена является тезис о допустимости наращивания хаоса в мире для прихода Махди.

При этом вполне серьезными специалистами обсуждается наличие на правом фланге американских республиканцев религиозных групп с отчетливо протестантской направленностью. В том числе рассматривающих ядерную катастрофу и ядерную войну как возможный сценарий Апокалипсиса.

Таким образом, превращение Ирана в ядерную военную державу запускает сразу множество процессов, которые ведут к полномасштабному хаосу. А структурировать из этого хаоса какое-то подобие нового порядка могут только силы, обладающие полным набором дипломатических, разведывательных и ядерных возможностей, которые способны создавать из этого хаоса порядок или его подобие. И слишком многое говорит в пользу именно такого варианта.

Примечания

1 Новиков В.Е. Хлопков А.В. Военная ядерная программа Ирана // Ядерное нераспространение. Краткая энциклопедия. ПИР. Центр, 2009. С. 51.

2 Там же. С. 51-52.

3 Сафранчук И. Ядерные и ракетные программы Ирана и безопасность России: рамки российско-иранского сотрудничества. М., 1998. С. 7.

4 Там же.

5 Вартанян А.М. Иранская ядерная программа: правовой аспект // http:// www.iimes.ru/rus/stat/2005/15-10-05.htm

6 Там же.

7 Яременко В. Бомбу делали всем миром // Московские новости. 2006, 21 апреля.

8 Там же.

9 Там же.

10 Там же.

11 Гриневский О.А. Сценарий для третьей мировой войны. М.,2002. С. 92.

12 Там же. С. 93.

13 Синовец П.А. Иранская ядерная программа – международный аспект проблемы // http://www.iimes.ru/rus/stat/2004/01-10-04.htm

14 Яременко В. Указ. Соч.

15 Там же.

16 Синовец П.А. Указ соч.

17 Сажин В.И. К вопросу об иранской ядерной программе // http://www.iimes.ru/rus/stat/2005/05-07-05.htm

18 http://www.7kanal.com/news.php3?id=261504

19 Воронцов А. Период полураспада «Корпорации монстров» // http://lenta.ru/articles/2004/06/15/nuclear/_Printed.htm

20 Тульев М. Состояние и перспективы развития ирано-китайских отношений // http://www.iimes.ru/rus/stat/2003/20-11-03.htm

21 Синовец П.А. Указ. соч.

22 Тульев М.А. Указ. соч.

23 Яременко В. Указ. соч.

24 Крамник И. Иранские ракеты: потенциальная или реальная угроза? // http://www.rian.ru/analytics/20090929/186864999.html

25 Там же.

26 Юрченко В.П. Ракетное оружие класса «земля-земля» стран Среднего и Ближнего Востока // http://www.iimes.ru/rus/stat/2003/21-06-03.htm

27 Крамник И. Указ. соч.

28 Там же.

29 Юрченко В.П. Указ. соч.

30 Там же.

31 Крамник И. Указ. соч.

32 Синовец П.А. Указ. соч.

33 Там же.

34 Там же.

35 Независимая газета. 29.12.2009.

36 Там же.

37 Там же.

38 http://inopressa.ru/article/2009-11-13/wp/pakistan.html

39 Там же.

40 Там же.

41 Независимая газета. 29.12.2009.

42 Тульев М. Указ. соч.

43 Портал «Ракетная техника» – http://rbase.new-factoria.ru/missile/wobb/x55/x55.shtml

44 Там же.

45 Там же.

46 http://news.iran.ru/news/32989

47 Там же.

48 Там же.

49 http://lenta.ru/articles/2006/02/26/missiletrade/

50 Там же.

51 Коммерсант. 21.01.2000.

52 Juergen Roth, «Die Gangster aus der Osten. Neue Wege der Kriminalitaet», Europa-Verlag, Hamburg-Wien, August 2003. S.273-274

53 US Seeks to Protect Weapons Trafficker. Financial Times. 2004. 16 May.

54 Стенограмма передачи «Судите сами» (Первый канал) от 22 мая 2009 года

РОССИЯ ИЛИ ЕВРАЗИЯ? Проекты исламизации России

Анна Кудинова- ведущий аналитик МОФ-ЭТЦ

Тот, кому удается объединить пространство Евразии и удерживать контроль над ним, становится очень значимой мировой силой. В течение нескольких последних веков существенную часть евразийского пространства удерживала Российская империя. Ее преемником стал Советский Союз.

Чтобы дестабилизировать СССР, часть западных элит, считавших его главным геополитическим противником, сделала ставку на «исламский фактор». Проект «Ислам против СССР», о котором речь пойдет ниже, сыграл весьма существенную роль в разрушении советской империи.

После распада Советского Союза ислам заявил о своей претензии на роль нового держателя евразийского пространства. Сегодня «исламский фактор» вновь активно задействуется – на сей раз для дестабилизации РФ. И потому проекты исламизации России требуют тщательного исследования.

Но прежде, чем перейти к рассмотрению этих проектов, сделаем важную оговорку: традиция мирного сосуществования народов, исповедующих ислам, с другими народами России и постсоветского пространства насчитывает много веков. И говоря о деструктивном задействовании «исламского фактора», мы имеем в виду именно радикальных исламистов, а не ислам как таковой.

Относительные размеры мусульманского населения России

Обсуждая проекты исламизации России, необходимо ответить на вопрос, сколько мусульман проживает сегодня на территории Российской Федерации? Ведь радикальные исламисты ведут свою работу, прежде всего, именно среди мусульманского населения.

Согласно последней переписи, проведенной в 2002 году (а это наиболее достоверные данные), в РФ общая численность населения составляет 145 млн. человек. Из них «этническими мусульманами» являются 14,5 млн., то есть 10% населения.

Однако перепись не учитывает мусульман-мигрантов из республик бывшего СССР, которые приезжают в Россию в поисках работы, и часть из них остается здесь жить. Мусульман-мигрантов, по разным оценкам, 5-6 млн. Возьмем усредненную цифру – 5,5 млн. Таким образом, если приплюсовать мусульман-мигрантов, в РФ проживает порядка 150 млн. человек. Из них этнических мусульман – около 20 млн., то есть уже не 10%, а 13% населения.

Делая прогноз на будущее, необходимо иметь в виду нынешние демографические тенденции.

У славянского населения (прежде всего русских) очень высокие показатели смертности и низкий уровень рождаемости. Причина кроется в том, что в советский период русские были государствообразующей нацией и распад Советского Союза оказал на эту часть населения, пожалуй, наиболее травмирующее воздействие. Русские в массовом порядке изгонялись из национальных республик. В ряде регионов, где проживает в основном русское население, предприятия в начале 90-х годов XX века встали и люди лишились средств к существованию.

У мусульман же не столь высокая, как у русских, смертность и высокий уровень рождаемости.

С учетом этих факторов, прогнозируется, что к 2020 году численность населения РФ уменьшится до 130 млн. При этом этнических мусульман будет около 25 млн., то есть уже 19% (рис. 1).

Общая численность населения России Этнические мусульмане

Данные переписи населения 2002 года 145 миллионов 14,5 миллиона (10%)

Уточненные данные (с учетом мусульман-мигрантов из республик бывшего СССР, осевших в России) 145 миллионов + 5,5 миллиона = 150,5 миллиона 14,5 миллионов + 5,5 миллиона = = 20 миллионов (13%)

Прогноз на 2020 год 130 миллионов 25 миллионов (19%)

Рис. 1. Доля этнических мусульман в населении России

Итак, тенденция очевидна: процентная доля мусульман будет непрерывно расти. И потому рассмотрение проектов исламизации России представляется актуальным.

Географическая локализация

Следующий важный для понимания проблемы вопрос – как именно локализован ислам на территории Российской Федерации (рис. 2).

Рис. 2

Мусульманское население преобладает, прежде всего, на Северном Кавказе – в Чечне, Ингушетии, Дагестане, Кабардино-Балкарии, Карачаево-Черкесии, Адыгее.

Второй крупный мусульманский регион – Поволжье. Причем значительное число мусульман проживает здесь не только в тюркских республиках – Татарии и Башкирии, но и в ряде русских областей – Саратовской, Самарской, Нижегородской, Астраханской.

Именно два этих больших региона – Северный Кавказ и Поволжье – привлекают радикальных исламистов в первую очередь.

Кроме того, радикальные исламисты проявляют повышенный интерес к тем республикам бывшего СССР, в которых значительную часть населения составляют мусульмане. Процессы, запускаемые радикальными исламистами в Крыму и Средней Азии, естественно, оказывают влияние и на Россию, и их необходимо учитывать.

В Крыму идет очень острая борьба между турецким влиянием (крымские татары, связанные с турками, получают там все более мощные экономические и политические позиции) и влиянием саудовским.

В республиках Средней Азии саудовская исламизация идет рука об руку с пакистанским влиянием:

– в Узбекистане, на фоне требований США демократизировать власть, резко усилились исламские радикалы из партии «Хизб ут-Тахрир»;

– в Таджикистане, на фоне острого экономического кризиса, вновь поднимает голову радикальная часть бывшей Объединенной таджикской оппозиции, почти двадцать лет назад развязавшей в республике гражданскую войну;

– в Киргизии регулярные обострения обстановки, включая крупнейшие межэтнические столкновения в Ферганской долине, инициируются именно радикальными исламистами;

– в Казахстане активизируются коммуникации юга республики, где радикальные исламисты имеют довольно прочные позиции, с Оренбургом и российским Поволжьем.

Если нанести на карту маршруты экспорта энергоносителей (рис.3), сразу обнаруживается, что повышенная исламистская активность наблюдается именно в тех регионах, где проходят стратегические экспортные маршруты нефти и газа (а также железные и автомобильные дороги и линии электропередач). Как видно на карте, очень важным «узлом», особо насыщенным такими экспортными линиями, является Поволжье.

Рис. 3

Сегодня уже многие исследователи говорят о том, что управление мировыми процессами может осуществляться не только за счет построения того или иного порядка (отсюда сравнительно старый термин «новый мировой порядок»), но и за счет намеренного превращения порядка в беспорядок нужного качества, он же – управляемый хаос (отсюда новый термин – «новый мировой беспорядок»).

Радикальный исламизм – очень действенное орудие в руках тех, кто намерен управлять миром через хаос. Особенность экономики России состоит в том, что районы добычи сырья расположены в основном на Востоке, а перерабатывающие предприятия – на Западе. Представим себе, что радикальным исламистам удалось дестабилизировать линию от Северного Кавказа до Поволжья, заблокировав тем самым транспортировку сырья (в первую очередь, энергоносителей). Россия окажется рассеченной на две нежизнеспособные по отдельности части.

А теперь – краткий исторический экскурс о задействовании «исламского фактора» против СССР.

Проект «Ислам против СССР»

В 70-е годы ХХ века в определенных кругах западной – американской и европейской – элиты началось обсуждение проекта «Ислам против СССР». Предлагалось дестабилизировать СССР, активизировав недовольство советского исламского населения, сосредоточенного на Кавказе, в Средней Азии и Поволжье.

Идея принадлежала британцу Бернарду Льюису. Фактически, речь шла о продолжении политики, которую Британия проводила еще против царской России. Льюис изложил свой проект Збигневу Бжезинскому, который на тот момент был помощником президента США Картера по национальной безопасности. Бжезинский одобрил проект. И убедил Картера в необходимости начать реализацию данного проекта.

Главным партнером Льюиса в деле разработки и осуществления проекта «Ислам против СССР» стал Александр Беннигсен – специалист по истории мусульманских народов СССР, представитель известного российского аристократического рода. Его родители эмигрировали во Францию после Октябрьской революции. В своих книгах (в частности, в книге «Суфии и комиссары. Мусульманские братства в СССР», написанной по заказу Госдепартамента США) Беннигсен всячески подчеркивал, что мусульмане в СССР коренным образом отличаются от русских. Что русские, уверовав в коммунизм, в большинстве своем отвернулись от веры предков (православия). А мусульмане стремятся сохранить присутствие религии в своей жизни и потому враждебны коммунизму.

Беннигсен утверждал, что, помимо официального, контролируемого советской властью ислама, на территории СССР существует «параллельный ислам», или «ислам вне мечетей», – сохранившиеся с досоветских времен суфийские братства. И что члены этих братств объединены «враждебностью к русским, которые вызывают у них двойное чувство ненависти – как завоеватели и как неверные безбожники»1.

Данное утверждение Беннигсен подкреплял весьма красноречивыми цитатами, например: «Я вью веревку, дабы накинуть ее на инженеров, студентов – в общем, всех тех, кто пишет слева направо». Узун Хаджи, накшбандийский шейх, 19202.

Оппоненты Беннигсена убеждены в том, что Беннигсен, желая обосновать необходимость задействования мусульманского фактора в борьбе против СССР, намеренно преувеличивал политическое значение суфийского подполья.

Этого мнения придерживается, например, американский исследователь Марта Брилл Олкотт: «Утверждение, что суфийские братства полноценно функционировали в Средней Азии, с сотнями тысяч – если не миллионами – последователей, как пишет Александр Беннигсен, очень далеки от правды. Действительно, огромное число жителей Средней Азии участвовали в традиционных собраниях и ритуалах у крупных усыпальниц рядом с кладбищами, где похоронены суфийские лидеры, но не следует воспринимать это как свидетельство того, что суфизм процветал и был способен превратиться в политическое движение…»3.

Преувеличивал ли Беннигсен значение суфийского подполья? Вне зависимости от ответа на этот вопрос, ясно, что для Беннигсена и его соратников важно было убедить американское руководство в наличии крупного фактора, который можно использовать для подрыва СССР. Они понимали, что если удастся убедить высшее руководство в наличии подобного фактора, то руководство начнет этот фактор (то есть подпольные исламские группы) поддерживать. А при такой поддержке даже не слишком крупный фактор превратится в фактор по-настоящему крупный.

По заказу ЦРУ под руководством Беннигсена во Франции издавались книги, цель которых состояла в том, чтобы разбередить в мусульманских народах СССР старые обиды. Российская империя была представлена в этих книгах жестоким, кровавым поработителем. С конца 70-х годов тиражи таких книг нелегально доставлялись в те республики СССР, где проживало исповедующее ислам население4. Но к этому все, конечно же, не сводилось.

С началом афганской войны открылся своеобразный «коридор». По этому коридору в Среднюю Азию потекли из Афганистана наркотики, оружие. А еще – идеи Маудуди, Хомейни, Кутба, афганских фундаменталистских группировок. Для изучения этих идей, а также Корана и арабского языка создавались подпольные школы. Обучали молодежь засланные в СССР исламские фундаменталисты.

Взяв под контроль религиозные центры Средней Азии, зарубежные радикальные исламисты установили затем контакты с молодыми мусульманами Кавказа, приезжавшими в Среднюю Азию для подпольного изучения «чистого» ислама. Кавказу, часть народов которого жестко сопротивлялась присоединению к Российской империи и потому имела к России давний исторический счет, Беннигсен и другие участники льюисовского проекта отводили решающую роль. Беннигсен настаивал, что «кавказский бунт разрушит Советский Союз»5.

К середине 1980-х на территории советских мусульманских республик фактически был выпестован новый, так называемый «жесткий» ислам, глубоко чуждый традиционному советскому «мягкому» исламу.

Необходимо отметить, что аналитика конфликтов между «жестким» и «мягким» исламом говорит о существовании, помимо действительно «мягкого» (то есть лояльного к государству и ориентированного на диалог с иноверцами) ислама, еще и «имитационно мягкого» ислама. «Имитационно мягкий» ислам ведет двурушническую политику: предъявляя себя в качестве альтернативы «жесткому» исламу, он одновременно всячески способствует как активизации этого «жесткого» ислама, так и подавлению ислама подлинно «мягкого». Сходные тенденции можно наблюдать и на Западе. Отметив это, вернемся к обсуждению практически важных сюжетов, связанных с историей задействования «исламского фактора» против СССР и России.

В конце 1980-х годов, когда в СССР началось так называемое «религиозное возрождение», в мусульманских республиках Советского Союза активизировались «новые религиозные лидеры» – взращенные в течение десятилетия исламские фундаменталисты. Они начали агрессивно (дело доходило до убийств) вытеснять традиционалистов – советское мусульманское духовенство. Фундаменталисты сыграли весьма существенную роль в разрушении СССР, разжигая сепаратистские настроения и межнациональные конфликты в национальных республиках.

Итак, решающим толчком к созданию на территории СССР исламских фундаменталистских групп послужила война СССР с Афганистаном. Именно эта война стала крупнейшим этапом в реализации плана Льюиса-Беннигсена «Ислам против СССР». В 1996 году бывший директор ЦРУ Р.Гейтс в своих мемуарах «Из тени» сделал сенсационное признание: американские разведывательные службы начали оказывать помощь моджахедам в Афганистане за шесть месяцев до введения советских войск! Признание Гейтса перечеркивает американскую официальную версию, согласно которой помощь ЦРУ моджахедам началась в 1980 году и была лишь вынужденным ответом на советское вторжение в Афганистан в конце 1979 года.

В январе 1998 года Бжезинский в интервью «Нувель обсерва-тер» подтвердил, что помощь США моджахедам действительно началась в июле 1979 года. Идею проведения этой секретной операции Бжезинский назвал «блестящей»: ведь она помогла втянуть русских в «афганскую западню». В результате CCCP получил, по его словам, «собственную вьетнамскую войну».

На вопрос корреспондента «Нувель обсерватер», не сожалеет ли он о том, что фактически поддерживал интеграционный процесс в исламе, Бжезинский ответил: «Что важнее для мировой истории? Талибан или коллапс Советской империи? Какие-то взбудораженные мусульмане или освобождение Центральной Европы и окончание "холодной войны"?»6.

Претенденты на роль держателя постсоветского пространства

Коллапс Советской империи поставил в мировую повестку дня вопрос о том, кто становится новым хозяином постсоветского пространства. Первым заявил о своих претензиях на это пространство именно ислам. «Заявки» были озвучены лидерами исламских революций – шиитским (Хомейни) и суннитским (ат-Тураби).

1 января 1989 года – почти за два года до того, как СССР прекратил свое существование, – аятолла Хомейни направил советскому лидеру Михаилу Горбачеву следующее Послание (приводится с сокращениями):

«Господин Горбачев! Вам следует обратиться к истине. Основная проблема Вашей страны лежит не в вопросах собственности, экономики и свободы. Ваши трудности заключаются в отсутствии истинной веры в Бога… Всем ясно, что отныне коммунизм следует искать в музеях политической истории. Первым нанес удар по коммунизму вождь Китая, второй, видимо, и последний удар нанесли Вы. Отныне союзные Вам государства уже никогда не пойдут на то, чтобы растрачивать свои природные ресурсы на доказательство успехов коммунизма, хруст костей которого уже услышан потомками.

Когда с минаретов мечетей в некоторых Ваших республиках семьдесят лет спустя раздалось «Аллах Акбар!», все исповедующие подлинный Ислам Мухаммада заплакали от восторга… Исламская Республика Иран как самый могущественный оплот исламского мира может с легкостью заполнить вакуум, образовавшийся в идеологической системе Вашего общества»7.

В 1991 году о претензиях ислама на постсоветское пространство заявил Хасан ат-Тураби – духовный лидер исламских фундаменталистов Судана, вдохновитель суданской исламской революции, о котором распространено мнение как о «суннитском варианте аятоллы Хомейни». По словам ат-Тураби, с распадом СССР открылась великая надежда и перспектива – ислам должен стать преемником коммунизма на территории бывшей советской империи, превратить ее в исламское шариатское государство от Черного моря до Памира8.

В России на роль нового держателя постсоветского пространства («пространства Северной Евразии», как его стали называть) с начала 1990-х годов претендуют так называемые «евразийские» движения, в которых существенное место отводится исламу.

Есть два основных, конкурирующих между собой евразийских проекта: назовем их условно «исламо-фашистский» и «исламо-халифатистский».

Во главе первого стоит Александр Дугин. Сегодня он делает вполне респектабельные заявления и выглядит достаточно «умеренным» политическим интеллектуалом. Однако в 1990-е годы Дугин фактически занимался пропагандой идеологии «чистого террора», легитимирующей право субъекта на насилие (акт агрессии рассматривается как «экзистенциальная экспансия», как выход субъекта за собственные границы «в сферу трансцендентности»)9. Эта идеология впервые была применена в Италии 1970-х гг., дала мощный толчок развитию мирового неофашистского движения, стала интеллектуальной подпиткой для «новых правых» в Европе, нашла горячий отклик в радикальных исламских организациях.

В 1991-1992 гг. Дугин налаживает контакты с лидерами «новых правых». В этот период в Москве побывали Ален де Бенуа, Робер Стойкерс, Жан Тириар, Клаудио Мутти. Одним из результатов этого взаимодействия стало появление в 1992 году русской версии журнала «Элементы». Дугин возглавил журнал, де Бенуа, Стойкерс и Мутти вошли в редколлегию. Целые номера журнала были посвящены философии террора и «героям Великой террористической войны», теории Консервативной революции, современному неофашизму с его культом «Waffen SS».

Одновременно Дугин объявил, что историческая миссия России состоит в реализации «Евразийского проекта». Данный проект призван объединить континентальные государства Евразии в единый блок для борьбы с атлантическими державами (США и Великобританией). Особое место в этом проекте отводилось исламу, который рассматривался как сила, способная противостоять процессам глобализации.

Дугин восхвалял Чингисхана, утверждая, что тот «принес русским свободу от ярма Запада и передал им основы государственного аппарата для управления Евразией». По словам Дугина, Тимур далее «воспроизвел изначальный чингисхановский импульс в мусульманском контексте… Москва… усвоила понимание евразийского материка как единого пространства, подлежащего универсальной унификации на особых сакральных принципах, сопряженных с этикой Великого Турана. И вся история России, начиная с Московского Царства, демонстрирует нам разнообразные версии Руси Монгольской, чингисхановской. Мы, русские, дети Чингисхана, наравне с татарами, тюрками, монголами… Россия = Орда. Изумительная формула»10.

В рамках «Евразийского проекта» Дугин пытался оформить русско-тюркско-европейский союз. Речь не шла о развитии России. По большому счету, речь не шла даже о сохранении территориальной целостности России. В начале 1990-х годов сторонники данной версии «евразийства» считали высоко вероятным, что у постсоветского пространства скоро появится новый – исламский – хозяин. А в ожидании этого хозяина Россия должна обеспечивать исламо-европейский синтез.

Фактически в тот период Дугин занимался продвижением концепции пантуранизма (Великого Турана).

Поначалу – в первой половине 1990-х годов – пантуранисты имели успех. Турецкие эмиссары и капиталы хлынули в Среднюю Азию, на Северный Кавказ и в Поволжье. Одновременно эмиссары арабского (в основном саудовского) происхождения, буквально «наступая туркам на пятки», занимались исламизацией тех же самых территорий. Этот период можно условно назвать первым этапом исламизации России. Основные усилия всех исламизаторов тогда были направлены на обработку мусульманского населения.

Итогом жесткой конкуренции стало то, что саудовцы взяли верх над турками на значительной части постсоветского пространства. Саудовский ислам радикального толка, потеснив ислам турецкий (более мягкий), начал стремительно занимать политическое поле России и постсоветских республик.

В идеологическом плане деятельность саудовцев подкреплялась второй, конкурентной по отношению к дугинской версией «евразийства». Ключевая фигура в этом проекте (условно «исламо-халифатистском») – Гейдар Джемаль – стоит на жестких проислам-ских позициях.

Примечательно, что Джемаль попытался выстроить отношения с обоими исламскими субъектами, заявившими о претензиях ислама на постсоветское пространство, – и шиитским (Хомейни), и суннитским (ат-Тураби).

В 1992 году Джемаль установил контакт с сыном аятоллы Хомейни – Ахмадом Хомейни – и активно поддерживал эти отношения вплоть до смерти Хомейни-младшего в 1994 году. Несколько раз посещал Иран, вел переговоры по вопросам национального примирения в раздираемом гражданской войной Таджикистане, организовал съемки фильма о современном Иране (фильм был показан по центральным каналам российского телевидения). А после смерти Ахмада Хомейни Джемаль продолжал сотрудничать с министром иностранных дел Ирана Али Акбаром Велаяти, спикером иранского парламента Али Акбаром Натег-Нури, лидерами «Корпуса стражей исламской революции»11.

В том же 1992 году, когда были установлены контакты в Иране, Джемаль сошелся на 1-й Хартумской исламской конференции в Судане с Хасаном ат-Тураби (напомню, что ат-Тураби заявил в 1991 году: ислам должен стать преемником коммунизма на территории бывшей советской империи). Среди участников конференции были представители радикальных исламских организаций.

В 1993 году Джемаль внес на Хартумской конференции предложение о создании международного Исламского комитета12. А в 1995 году создал Исламский комитет в России. Его задачу Джемаль определяет так: «Сформулировать идеологию политического ислама в XXI веке, которая могла бы стать в первую очередь идеологией мусульманских диаспор в культурно чуждом пространстве»13.

Отвечая на вопрос о том, на какой именно ислам он ориентируется, Джемаль заявляет: «Я исповедую идеологию реального, подлинного ислама… Это не клерикальное направление, это ислам боевой, чисто политический. Это вера, которая спасает душу в той мере, в какой человек жертвует собой. Я за ислам тех, кто готов пролить свою кровь за Аллаха. Мусульманам нужна идеология, которая объединит суннитов, шиитов, ваххабитов и др. Мы – носители миссии Аллаха в истории, которая перешла к нам от евреев и первохристиан»14.

В 1995 году, в разгар боевых действий в Чечне, Джемаль подчеркнул в интервью: «Я лично знаком с центральными фигурами в среде чеченских полевых командиров, которым налепили ярлыки террористов. Это глубоко верующие, идейные люди, которые защищают право Кавказа на существование»15.

После теракта в Буденновске в 1995 году Джемаль заявил, что руководивший терактом Басаев действовал совершенно адекватно, поскольку он мстил за Чечню, а «месть – это законное действие, единственное, что гарантирует нам сохранение достоинства, жизни и имущества»16.

О своих контактах в исламском мире Джемаль публично говорил следующее: «Я знаком с руководителями "Хезбаллах", ХАМАС, афганского Талибана. Мы занимаемся вопросами координации, и в первую очередь речь идет об идеологическом влиянии. Исламский мир находится на перепутье, он разделен на многие политические течения, интерпретации шариата, секты. Существует конфликт между салафитами и суфиями, есть масса разногласий между духовными лидерами. Наша цель – объединить все эти силы»17.

В 1996 году Джемаль стал советником генерала Александра Лебедя. Лебедь был одним из основных претендентов на пост президента России. Кроме того, многие прочили его на роль военного диктатора (политическая обстановка в России в тот момент была очень сложной, и возможность военного переворота казалась вполне реальной). Джемаль готовил для Лебедя записки по вопросам политики на Северном Кавказе, который, как он считал, «нужно отдать». В итоге Лебедь подписал в Чечне капитулянтские Хасавюртовские соглашения.

Эксперты отмечают влияние Джемаля на Лебедя в еще одном, крайне существенном вопросе. В окружении Лебедя обсуждалась «спасительность» ислама для России.

Своеобразным отголоском этих обсуждений стал роман Юрия Никитина «Ярость»18. В нем – пусть и в фантастическом преломлении – нашел отражение непрозрачный, но вполне реальный политический сюжет того времени. Роман вышел из печати в 1997 году – «по горячим следам» президентских выборов 1996 года. По сюжету, победа на выборах достается генералу Кречету (в этом персонаже легко угадывался генерал Лебедь). В поисках идеи, которая сделала бы ослабленную и деморализованную после распада СССР страну способной сопротивляться американской экспансии (к границам России неумолимо приближается блок НАТО), президент Кречет обращается к «социальному философу и футурологу» Никольскому. В своих работах тот обосновывал «полезность» перехода русских в ислам, противопоставляя «хороший» ислам «плохой» Русской Православной Церкви: православие взрастило в нации рабскую покорность, а ислам сделает народ гордым и свободным.

Согласно идее Никольского, «Россия придумает свою веточку ислама» - «русский ислам» («исламский мир отнесется с пониманием, если в России ислам будет не совсем таким, как в Саудовской Аравии. Мы будем одновременно и в исламском мире, и останемся самобытной Россией с ее особенностями»19). По замыслу новоявленных «исламизаторов», приняв ислам, Россия останется Россией, но это будет «могучая и богатая Россия. Сильная, яростная, одухотворенная единой идеей. И, что жизненно важно, к нам хлынут золотые реки из Саудовской Аравии, Кувейта, Йемена, других арабских стран…120».

Кречет решительно приступает к исламизации страны. Православным священникам предлагается принять ислам и стать муллами («Я самый ярый патриот Руси, - заявляет Кречет. - И я хочу, чтобы даже в мечетях служили русские священники»21 ), формируются военные части «русских мусульман»…

По ходу дела выясняется, что необходимость поднять за счет исламизации боевой дух народа, дабы он смог противостоять НАТО, – всего лишь отговорка. Что речь идет о преодолении «цивилизационной дряхлости» России, фактически о смене ее «неправильного» цивилизационного ядра. Как говорит Кречет, «нам повезло жить в такое время, когда страну можно повернуть в любую сторону… Спасибо западным странам, со своим НАТО у наших границ сделали то, чего не смогла бы никакая наша пропаганда.»22

По сюжету, в Госдуме начинания Кречета поддерживает, в частности, лидер «национал-либералов». Прототипом этого персонажа, как считает ряд экспертов, стал теоретик этнического русского национализма Александр Севастьянов (Лебедя и Севастьянова связывала совместная работа в партии «Конгресс русских общин»).

То, что идея исламизации России обсуждалась – и не в романе, а в реальной жизни! – в русских националистически ориентированных кругах, на первый взгляд, кажется парадоксальным. Но при ближайшем рассмотрении выясняется, что русские националисты имеют с исламизаторами точки соприкосновения, точки схода.

Первая точка схода – резко негативное отношение к христианству и Русской Православной Церкви. Вышеупомянутый А.Севастьянов в 1996 году выпустил книгу «Национал-демократия», в которой, в частности, писал: «Возрождение России многие связывают с возрождением православия. Я смею думать, что дело обстоит прямо противоположным образом…»23 «Христианство сегодня – это религия умиротворения, уступок. Это религия расслабленных, больных, вырождающихся народов… Это прогнившая бомба, из которой вывалился боевой запал»24.

Севастьянов настаивал, что «для осознания себя как нации» русским необходимо решить несколько задач, важнейшие из которых «дехристианизация, ибо христианство – это космополитизм; декоммунизация – ибо коммунизм есть трупный яд христианства»25.

Вторая точка схода – ислам нравится националистам своей «боевитостью» (по их оценке, ислам – прямая противоположность «расслабленному» христианству).

Третья точка схода – как и исламизаторы, националисты считают допустимой (а при определенных условиях – даже желательной) утрату территориальной целостности России. По словам Севастьянова, «если российская государственность противоречит жизненным интересам русской нации – к черту такую государственность, если территориальная целостность России подрывает ее русскую национальную целостность, ее мононациональный статус – к черту территории!»26

Четвертая точка схода националистов и исламизаторов – антисемитизм.

Забегая вперед, отметим, что в начале 2000-х годов ряд русских националистов перешел в ислам. Я остановлюсь на этом чуть позже. Здесь же отмечу, что, исходя из перечисленных пунктов, данное явление выглядит достаточно закономерным.

А сейчас вернемся к хронологии «исламистской экспансии».

В марте 1997 года на «круглом столе» в Госдуме РФ было впервые озвучено, что Россия – это православно-исламское государство.

Существует многовековая традиция, не прервавшаяся даже в советский «атеистический» период. В соответствии с этой традицией, Россия, в которой большинство населения составляют русские, воспринималась как государство православное. А потому сам факт публичного признания того, что Россия – это православно-исламское государство, Гейдар Джемаль сравнил с «тектоническими подвижками»: «Более глубокое соприкосновение с исламским миром в ходе вооруженной конфронтации с афганцами, таджиками, чеченцами привело к подспудным переменам в основах российского самосознания, к своего рода тектоническим подвижкам целых пластов "коллективной души"…»27

Рассмотрения вопроса о признании России православно-исламским государством добивались не «российские мусульмане вообще», а конкретное лицо – дагестанец Надир Хачилаев, лидер Союза мусульман России. Сразу же после «победоносного» «круглого стола» Хачилаев отправился в Пакистан на сессию «Организации исламская конференция» в качестве представителя миллионов мусульман России.

Важно отметить, что в это время на Северном Кавказе разгорался конфликт традиционалистов («тарикатистов») и фундаменталистов («ваххабитов»). С особой силой конфликт развивался именно в Дагестане.

Религиозное содержание конфликта между «мягким» исламом тарикатистов и «жестким» исламом ваххабитов сводилось к следующему. Ваххабиты, настаивая на «возвращении к изначальной чистоте веры», атаковали тарикатистский тип ислама – совмещение религиозной веры с почитанием духовного лидера рода как истинного носителя веры, передающего духовное знание по наследству. Тари-катисты усмотрели в ваххабитской атаке покушение на древние кавказские родовые традиции.

При этом было очевидно, что данный конфликт имеет отнюдь не только религиозное содержание. «Незапятнанность духовных лидеров зарубежной диаспоры» (то есть ваххабитов) слишком откровенно противопоставлялась «оппортунизму опорочивших себя общением с советской и вообще с российской властью северокавказских шейхов» (тарикатистов).

В апреле 1997 года, когда между фундаменталистами и традиционалистами начались первые вооруженные столкновения, Хачилаев активно участвовал в процессе примирения. Однако его позицию никак нельзя было назвать «нейтральной». Призывая к прекращению «спора ваххабитов и тарикатистов, который губит все стороны», Хачилаев одновременно заявлял: «Секта жрецов (то есть «местный» ислам – тарикатисты) должна уйти, уступая дорогу подлинному и просвещенному исламу!»28

Схема, задействованная при развале СССР, – привнесенный извне «жесткий» ислам, играющий в связке с «имитационно мягким» исламом против подлинно «мягкого» местного ислама, – работает, как мы видим, и в постсоветское время. Позиция Хачилаева была именно «имитационно мягкой».

В июне 1997 года Хачилаев был приглашен в Судан. Здесь в качестве главы российской мусульманской делегации он встретился с Хасаном ат-Тураби – лидером «Исламского интернационала». Во время встречи была подчеркнута необходимость единения мировой исламской уммы. (Отметим, что в 1998 году Гейдар Дже-маль, который, как мы помним, тоже имел контакты с ат-Тураби, стал советником и помощником Надира Хачилаева).

Визит Хачилаева к ат-Тураби стал слишком недвусмысленным указанием на религиозно-политические предпочтения Хачилаева. И позволил выявить, что в марте 1997 года вопрос о признании формулы «Россия – православно-исламское государство» поднимал вовсе не традиционный российский «старый» ислам, имеющий многолетний опыт мирного сосуществования с российско-православным населением. На этой формуле (подразумевающей гораздо более весомую социально-политическую и социокультурную роль ислама в жизни России) настаивал «новый» ислам. Задача состояла в том, чтобы оттеснить «старый» ислам, отменить его «мирный договор с Россией» и заключить «новый договор» – на новых условиях.

Между тем Джемаль продолжал работу. Лидер Национал-большевистской партии (НБП) Эдуард Лимонов в своей программной статье «Исламская карта» пишет: «Году в 1999-м знаток Ислама Гейдар Джемаль высказал мне интересную мысль, точнее, дал политический совет. Он сказал: "Эдуард, подумайте, в каждом русском городе есть мусульманская диаспора. Далеко не все эти люди пассионарны, но многие из них – да. Они дисциплинированны и подчиняются своим религиозным лидерам. Тот, кто расположит их в свою пользу, выиграет все битвы. Тот, кто сыграет мусульманской картой". Джемаль прозорливо прав. В современной Российской Федерации мусульмане не только прочно являются гражданами второго сорта (первым являются православные христиане), но и на фоне войны в Чечне все больше переходят в категорию чуть ли не преступного сообщества. Тот российский политик, который прочно заявит о намерении сделать мусульман гражданами первого сорта и предпримет соответствующие шаги к осуществлению этого намерения, получит огромную поддержку мусульман России»29.

Джемаль предлагал не только задействовать «пассионарную энергию» диаспор этнических мусульман. Ему приписывают также авторство идеи, которая легла в основу проекта «Русский ислам» (речь о нем пойдет ниже). На авторство Джемаля, в частности, указывает В.Мальцев в статье «Тупики "русского национального ислама"»: «Идею "русского ислама"сформулировал еще в 1990-е годы Гейдар Джемаль»30. О чем идет речь?

«Русский ислам»

В 2000-2001 годах начался второй этап исламизации России. Попытка исламских радикалов работать с этническими мусульманами России, предпринятая на первом этапе, оказалась недостаточно успешной. Как уже было отмечено ранее, мусульмане России исповедуют «мягкий» вариант ислама. Исламские радикалы принесли с собой совершенно иной, «жесткий» тип ислама. И это вызвало определенное отторжение у традиционных мусульман. Поэтому на новом этапе радикальные исламисты попробовали работать уже не с этническими мусульманами, а с этническими русскими.

Такое явление, как новообращенные русские мусульмане, существовало и до того. Однако число этих новообращенных было невелико. В ислам переходили, в основном, следующие категории населения.

Первая, самая многочисленная категория – русские женщины, вышедшие замуж за мусульман (значительно реже в России в ислам переходят мужчины, женившиеся на мусульманках).

Вторая, не слишком многочисленная категория – пленные, принявшие ислам в Афганистане либо Чечне.

Третья категория – лица, занимающиеся «духовными поисками». Кто-то из них пришел в ислам через увлечение мистикой (суфизмом). Кто-то – вследствие длительного изучения коранических текстов.

В целом общая численность новообращенных, принадлежащих к трем этим категориям, оценивается экспертами в 2-3 тысячи человек.

Однако в результате целенаправленной работы исламистских пропагандистов появилась четвертая категория новообращенных русских. Вследствие распада СССР значительная часть населения России оказалась погружена в тяжелый социально-экономический кризис и духовный вакуум. Исламисты выискивали «потенциальных мусульман» в основном в депрессивных регионах, где русская молодежь не имела фактически никаких социальных перспектив. Исламисты давали такой молодежи средства к существованию, зачастую их отправляли на учебу за границу с последующим трудоустройством. К тому же предоставляли нематериальную помощь: став членом мусульманской общины, русский обретал, во-первых, психологическую поддержку общины, во-вторых, новые смыслы.

Приведу текст, в котором воспроизводится типичный пропагандистский набор аргументов в пользу того, почему русские должны принять ислам: «Тема России теряет свою актуальность. Тенденции ее внутренних изменений неизбежно ведут к ее погибели. Судите сами: вырождение, пьянство, разврат, нищета, коррупция, "бегство капиталов", "утечка мозгов", деление общества на "лохов" и "крутых", разбазаривание национальных богатств, отсутствие реальной оппозиции, джихад в Чечне. Только исламизация России может ее спасти. Разрешенное пророком Мохаммадом многоженство улучшит демографическую ситуацию. Исламизациярешит проблему пьянства. Традиционные ценности Ислама уберегут от разврата и коррупции… Исламский налог в пользу бедных (закят) решит проблему нищеты. Исламизация русских уничтожит противостояние между мусульманскими и немусульманскими регионами внутри России. И сделает страну более монолитной»31.

В начальной – активной – фазе второй войны в Чечне (1999- 2000 гг.) российские газеты запестрели сводками о терактах, осуществленных русскими террористами-смертниками, принявшими ислам, об участии русских мусульман в подрыве газопроводов, о том, что русские мусульмане воюют на стороне чеченцев. Сообщалось, что общины русских мусульман появились в Астрахани, Ульяновске и других городах. Особенно бурно процесс развивался в Поволжье.

Ответом руководства Приволжского федерального округа (ПФО) на эту угрозу и стал проект «Русский ислам». Данный проект разрабатывался в течение 2000 и 2001 года командой Полномочного представителя президента России в ПФО Сергея Кириенко, возглавившего округ в мае 2000 года. Ключевая роль в разработке проекта принадлежала Центру стратегических исследований Приволжского федерального округа (ЦСИ ПФО), созданному сразу же после вступления Кириенко в должность полпреда. А главным «рупором», дававшим многочисленные публичные разъяснения по поводу проекта, стал Сергей Градировский – советник Кириенко по конфессиональной политике и одновременно руководитель проектного направления ЦСИ ПФО.

Проект «Русский ислам» был представлен руководству страны в 2001 г. Приволжский федеральный округ фактически сделал заявку на то, чтобы стать своеобразным полигоном, на котором отрабатывалась бы модель «правильных» взаимоотношений с исламом. В дальнейшем «накопленный позитивный опыт» должен был быть применен в других регионах России, где проживают мусульмане.

Авторы обосновывали свой проект исходя из следующих посылок.

В Поволжье сложилась опасная ситуация. На территорию уже проник и действует радикальный ислам. Местные мусульмане ничего не могут ему противопоставить, так как слабы в идейном отношении. Молодая, активная часть мусульман Поволжья получает образование либо за рубежом (в основном в Саудовской Аравии и других странах Персидского Залива), либо в учебных заведениях, открытых в регионе выходцами из тех же стран. Продукты идеологической направленности (литература, фильмы, публицистика), задающие образцы поведения мусульман России, также производятся в основном за пределами РФ. Таким образом, существует опасность, что активная мусульманская молодежь региона окажется абсолютно отчуждена от российской культуры.

С учетом демографических факторов (резкое снижение рождаемости у русских и достаточно высокое воспроизводство у мусульман) это означает, что в недалеком будущем в регионе будет проживать мусульманское большинство, совершенно не отождествляющее себя с российской государственностью. Эта среда станет хорошей почвой для распространения экстремистских воззрений.

По мнению авторов проекта, такому ходу событий надо решительно воспрепятствовать. Для этого необходимо под патронажем российской власти выстроить национальную мусульманскую школу, которая пользовалась бы среди российских мусульман большим авторитетом, чем приезжие учителя из арабских стран (в их числе попадаются радикальные исламисты). Необходимо создать в России собственную мусульманскую богословскую школу; открыть новые мусульманские учебные заведения; создать единую систему мусульманского религиозного образования; и главное – принять русский язык в качестве одного из основных языков ислама. Если единым языком межнационального общения мусульман России не станет русский, то его заменит арабский – со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Итак, «русский ислам» – это мусульманская традиция, которая произрастает в русской культуре, использует русский язык и отождествляет себя с российской государственностью.

Казалось бы, а что в этом плохого? Но многочисленные публичные комментарии и разъяснения авторов проекта позволяют уточнить картину. С учетом этих разъяснений, получается, что в виду имелось все-таки следующее.

После распада Советского Союза русские дезориентированы и ослаблены. Численность русских катастрофически уменьшается. У русских нет энергии, чтобы и дальше играть роль государствообразующей нации. Они не могут более удерживать в своем поле нерусско-культурное население. Как пояснил Сергей Градировский, «"русскость" стала настолько слабой закваской, что нуждается в ряде других идентификационных подпорок. Все это, конечно же, проявление исторической дряхлости – вызов, который многие не хотят принять»32.

Тот же Градировский заявил: «Когда люди опасаются столкновения с чужими идентичностями, оберегая свою самость, – это свидетельство цивилизационной усталости. Россия сегодня напоминает мне старого человека, который замкнулся в своем ветшающем доме и больше всего на свете боится перемен»33.

«Дряхлым» русским Градировский противопоставляет полных энергией мусульман: именно исламский сегмент русской культуры в условиях деградации остальных сегментов имеет все шансы для того, чтобы в недалеком будущем превратиться в основную и направляющую силу российского общества. (Невозможно не заметить определенного сходства проекта «Русский ислам» с проектом исламизации России, описанным в упомянутом выше романе «Ярость».)

Примечательно, что, по Градировскому, свою изначальную государствообразующую функцию утратили не только русские, но и столица русских – Москва. Сегодняшняя Москва – «это отдельный супергород, включенный в мировую систему супергородов. И России он принадлежит куда меньше, чем этой системе»34.

Но если Москва уже не принадлежит своей стране, то она не может более выполнять свою традиционную роль – роль централизатора, собирателя земель.

Таким образом, авторы проекта «Русский ислам» фактически призывали признать исчерпанность русского этноса и Москвы как центра собирания русского этноса. И предлагали сделать историческую ставку на российских мусульман.

В качестве же нового центра, откуда начнется движение новой (мусульманской) России, авторы проекта называли ПФО: «Волго-Уральский регион (ПФО занимает львиную долю его территории) – это новый homeland России, "опорная земля" Российской Федерации… Все интересное, наиболее значимое для будущего России будет происходить именно там»35.

Следует обратить внимание на весьма существенный момент. Авторы проекта «Русский ислам» вовсе не настаивали на том, чтобы немусульмане в массовом порядке приняли ислам. Речь шла об изменении характера и качества российской элиты путем инкорпорирования в нее значительного количества представителей ислама – и вот тогда у страны якобы появится шанс на возрождение.

Давая оценку проекту «Русский ислам», эксперты, во-первых, обнаружили в нем явные отголоски программных заявлений Гейдара Джемаля. Джемаль неоднократно называл современное российское государство «бесперспективным, недееспособным придатком США» и призывал признать разрушение России в ее нынешнем виде величайшим благом. Джемалю также не чужда мысль о том, что представители исламской общины в РФ должны занять ключевые посты в государстве.

Во-вторых, эксперты оказались достаточно единодушными во мнении, что массовое издание исламской религиозной литературы на русском языке, использование русского языка в богослужебной практике, введение обучения теологическим дисциплинам на русском языке нисколько не препятствует проникновению на территорию РФ радикального ислама. Но, напротив, способствует массовому распространению ислама среди русскоговорящего населения в неблагополучных районах.

В целом отношение к проекту оказалось негативным.

Наиболее жесткой критике проект был подвергнут со стороны православных экспертов. Они обвинили авторов проекта в том, что те выступают в роли «троянского коня», преследуя на деле «исламизаторские» цели – разрушение российского культурного пространства и обращение в ислам правящей элиты страны.

Резкое неприятие проект вызвал и у представителей общины новообратившихся мусульман «Прямой путь», возникшей в 2000 году. Председатель общины, бывший православный священник Али Вячеслав Полосин, и сопредседатель общины, переводчик Корана Иман Валерия Порохова, в частности, писали: проект оскорбляет этнических мусульман «попытками русификации их сложившихся веками национально-религиозных традиций (против чего они постоянно боролись), а новообратившихся мусульман он выставляет такими радикальными "реформаторами" Ислама, каких не было за всю историю его существования. Чего стоит одна только цель авторов проекта – перевод намаза на русский язык! Подобного не делали и не делают ни тюркские народы, доминировавшие в халифате, ни персы-шииты, ни новообратившиеся народы Малайзии, Индонезии и т.д.»36.

Сходное отношение к проекту «Русский ислам» выразило мусульманское духовенство Поволжья. Исторически сложилось, что языком проповедей в мечетях Поволжья и ряда других регионов проживания татар являлся татарский язык. После распада СССР, в связи с миграционными потоками из Средней Азии и Кавказа, во многих российских городах произошел «компромиссный» переход на русский язык. «Пришельцы», зачастую оказывавшиеся более исламизированными, чем «местные», привыкли к проповедям на арабском языке и не воспринимали татарский. А «местные» не были готовы переходить на арабский. В итоге языком проповедей становился русский язык (проект «Русский ислам» – возможно, неуклюже – пытался учесть эту действительно имеющую место тенденцию).

Вопрос о том, кто в перспективе удержит доминирование в регионе – татары (которые, как и другой многочисленный народ Поволжья – башкиры, давно и глубоко интегрированы в российский социум) или же выходцы с Кавказа, консолидирующиеся «на новом месте» при помощи русского языка, – чрезвычайно важен с точки зрения межэтнического баланса. Как указывает исследователь Алексей Малашенко, мусульманская татарская община и северокавказская община весьма различны по своим истории, характеру, приверженности традициям, степени интеграции в современное российское общество. Например, взгляды подавляющей массы российских мусульман Поволжья, Урала и т.д. по кавказской проблеме приближаются к точке зрения немусульманской части российского общества. «У татар нет исламской солидарности, на что жалуются чеченцы, - утверждает Малашенко. – И татары, и славяне в кавказцах видят мигрантов»37.

Но наиболее непримиримую позицию по отношению к проекту «Русский ислам» занял заместитель председателя Центрального Духовного Управления мусульман России (ЦДУМР) Фарид Салман. Он направил открытые письма тогдашним полпреду президента РФ в Центральном федеральном округе Григорию Полтавченко и директору ФСБ РФ Николаю Патрушеву. Салман подчеркивал, что «проект "Русский ислам", включающий кампанию по принудительной исламизации православных русских России и так называемой "русификации" российского ислама, есть намеренная провокация, направленная на стравливание православных и мусульман России»38.

Одновременно с разработкой и публичным бурным обсуждением проекта «Русский ислам» в России начали возникать довольно экзотические фигуры и сообщества, объявляющие себя приверженцами «русского ислама».

В 2002 году в интернет-пространстве появился и развил чрезвычайно активную деятельность сайт Koran.ru Шамиля Матвеева. Сам Шамиль (в прошлом – Владимир) принял ислам в 2002 году. А до вступления в ислам провел двенадцать лет в правозащитном движении (партия «Демократический союз»). Как отмечает Дмитрий Соколов-Митрич в статье «Ислам голубоглазый», «путь в ислам из ультралиберального политического крыла характерен для многих русских мусульман»39. Когда началась первая чеченская война, Матвеев участвовал во всех антивоенных митингах. И тут-то и проникся интересом к исламу – «джихадисты» вызывали уважение.

По словам Матвеева, «Россия должна понять, что ее границы кончаются за Вяткой и Тамбовом. Все остальное – это результат ее имперских амбиций. Пока Россия не откажется от лишних территорий, ее будут преследовать беды… Пора понять, что сейчас на наших глазах идет замена русского народа другим народом, и, например, я, этнический русский, уже представитель этого нового народа. И это не измена вере, это ее продолжение… Христианство возможно только в безграмотном обществе… Я глубоко убежден, что следующая революция в России будет исламской. К 2030 году число русских и мусульман в России сравняется и русских будут убивать. Единственная возможность для русских избежать этого – принимать ислам»40.

Практически одновременно с «большим» проектом «Русский ислам» в России начал набирать обороты «малый» проект, в котором ставка делалась на пополнение рядов «русских мусульман» за счет праворадикальной молодежи. Время запуска «малого» проекта было выбрано не случайно: в 1999-2000 гг. праворадикальное движение переживало кризис. Распалось на части Русское национальное единство (РНЕ). Попытка националистов объединиться на платформе Национал-демократической партии России Александра Севастьянова изначально не выглядела жизнеспособной (и потерпела окончательный крах позже, в 2003 году, когда Министерство юстиции отказало партии в регистрации).

У нового проекта было «тонкое место»: как уже говорилось выше, ислам нравится националистам своей «боевитостью» и «антисемитизмом». Однако одновременно представляется исключительно чужой религией, религией «черных» (так в России националисты называют темноволосых жителей Кавказа и Средней Азии), и этим во многом объясняется его отторжение со стороны националистов.

В июне 2001 года Гейдар Джемаль «подарил» русским националистам, тяготевшим к исламу, образ, который помог им преодолеть это отторжение, поскольку сочетал в себе «ислам» и «арийскость». В статье Джемаля «Судьба понятий» (направленной в общем-то против Дугина и его «туранского» варианта евразийства) героем и организатором пространства «истинной Евразии» провозглашался Александр Македонский. «Александр Македонский осуществил союз военных элит индоевропейцев, который ограничил беспредельное господство жреческой касты, возглавлявшей туземные традиционные общества». Македонский «описывается в Коране под именем Зулькарнайн как один из пророков Всевышнего, ему отводится статус судьи Запада и охранителя потомков пророка Ноя от разрушительных орд гогов и магогов, которые некоторые исследователи вслед за Фирдоуси отождествляют с Тураном…»41.

В начале осени 2003 года в Москве группа из десяти националистов (в нее, в частности, входили бывшие члены РНЕ) во главе с Вадимом Сидоровым, принявшим имя Харун ар-Руси, объявила о создании Джамаата русских мусульман «Бану Зулькарнайн». По словам Вадима Сидорова, знакомство с Джемалем и его произведениями «перевернули мою жизнь». Под влиянием Джемаля он принял ислам – «не в созерцательно-суфийской, но в радикальной, если так можно выразиться, джемалистской версии…»42.

Как заявляют представители «Бану Зулькарнайн», «среди прочих арийских народов мы представляем Русский народ. На Русских как на передовом бастионе арийской расы в полной мере лежит миссия Зуль-карнайна, соорудившего железные ворота для сдерживания инфернальных орд гогов и магогов»43. В Декларации о создании Движения русских мусульман говорится: «…Призыв к Исламу Русских – становой нации 1/8 части мировой суши и сердца Евразии – имеет огромное практическое значение для будущего всей Уммы. Присоединение к Умме народа, обладающего по воле Аллаха колоссальными природными, военными, интеллектуальными и иными ресурсами, могло бы стать фактором, многократно усиливающим Умму»44.

Упоминавшийся выше «этнический националист» А. Севастьянов предоставил «Бану Зулькарнайну» «на правах рекламы» страницы своей «Национальной газеты». И пообещал сделать для них постоянную рубрику.

Как подчеркивали члены «Бану Зулькарнайна», «правая идеология не противоречит исламу, а, наоборот, близка ему. Исламский проект сегодня единственная альтернатива западной модели. Условие нашего выживания – это десионизация общественных и государственных институтов»45.

Как пишет в своей статье В.Мальцев: «"Арийский ислам", как и "арийское язычество", – это, по сути, открытое признание ультраправых в "разочаровании" в русском народе, который отказался "не достоин" их, не принял их радикальных идей и не поднялся на "национальную революцию". Зато уже нескрываемые симпатии у них вызывают чеченские боевики, которые "смогли заставить эту власть с собой считаться"»46.

В июне 2004 года «Бану Зулькарнайн» и еще несколько русских мусульманских групп из Москвы, Поволжья, Сибири и Казахстана объединились в Национальную Организацию Русских Мусульман (НОРМ). НОРМ была провозглашена «Генеральным штабом "русского ислама", инициирующим создание необходимых для него проектов и структур»47. В принятой на учредительном съезде декларации говорится, что «русская нация деградирует стахановскими темпами» и что единственным шансом спасти нацию является вера в Аллаха48. Доступ в организацию открыт только для русских.

Учредители НОРМа заявили, что оценивают численность русских мусульман в 2-2,5 тысячи. И что они делают ставку не на абсолютную, а на минимально достаточную исламизацию России. Если среди русских, утверждают учредители НОРМа, появится хотя бы 5% граждан, практикующих ислам, то это сделает процесс исламизации России необратимым49.

Традиционное мусульманское духовенство отнеслось к появлению «русских мусульман» отрицательно. Муфтий Татарстана Гусман Ицхаков еще до создания НОРМ заявил: «Меня, как муфтия, не радует, что русские принимают ислам… пусть остаются православными, а татары – мусульманами. И Русская Православная Церковь будет вести проповедь среди народов, которые традиционно исповедуют православие, а мы – среди народов, традиционно исповедующих ислам. Каждый пусть держит свою паству, сеет в своем огороде. Да и потом, примеры русских, перешедших в ислам, не слишком обнадеживающие: у них обычно повышенная агрессивность, да и менталитет у них совсем другой… Мне кажется, что каждый должен свои исконные обычаи, нравы, традиции хранить»50.

Последующая история НОРМ достаточно эксцентрична. Вступление в НОРМ общины В.Полосина «Прямой путь», которая ранее решительно выступала против «русского ислама», делающего акцент именно на русскости… Раскол НОРМ на «суннитский» и «шиитский» лагеря… Серия внутренних и внешних скандалов, связанных с НОРМ. Особо громкие скандалы разразились после того, как НОРМ официально приняла решение «считать проблему статуса Чечни и Кавказа не имеющей принципиального значения для развития мусульманского сообщества»51. А также после того, как НОРМ обвинила мусульман в провоцировании кровавых беспорядков в Кондопоге52. Это заявление НОРМ вызвало резкую реакцию сопредседателя Совета муфтиев России Нафигуллы Аширова: «В них (НОРМ) говорят остатки националистического мышления в диком виде, навязанные, к сожалению, сегодня русскому народу, который всегда был великодушным и являлся даже в какой-то мере покровителем других народов»53.

Вадим (Харун) Сидоров вступил в конфликт с Гейдаром Джемалем. Джемаль после этого выразил сомнение – зачем русским было создавать какую-то исламскую организацию. Сидоров в ответ обвинил его в проповеди «еретического шиизма» и «кавказского расизма»…

В 2006 году руководство НОРМ было вынуждено публично признать, что численность НОРМ значительно снизилась: немалая часть бывших соратников ушла в многочисленные секты, а некоторые вообще отреклись от ислама54.

В 2007 году НОРМ вступила в международное сообщество «Мирабитун». Это сообщество проповедует на Западе (в США и Европе) суннизм маликитского мазхаба, распространенного исключительно в Северной Африке. Состоит оно из мелких джамаатов «новообращенных» из неисламских наций по всему миру. Сидоров стал главой его российского отделения.

В начале 2009 года Сидоров «по совокупности причин» после консультаций с соратниками принял решение покинуть пределы Российской Федерации.

В июне 2009 года в связи с пятилетием НОРМ в Интернете было распространено обращение: «Да, нас всего несколько десятков по стране. Русских мусульман, не входящих в НОРМ, тысячи, но это тысячи не объединенных между собой, неорганизованных людей… В таких условиях шариат предписывает нам Хиджру, исход из неблагоприятных условий в благоприятные…»55.

Казалось бы, проект по созданию активной общины русских мусульман, способных оказывать существенное влияние на жизнь страны, провалился. Но, во-первых, и история определенных провалов может поведать о многом. А во-вторых, любое начинание подобного типа развивается по принципу «проб и ошибок». Провалился конкретный проект НОРМ, но появляются новые проекты сходного типа. Регулярно возникают сообщения (иногда достоверные, а иногда «фальшивки») об участии русских мусульман в диверсиях и терактах. Так, в августе 2009 года ответственность за крупнейшую аварию на Саяно-Шушенской ГЭС взяла на себя террористическая организация Джамаат русских мусульман «Муваххидун ар-Руси» («Русский единобожник», арабск.)56.

В целом есть основания говорить о том, что попытки подрыва государственной целостности России с помощью радикального исламизма не прекращаются. Что целью этих попыток является передел всей Евразии либо в евразийском, либо в халифатистском духе. Что как объективные, так и субъективные предпосылки для подобного передела, к сожалению, имеются. Такой передел не может не затронуть все народы, проживающие на евразийском континенте. А потому проявление по отношению к описанным попыткам как интеллектуального, так и политического безразличия вряд ли отвечает интересам и России, и Индии.

Примечания

1 Alexandre Bennigsen and S.Enders Wimbush, Mystics and Commissars: Sufism in the Soviet Union, (London: C.Hurst and Co. 1985), page 2.

2 Там же, page 24. Имам Узун Хаджи провозгласил в сентябре 1919 года (в России в это время шла гражданская война) независимость Северного Кавказа и создание Северо-Кавказского эмирата – монархии на основе норм шариата. В эмират вошли горные районы Дагестана, горная Чечня и часть Ингушетии. В марте 1920 года под давлением большевиков Северо-Кавказский эмират был ликвидирован, Узун-Хаджи получил пост муфтия Кавказа, а летом умер.

3 Martha Brill Olcott, «Sufism in Central Asia: A Force for Moderation or a Cause of Politicization?» Carnegie Endowment Carnegie Paper, June 2007, page 23.

Олкотт ссылается на источник: Alexandre Bennigsen and S. Enders Wimbush, Mystics and Commissars: Sufism in the Soviet Union (Berkeley: University of California Press, 1985), chap. 3.

4 Мария Розанова, «Кавказская пленница». «Независимая газета», 11.05.2001.

Мария Розанова – супруга известного советского писателя и литературоведа, диссидента Андрея Синявского, эмигрировавшая вместе с мужем в Париж в 1971 году. Здесь Розанова и Синявский основали в 1978 году журнал «Синтаксис» и открыли собственную типографию. В статье Розанова рассказывает о том, как Александр Беннигсен предложил ей принять заказ от Society for Central Asian Studies (Оксфорд) на переиздание серии книг о мусульманах в России. «Всего из моей типографии вышло двадцать книг: "Туркестан – колония", "Казахи о русских до 1917 года", "Восстание казахов и киргизов в 1916 году", "Три имама" и еще шестнадцать. Они никогда не поступали в книжные магазины. В университетских библиотеках Европы и Америки их тоже нет. Все тиражи шли в наши республики… А когда мы подружились с Беннигсеном, который был научным руководителем серии, он мне поведал, что в основе этого издательского проекта лежала его докладная записка в ЦРУ, где он доказывал (и убедил!), что справиться с советской властью и российским коммунизмом можно только мусульманскими руками и как поэтому важно напоминать мусульманским народам про наши русские порабощения, и как они с нами, русскими, всегда сражались за свою юго-восточную свободу».

5 Цит. по Андрей Глазников, «России не позволяют уладить конфликт на Кавказе». «Новости разведки и контрразведки» (Москва), 20.09.1999.

6 Интервью с З.Бжезинским «Oui, la CIA est entrae en Afghanistan avant les Russes…».

Le Nouvel Observateur # 1732, 15.01.1998, http://hebdo.nouvelobs.com/hebdo/ parution/p19980115/articles/a19460-.html

7 Послание имама Хомейни Михаилу Горбачеву, http://www.islam.ru/pressclub/ histori/4

8 Цит. по А.Гушер, Л.Левицкий «Кровавое наследство человечества», «Российская Федерация сегодня», 2001, №20.

9 Александр Дугин, «Субъект без границ», «Элементы», 1995, № 7.

По Дугину, современный терроризм, возникший в начале 70-х годов ХХ века, существенно отличается от терроризма революционеров XIX – начала ХХ веков: «из крайнего политического и довольно прагматического средства» он превращается «в некоторый самостоятельный феномен, самодостаточный и представляющий собой особый вид идеологии». Эта новая универсальная идеология способна «объединить людей одного и того же метафизического типа по ту сторону идеологических разногласий»: на новом историческом этапе структурирование социального поля будет происходить «не по шкале "правое – левое", но по критерию: "друзья агрессии" против "врагов агрессии"».

10 Александр Дугин, «Чингис-хан и монголосфера». Информационно-аналитический портал «Евразия», http://evrazia.org/modules.php?name=News amp;file=article amp;sid=542

11 Биография Гейдара Джахидовича Джемаля, сайт «Русский архипелаг», http://www.archipelag.ru/index/biography_djemal/

12 Там же.

13 Цит. по Михаил Марголин, «Дамоклов меч исламофашизма», 14.08.2006 http://maof.rjews.net/index.php?option=comcontent amp;task=view amp;id=12543 amp;Itemid=1

14 Григорий Нехорошев, «Муэдзин под красным флагом». «Независимая газета – Фигуры и лица», 12.11.1999.

15 Там же.

16 Там же.

17 Интервью Гейдара Джемаля газете «Коммерсант-Daily», 24.07.1999.

18 Юрий Никтин, «Ярость». М., изд-во «Равлер» «Равлик», 1997.

19 Там же, с. 264.

20 Там же, с. 215.

21 Там же, с.220.

22 Там же, с.203.

23 Александр Севастьянов, «Национал-демократия», М., 1996, с.76.

24 Там же, с.81.

25 Александр Севастьянов, «Национальная доктрина России». Материалы семинаров и конференций. РОПЦ, М., 1996.

26 Александр Севастьянов, «О патриотах и националистах», «Национальная газета», №5, 1999.

27 Гейдар Джемаль, «Субъект Аллаха», «Независимая газета», 29.05.1997.

28 Цит. по С.Кургинян, М.Мамиконян, М.Подкопаева, «Четвертый Рим – или вторая Орда?». «Завтра», 20.01.1998.

29 Эдуард Лимонов, «Исламская карта», сайт «Грани.Ру», 31.05.2005 http://grani.ru/Politics/Russia/m.90065.html

30 Владислав Мальцев, «Тупики «русского национального ислама». «НГ-религии», 16.09.2009.

31 Алексей Иваненко, «Выход – исламская революция в России». Сайт чеченских исламистов «Kavkazcenter.com», 17.10.2003 www.kavkazcenter.com/russ/content/2003/10/17/12095.shtml

32 «Вызовы со стороны новых идентичностей: статус русского в современной России обескураживающе ничтожен». Интервью Сергея Градировского редакции сайта «Конструирование будущего», http://www.antropotok.archipelag.ru/text/a056.htm

33 Наталья Архангельская, «Русский ислам», интервью с Сергеем Градировским. Журнал «Эксперт», 17.02.2003.

34 http://www.antropotok.archipelag.ru/text/a056.htm

35 Там же.

36 Документ: Заявление русских мусульман о проекте «Русский ислам». Сайт CreDO.RU

37 «Как быть мусульманам. Рецепт политолога Алексея Малашенко». «Восточный экспресс», 04-10.06.2004.

38 Салман Ф, «Югославский сценарий?». «Звезда Поволжья», 05-11.12.2002; «Русский Вестник», 03.04.2003.

39 Дмитрий Соколов-Митрич, «Ислам голубоглазый. Или почему некоторые русские становятся мусульманами». «Газета», 14.09.2004.

40 Там же.

41 Гейдар Джемаль, «Судьба понятий (евразийская геополитика в роли «национальной идеи» России)». «Завтра», 12.06.2001.

42 Xarun ar Rusi (Вадим Сидоров), «Ислам и «дифференцированный человек». www.livejournal.com/users/xarun_ar_rusi

43 Дмитрий Соколов-Митрич, «Ислам голубоглазый. Или почему некоторые русские становятся мусульманами». «Газета», 14.09.2004.

44 Декларация о создании движения Русских Мусульман. http://www.kavkazcenter.com/russ/content/2004/03/23/19263.shtml

45 Дмитрий Соколов-Митрич, «Ислам голубоглазый. Или почему некоторые русские становятся мусульманами». «Газета», 14.09.2004.

46 Владислав Мальцев, «Тупики «русского национального ислама». «НГ-религии», 16.09.2009.

47 Документ «Что такое НОРМ?» http://www.pravoverie.org/about/

48 Александр Колесниченко, «Патриоты России под зеленым знаменем». «Новые Известия», 23.06.2004.

49 Орхан Джемаль, «Исламизм в русском мире. Союз русских мусульман готовится к пропаганде ислама в России». Русский Журнал, 25.06.2004.

50 Там же.

51 Резолюция заседания четвертой Милли-Шуры НОРМ, http://www.pravoverie.org/articles/30/

52 Заявление НОРМ по поводу событий в Кондопоге, http://www.pravoverie.org/articles/29/?page=4

53 «Муфтий Аширов осуждает "русских мусульман" за национализм», Интерфакс, 08.09.2006, http://www.interfax-religion.ru/print.php?act=news amp;id=13770

54 Цит. по: «Произошло заметное снижение численности членов Национальной организации русских мусульман», 20.12.2006, http://www.pravoslavie.ru/news/19964.htm; см. также Обращение Маликитского центра, 21.05.2007, http://www.pravoverie.org/articles/33/

55 Обращение в связи с 5-летием НОРМ, http://www.pravoverie.org/articles/99

56 http://analitika.at.ua/news/2009-08-21-12748

РАДИКАЛЬНЫЙ ИСЛАМ В ЕВРОПЕ

Ашок Сингх – Координатор программ (Ближний Восток), ORF

Введение

В последние три десятилетия в мусульманских сообществах в разных частях света стала проявляться крайне радикализованная форма самосознания. В широком историческом контексте развития мусульманской радикальной мысли современный этап этого процесса имеет отчетливые очертания. Изучая развитие радикальных настроений в среде европейских мусульман, следует иметь в виду, что мусульманские диаспоры в городах Европы подверглись влиянию уникальных факторов. Это способствовало видоизменению мусульманской самоидентификации и подтолкнуло ряд мусульман к радикализации.

В данной области проведено уже много исследований. Тем не менее в значительной части эти исследования отражают сложившуюся ситуацию так, как она видится глазами европейцев. То есть как одну из проблем европейской безопасности, вызванную наличием мусульманского сообщества, которое насчитывает не более 10% всего населения континента.

После 11 сентября 2001 года большое внимание было сосредоточено на угрозах безопасности, порождаемых радикальным исламом. Возможно, это внимание было избыточным. Побочные эффекты такой концентрации западных исследователей на проблеме безопасности выразились:

а) в игнорировании или недооценке важной роли социально-экономических условий в возникновении радикализма;

б) в недооценке разницы между мусульманскими сообществами в целом и их радикальной прослойкой;

а также

в) в недооценке различий между многочисленными мусульманскими общинами и в создании, таким образом, зловещего образа монолитного мусульманского сообщества, противостоящего всем европейцам.

Такие исследования направлены на поиск причин явления исключительно во внешних обстоятельствах и на выработку «стратегии сдерживания» вместо того, чтобы выявлять и анализировать истоки проблем.

Формы проявления ислама многообразны, равно как и внутри них радикализация может происходить по-разному. Поэтому собирательно говорить о европейском исламе или о радикальном исламе некорректно и бессмысленно. Но возможно, что именно такие подходы и создают в сознании представление о реальности.

Мысль о том, что во всем виновно какое-нибудь одно идейное направление внутри мусульманских сообществ, возможно, формально и верна применительно к конкретному моменту времени, но уводит в сторону. Периодически фазы политической активности или, наоборот, пассивности могут наступать во ВСЕХ общинах. Причиной могут послужить некие новые внутренние или внешние обстоятельства, усиление тех или иных возможностей…

С другой стороны, справедливо также, что исторический опыт ислама в Европе существенно отличается от того, что происходило на его родине, в странах Ближнего Востока или в Южной Азии. К этому добавился уникальный опыт исламской молодежи в Европе. На нее давит груз межпоколенческих проблем, проявлений расизма и навязываемого извне острого ощущения своей принадлежности к мусульманству (до такой степени, что они отделяются от основной части населения). Все это вместе взятое создает ситуацию, которая делает некоторых членов мусульманской общины весьма восприимчивыми к радикальным настроениям.

Таким образом, ислам в Европе можно рассматривать как неоднородное и разноплановое явление. К этому надо добавить, что радикальные тенденции внутри мусульманских общин являются, в первую очередь, внешними проявлениями опыта их существования в европейском контексте.

Тяга к традиционным ценностям по-прежнему остается сильной, и, в отсутствие доступных средств самовыражения, члены общин скатываются к конфронтационному образу действий. Европе же не удалось обеспечить возможности такого самовыражения в широком европейском мире.

Эта статья представляет собой попытку осмыслить то сложное положение, в котором мусульманские общины оказались в Европе, а также те причины, по которым сторонние наблюдатели воспринимают их существование как угрозу. Мы также попытаемся рассмотреть, как некоторые особенности присутствия мусульман генерируют конфронтационные настроения мусульманских общин по отношению к более крупным сообществам, в которых они обитают. Например, справедливо ли утверждение, что специфика обитания является причиной роста радикальных настроений в группе мусульманской молодежи, проживающей в европейских городах?

Самое важное – понять, что существует, во-первых, ощущение угрозы, а во-вторых, сама угроза. В конечном счете, было бы непродуктивно говорить о «мусульманской» угрозе. Мы должны понять, что культурная «инаковость» не есть синоним радикализации, которая является маргинальным явлением. Прежде всего, мы должны сказать себе, что, если политики и общины захотят, все эти проблемы можно преодолеть.

Существуют две крупные проблемы. Первая – это мусульмане (или ислам) в Европе, и вторая – радикальный ислам в Европе. Разумеется, обе эти проблемы тесно связаны, НО мы должны отделить одну от другой и обособить радикальную компоненту от всего мусульманского потока. Поэтому нам придется провести границу между протестами и экзистенциальной тревогой мусульман, с одной стороны, и акциями радикальных исламистов, – с другой. Сделать это достаточно сложно, во-первых, из-за относительно более высокой, по сравнению с европейским населением, склонности мусульманских иммигрантов мыслить коллективно, а не индивидуально. Предпочтение выбора в пользу «коллективного», а не «индивидуального» довольно часто свойственно иммигрантам из стран традиционных культур, а жителям Запада нужно к этому еще привыкнуть. И, во-вторых, из-за того, что иногда внутренний страх мусульман облекается в форму «радикального исламизма».

Для чего изучать радикальный ислам?

Большинство экспертов изучали радикальный ислам с целью понять масштаб угрозы, ее природу и причинную обусловленность, а также выявить механизмы ее сдерживания. Однако, как будет показано в статье, значительная часть сегодняшних проблем скорее является производной от объективно существующих реалий, нежели только внутренним выбором индивида или его реакцией на внешние провоцирующие факторы. Учитывая демографические особенности развития мусульманских сообществ и возможные геостратегические сценарии ближайших десятилетий, крайне важно, чтобы меры безопасности сопровождались политикой, направленной на устранение имеющихся недостатков. Если этого не сделать, радикальные настроения среди широких слоев мусульманского населения в Европе будут расти.

Что же такое радикальный ислам?

Радикальный ислам напрямую адресует нас к политической программе – воссозданию идеального исламского государства. А также к набору трактовок исламских догм, способствующему реализации этой программы. В интересах достижения указанной цели радикальный ислам отрицает светскость, права немусульман и готов прибегать к насилию.

Радикализм – это гораздо более широкое явление, которое может проявляться в спектре от практических действий до простого выражения поддержки или симпатий к радикальной идее. Большая часть этих проявлений вызвана непосредственно общественной отчужденностью мусульманских сообществ.

Таким образом, исходя из того, что радикальный ислам представляет собой нечто большее, чем просто теологические упражнения, необходимо обратить внимание на социально-экономические аспекты, способствующие его возникновению. Когда мы говорим о мусульманских сообществах в Европе, следует применять к ним терминологию, которая описывает не только их мусульманскую компоненту. Среди этих определений могут быть такие, как «азиатские», «традиционно-племенные», «не западные», «менее образованные» и т.п.

Мусульманские общины в Европе

Традиционно/исторически европейские государства строили свои отношения с входящими в их состав меньшинствами как с группами. Сами эти общины были весьма однородными, их члены старались держаться в территориальной близости друг к другу (отчасти в силу требований законодательства, отчасти в целях безопасности и взаимной поддержки). Благодаря такой структуре, а также в силу наличия в государствах уже сложившихся экономических связей, взаимодействие между основной частью населения и диаспорами носило достаточно ограниченный характер. Понятно, что изрядная доля самоуправления передавалась этим общинам, поскольку рациональнее было разбираться с проблемами общин внутри самих общин и государственные органы (особенно на низовом уровне) также отдавали предпочтение подобной неформальной договоренности.

Тем не менее в настоящее время по ряду причин многое в этой схеме изменилось. Сказывается и фактор растущей неоднородности самих общин, и размывание привычных экономических связей (все больше ориентированных на индивидуумов), и воздействие государственных социальных программ, и развитие современных средств коммуникаций.

Парадоксальным образом, исследуя вопрос о состоянии меньшинств, современные аналитики избирают именно «групповой» подход. Применяя его, они включают всех мусульман в единую категорию, а ее, в свою очередь, тесно привязывают к религии. Это неправомерно, поскольку не подтверждается фактами и лишь препятствует восприятию представленного в исламе большого разнообразия национальностей и культур. Самое важное, что такой «групповой» подход в обществе, основанном на глубоком индивидуализме, служит постоянным источником напряженности.

При этом наблюдается любопытный побочный эффект. В тех случаях, когда к голосу общинных организаций или выступлений прислушиваются, возникает борьба (порой весьма жесткая) за право быть признанным выразителем общинного мнения. И тенденция состоит в том, что в выигрыше оказываются наиболее крикливые (часто и более склонные к насилию), а не те, кто реально представляет большинство такой группы.

Объективные характеристики

Начать следует с рассмотрения характеристик мусульманских сообществ в Европе.

Мусульмане разбросаны по всей Западной Европе и проживают в большинстве крупных городов. Оценки общей численности мусульманского сообщества в Европе широко варьируются, однако приблизительно это около 15 миллионов. При этом необходимо помнить о том, что мусульманские общины в Европе существенно отличаются друг от друга по странам происхождения их членов, языку, религиозным пристрастиям, иногда по социально-экономическому статусу.

Для начала можно было бы бросить общий взгляд на мусульманское население крупнейших государств и регионов Западной Европы. Точную цифру мусульманского населения установить трудно, поскольку большинство западноевропейских государств при проведении переписи населения избегают вопроса о религиозной принадлежности. Помимо этого, практически во всех странах присутствует большое количество нелегальных рабочих-мигрантов, многие из которых приезжают из мусульманских стран.

Количество мусульманского населения

Франция от 3,5 до 5 млн.

Германия от 2,8 до 3,3 млн.

Великобритания от 1,5 до 2 млн.

Италия 1,5 млн.

Бенилюкс от 0,7 до 1 млн.

Скандинавия от 0,5 до 0,7 млн.

За многие годы мусульманское население всех крупных европейских государств стало крайне разнообразным с точки зрения страны своего происхождения. Тем не менее, поскольку имеются данные о различных потоках миграции, отчетливо различимы этнические конгломераты/зоны.

Например, во Францию большая часть ее мусульманского населения прибывает из Алжира и Марокко. Великобритания также притягивает большой приток мусульман из своих бывших колоний. Они прибывали туда преимущественно из пакистанских районов Пенджаб и Мирпур, а впоследствии и из Силхета (Восточный Пакистан). В Германии преобладающий процент мусульманского населения (почти 70%) – турецкого происхождения. В Нидерландах изначальная миграция мусульман шла из Суринама. Позднее к ней добавилась волна мусульманских рабочих-иммигрантов из Турции и Марокко, и, похоже, сегодня эта группа стала самой многочисленной.

Каждое из этих (и других) государств дало несколько последовательных волн мусульманской миграции – рабочих или беженцев, претендентов на получение политического убежища. И хотя в каждом государстве Европы ощущается определенный этнический «привкус» мусульманского населения, в целом состав этого мусульманского населения крайне разнообразен. Ни в одном из западноевропейских государств не существует единого мусульманского сообщества – более корректно было бы говорить о мусульманском населении Европы.

Другой отчетливой характеристикой мусульманского населения является его сосредоточение в определенных областях. Как правило, оно привязано к нескольким крупнейшим городам и их пригородам. Например, во Франции почти четверть населения Марселя составляют мусульмане, а в некоторых кварталах города их почти 85%. Аналогичным образом, в Великобритании практически половина всего мусульманского населения страны сконцентрирована в некоторых прилегающих к Лондону районах. Значительное преобладание выходцев из Турции и Бангладеш наблюдается в восточном Лондоне. Помимо Лондона, высокая концентрация мигрантов также отмечается в Бирмингеме и Брэдфорде, причем многие из этих мигрантов – мусульмане из Южной Азии.

В Нидерландах наибольшая концентрация мусульман существует в Амстердаме, Роттердаме и Гааге. Сходную – вполне предсказуемую – картину можно обнаружить и в Швеции, где, по некоторым оценкам, почти половина мусульманского населения страны проживает в Стокгольме и его пригородах, Гётеборге и Мальме.

Эта специфическая тенденция возникла благодаря нескольким понятным факторам. Вполне очевидно, что, поскольку большинство мусульманских мигрантов приезжает для работы в определенных отраслях, они селятся поблизости от места своей работы. Если мы рассмотрим другие места концентрации мусульман в Европе, то увидим, что они осели в районах, расположенных поблизости от порта или аэропорта, и там, где имеются перспективы найти работу.

Общинные соседства

В черте тех географических пунктов, где концентрируются мусульмане, они выбирают для жительства определенные места. Это можно объяснить тем, что, будучи неквалифицированными работниками, мусульмане зачастую приезжают с намерением вернуться на родину и поэтому подыскивают себе очень дешевое жилье.

Помимо этого, они стремятся поселиться по соседству с приехавшими ранее мигрантами из их страны или с теми, кто близок им по культуре. Наряду с этим фактором «притяжения» действует мощный, хотя и негласный, фактор «отталкивания» – нежелание домовладельцев сдавать свою собственность мигрантам. В результате мусульманские мигранты селятся в наиболее запущенных и дешевых городских кварталах.

Естественно со временем эти районы обретают ярко выраженный иммигрантский/мусульманский облик и превращаются в фактические гетто со своими мечетями и этническими рынками. Образование таких особых поселений вызвало побочную проблему: возникли серьезные ограничения в общении между различными, мелкими и крупными, общинами. «Многие мусульмане-британцы, мусульмане-немцы, мусульмане-французы, помимо того, что молятся лишь со своими единоверцами, также учатся, занимаются спортом и общаются только с ними»1.

Разумеется, как показано социологами, изоляция не является феноменом, присущим какому-то одному сообществу. Там, где существуют два или более различающихся сообщества, их формирование по общинному принципу будет сопровождаться территориальной изоляцией, и, вероятно, уклонением от контактов с представителями другого сообщества.

В отличие от приведенных примеров концентрации по этническому принципу, Италия демонстрирует уникальную картину. Возможно, благодаря несколько большему, нежели в среднем по Европе, разнообразию стран происхождения мигрантов и отсутствию в их языках близости итальянскому, в Италии мигранты географически рассредоточены гораздо шире. По сути, там нет какой-либо одной преобладающей этнической иммигрантской группы, и практически отсутствуют зоны, способные превратиться в гетто.

Социальная экономика: вселение/выселение

Как показано выше, большинство мусульманских сообществ привязано к крайне отсталым и не дотягивающим до обычных стандартов районам. И, что более важно, экономические и образовательные показатели этой группы относительно низки.

Практически повсеместно мусульмане в Европе занимают положение ниже среднего в том, что касается заработков и образования. В общем и целом, безработица среди мусульман в Европе гораздо выше среднего показателя по той или иной стране. Более того, даже если взять тех, кто имеет работу (или кто занят частично), речь, как правило, идет о неквалифицированном и, следовательно, низкооплачиваемом труде.

Дополнительной характеристикой является то, что заработок на одного мусульманина, как правило, ниже, чем на одного европейца: мусульманин получает лишь две трети от общей суммы заработной платы белого жителя Европы. В итоге в Великобритании, например, более 80% пакистанских и бангладешских семей имеют вполовину меньший доход, чем средний по стране. За редким исключением и лишь с небольшими отличиями это справедливо для всех мусульманских сообществ в Западной Европе.

И без того непрочная позиция мусульман в качестве малооплачиваемых работников ухудшалась в результате тех перемен, которые в течение ряда лет сотрясали экономику Западной Европы. Традиционные отрасли промышленности – а именно в них в основном были заняты эти люди – либо закрылись, либо были автоматизированы. И в том, и в другом случае это вылилось в массовые потери рабочих мест среди членов мусульманских общин. Разумеется, были созданы новые рабочие места, например, в сфере услуг, но они требовали высокой квалификации или переквалификации. И снова мусульманские работники остались ни с чем, поскольку не обладали ни необходимыми новыми навыками, ни возможностями легко их приобрести в силу крайне низкого уровня образования.

Каков бы ни был экономический статус первых поколений иммигрантов, можно было надеяться, что последующие поколения смогут выбраться из этой экономической трясины. Тем не менее и здесь оказалось два сдерживающих фактора: незаконченное большинством мусульман образование вкупе с нежеланием работодателей нанимать их, даже если они обладали необходимой квалификацией.

В образовательной сфере применительно к мусульманам предстает достаточно безрадостная картина. Уровень образования в общинах очень низкий. Вдобавок количество детей, бросивших школу, значительно выше среди мусульман, чем среди других групп населения (включая других иммигрантов). Разумеется, существуют этнические зоны, где уровень образования выше, но они, скорее, являются исключениями. Единственный позитивный фактор – то, что в ряде стран мусульманские женщины овладевают образовательными программами лучше, чем мужчины. Так обстоит дело, например, в Великобритании.

Низкие показатели в сфере образования мусульман могут быть частично объяснены повсеместными социально-экономическими ограничениями для студентов-мусульман, а также их убежденностью в том, что при существующих общественных отношениях даже хорошее образование им не поможет.

К тому же мусульманские сообщества испытывают определенное недовольство системами школьного образования в Европе:

– школы воспринимаются как источник нежелательной системы взглядов. Так изначально обстояло дело в Германии, где большинством детских садов управляла церковь;

– государственные школы не дают никаких религиозных знаний специально для мусульманских детей;

– в школах проводятся совместные мероприятия для мальчиков и девочек, а девочкам приходится заниматься спортом, в частности плаванием;

– у части родителей вызывает отторжение предписанная форма одежды.

Одним из остро дебатируемых вопросов в области образования стал вопрос об исламских школах. Несколько таких заведений появилось с одобрения властей в отдельных государствах Европы. Некоторые слои мусульманских общин активно поддержали данную программу, полагая, что это даст их детям возможность получить образование в безопасной исламской среде. Однако многие специалисты придерживаются мнения, что такие школы будут только мешать интеграции мусульманских детей в общество и тем самым приведут мусульманские общины к еще большей изоляции.

Заслуживает внимания ряд социальных тенденций и изменений в мусульманских общинах.

Изначально мусульманские мигранты приезжали в европейские страны в поисках работы и в массе своей намеревались вернуться на родину. Однако по мере того, как они оседали в Европе, стали подтягиваться и их семьи для воссоединения с ними.

Это вызвало несколько важных последствий, в том числе социальных:

– резко возросло количество экономически пассивных и зависимых от кормильцев иммигрантов;

– если раньше работники-мужчины довольствовались арендой жилья на паях, то с приездом их семей они стали селиться в отдельных домах в гарантирующей безопасность близости от общины;

– главное состоит в том, что, когда к мигрантам прибывают их семьи, мигрантов в гораздо большей степени начинают заботить социальные вопросы, а также вопросы культурной и религиозной самоидентификации. Таким образом, усиливается социальный и культурный консерватизм;

– еще одним импульсом для формирования самоизолированных сообществ явилась потребность мусульман в соблюдении особой диеты. Многие европейские страны не разрешили организацию убоя скота в соответствии с мусульманскими правилами;

– если рабочие-мужчины сумели кое-как приспособиться к западному стилю одежды, то женщины в воссоединявшихся семьях одевались традиционно. Особенно обращало на себя внимание ношение паранджи на людях. Это делало присутствие ислама в Европе еще более заметным.

Таким образом, воссоединение семей ускорило процесс формирования замкнутых, изолированных общин. Результатом этого явилось, как отмечают некоторые эксперты, образование очагов глубокой и многогранной национальной культуры.

Развитие современных средств связи и телевидения дало мигрантам возможность поддерживать гораздо более тесный контакт со своей родиной, нежели со страной пребывания, и знать о ней больше, чем о принимающей стране. «Это электронная труба в мир, который люди покинули. И она может стимулировать узость восприятия»2.

Согласно общему представлению, по мере того как сменяются поколения мигрантов, степень их «вписанности» в принимающую страну возрастает.

Тем не менее, если посмотреть на историю жестких столкновений с участием мусульман, выяснится, что, хотя эти столкновения были спровоцированы нападениями на расовой почве, в ответ мусульмане сплачивались на основе общей мусульманской самоидентификации, а не чисто по этническому признаку. Эта тенденция обращаться к своей «мусульманской» идентичности при каждом новом столкновении с неприятностями, по-видимому, пробивает свой путь через сменяющие друг друга поколения. Можно предположить, что структура и образ функционирования мусульманского сообщества таковы, что обеспечивают постоянное воспроизводство черт, присущих первым диаспорам иммигрантов, в каждом последующем поколении.

Эта тенденция поддерживается продолжающимся притоком новых мигрантов через воссоединение семей, заключение общинных браков или приглашение имамов из-за рубежа. В сущности, запущен вечный цикл «деинтеграции».

Общий итог

Таким образом, мусульманские общины образуются выходцами из разных стран, представляющими разнообразные культурные традиции. Попадая в Европу, эти люди становятся маргиналами, существующими в ограниченном пространстве, и в силу этого происходит некоторое взаимопроникновение их культур. Естественно, что в мусульманских общинах различия между выходцами из разных стран до некоторой степени стираются, они становятся более однородными. Этот процесс логически подкрепляется наличием главной общей ценности – религии.

Благодаря этому крупные сегменты мусульманских общин смогли существовать в Европе практически без взаимодействия с местным населением, уклоняясь от участия в жизни европейского общества. Именно это создает основу для «отчуждения» от западного общества. Что, в свою очередь, создает нишу для радикализации и конфликтов.

С учетом описанной выше модели, мы можем предположить, что мусульманское население в Европе:

а) будет привлекать внимание, несоразмерное его численности;

б) будет оставаться «чуждым» элементом в силу того, что во многих странах мусульмане не обладают полноценными правами гражданства, а также из-за неуклонно продолжающегося процесса иммиграции. По сути, мы будем наблюдать постоянно возобновляемое «первое поколение» мусульман, которым сложно адаптироваться к западным нормам;

в) будет и впредь представлять собой в большинстве европейских стран культурно обособленную, маргинализованную, беднейшую страту общества.

Привыкание к отчужденности

Какой бы модели мы ни придерживались, ассимиляционной или интеграционной, совершенно очевидно, что значительные слои иммигрантских общин (среди которых мусульмане, возможно, более других на виду) не сумели найти способов сосуществования с основной массой населения в странах проживания. В конечном итоге, этот недостаток взаимодействия создает почву для радикализации отдельных сегментов маргинализованного населения.

Пытаясь разобраться в причинах отсутствия такого взаимодействия, мы видим, что в любом обществе, какой бы ни была его природа, существуют вполне определенные нормы, которые обеспечивают гладкое сосуществование составляющих его индивидов.

Но многие иммигранты происходят из сообществ, крайне привязанных к традиции. Прибыв в Европу, они столкнулись с совершенно иным социальным контекстом. Для них такой переход повлек разрушение привычных им устоев (особенно внутри семьи). В то же время они оказались перед лицом совершенно иного набора социальных норм. Но механизма для их восприятия и усвоения не оказалось. А это вызвало чувство потери и тревоги.

В попытке совладать с этой тревогой и со своей неспособностью воспринять новые правила, люди естественным образом сопротивлялись «западному» влиянию и правилам поведения и пытались справиться с ситуацией, обращаясь к практике тех обществ, которые они покинули. В некоторых случаях они пытались воссоздать свое прошлое в новом окружении. В любом случае эти тенденции обостряли проблемы и без того сложного процесса интеграции.

Самоорганизация иммигрантов

Мечеть всегда была центральным элементом социальной жизни мусульман. В новой и чуждой окружающей среде мечеть приобрела еще большее значение в качестве места поклонения, культурного убежища и социального центра. Местные мечети вполне естественно превратились в центры социальной жизни мусульманских сообществ в Европе, а имамы стали играть в сообществах весьма важную, руководящую роль, особенно в том, что касается влияния на молодежь.

Проблема тем не менее заключалась в том, что практически повсеместно имамы европейских мечетей набирались из мусульманских стран. Но, будучи знатоками исламской теологии, они были совершенно незнакомы с жизнью в Европе. Зачастую они даже не знали местного языка. В некоторых случаях речь шла об имамах, воспитанных на особо жесткой трактовке ислама. Эффект этого проявлялся в сведении к минимуму более умеренных традиций в среде мусульманских общин. Некоторые государства постарались решить проблему имамов, родившихся и получивших образование за границей. Например, в Нидерландах начали вводить программу обязательного обучения потенциальных имамов, цель которой – научить их голландскому языку и предоставить знания об особенностях европейского общества и систем государственного устройства.

Общества на родине мусульманских иммигрантов без исключения были монохроматическими. В тех местах, откуда они попадали в Европу, мусульман объединяли общие культурные признаки: этническая и религиозная принадлежность, клановость, язык, кухня. Однако в Европе у мусульман различного происхождения почти не было подобных общих признаков, и зачастую им приходилось объединяться только на основе единой мусульманской веры. Это привело к двум естественным последствиям. Во-первых, возникла тенденция к образованию ядра общины, и, во-вторых, идеи одной из составляющих общину групп распространялись среди всех ее членов. Таким образом, теряя возможность воспользоваться наличием местных сглаживающих общественные противоречия факторов, мусульманская община параллельно становится восприимчивой к радикальным и ориентированным на конфликт идеям.

В то же время появилась тенденция включать отдельные мечети в единую сеть, имеющую общие теологические установки и общие источники финансовой поддержки. Результатом этого стала некоторая унификация трактовки учения и практики ислама за счет отказа от существовавшего ранее многообразия. В некоторых случаях эта тенденция обеспечила радикальным силам пространство для распространения своего учения.

Влияние извне

Одним из вопросов, которые вызывают наибольшие разногласия при обсуждении «ислама в Европе», является его «экстерриториальность».

С одной стороны, как мы уже убедились, существуют тесные связи, которые мусульманские общины поддерживают со странами своего происхождения, зачастую в ущерб развитию отношений с европейскими странами.

С другой стороны, мы видим, что мусульманские страны стремятся оказывать влияние на свои общины в Европе.

В принципе для этого используются два способа.

Во-первых, оказывается институциональная поддержка. В некоторых случаях поддерживать мусульман в Европе (и оказывать на них влияние) стараются предоставляя организационную помощь структурам, учреждаемым этими мусульманами. Например, Директорат по религиозным делам правительства Турции контролирует дела огромного числа турецких мечетей в Европе. А во многих из них имамы оплачиваются Директоратом.

Во-вторых, мусульманские государства пытаются увеличить свое влияние на европейских мусульман, осуществляя ряд программ поддержки. Среди них – выделение финансовой помощи на строительство мечетей или исламских центров, а также предоставление стипендий для изучения религии.

Мусульманские сообщества с готовностью принимают такую помощь. В противном случае найти имама, который говорит на их языке, было бы непросто. Кроме того, в силу относительно недолгого пребывания в Европе, они не имеют ни помещений, построенных специально для отправления религиозного культа, ни, вполне вероятно, местных источников финансирования.

И еще. Хорошо заметно, что часть мусульманских общин полагает: если у них возникают проблемы с европейскими государствами, проще обратиться в мусульманские страны, которые во многих случаях вмешиваются в конфликтные ситуации.

Подобные связи с чужими государствами и наличие зависимости от них зачастую вызывают вопросы о благонадежности мусульманских общин в целом.

Ислам как самоидентификация

Все иммигранты: сталкиваются с многочисленными проблемами самоидентификации. Наиболее сложным при этом является уяснение соотношений между понятиями «мусульманский» и «современный», «ислам» и «демократия», а также вопроса о развитии мусульманина в западном контексте.

Ни один из этих трех вопросов не содержит фундаментального противоречия, и тем не менее такие противопоставления зачастую имеют место. Одно из возможных объяснений может лежать в области того, как некоторые мусульмане объединяют «традицию» и «религию».

Как уже было отмечено выше, обстоятельства существования мусульман в Европе привели к тому, что главным объединяющим фактором для них стал ислам. Альтернативные системы ценностей – такие, как национальная или этническая принадлежность, – оказались (сущностно или в силу обстоятельств) слишком слабыми, чтобы играть значительную роль. То, что мусульмане постоянно сталкивались с проявлениями социальной несправедливости и предрассудками, облегчало радикальным элементам в общине задачу описания «врагов» по принципу принадлежности к христианскому вероисповеданию. После того, как «иной» был описан в религиозных терминах, логично было думать о себе в тех же категориях – то есть как о носителях веры мусульманской.

И некоторые влиятельные выразители взглядов, свойственных европейцам, излагали их также в культурно-религиозной, а не в светской или универсалистской форме.

Многие из социальных требований мусульман по сути являются культурно-религиозными. Поэтому вполне логично было опираться на исламскую самоидентификацию даже для ведения переговоров по проблемам, имеющим светский характер.

Так, в общинах сочли, что удобно использовать фактор своей мусульманской идентичности при обсуждении требований к работодателям или даже при «торговле» по поводу размеров арендной платы. Структуры, которые создавались в этих целях, естественно, имели в своей основе религию (зачастую их деятельность совпадала с деятельностью мечетей) и способствовали укреплению религиозной власти над общиной.

Вдобавок к этому мечеть была чем-то гораздо большим, нежели исключительно местом поклонения – она стала центром сосредоточения социальной жизни общины. К мечети перешел ряд функций вспомогательного «социального центра» – таких, например, как организация курсов по изучению Корана и обучению языку, функция районного общественного или спортивного центра, места встреч по интересам. Широкие слои мусульманских сообществ, особенно представители рабочего класса, вполне готовы существовать в такой системе.

В результате чрезвычайно вырос авторитет имама. Один исследователь, наблюдающий за пакистанской общиной в Великобритании, отметил, что даже в Пакистане влияние муллы сдерживалось, например, политическими лидерами, в то время как в Европе не было заметно таких ограничителей.

Чем же порождено представление об исламе как угрозе?

У народов, представляющих большинство населения Европы, параллельно с оформлением самоидентификации внутри мусульманских общин, складывалось свое, преимущественно негативное, восприятие этих общин. В основном они воспринимались как угроза.

Разумеется, можно было бы возложить ответственность за негативное отношение к исламу в Европе на долгую историю конфликтов между христианским и мусульманским мирами, но такой тип аргументации неконструктивен.

Господствующее сегодня восприятие мусульман – как политической общности и потенциального вызова Западу (с точки зрения интересов Запада, его ценностей и фактора безопасности) – начало формироваться примерно в 1970-е годы.

На общемировом уровне самыми значительными событиями в этом контексте и в этот период были изменения в палестино-израильском противостоянии, иранская революция, антизападные события в Ливане, история с Салманом Рушди.

В Европе, в частности, различия в демографических трендах мусульманского и европейского населения вкупе с неослабевающим потоком нелегальной иммиграции (в основном, с мусульманского юга) вызвали распространение страхов перед «демографической бомбой замедленного действия», которая сотрет с лица земли европейские народы и культуры.

Здесь видно, что в обыденном представлении разделение по религиозному признаку проецируется на относительно светскую проблему миграции.

Аспектом, вызывающим особое беспокойство, тем не менее является неизменно «иммигрантская» природа общин. Например, иммигранты отдают предпочтение бракосочетаниям с выходцами из родной страны, а не из европейского общества.

Тот факт, что в культурном отношении мусульманское население весьма отличается от европейцев, также сыграл на руку распространению подобных страхов. Стремление некоторых мусульман облачать культуру в религиозные покровы также способствовало восприятию ислама как крайне враждебной сущности.

Опасения, порождаемые практикой мусульманских общин и вызывающие протест коренных европейцев, вполне конкретны. Они связаны с:

– запретом на переход из ислама в другие религии, в то время как обратный процесс считается допустимым;

– нескрываемой враждебностью в отношении немусульман;

– проявлениями социальной дифференциации со стороны некоторых мусульман по отношению к женщинам, гомосексуалистам и другим меньшинствам, что противоречит европейским идеалам прав личности.

Как мы убедились, по ряду причин мусульмане по всей Европе стремятся селиться по определенному принципу. И без того бедные и маргинальные, эти поселения превратились в этнические гетто. А в силу социально-экономической ущербности, стали вдобавок центрами притяжения криминала. Коренное европейское население рассматривает эти районы как очень опасные, многие из таких районов стали запретными зонами для белых людей: «… Французское управление внутренней разведки признало, что существуют десятки районов, куда полиция не осмеливается сунуть нос»3.

Зачастую тесные связи, которые мусульманские общины поддерживают со своими родными странами (достаточно часто гораздо более тесные, чем с принимающей страной), также усиливают восприятие мусульман (а следовательно, и ислама) как «чужеродного» элемента. Тот факт, что многие исламские государства стремятся открыто поддерживать укрепление мусульманской идентичности, противопоставляющей себя Европе и находящейся в конфликте с ней, придает исламу еще более угрожающий характер. Он начинает ассоциироваться с фундаментализмом и политическим экстремизмом.

Общественный контекст и антииммигрантские настроения

В европейских государствах превалируют антииммигрантские и, в частности, антимусульманские настроения. Эта враждебность может быть открыто выраженной или – чаще всего – проявляется в форме внутреннего предубеждения. В любом случае, те, против кого она направлена, и видят, и ощущают ее.

На практике это тайное предубеждение имеет очевидные социально-экономические последствия. У тех, кто получает отказ в приеме на работу (особенно это характерно для молодых мусульман), часто складывается впечатление, что это происходит из-за их принадлежности к мусульманской общине. С этого момента, с осознания того, что есть «МЫ» и «ОНИ», начинается поиск прибежища в религии. И тогда приверженность исламу и откровенно мусульманским символам становится формой контркультуры, а принадлежность к общине – формой солидарности и самозащиты от окружения, которое воспринимается как враждебное и опасное.

В качестве примера можно привести проблему ношения платков некоторыми мусульманскими школьницами. Поначалу, столкнувшись с требованием семьи носить хиджаб или, по крайней мере, платок, многие школьницы ухитрялись найти способ, чтобы уладить дела и с семьей, и с внешним светским миром. Выходя из дому, они надевали платки, а у дверей школы попросту их снимали. Но это было явно неформальным соглашением, и, если бы тому отдельному странному случаю, когда ученица решила покрывать голову платком также и в стенах школы, не было придано такое значение, он, возможно, разрешился бы сам собой. В любом случае, на местном уровне этот вопрос следовало бы решать с чутким отношением к культурным особенностям. Но раз из него раздули проблему, то подход обеих спорящих сторон лишь ужесточился.

Если говорить об экономике в широком смысле, мусульманин-иммигрант всегда рассматривался европейскими государствами и политиками как средство достижения определенной цели. Он должен был приехать, чтобы восполнить недостаток рабочей силы, работать, пока в нем есть нужда, а затем спокойно уехать домой. Тем не менее иммигрант, чья экономическая роль – быть работником, является также и фигурой социальной. И это социальное начало не принималось во внимание. Так мусульманские мигранты оказывались экономически и социально маргинализованы. И поэтому неизбежным было создание иммигрантами фактически параллельно действовавшей экономики и общественных структур.

И сегодня обе – и коренная, и иммигрантская – части европейского населения пребывают в оппозиции друг к другу.

Кто и почему подвержен радикализации?

Пытаясь выявить, какой человеческий тип действительно подвержен воздействию радикальных настроений, мы обнаружим, что зачастую это молодые, в основном образованные мусульмане второго поколения иммиграции. Побудительные причины у всех разные. «Каждый подвергается процедуре радикализации по-разному. Это и воздействие на умы тех, кто чувствует свою отчужденность, тех, у кого нет альтернатив и возможностей. Это и обращение к твоему чувству мировой справедливости. Жертвой может стать и молодой человек, который ничего не знает о своей религии и подвергся влиянию ее извращенных интерпретаций»4.

Конфликт поколений

Очевидным фактором, порождающим конфликт поколений, можно было бы считать столкновение ценностных систем молодежи и их родителей. Тем не менее интервью с участниками массовых беспорядков 1996 года в Брэдфорде (Великобритания) показывают, что это было не столько столкновение ценностей, сколько проявление чувства глубокого разочарования в том, что старшее поколение не смогло противостоять дискриминации мусульман.

Испытывая чувство унижения, новые поколения молодых людей искали альтернативную, «более справедливую» систему, которая даст им возможность добиться достойного места в обществе. По-видимому, некоторых из них этот поиск привел к радикальной интерпретации ислама. «Экстремисты предлагают простой, вдохновляющий нарратив, который помогает молодежи описать свое положение и окружающий мир: "Запад находится в состоянии войны с исламом, и все обязаны не только защищать ислам, но и сражаться с теми, кто участвует в этой агрессии"»5.

Очень часто радикализм проявляется вопреки имеющим более широкое хождение (но слабо выражаемым) настроениям внутри мусульманской общины. Здесь важно заметить, что значительная часть той молодежи, которая под влиянием радикальных идей превращается в активистов джихада, – это и весьма образованные, и хорошо интегрированные в общество люди. Значит, явление нельзя объяснить только религиозными причинами или отсутствием экономических достижений.

Надо сказать, что реальная проблема заключается НЕ ТОЛЬКО в бедности, недостатке образования и отсутствии занятости, что вызывает беспокойство у европейских мусульман. Проблема В ТОМ, что, не будучи интегрированной в европейский мейнстрим, большая часть мусульманского населения объединилась в «параллельные миры», в которых многие живут всю жизнь, не взаимодействуя или почти не взаимодействуя с другими частями общества. И хотя большинство мусульман в Европе и не является носителем радикальной идеи, значительная прослойка данной группы ведет отчужденное и тревожное существование в этих разбросанных по всей Европе «параллельных мирах».

С учетом этого контекста, радикальное истолкование ислама предлагает своего рода решение. «Отчужденным радикалы предлагают ощущение сопричастности, скучающим – смысл и возбуждение, безработным – новые средства существования, тем, кто плохо знает ислам, – спасение… они обещают, что ты будешь принадлежать к чему-то более значительному, чем ты сам, что ты больше никогда не будешь одинок, что тебя больше никто не будет преследовать. Это могучий эликсир»6.

Таким образом, задолго до того, как начался процесс радикализации, уже имело место гораздо более опасное явление – целые общины существовали в Европе как «параллельные миры». И у них не было позитивного взаимодействия или контактов с обществом в целом.

Как мы видим, существует достаточно причин, которые могут породить радикальный подход европейских мусульман к Западу. Далее необходимо рассмотреть реальные проявления этого феномена.

Проявления радикализма

Среди множества мусульман, живущих своей обычной повседневной жизнью в европейских мусульманских общинах, существуют группы, считающие, что они (и их общины) должны противостоять «христианской» Европе. Они считают Европу «пространством войны» (Дар уль-Харб). В соответствии с этим разработан ряд теологических постулатов, которые создают для представителей этих групп образ бескомпромиссных борцов за дело ислама.

Прежде всего, следует указать на некоторые события, которые служат свидетельством радикализации в среде мусульманского населения Европы. К ним необязательно относятся наиболее заметные проявления терроризма. Наиболее существенными являются волнения в Брэдфорде, роман «Сатанинские стихи», датские карикатуры и убийство Пима Фортейна. За каждым из этих случаев стоят свои поводы или причины. Но, рассматривая контекст каждого из этих инцидентов, мы находим в них проявление чего-то общего – отчуждения, о котором подробно говорилось выше.

Кто или что стоит за расширением процесса радикализации?

Появлению очагов радикализации способствовали последовательные провалы европейских правительств в политической области.

Во-первых, попытка сочетать экономическую миграцию с политикой защиты прав человека вылилась в приток большого числа радикальных исламистов, которые затем проникали в ранее существовавшие исламские организации в Европе, а иногда подчиняли их себе. Это положило начало явлению, названному «джихадисты на соцобеспечении». По оценкам британского правительства за декабрь 2005 г., например, почти четверть всех подозреваемых в причастности к терактам, арестованных в Великобритании за четыре предшествующих года, были претендентами на получение статуса политического беженца7.

Во-вторых, когда такие очаги радикализма возникали в мечетях или тюрьмах, европейские правительства не решались предпринимать против них что-либо – то ли в силу апатии, то ли в силу неуместной политкорректности.

Радикальное толкование ислама

Основа радикального толкования ислама появилась в неевропейском контексте – будь то Ибн Таймийа, призывавший к джихаду для борьбы с монгольским нашествием, Маулана Маудуди в Южной Азии или Сейид Кутб в Египте. Впоследствии эти исходные идеи были оплодотворены практикой участия мусульман в достаточно удаленных друг от друга конфликтах – на Ближнем Востоке, в Южной Азии или Юго-Восточной Европе. Радикалы попытались так интерпретировать эти разрозненные идеи и события с точки зрения ислама, что мусульмане оказались в роли врага европейских ценностей. Таким образом, именно радикальные исламисты, более чем кто-либо другой, стремятся добиться столкновения цивилизаций8. Такая дихотомия или отчуждение между исламскими и европейскими ценностями не должна существовать, и на самом деле ее и не существует. «Давайте признаем прямо сейчас, что отчуждение никоим образом не является естественным состоянием всех европейских мусульман…Неприязнь не является изначально заданным чувством»9.

В современной ситуации «верхушка» носителей идеи радикального ислама является внеевропейской. Это видно по тому, откуда происходят и радикальные исламистские проповедники, и джихадистские кадры, и по источникам внешней финансовой и иной поддержки.

Какова природа радикального ислама и что он собой представляет?

Можно с самого начала относиться к радикальному исламу как к идеологии зла… Но можно считать, что радикальный ислам – это ОДНО из средств решения реально существующей проблемы, возникающее вследствие усилий большого числа неравноправных и одиноких индивидов. «… Без сомнения, радикальный ислам в Европе, как и в исламском мире, все больше выступает как идеология отчаяния, вызванного разочарованием, беспомощностью и ощущением бессилия…»10.

Если это так, то для нас важно наметить контуры исследования и затем проверить, возможны ли альтернативные, более мягкие ответы на подобные вызовы.

Вторая ошибка, в которую мы, похоже, иногда впадаем, – это убеждение, что в войне идей конфликт существует между экстремистским исламом и христианским Западом… Напротив, это столкновение идей внутри мусульманских сообществ, это противоречие между умеренными и экстремистскими убеждениями в самом исламе.

Важно помнить, что радикалы в мусульманском сообществе прилагали усилия, чтобы найти объяснение окружавшей их реальности и пути решения осязаемых проблем. Но, поскольку применить для этих целей западные механизмы они не смогли, единственное, к чему оставалось прибегнуть, – это имеющийся в их распоряжении ограниченный набор идеологем и средств.

Демографический аспект

Поскольку мы пытаемся определить потенциал конфликта между коренным и мусульманским населением в Европе, необходимо рассмотреть вовлеченные в него слои с точки зрения их состава, относительной и абсолютной численности, а также возраста.

Эксперты, представляющие различные научные направления, обращают внимание на демографическую динамику коренного европейского населения и мусульманских общин в Европе. Тот факт, что в последних темпы прироста гораздо выше, служит причиной обеспокоенности многих европейцев.

Дополнительной причиной беспокойства является более молодой состав мусульманского населения по сравнению с коренным европейским. Высказывалось предположение, что значительная прослойка молодежи склонна к агрессии и насилию в большей степени, чем люди постарше.

О власть предержащих

Вопрос о том, КТО стремится или приходит к власти (формальной или неформальной), столь же важен, как и вопрос, КТО (или ЧТО) находился у власти прежде. Когда отдельное лицо или группа стремятся к власти или легитимации, это делается в порядке отрицания существующей власти.

Здесь, рискуя несколько упростить ситуацию, можно отметить, что западноевропейские государства пережили переход от структур, во главе которых стояли церковь и знать, к более универсальным. Этим объясняется и приверженность этих государств «светскости», и склонность рассматривать религию с некоторой долей подозрительности. Самым ярким примером является Франция.

Что же касается многих (если не большинства) территорий, населенных мусульманами, то власть в них принадлежала тому или иному западноевропейскому государству. В обыденном сознании это было равнозначно западному христианству, которое было «иным», «чужим», и именно мусульманская самоидентификация (в большей степени, чем национальная принадлежность) определяла границы собственной сущности. Наиболее отчетливо это заметно при рассмотрении того, как Турция встала на курс, совершенно отличный от других мусульманских стран (власть здесь принадлежала мусульманскому Халифату, а потому не было необходимости объединяться против «иного» под знаменем религиозной веры и можно было позволить себе большую светскость).

В общественном сознании подобные представления постепенно трансформировались в формулу «светский Запад против ислама». И, как это часто происходит, не только искусственно выстраивался образ «другого», но и «накачивалось» представление о собственном «я».

Логично, что, когда мигранты перемещались из мусульманских стран в Европу, вместе с ними туда проникала и часть этих представлений.

Миграция этих клише не получила должного противодействия. Подтверждением служит тот факт, что многие в мусульманских общинах Европы, как правило, обращаются за поддержкой либо в свои родные страны, либо на Ближний Восток в целом. «…Кризис, связанный с датскими карикатурами <…> продемонстрировал тот факт, что, невзирая на все прожитые в Европе годы, исламистам, стремившимся использовать его в своих интересах, тем не менее пришлось переадресовать проблему на Ближний Восток с тем, чтобы произошли какие-либо значимые действия. <.> Это <.> символизировало <.> невозможность использовать свои собственные общины, которые во многих случаях все еще ощущали себя вне основной части европейского общества»11.

Реакция на современность?

Принимая во внимание, что между традиционными обществами, из которых происходит большинство европейских мусульман, и Европой имеются естественные различия, существует соблазн рассматривать радикальный ислам в качестве реакции на современность как таковую. Однако такой подход создает несколько проблем, поскольку происходит объединение понятий «европейский» и «современный», «исламский» и «традиционный». Совершенно очевидно, что это необоснованно. Сами мусульманские общины сегодня оспаривают подобные идеи и начинают исследовать наличие в доктринальном Коране потенциала современности, светскости и плюрализма12.

Спектр ответной реакции

На разных этапах исторического развития большинству обществ приходится сталкиваться с проблемой приспособления к образованию новых социальных групп. Новая общность может возникнуть в результате объединения части населения или за счет иммиграции. Сталкиваясь с подобным вызовом, общества, как правило, реагируют на нескольких уровнях – общественном, административном или политическом. Суть реакции состоит либо в приеме новой группы в свою среду, либо во вступлении с ней в конфликт.

В контексте ислама в Европе заметны разные примеры такой реакции. Примером одного рода является мультикультурная инициатива. С другой стороны, продолжает ощущаться присутствие очагов расизма или ксенофобии. И то, и другое подчеркивает различия между коренным населением и мусульманами. Наконец, третий возможный тип реакции прослеживается на примере широко рекламируемой ассимиляционной модели во Франции. Однако эта модель не может раскрыть свой потенциал из-за скрытого предубеждения по отношению к ней со стороны коренного французского населения.

Таким образом, Европа еще не достигла успеха в развитии всеохватывающей модели, которая могла бы объединить людей разного происхождения в одной системе, невзирая на их различия.

Заключение

По нашему мнению, необходимо иметь в виду следующее: – мусульманские общины будут существовать в Европе и впредь;

– мусульманские общины в Европе по-прежнему представляют собой небольшие диаспоры – микромиры, основанные на нескольких очень различных культурных традициях;

– по состоянию на сегодняшний день, большая часть мусульманских общин хотя и остается не радикализированной, но существует отдельно и отчужденно от европейского мейнстрима;

– необходимо проводить различие – хотя зачастую это очень трудно сделать – между исламом как религией и верой, базовыми исламскими традициями вкупе с берущей в них начало культурой и, наконец, множеством местных традиций и культурных особенностей (таких как язык, одежда, еда или даже нравы), которые мусульмане воспринимали в течение столетий.

При переходе от феодализма к капитализму европейская элита преодолела социальное напряжение с помощью идеи государства всеобщего благоденствия. Именно это стало для людей жизненно важной гарантией и способствовало переходу от уложений, касавшихся «большой семьи», к нормам, более сосредоточенным на конкретной личности. Схожий переход необходим сегодня для того, чтобы способствовать ассимиляции и интеграции иммигрантов в социальный и производственный уклад Запада, при сохранении базовых ценностей их религии.

В какой-то момент осмысление проблемы радикального ислама должно вывести европейцев на осознание того, что и их собственная идентичность зиждется на латентно присутствующем «[законсервированном] принципе верности своему племени в мире соперничающих племен, на принципе кровном и территориальном».13. Именно в силу этого обстоятельства аутсайдерам сложно (а практически почти невозможно) ассимилироваться в состав любой европейской нации, даже если они готовы воспринять все ее культурные атрибуты.

К сожалению, в то время как Европа научилась применять к большинству своих собственных народов принцип индивидуального подхода к личности в обществе, когда дело доходит до представителей меньшинств, их по старинке воспринимают собирательно, как членов определенной группы. Возможно, этот недостаток проистекает из «. неверного представления о том, что либеральный плюрализм означает уважение прав сообществ, а не индивидов.»14.

В любом случае, это привело к существенному сбою – то есть к неспособности создать необходимые организационные структуры для того, чтобы разъяснить и привить членам диаспорных общин базовые европейские ценности.

Сегодня, прежде всего, необходимо еще разобраться, каковы же эти «европейские ценности» и нормы и каким образом они могут помочь самим европейским сообществам определить свои цели и достичь их. Учитывая сегодняшнюю плюралистическую природу европейского общества, нельзя принимать эти «ценности и нормы» как данность. Их надо заново обсудить и пересмотреть.

Проблема заключается, таким образом, не в самих европейских ценностях, а в том, что им не дается достаточно четкого определения, и в том, что не предпринимается попыток показать их важность для всех групп в обществе. Необходима четкая формулировка светского универсализма, базирующегося на правах личности.

Кроме того, нельзя смешивать все это с понятием демократии, которое в разных культурных условиях воспринимается по-разному. Демократию следует понимать и трактовать не просто как систему выборности и смены власти. Надо показывать, что в ее основе лежит право личности и из этого постулата не может быть никаких исключений. В равной степени необходимо указывать и на обязанности индивида как по отношению ко всему обществу, так и к его отдельным членам.

Все существующие в Европе общины должны осознавать, что невозможно требовать соблюдения прав человека и законов, запрещающих унижение других людей, и одновременно прибегать к насилию или формам насильственного протеста (это находится за рамками демократической/либеральной нормы). Но здесь недопустим и односторонний подход. Члены любой общины, которые ищут (и находят) защиту под сенью этих принципов, должны и сами применять их по отношению ко всем другим общностям.

Тем не менее обеспокоены не только европейские государства. Многие, а возможно и большинство в мусульманских общинах также начинают постепенно и по-разному проявлять определенную реакцию. Специалисты отмечают новообретенный интерес к суфизму у некоторых мусульман. Отмечены попытки продемонстрировать, как мусульманские обычаи могут спокойно уживаться в европейской среде15. Если дело обстоит именно так, это может указывать на появление тенденции к более гибкому и ориентированному на личность подходу в религиозной и светской сфере.

Мусульманские общины в Европе должны отказаться от нынешней пассивной роли и начать формулировать свои представления уже как европейцы. Они должны обратиться к богатому наследию традиционных верований и практик ислама и выделить из широкого специфического набора лишь соответствующие существующим реалиям базовые элементы и постулаты. В сущности, они должны поместить ислам в европейский контекст.

Мусульманство является лишь ОДНОЙ из многих возможных идентичностей, характеризующих личность. Необходимо выявить эти «другие» идентичности, которые доступны европейским мусульманам, и найти средства, которые позволили бы обеспечить их гармонию с мусульманской идентичностью человека.

Примечания

1 Farah Pandith, Speech to the Henry Jackson Society, 4th December, 2007.

2 Farah Pandith, Speech to the Henry Jackson Society, 4th December, 2007.

3 Francis Fukuyama: Europe vs Radical Islam. http://www.slate.com/ toolbar.aspx?action=print amp;id=2136964

4 Farah Pandith, It's Not Easy Winning the "War of Ideas" The Washingtonian, January 2009.

5 Farah Pandith, It's Not Easy Winning the "War of Ideas" The Washingtonian, January 2009.

6 Farah Pandith, Speech to the Henry Jackson Society, 4th December, 2007.

7 Melanie Phillips, Londonistan.

8 The Inevitability of the Clash of Civilisation: Al-khilafah Publications.

9 Farah Pandith, Speech to the Henry Jackson Society, 4th December, 2007. 10The New Frontiers of Jihad: Radical Islam in Europe – Alison Pargeter.

11 Pargeter.

12 Contextualising Islam in Britain – Yasir Suleiman and Western Muslims and the Future of Islam – Tariq Ramadan.

13 Francis Fukuyama: Europe vs Radical Islam.

14 Francis Fukuyama: Europe vs Radical Islam.

15 Contextualising Islam in Britain – Yasir Suleiman and Western Muslims and the Future of Islam – Tariq Ramadan

ЕВРОПА И РАДИКАЛЬНЫЙ ИСЛАМ: «Братья-мусульмане» на Западе

Мария Рыжова – ведущий аналитик МОФ-ЭТЦ

Казалось бы, для России и Индии не столь уж важны взаимоотношения между мусульманскими общинами в Европе (так называемым «западным исламом») и европейскими элитами. Но на самом деле это не так. Как представляется, модель взаимоотношений Европы с «западным исламом», взятая на вооружение частью западных элит и рассматриваемая в этой статье, указывает на очень определенные варианты развития мирового процесса, которые затронут как Россию, так и Индию.

После терактов 11 сентября 2001 года внимание западного мира оказалось сконцентрировано на исламистских организациях, заявлявших о намерении применять насилие. Основным врагом Запада были признаны так называемые «джихадисты». Все остальные организации, начиная с действительно умеренных и заканчивая салафитскими организациями, заявившими о намерении строить халифат мирными способами, попали в категорию «умеренных». Это новое явление, так как в предшествующий период под радикальным исламом, как правило, подразумевали исламистские движения, выступающие за создание халифата и возвращение к «чистому» исламу.

Деление исламистов на «умеренных» и «радикалов» в зависимости от того, применяют ли они в своей практике насильственные меры, вызвало неприятие многих политиков и исследователей.

Так, израильский профессор, известный эксперт по исламу Эммануэль Сиван отмечает, что получившие статус «умеренных» придерживаются точно такой же идеологии, как и те, кого относят к «радикалам». Ислам, по их мнению, оказался перед лицом смертельной опасности: быть уничтоженным «западной отравой» – современными светскими и материалистическими идеями и соответствующим образом жизни. Настоящие мусульмане должны объединяться в добровольные союзы – джамааты, своеобразные «анклавы» вне досягаемости государства. Цель джамаатов – максимально расширить свое влияние и, в идеале, прийти к власти в государстве, используя для этого самые разные способы: участие в парламентской деятельности, оказание влияния на элиты, развязывание дестабилизирующего террора и т.д.

По мнению Э.Сивана, проводить различие между «умеренными» и «радикалами» означает упускать из виду то обстоятельство, что выбор и теми, и другими «лекарственных средств» от «западной отравы» зависит исключительно от возможности реализовать главную цель: захватить политическую власть и установить режим, руководствующийся исламским законом (шариатом) 1.

Несмотря на критику нового деления исламских организаций, понятие «умеренные» прочно вошло в политическую практику западного мира. Сторонники такого деления считают, что именно «умеренные исламисты» могут помочь справиться с террористической угрозой. Причем здесь существует два разных подхода.

Первый подход подразумевает то, что «умеренные исламисты» способны перевести энергию радикального ислама в «мирное русло». Этот подход, в частности, разделяют эксперты из центра Никсона Роберт Лейкен и Стивен Брук, опубликовавшие в 2007 году в журнале «Форин афферс» статью «Умеренное Мусульманское братство». В статье они возражают тем, кто «считает, что "Мусульманское братство" помогает радикализации мусульман на Ближнем Востоке и в Европе». По мнению авторов, «Братство» «действует, чтобы отговаривать мусульман от насилия, переводя их активность в политическую область и в благотворительность»2.

Второй подход предполагает, что «умеренные исламисты» являются на данный момент естественными союзниками Запада и что некоторая радикализация «западного ислама» даже полезна Западу. Как заявил Рюэль Марк Герехт, бывший сотрудник Ближневосточного отдела ЦРУ, эксперт Института американского предпринимательства, «бен ладенизм может быть переварен только фундаментализмом. "Умеренные" мусульмане не смогут разгромить бен ладенизм, пока не заговорят с его аудиторией на понятном ей языке и с такой же страстью»3.

Характерно, что сторонники как первого, так и второго подхода в качестве союзников рассматривают, прежде всего, «Братьев-мусульман». В то время как на родине «Братьев-мусульман» – в Египте – деятельность организации официально запрещена, в Европе существуют филиалы организации, а его общеевропейские структуры играют чуть ли не ведущую роль в формировании европейской политики мусульманских организаций.

Амр Мусса, с 1991 по 2001 годы работавший на посту министра иностранных дел Египта, а в настоящий момент занимающий должность генерального секретаря Лиги арабских государств, сказал в интервью The Economist: «Братья-мусульмане представляют собой большую угрозу для безопасности государства, чем террористы и вооруженные группы. Мы полны решимости не повторить алжирский путь»4. В 1994 году Хосни Мубарак заявил в интервью The New Yorker: «Терроризм на Ближнем Востоке является продуктом деятельности нашего собственного запрещенного "Мусульманского братства"»5.

Зафиксировав столь значительную разницу в оценке «Братьев-мусульман» со стороны египетских политических лидеров и части западного истеблишмента, рассмотрим коротко историю создания «Братьев-мусульман», а также их политику по завоеванию позиций в Европе.

Организация «Братья-мусульмане» создана в Египте в 1928 году. Ее глава – Хасан аль-Банна – был учеником основателей салафитского движения Мухаммеда Рашида Риды и Мухаммеда Абдо.

Рашид Рида, издатель салафитского ежемесячного журнала «Маяк», а также автор фундаментального исследования «Халифат, или Великий имамат», утверждал, что Египет и ислам смогут возродиться только при условии возврата к «очищенному» от позднейших искажений исламу времен пророка Мухаммеда и первых четырех халифов.

Шейх Мухаммед Абдо, в 1899 году ставший главным муфтием Египта, сформулировал в своих работах основные салафитские идеи – возвращение к истокам ислама и построение халифата.

Необходимо отметить, что английская администрация в Египте не только не препятствовала развитию салафитского учения, но и сотрудничала с его основателями. М.Абдо был одним из доверенных лиц генерального консула Великобритании в Египте лорда Кромера. Основываясь на ряде фактов – зарождении организации «Братьев-мусульман» в Исмаилии (в то время столице оккупированной англичанами зоны Суэцкого канала), помощи англичан в постройке первой мечети «Братства», а также членстве М.Абдо и его сподвижников в масонских орденах, – можно сделать вывод, что англичане интересовались деятельностью «Братьев-мусульман» и даже поощряли ее.

Хасан аль-Банна вслед за своими учителями считал необходимым возвращение мусульман к основам и изначальной чистоте ислама, но, в отличие от М.Абдо, главную опасность он видел не в консерватизме университета Аль-Азхар, а в засилье западных светских идей.

В 1939 году «Братья-мусульмане» объявили себя политической организацией. Политическая платформа «Братства» заключалась в том, что принципы Корана и сунны являются системой, пригодной для современного общества.

В октябре 1947 года Хасан аль-Банна начал формирование первой боевой группы своих сторонников, состоящей из 10 тысяч бойцов, для участия в боевых действиях по освобождению Палестины от «сионистских захватчиков».

В декабре 1948 г. премьер-министр Египта Махмуд Фахми Нокраши, озабоченный напористостью и популярностью «Братства», а также слухами о готовящемся перевороте, подписал указ о запрете деятельности организации. 28 декабря 1948 года Нокраши был убит членом «Братства». В течение последующих месяцев собственность организации была конфискована, тысячи членов «Братства» оказались в тюрьмах. 12 февраля 1949 года Хасан аль-Банна был застрелен правительственным агентом. Духовным наследником аль-Банны по «Братству» стал его зять и личный секретарь Саид Рамадан.

Легализованные в 1950 году в качестве «религиозной ассоциации», «Братья-мусульмане» поддержали антимонархическую революцию 1952 года и активно пытались повлиять на политику Совета революционного командования во главе с Мухаммедом Нагибом и Гамалем Абдель Насером. Очередной конфликт с Насером, настаивавшим на отделении религии от политики, привел к тому, что «Братья-мусульмане» совершили покушение на Насера и организация была вновь запрещена.

В середине 50-х годов XX века деятельность организации была запрещена также в Иордании и Сирии. В результате актив «Братьев-мусульман» эмигрировал в Европу.

В 1958 году Саид Рамадан создал в Мюнхене Исламское общество Германии.

В 1961 году Саид Рамадан и Мухаммед Хамидулла, известный исламский ученый индийского происхождения, открыли Исламский центр в Женеве, ставший одним из крупнейших центров «Братьев-мусульман» в Европе.

Во Франции первая организация «Братьев-мусульман» – «Ассоциация исламских студентов во Франции» (АИСФ) – была создана М.Хамидуллой в 1963 году. В 1983 году АИСФ создала дочернюю организацию – «Союз исламских общин Франции» (СИОФ).

Важным шагом в распространении влияния «Братьев-мусульман» стало создание в 1989 году Федерации исламских общин Европы. В данный момент Федерация представляет собой одну из самых многочисленных и влиятельных общеевропейских исламских организаций.

Лидеры «Братьев-мусульман» участвовали в создании в 1997 году Мусульманского совета Великобритании – представительного органа мусульман Англии.

Значительного успеха «Братство» достигло во Франции, где в 2003 году «Союз исламских общин Франции» вошел в созданный Николя Саркози представительный орган французских мусульман – Французский совет по мусульманской религии.

В Германии в 2007 году был создан Координационный совет мусульман Германии. Одна из четырех организаций, создавших Совет, – «Центральный совет мусульман Германии», ведущую роль в котором играют организации «Братьев-мусульман» (Исламское общество Германии, Исламский центр в Аахене и Исламский центр в Мюнхене, руководителем которого одно время был Мухаммед Акеф, глава «Братьев-мусульман» с февраля 2004 по январь 2010 г.).

Главным спонсором создания первых европейских филиалов «Братства» стала Саудовская Аравия. Саид Рамадан, Камаль аль-Хельбави (который в 1995-1997 гг. отвечал у «Братьев-мусульман» за связи с западной общественностью, а в 1997 г. создал «Мусульманскую ассоциацию Великобритании»), а также Мухаммед Акеф активно участвовали в учреждении неправительственных саудовских фондов, известных финансированием радикальных организаций.

Так, в 1962 году при участии Саида Рамадана была основана Всемирная мусульманская лига.

А в 1972 году была создана Всемирная ассамблея мусульманской молодежи. Ее первым президентом стал Камаль аль-Хельбави.

Идеология Всемирной ассамблеи мусульманской молодежи и Всемирной мусульманской лиги та же, что и у «Братства»: возвращение к чистому исламу. В изданной Ассамблеей в 1991 году книге «Тавджихат Исламийя» («Исламское видение»), в частности, говорится: «Учите своих детей мстить евреям и вероотступникам, учите их, чтобы они освободили Палестину и Аль-Кудс (Иерусалим), тогда они вернутся в ислам и совершат джихад ради Аллаха»6. Штаб-квартира Ассамблеи находится в Эр-Рияде.

В 2002 году сотрудники министерства финансов США занимались расследованием деятельности американского отделения Всемирной мусульманской лиги, подозреваемого в финансировании террористических организаций7.

Процесс внедрения «Братьев-мусульман» в европейское общество прошел несколько этапов.

Первой задачей «Братства» было заслужить доверие и авторитет у местных мусульманских общин и стать заметной силой в масштабах сначала отдельной страны. «Братья-мусульмане» приняли активное участие в начавшейся в 1989 году во Франции кампании против запрета на ношение хиджаба, а также в общеевропейской кампании против издания «Сатанинских стихов» Салмана Руш-ди. В 2002 году английский филиал «Братства» провел акцию в поддержку Палестины, а в 2003 году – массовые демонстрации против ввода войск в Ирак.

Добившись значительного влияния, лидеры «Братьев-мусульман» занялись созданием имиджа «умеренных».

После того как в марте 2004 г. во Франции был принят закон о запрете на ношение религиозной атрибутики в государственных школах, «Союз исламских общин Франции» не принял участия в акциях протеста.

В 2006 году «Братья-мусульмане» были одними из первых, кто публично выразил удовлетворение объяснениями папы Бенедикта XVI, которые он вынужден был давать после скандала, вызванного его неудачным выступлением в университете Регенсбурга. (Папа начал свою речь цитатой из письма византийского императора Мануила II Палеолога, в котором император критикует ислам, в частности, упрекая Пророка Мухаммеда в призывах «распространять веру мечом».)8

Лидеры «Братьев-мусульман» часто говорят о том, что организация разделяет европейские ценности и выступает за интеграцию мусульман в западное общество. Первый президент «Мусульманской ассоциации Великобритании» (большая часть представителей этой организации является одновременно членами «Братьев-мусульман» или ХАМАС) Камаль аль-Хельбави подчеркивает, что одной из целей его организации является помощь молодым людям стать хорошими гражданами английского общества. На вопросы об участии в работе Всемирной ассамблеи мусульманской молодежи аль-Хельбави отвечает уклончиво, подчеркивая, что слухи о радикальной деятельности Ассамблеи сильно преувеличены, а чем именно она занимается в данный момент, он вообще знает плохо9.

Президент Федерации исламских общин Европы Шакиб Бенмахлюф отмечает в интервью, что цель возглавляемой им организации – консолидация мусульман, защита их прав, отстаивание позитивного образа ислама в глазах европейцев. Организация, по его словам, стремится к интеграции мусульман в европейское сообщество10.

Ряд экспертов, в том числе известный специалист по исламу немецкий профессор Бассам Тиби, настаивает, что нельзя прельщаться умиротворяющей риторикой лидеров «Братьев-мусульман»: это «радикалы в овечьей шкуре». – Факты свидетельствуют о том, что такая характеристика имеет под собой веские основания.

С одной стороны, «Братья-мусульмане» декларируют готовность содействовать интеграции мусульман в европейское общество. В то же время главной целью организации является создание исламского государства. Но это же качественно разные цели! Только одна из них может быть подлинной. Какая же? На этот вопрос однозначно отвечают не «исламофобствующие противники» «Братьев-мусульман», а лидеры данной организации. Так, летом 2006 года сам глава «Братьев-мусульман» М.Акеф на вопрос: «Какова стратегическая цель организации «Братья-мусульмане»? - ответил: «Цивилизованное демократическое государство, строящее свою жизнь в соответствии с предписаниями ислама»11 .

Прежде всего, обратим внимание на определение «цивилизованное демократическое государство». «Братья-мусульмане» всячески подчеркивают свою приверженность демократии.

Во-первых, она не противоречит их представлению об идеальном государственном устройстве (и Рашид Рида, и Хасан аль-Банна, и современные теоретики «Братства» – шейх Юсуф аль-Кардави, например, – подчеркивают, что в идеальном государстве, халифате, власть халифа должна быть строго ограничена исламским законом).

Во-вторых, члены «Братства» считают сторонниками демократии именно себя, так как они выступают против «недемократичной» американской гегемонии в мире. По словам суданского радикального исламиста Хасана ат-Тураби, «мусульмане не позволят, чтобы мир был скроен по одной выкройке, чтобы в нем существовала одна форма демократии, одна экономическая система… В интересах человечества мы должны принять больше плюрализма, свободы и разнообразия…»11. Как мы видим, за демократию выступает даже такой культовый исламский радикал, как Хасан ат-Тураби.

Ну, а теперь самое главное… Член «Союза исламских общин Франции» и глава радикальной тунисской партии «Ан-Нахда» Рашид аль-Ганнуши отмечает, что «ислам плюс демократия – вот наилучшее сочетание»13. В основе его позиции лежит тезис о том, что демократия – это всего лишь набор инструментов для избрания, контроля и смещения властей. А значит, демократия может прекрасно уживаться и с исламом.

Представление о том, что для «Братьев-мусульман» значит «государство, строящее свою жизнь в соответствии с предписаниями ислама», можно получить из опубликованных трудов, а также из высказываний членов организации.

Откровенно о целях «Братства» рассказали бывший глава «Братьев-мусульман» в США Ахмед Элькади и его жена Иман. В статье «Редкий взгляд на организацию "Мусульманское Братство" в Америке», опубликованной 19 сентября 2004 года в газете Chicago Tribune, приводятся их слова о том, что по главному вопросу в «Братстве» разногласий нет. «У всех цель одна – просвещать людей в вопросах ислама и следовать учениям ислама в надежде на создание исламского государства»14.

Инамул Хак, профессор религии в Бенедиктинском университете Иллинойса, считает, что американское «Братство» подтолкнуло ислам в консервативном направлении. Без «Братства», говорит он, «мы бы имели американскую исламскую культуру, а не иностранную общину, живущую в Соединенных Штатах» 15.

О европейской стратегии «Братьев-мусульман» дает представление вышедшая в 1990 г. в свет книга Юсуфа аль-Кардави «Приоритеты исламского движения в грядущей фазе».

Первая задача, которую ставит аль-Кардави перед европейскими мусульманами, – восстановление авторитета ислама в мусульманской общине. Дальше Аль-Кардави прямо призывает «создать свое маленькое общество в большом обществе, иначе вы растворитесь в нем, как соль в воде. Постарайтесь построить свое собственное "мусульманское гетто"»16.

В фетве 2002 года аль-Кардави отметил, что в долгосрочной перспективе предполагает возвращение «дважды изгнанного из Европы» ислама «как завоевателя и победителя», правда, с оговоркой, что покорение это будет происходить «не мечом, а проповедью и идеологией»11.

Сходных с аль-Кардави взглядов на цели ислама в Европе придерживаются руководители «Союза исламских общин Франции», один из которых, а именно Ахмед Джабаллах, заявил, что исламское движение во Франции должно пройти две стадии: «Первая – демократическая, вторая – выведение исламского общества на орбиту»18.

Хасан ат-Тураби и Рашид аль-Ганнуши также неоднократно высказывались в пользу необходимости изолировать европейские мусульманские группы от основного населения европейских стран. Для осуществления своих целей они стали активно проповедовать радикальные доктрины – например «такфир» (обвинение мусульман в неверии).

Более того, в 1990 году на встрече «Союза исламских общин Франции» Рашид аль-Ганнуши назвал Францию «Дар аль-Ислам», то есть землей, где должен господствовать ислам, а мусульмане должны быть хозяевами19. Не адаптирующимися гостями, а хозяевами!

Цели «Братьев-мусульман» нашли непосредственное отражение в политике организации. Федерация исламских общин Европы в качестве одного из приоритетов выделила необходимость сохранения исламскими общинами их мусульманской сути и в 1997 г. создала Европейский совет по исследованиям и фетвам. Совет возглавил шейх Юсуф аль-Кардави.

Основная задача Совета – регулирование взаимоотношений мусульман с европейцами в соответствии с нормами шариата. Таким образом, новый орган стал первым крупным шагом к реализации идей по введению исламского закона в рамках мусульманских общин Европы.

Внимание экспертов привлекли высказывания, появившиеся в печатном органе мюнхенского центра «Братьев-мусульман», – журнале «Аль-Ислам». В выпуске за февраль 2002 г. говорилось: «В долгосрочной перспективе мусульман не может удовлетворять принятие немецкого семейного, имущественного и судебного законодательства… Мусульмане должны стремиться к соглашению с германским государством об отдельной юрисдикции»20.

Западные исследователи отмечают, что «умеренные» исламисты готовятся к следующему шагу: фактическому созданию исламских анклавов на территориях европейских государств («внетер-риториальные исламские государства», о которых пишет израильский специалист по исламу Ройвен Паз)21.

Таким образом, существуют факты, свидетельствующие о нежелании «Братьев-мусульман» принять концепцию светского государства. Как минимум, в задачи «Братьев-мусульман» не входит интеграция мусульман в европейское общество. А как максимум, они разделяют радикальную доктрину одного из главных мыслителей «Братства» Сейида Кутба, считавшего, что западный мир относится к «джахилийи» (доисламский, «варварский» период в арабской истории).

Значительную роль «Братьев-мусульман» в радикализации европейской мусульманской общины отмечают такие специалисты по исламу, как исследователь из Гарвардского университета Лоренцо Видино и Бассам Тиби. Л.Видино указывает, что члены организации, «используя умеренную риторику и хорошо владея немецким, голландским и французским, завоевали признание со стороны как европейских правительств, так и СМИ. Политики всего политического спектра прибегают к ним, как только возникает любой вопрос, касающийся мусульман, или, в более узком смысле, как только им становятся нужны голоса быстро растущей мусульманской общины»22.

При этом, как отмечает исследователь, умеренная риторика «Братьев-мусульман» не более чем прикрытие их радикальной деятельности. «По телевизору их представители говорят о межконфессиональном диалоге и об интеграции, в то время как их мечети проповедуют ненависть и предупреждают прихожан о зле западного общества»23.

Европейские политики – бьет тревогу Л.Видино – не замечают, что рост авторитета «Братьев-мусульман» создает нечто вроде «самовоспроизводящегося цикла радикализации, поскольку чем выше политическая легитимность "Мусульманского братства", тем больше у него и его групп появляется возможностей влиять на различные европейские мусульманские общины с целью их радикализации»14.

Исследователи, изучающие деятельность «Братьев-мусульман», дают разные объяснения тому, почему деятельность этой радикальной организации не встречает каких-либо существенных препон со стороны европейских властей. Так, Б.Тиби считает, что европейцы боятся обвинений в расизме. «Обвинение в расизме – очень действенное оружие в Германии. Исламисты об этом знают. Если они упрекают кого-то в создании "враждебного образа ислама", то европейская сторона тут же отступает.»15.

Но объяснить факты сотрудничества европейских элит с исламистскими силами только страхом перед обвинениями в ксенофобии, а также либеральным европейским законодательством сложно. Тем более что главный тезис защитников «умеренных» исламистов – о помощи «умеренных» исламистов в борьбе с «радикалами» – не выдерживает критики.

Расследования, проведенные в США и европейских странах после событий 11 сентября, выявили тесную связь между «Братьями-мусульманами» и самыми разными радикальными организациями. Эмигрировав в Европу, «Братья» фактически стали опекунами крайних радикальных исламистских организаций, в том числе и тех организаций, которые в условиях репрессий со стороны светских правительств мусульманских стран вынуждены были уйти в подполье.

Так, еще в 1996 г. итальянские спецслужбы проследили связи банка «Ат-Таква» с рядом палестинских террористических групп. Один из основателей этого банка – Галиб Химмат, глава созданного Саидом Рамаданом «Исламского общества Германии». Г.Химмат помогал Юсефу Наде, одному из финансовых руководителей «Братьев-мусульман», руководить «Ат-Таквой» и сетью компаний, штаб-квартиры которых располагались в Швейцарии, Лихтенштейне и на Багамах16.

В ноябре 2001 года Минфин США установил, что банк «Ат-Таква» оказывал финансовую поддержку «Братьям-мусульманам», ХАМАСу, алжирскому «Исламскому фронту спасения», тунисской партии «Ан-Нахда» и «Аль-Каиде»17.

В связях с банком «Ат-Таква» подозревался внук Саида Рамадана, известный философ Тарик Рамадан. Имя Рамадана фигурировало в докладе испанского судьи Бальтасара Гарсона, занимавшегося раскрытием сети «Аль-Каиды» на территории Испании28.

После скандала вокруг «Ат-Таквы» Галиб Химмат оставил пост главы «Исламского общества Германии». Сменивший его египтянин Ибрагим ал-Зайат обвиняется немецкими спецслужбами в сотрудничестве с целым рядом радикальных исламистских организаций. Известно, что он связан с саудовской Всемирной ассамблеей мусульманской молодежи. Ибрагим ал-Зайат сотрудничает с радикальной турецкой организацией «Милли герюш» («Национальное видение»). Ал-Зайат женат на сестре президента «Милли герюш» Мехмета Сабри Эрбакана, племянника бывшего турецкого премьер-министра Неджметтина Эрбакана. Конституционный суд Турции расценил целый ряд высказываний и действий Н.Эр-бакана и членов его партии «Рефах» как противоречащие светскому государственному устройству страны и 16 января 1998 года принял решение о роспуске «Рефах».

По мнению Удо Ульфкотте, немецкого журналиста и политолога, целью семей Эрбакана и ал-Зайата является радикализация турецкой и арабской общин в Германии29.

Руководитель «Центрального совета мусульман в Германии» Надим Ильяс неоднократно направлял молодежь на обучение в Исламский университет в Медине, созданный в 1961 г. «Братьями-мусульманами». Так в 2002 году член «Аль-Каиды» Кристиано Ганзарский, задержанный за участие в подготовке теракта в синагоге Туниса, признался, что в Исламский университет в Медине, где он был завербован, его направил Надим Ильяс30.

Несмотря на многочисленные доказательства радикальных связей «Братьев-мусульман» и их совсем не дружелюбных намерений по отношению к принимающим странам, «Братство» продолжает оставаться одним из постоянных партнеров европейских правительств. Самых ярых сторонников стратегия сотрудничества с «умеренными» исламистами нашла в Великобритании. Лояльное отношение английских властей к радикальным организациям не новость. До террористического акта 11 сентября 2001 года в Лондоне находились штаб-квартиры практически всех мировых радикальных организаций. Многие эксперты и политики обвиняли спецслужбы Великобритании в том, что они заключили своеобразный пакт с исламистами, суть которого заключалась в том, что в обмен на информацию и тесное сотрудничество британские власти предоставляли экстремистам убежище и возможность открыто проповедовать свои взгляды.

В январе 1997 года член английского парламента от партии тори Найджел Уотерсон предложил законопроект, запрещающий иностранным террористам заниматься своей деятельностью на британской территории.

14 февраля 1997 года законопроект был заблокирован лейбористом Джорджем Гэллоуэем. В своей комитетской речи, которая была внесена в протоколы Палаты общин, Гэллоуэй заявил: «Тирания по определению может быть свержена только с помощью чрезвычайных мер. В условиях репрессий лидеры подобных движений с неизбежностью тянутся в такие страны, как наша, где превалируют свободы. Настоящий законопроект сделает этих людей преступниками, даже если они не нарушили ни одного британского закона и не причинили никакого вреда спокойствию Королевы в ее владениях. Если законопроект будет принят, эти люди станут открытыми для преследований в нашей стране, поскольку они инициируют, поддерживают или организовывают акции в странах тиранов, а эти акции в тех странах, по понятным причинам, считаются противозаконными, согласно законам тех тиранов»31.

После того, как 17 ноября 1997 года Исламская группа осуществила теракт в египетском городе Луксор, в результате которого погибли 62 человека, правительство Египта обвинило Великобританию в пособничестве террористам. В декабре 1997 года в Times было опубликовано интервью египетского министра иностранных дел А.Муссы, в котором он призвал Британию «остановить поток денежных средств от лондонских исламских радикалов египетским террористическим группам и запретить проповеди в британских мечетях, в которых содержатся призывы к убийству глав иностранных государств»31.

В декабре 1998 года разразился скандал, когда в Йемене была арестована группа террористов, планировавшая в стране террористические акты. Как выяснилось, террористы были выходцами из организации Абу Хамза Аль-Масри, получившего в Великобритании политическое убежище и выступавшего с середины 90-х годов в лондонской мечети Финсбери-парка с радикальными проповедями. Требования президента Йемена Али Абдулла Салеха выдать аль-Масри, а также попытки властей США добиться от Великобритании его экстрадиции, в связи с обвинениями в намерении организовать в штате Орегон тренировочный лагерь для террористов, успехом не увенчались.

Конец деятельности аль-Масри в мечети Финсбери-парка британские власти положили только в 2003 году. При этом мечеть перешла не к кому-нибудь, а к «Мусульманской ассоциации Великобритании», то есть к «Братьям-мусульманам».

Попытки в 2004-2005 годах министров внутренних дел Великобритании Дэвида Бланкетта, а потом Чарльза Кларка выработать новый пакет антитеррористических законов ни к чему не привели. Английский парламент подверг острой критике предложенные законы по борьбе с терроризмом. Глава организации по борьбе за права человека Liberty Шами Чакрабарти, заявила, что будущие поколения будут гордиться тем, что демократические ценности возобладали над политикой страха33.

В 2004 году мэр Лондона Кен Ливингстон стал организатором проведения в Лондоне ежегодного заседания Совета по исследованиям и фетвам. Мероприятие проходило в Сити-холле, и в нем, естественно, принимал участие глава Совета Юсуф аль-Кардави. В 1999 г. аль-Кардави запретили въезд в США. Шейх известен своими радикальными выступлениями и фетвами. Так, в интервью Би-би-си он назвал взрывы террористов-самоубийц в Израиле «мученичеством во имя Бога»34. Аль-Кардави осудил захват школы в Беслане, но добавил, что аналогичное нападение на израильскую школу было бы оправданным, потому что израильские школьники, если их не убить, могут вырасти и стать солдатами35.

Все это не помешало Кену Ливингстону в сентябре 2005 года заявить, что «из всех мусульманских лидеров шейх Кардави – самый прогрессивный, он выступает за перемены и за интеграцию ислама в западную систему ценностей»36.

На основе высказываний Ливингстона можно сделать два предположения. Первое, что покровители исламистов просто не знакомы с трудами и высказываниями тех, кого восхваляют. И второе – они очень специфически понимают интеграцию ислама в западную систему ценностей.

Для английских властей, считавших, что тесное взаимодействие с радикальными исламистами является своеобразной гарантией от нападения, теракты в июле 2005 года в Лондоне стали шоком. Как откровенно заявил Кен Ливингстон, «мы давали деньги этим людям, пока они убивали русских. Мы не задумывались над тем, что, когда они перестанут убивать русских, они начнут убивать нас»37.

Правительство Тони Блэра выразило намерение принять радикальные меры против террористов. «Во-первых, сегодня министр внутренних дел обнародует новые основания для депортации и запрета на въезд… Среди них будет поощрение вражды, пропаганда насилия как средства реализации убеждений человека либо оправдание или утверждение правомерности такого насилия…Но даже при существующих правилах сегодня мы подаем сигнал о новом подходе к порядку депортации. Пусть ни у кого не останется никаких сомнений – правила игры меняются», - предупредил Т.Блэр38.

Несмотря на намерение Т.Блэра кардинально поменять антитеррористическое законодательство, в частности, включить в него вопрос о признании мусульманами западных ценностей, в принятой в Великобритании в июне 2008 года правительственной антитеррористической программе «The Prevent Strategy» в качестве врага названы только «террористы» и «экстремисты, использующие насилие»39. То есть так называемые «умеренные» снова смогли получить финансирование и стать партнерами английского правительства.

Только в марте 2009 года в новом антитеррористическом законе появилось упоминание о том, что мусульманские организации должны не только отказаться от применения террора, но и принять основные европейские ценности40.

Гораздо более жесткую позицию по отношению к исламистам заняли французские власти, с неодобрением смотревшие на то, как в Лондоне получают укрытие осужденные во Франции экстремисты.

В 2002 году Николя Саркози, в тот момент министр внутренних дел, объявил, что целью его политики является сохранение завоеваний республики, одним из которых стало отделение церкви от государства. Мусульмане должны чувствовать себя, прежде всего, французами, а потом уже мусульманами, заявил Саркози. По его мнению, «за республиканским столом нет места фундаментализму»41 .

Для укрепления своей политической линии Н.Саркози в 2003 году настоял на создании единого представительного органа всех французских мусульман – Французского совета мусульманской религии. Но создание совета, который должен был проводить в мусульманских общинах политику властей по интеграции мусульман в республиканское общество, закончилось полным провалом. В результате выборов большинство мест в нем получили две радикальные мусульманские организации: «Национальная федерация мусульман Франции» и «Союз исламских общин Франции» (последняя, как уже было указано, создана «Братьями-мусульманами»).

Представители умеренного направления мусульман Франции – Парижской большой мечети, – принимающие все ограничения, которые накладывает на верующего человека светское государство, потерпели сокрушительное поражение. Сторонники Далиля Бу-бакера, главы Парижской большой мечети, которого Саркози хотел видеть на посту председателя совета, получили в совете только два места из пятидесяти!

Это при том, что представители Парижской большой мечети возлагали большие надежды на поддержку государства. В интервью 2003 года Далиль Бубакер отметил, что «в результате терпимости, которую проявляют власти по отношению к экстремистам, радикальный ислам все больше утверждается во Франции, в Европе и во всем мире»42. Чтобы способствовать укреплению умеренного течения в исламе, европейские власти, по мнению главы Парижской большой мечети, должны «решительно противодействовать росту влияния фундаменталистов»43. В том числе оказывая финансовое содействие по-настоящему умеренным мусульманам.

Итог инициативы Саркози можно подвести опять же фразой Далиля Бубакера: «Почему, если в Кабуле бреют бороды, мы должны их отращивать в Париже?» 44

Таким образом, исламисты, пользуясь в одном случае откровенным попустительством английских властей, а в другом случае либеральным французским законодательством, смогли отвоевать часть позиций у представителей умеренных мусульманских общин.

Еще часть влияния и позиций эти умеренные мусульманские общины, которые уже давно существуют на территории Европы и известны своей лояльностью, потеряли благодаря весьма своеобразной политике европейских властей по продвижению «евроислама».

Концепция евроислама состоит в принятии европейскими мусульманами ограничений, которые вытекают из светского характера европейских государств. И, на первый взгляд, является разумной и конструктивной. Однако когда дело доходит до практического воплощения этой концепции в жизнь, возникают большие проблемы.

В 2003 году в Страсбурге произошел скандал, связанный с тем, что власти стали оказывать грубое давление на местную общину. Сначала власти города пообещали оказать финансовую помощь в строительстве новой мечети, но потом неожиданно увязали помощь в строительстве с готовностью местной общины выполнить ряд условий. Речь шла о том, что проповеди в будущей мечети должны читаться по-французски, а не на арабском языке. От общины также потребовали помощи в борьбе с несовершеннолетними преступниками, соблюдения прав женщин, а также содействия мэрии в вопросе о запрете на ношение хиджаба.

Требования мэрии были с возмущением отвергнуты, так как вопрос о языке проповеди был признан чисто теологическим, а вопрос о «хиджабе» политическим. В ответ вице-мэр Страсбурга Робер Гроссман заявил: «Мы не хотим что-то блокировать, но хотим, чтобы наши принципы уважались»45. И пригрозил пересмотреть не только решение о финансировании строительства мечети, но и решение о самом строительстве.

Необходимость диалога европейского общества с проживающими на территории Европы исламскими общинами (а также гражданами, исповедующими ислам) не вызывает сомнения. Вопрос лишь в том, в чем именно состоит содержание этого диалога.

Те, кто пытается получить ответ на этот вопрос, раз за разом обнаруживают одно и то же. А именно – что применяемые сейчас конкретные действия, направленные на обеспечение подобного диалога (так называемые «меры по продвижению умеренного ислама»), бьют по позициям представителей действительно лояльных властям мусульманских групп. А значит, содействуют активизации тех групп, которые прикрывают свои радикальные цели «фиговым листком» так называемой «имитационной лояльности». Без выработки четких критериев, проводящих границу между подлинной и имитационной лояльностью, диалог Европы с исламом рискует приобрести весьма прискорбный для Европы характер.

После террористических актов, совершенных в Лондоне в июле 2005 года, «меры по продвижению умеренного ислама» были разработаны и в Великобритании. В рамках программы, одобренной лейбористским правительством, было принято решение о поддержке лояльных английскому правительству исламских СМИ и организаций. Было решено также открыть при нескольких мечетях в Англии курсы по адаптации мусульман к жизни в британском обществе.

Но принятые меры вскоре обнаружили свою близорукость и несостоятельность по отношению к реальным вызовам. Ведь уже давно основную угрозу в европейских странах представляют не необразованные эмигранты, плохо разбирающиеся в законодательстве чужой страны, а хорошо образованные мусульмане, разочарованные в западных ценностях и европейском образе жизни, причем отнюдь не по причине культурной фрустрированнос-ти или социальной маргинальности.

Более того, многие из принимающих ислам европейцев и американцев становятся адептами именно радикальных учений. Так называемые конвертиты, которых, кстати, становится все больше (по данным мусульманских союзов Германии, в 2005 году в ислам перешло около тысячи немцев, а в 2006 году до четырех тысяч человек), чаще всего исповедуют наиболее радикальные версии ислама. В сентябре 2007 года немецкие спецслужбы арестовали троих мусульман, готовивших на территории Германии крупномасштабные теракты. Двое арестованных оказались коренными немцами, принявшими ислам46.

Последней каплей, исчерпавшей терпение мусульманского сообщества как в Европе, так и в США, стал выпущенный в 2007 году американской Рэнд корпорейшн доклад «Формирование умеренных исламских сетей». Одной из заявленных задач доклада было введение четких критериев, необходимых для выявления по-настоящему умеренных мусульман (речь при этом шла, прежде всего, не о мусульманских общинах на Западе, а о собственно мусульманских странах). Чтобы получить характеристику «умеренных», мусульманин или какая-то группа должны принять четыре основных принципа:

Первый. «Приверженность демократии в ее восприятии либеральной западной традицией и согласие с тем, что политическая легитимность является производной от воли народа, выражаемой в ходе свободных и демократических выборов»47 .

Второй. Признание нерелигиозных источников права. «Барьером, который разделяет умеренных мусульман и радикальных исламистов в странах, где существуют юридические системы западного образца (а таких в мусульманском мире большинство), является правомерность применения законов шариата», – говорится в докладе48.

Третий. Признание и уважение прав женщин и религиозных меньшинств. Авторы доклада оговаривают, что умеренность мусульманина определяется, в частности, его готовностью по-новому интерпретировать положения Корана и Сунны, касающиеся прав женщин и людей, исповедующих другие религии.

Четвертый. Выступление против терроризма и незаконного на-силия49.

Видимо, чтобы усугубить «эффект» от третьего пункта доклада, в котором мусульманам рекомендуется пересмотреть Коран, в категорию «умеренных» были включены автор «Сатанинских стихов» Салман Рушди, индийская писательница Таслима Насрин, призывающая к пересмотру ряда коранических положений, и активный критик традиционного мусульманского общества, канадская журналистка, феминистка Иршад Манджи50. Инициатива Рэнд корпорейшн, по вполне понятным причинам, вызвала возмущение и негодование среди лояльных Западу последователей ислама. При этом сами авторы признают, что приведенных ими критериев недостаточно для выявления взглядов «групп, декларативно называющих себя "демократическими", как, например, "Братья-мусульмане"»51 и приводят дополнительные критерии, в практической эффективности которых тоже можно усомниться.

Европейские политики внесли вклад в раздражение мусульманской общины планами по обучению имамов навыкам борьбы с радикализацией молодых мусульман, озвученными вице-президентом Европейской комиссии Франко Фраттини51.

Не последнюю роль в развитии напряжения между мусульманами и европейцами играют высказывания правых европейских политиков, вроде высказывания лидера голландской «Партии свободы» Гирта Вилдерса. В интервью каналу Euronews в июле 2009 года Г.Вилдерс заявил, что «не верит в умеренный ислам». По его мнению, ислам не пройдет «путь христианства с его Ветхим и Новым Заветами, с отделением церкви от государства, с Просвещением последних веков». И пришел к выводу, что «мы не должны поддерживать европейский или умеренный ислам, не должны доверять ему»53.

Таким образом, идут следующие процессы.

Существовавшая десятилетиями в Европе очень неоднородная, но в целом лояльная западным ценностям мусульманская группа стремительно размывается.

С одной стороны, европейские правительства оказывают давление на лояльные мусульманские общины, вызывая их раздражение и фактически ставя перед выбором.

Либо – сблизиться с теми, кто не принимает сотрудничества с европейскими властями, то есть отвергнуть ценности не только европейского, но и исламского модерна. И принять ценности исламского контрмодерна.

Либо – согласиться на «постмодернистскую» версию ислама, предлагаемую американской Рэнд корпорейшн, предполагающую, по сути, отказ от ислама как такового.

С другой стороны, европейские власти не предпринимают действенных мер для борьбы с исламистами, отказывающимися даже от имитационной лояльности. Налицо не встречающее никакого противодействия европейских правительств усиление радикального крыла тех же «Братьев-мусульман». Так, французская «Ассоциация исламских студентов во Франции», имеющая репутацию умеренной организации, почти не имеет последователей, в то время как «Союз исламских общин Франции» является одной из самых влиятельных организаций во Франции.

Упомянутый выше Ахмед Элькади, бывший глава «Братьев-мусульман» в США, полагает, что его сместили с должности главы американского отделения «Братства» именно потому, что он был недостаточно радикален: считал, что «Братство» должно больше вовлекать в свою деятельность женщин и другие исламские группы, а некоторым членам это не нравилось54.

В «недельном обращении», опубликованном 19 августа 2006 года, глава «Братьев-мусульман» Мухаммед Акеф впервые публично заявил о поддержке «Братством» вооруженного джихада во всем исламском мире. М.Акеф отметил, что «Братья-мусульмане» поддерживают не только ХАМАС, но и все группировки моджахедов в исламском мире, стремящиеся к созданию исламского Халифата, установлению шариата и воспитанию молодого поколения в традициях джихада55.

Таким образом, исламистам, с одной стороны, предоставлены все возможности разными способами привлекать к себе людей: они ведут благотворительную деятельность и занимаются просветительской работой. Им также предоставлена полная свобода демократическими методами добиваться прихода к власти. Но этого мало. Европейские правительства закрывают глаза на поддержку «умеренными» исламистами террористических организаций и фактически поощряют ведущуюся подрывную работу против светских правительств мусульманских стран.

Следствием проводимой политики может быть только два сценария.

Первый – мирный приход к власти в ближневосточных странах исламистов и дальнейшее развитие ситуации по иранскому пути.

Второй сценарий – гражданская война, вызванная нежеланием светских властей допустить исламистов к власти (то, что А.Мусса называет «алжирским путем»).

Мы показали, что оба варианта в чем-то устраивают западный истеблишмент. Далее предстоит выяснить, кого именно устраивает какой именно вариант. И – почему.

Примечания

1 Сиван Э. «Радикальный ислам»: причины и последствия террористического насилия // Internationale Politik. 1997. №8. С.6.

2 Leiken R., Brooke S. The Moderate Muslim Brotherhood // Foreign Affairs. 86. № 2 (March/April 2007). P.112.

3 American Enterprise Institute for Public Policy Research, An Interview With Reuel Marc Gerecht, 14.12.2004 (http://www.aei.org/press/21739).

4 Цит. по: Walsh J. Egypt's Muslim Brotherhood: understanding centrist Islam// Harvard International Review,Wntr, 2003. (http://hir.harvard.edu/ index.php?page=article amp;id=1048 amp;p=1).

5 Ibid.

6 Цит. по: Vidino L. The Muslim Brotherhood's Conquest of Europe // Middle East Quarterly. January 2005 (http://www.meforum.org/687/the-muslim-brotherhoods-conquest-of-europe)

7 The New York Times. 21.03.2002.

8 BBC. 17.09.2006 (http://news.bbc.co.uk/2/hi/europe/5353208.stm).

9 How to Deal with Britain's Muslim Extremists? An Interview with Kamal Helbawy // Spotlight on Terror. Vol. 3. Issue 7. 8.8.2005.

10 Бенмахлюф Ш. Европа открыта для российских мусульман. Ислам.ру (http://www.islam.ru/pressclub/gost/wbemahru/).

11 Супонина Е. Интервью с духовным лидером египетских «Братьев-мусульман» Мухаммадом Махди Акефом (http://www.iimes.ru/rus/stat/2006/22-06-06a.htm).

12 Цит. по: Lowrie L. The Campaign Against Islam and American Foreign Policy Journal article by Arthur // Middle East Policy. Vol. 4. 1995.

13 Ганнуши Р. Не только в религии, но и в политике, не должно быть принуждения (http://www.islam.ru/pressclub/gost/ganuwi/).

14 Struggle for the soul of Islam: a rare look at secretive Brothehood in America //

Chicago Tribune. 19.09.2004.

15 Ibid.

16 Yousuf al-Qaradawi. «Priorities of the Islamic Movement in the Coming Phase» //Doha. April, 1990 (http://www.witness-pioneer.org/vil/Books/Q_Priorities/index.htm).

17 Middle East Media Research Institute. Bulletin №447. Dec. 6, 2002, translating the fatwa issued on Dec. 2, 2002 (http://www.memri.org/report/en/0/0/0/0/0/0/

774.htm).

18 Цит. по: Vidino L. Aims and Methods of Europe's Muslim Brotherhood // The Hudson Institute Center on Islam. Democracy, and the Future of the Muslim World Current Trends in Islamist Ideology. Vol. 4. 1.11.2006 (http://www.investigativeproject.org/173/aims-and-methods-of-europes-muslim-brotherhood).

19 Kepel G. Allah in the West: Islamic Movements in America and Europe. Stanford, CA: Stanford University Press, 1997. P.152.

20 Al Islam. Issue 2, 2002: 14; Report on radical islam, Baden Wurttenberg state Verfassungsschutzbericht, 2003. P. 48.

21 Reuven P. Middle east Islamism in the European arena // MERIA Journal. Vol. 6. № 3. Сентябрь 2002 г. (http://meria.idc.ac.il/JOURNAL/2002/issue3/paz.pdf).

22 Vidino L. The Muslim Brotherhood's Conquest of Europe.

23 Ibid.

24 Ibid.

25 Der Spiegel. 23.10.2006.

26 Salon. 15.03.2002

27 The United States and Italy Designate Twenty-Five New Financiers of Terror. August 29, 2002 (http://www.ustreas.gov/press/releases/po3380.htm).

28 El Mundo. 26.10.2005.

29 Vidino L. The Muslim Brotherhood's Conquest of Europe. Интервью автора с Удо Ульфкотте. Frankfurt, Feb. 2004.

30 Die Welt. 06.05.2003.

31 Conspiracy to commit offences outside the United Kingdom. HC Deb 14 February 1997. Vol. 290. P. 524-573 (http://hansard.millbanksystems.com/commons/1997/feb/14/conspiracy-to-commit-offences-outside#S6CV0290P0_19970214_HOC_46).

32 The Times. 14.12.1997

33 The Independent. 17.12.2004.

34 BBC. 08.07.2004.

35 The Wall Street Journal. 01.10.2004.

36 The Daily Telegraph. 14.09.2005.

37 Ibid. 20.07.2005.

38 PM s Press Conference, 5 August 2005 (http://www.number10.gov.uk/Page8041).

39 The Prevent Strategy: A Guide for Local Partners in England, June 2008. P. 4 (http://www. dcsf.gov.uk/violentextremism/downloads/ Prevent%20Strategy%20A%20Guide%20for%20Local%20Partners%203%20June%202008.pdf).

40 The United Kingdom's Strategy for Countering International Terrorism. March 2009.

41 Известия. 23.11.2003.

42 Бубакер Д. Европа должна бороться за своих мусульман // Известия 18.05.2003 (http://www.izvestia.ru/world/article33820/).

43 Там же.

44 Известия. 23.11.2003.

45 Там же.

46 Теперь здесь ислам // Эксперт. 29.09.2008.

47 Rabasa A., Benard C., Schwartz L., Sickle P. Building Moderate Muslim Networks. RAND Corporation, 2007. P. 66 (http://www.rand.org/pubs/monographs/2007/RAND_MG574.pdf).

48 Ibid. P. 67.

49 Ibid.

50 Ibid. P. 136.

51 Ibid. P. 68-69.

52 ABC News. 17.08.2006 (http://www.abc.net.au/news/stories/2006/08/17/1716818.htm).

53 Вилдерс Г.: «Я не верю в умеренный ислам» // Телеграф. (http://www.telegraf.lv/news/girt-vilders-ya-ne-veryu-v-umerennyi-islam).

54 Chicago Tribune. 19.09.2004.

55 Цит. по: Эльбаз М. Геополитика джихада. Ливанская война продолжится в Центральной Азии. 21.09.2006 (http://www.centrasia.ru/newsA.php?st=1158841200).

ЗАПАД И ИСЛАМИЗМ «Стратегия напряженности» в прошлом и настоящем

Ирина Кургинян- ведущий аналитик МОФ-ЭТЦ

В последнее время в политике западных стран наблюдается явная тенденция к новым формам легализации исламизма.

21 сентября 2009 г. в ведущих периодических изданиях США был по разрешению Министерства обороны опубликован секретный доклад генерала Стенли Маккристала, на тот момент командующего войсками США и НАТО в Афганистане. В этом докладе – по сути, варианте новой американской стратегии в Центральной Азии, – включавшем просьбу об отправке в Афганистан дополнительного воинского контингента, содержался более чем примечательный пассаж. Фиксируя «возрастание индийского влияния в Афганистане», генерал отмечал опасность того, что современное афганское правительство «воспринимается Исламабадом как проиндийское». В докладе резюмировалось: «Возрастающее индийское влияние в Афганистане может привести к усугублению напряженности в регионе и вдохновить пакистанцев на осуществление контрмер в Афганистане или Индии»1. В соответствии с данным тезисом, мера присутствия Индии в регионе оказывалась напрямую зависима от того, что «нравится» или «не нравится» исламистам!

Официальный Нью-Дели отреагировал на доклад Маккристала с более чем понятной настороженностью. «Таймс оф Индиа» в своем комментарии задалась вопросом, не означает ли вышеупомянутое замечание американского генерала, «заставившее индийских официальных лиц задуматься», что Индия должна сократить свое присутствие в Афганистане во избежание столь «эвфемистически предрекаемых терактов»2.

Противоположная сторона восприняла подобный «мессидж» со стороны Соединенных Штатов с вполне понятным ликованием. Так, спустя несколько дней после опубликования доклада Маккристала на канале «Аль-Джазира» транслировалось интервью пакистанского эксперта по безопасности в племенных районах Имтияза Гюля. Отметив, что нельзя «валить в одну кучу службу ISI и пакистанских мятежников», Гюль торжествующе сослался на доклад генерала Маккристала как на «первое официальное выражение озабоченности по поводу причастности Индии к событиям внутри Афганистана»3.

Спустя неделю после появления доклада Маккристала в англоязычной китайской правительственной газете «Чайна дейли» была опубликована статья заместителя генерального секретаря Совета по изучению политики национальной безопасности Китая Ли Цингуна, призвавшего США немедленно прекратить военные действия в Афганистане, вывести войска и позволить Хамиду Карзаю при поддержке мирового сообщества начать трехсторонние мирные переговоры с Талибаном и влиятельными полевыми командирами. Между последними и «Аль-Каидой» было предложено провести грань4. Столь откровенно проталибские предложения официальный Китай позволил себе впервые. Идея возможности переговоров с Талибаном была, очевидно, уловлена Китаем из достаточно понятных общих тенденций, породивших, в том числе, и антииндийские пассажи генерала Маккристала.

Проталибской линии был, действительно, очень быстро дан ход.

7 октября 2009 г. пресс-секретариат Белого дома заявил о безусловно существующей разнице между Талибаном и «Аль-Каидой»5.

Представить данную линию победой американских «реалистов», выступающих против непосредственного вмешательства США в управление внутренней политикой чужих государств, сложно, учитывая, что власть предлагается передать весьма конкретным радикальным силам. О чем и заявил один из главных американских идеологов «реализма» Генри Киссинджер: «Даже у так называемых "реалистов" вроде меня негласное сотрудничество США с движением Талибан в управлении Афганистаном не может не вызвать неприятия». Правда, в качестве альтернативы Киссинджер возложил надежду на «ястребиные» инициативы генерала Маккристала по усилению американского контингента в Афганистане6.

Вслед за тезисом о необходимости признания талибов администрация США выступила с принципиально новой трактовкой действий пакистанских властей, ранее серьезно подозревавшихся в сотрудничестве с исламистами.

6 декабря 2009 г. госсекретарь США Х.Клинтон заявила, что власти Пакистана значительно изменили свое отношение к терроризму в регионе, начав реальную войну с ним7.

Небезынтересно интервью, данное в январе же 2010 г. ветераном центральноазиатских идеологических войн и нынешним советником Б.Обамы З.Бжезинским. Поддержав идею заключения соглашения с Талибаном, он подчеркнул необходимость «гарантировать пакистанцам, что в случае ухода американцев из Афганистана там не воцарится режим – причем это будет не Талибан, – который окажется более дружественным по отношению к Индии, чем к Пакистану». Попытка корреспондента выяснить, является ли тем не менее американо-индийский альянс «краеугольным камнем» евразийской стратегии США, встретила у Бжезинского развернутый взрыв негодования: «Ну, если это так, тогда я не понимаю этой евразийской стратегии. Потому что если она строится на этом альянсе, тогда мы не решим афганский вопрос, а если мы не решим афганский вопрос и конфликт продолжится, как американо-индийский альянс повлияет на отношения Китая и Пакистана, являющиеся довольно тесными? И как это может содействовать перспективе стабильности в мировом масштабе между Китаем и Индией?»8 Таким образом, союз США с Пакистаном был напрямую увязан Бжезинским с активно продвигаемым сегодня (причем отнюдь не только им одним) проектом американо-китайской «G-2».

22 января 2010 г. министр обороны США Роберт Гейтс выразил в Исламабаде сожаление в связи с «тяжелой стратегической ошибкой», совершенной его страной в Пакистане, – возникновением после вывода русских войск из Афганистана «дефицита доверия». Гейтс пообещал, что «США готовы приложить все необходимые время и энергию для формирования подлинного и долгосрочного партнерства с Пакистаном»9.

В тот же самый день Гейтс подтвердил намерение американской администрации ввести талибов в афганское правительство10. При том, что буквально за день до этого не кто иной, как Гейтс, указывал на готовность «синдиката», руководимого «Аль-Каидой» и включающего талибов, «спровоцировать войну в Индии»11!

24 января генерал Маккристал в интервью засвидетельствовал свое признание идеи передачи Талибану роли в будущем афганском правительстве12. Тем самым самолично подтвердив, что его «ястребиная линия» напрасно воспринималась несогласными вроде Киссинджера в качестве альтернативы альянса с талибами. Смысл новой американской стратегии начал приобретать вполне однозначные очертания.

Заявленный американскими представителями тезис о принципиально новом союзничестве с Пакистаном был сразу же вслед за этим подкреплен конкретными действиями.

1 февраля 2010 г. было объявлено об увеличении США помощи Пакистану с 2011 г. до 3,1 миллиарда долларов13 (то есть вдвое по сравнению с обещанным ранее).

2 февраля НАТО, подтверждая данное в Исламабаде обещание Гейтса, заявило о готовности помочь Пакистану в обучении и подготовке его офицерского корпуса14.

Аналогичную политику активной поддержки режиму, ранее подозревавшемуся в поддержке исламизма, США развернули и в Йемене.

Отметим, что смена официальной политики США вызвала отклик в Европе. Так, французская «Монд» не преминула зафиксировать в отношении йеменской ситуации, что с 2009 г. «США начали оказывать военную помощь режиму, который в прошлом неоднократно обвиняли в использовании радикального исламизма в своих целях»15.

Если новая политика США по легализации исламистов и нацелена на вывод основных американских сил из региона (с усилением сил специального назначения), она отнюдь не предполагает отказа от активного вмешательства, а по сути, раскачки(!) новых конфликтов. Подобная тенденция также налицо.

Во время слушаний 15 декабря 2009 г. в американском Сенате помощник госсекретаря США Джордж Крол указал на то, что территория бывших советских центральноазиатских республик является «осью ключевых для США интересов в области безопасности, экономики и политики». Крол постулировал необходимость «предотвращения распада» этих центральноазиатских государств – территории, по уточнению сенатора Роберта Кейси, продолжающей после распада Советского Союза нести угрозу распространения оружия массового поражения16.

Согласимся с комментарием выступления Крола, сделанным в «Эйшиа таймс» индийским специалистом М.К. Бхадракумаром, указавшим на тот факт, что «никогда ранее официальный американский представитель не заявлял о намерениях США в отношении бывших советских центральноазиатских республик в столь сильных выражениях». Добавим лишь, что намерение США, по выражению Бхадракумара, «противостоять влиянию Китая в Центральной Азии»11, эволюционирует в последнее время, скорее, в стремление учитывать китайский интерес и мирно делить, а не конфронтационно отстаивать сферы влияния.

Декларируемая территориальная экстраполяция интересов США вкупе с очевидной тенденцией к принципиально новой стадии легализации исламизма чреваты эскалацией конфликтов, с возможным переносом их очагов, прежде всего, в постсоветские среднеазиатские республики и в Индию.

Насколько реальна угроза измены частью западных элит интересам своих модернизированных союзников и их ставки на исламистский фактор? В данной связи представляется целесообразным рассмотреть историю вопроса сотрудничества западных стран с исламизмом, с акцентом на роли в данном процессе действующих и по сию пору элитно-политических групп.

В XX веке наблюдались более чем показательные факты отказа западных стран от поддержки абсолютно лояльных им национально-ориентированных модернизационных режимов на Востоке (режимов, активно развивающих свой энергетический сектор, борющихся с наркотрафиками и т.д.) в противовес движениям, исповедующим крайние формы исламского радикализма. Наиболее яркие примеры такого рода – свержение шаха Ирана Мухаммеда Реза Пехлеви и сотрудничество с пакистанским режимом Мухаммеда Зия-уль-Хака.

Сегодня у власти в Иране находится режим, неоднократно разъяснявший, как и против кого он применит ядерное оружие. При этом очевидно, что ядерная программа Ирана при шахе осуществлялась с помощью Запада и весьма долгое время никого не пугала.

Взятый шахом с 1973 г. твердый курс на ускоренную модернизацию и национальную независимость вызвал, по ряду причин, раздражение даже у весьма дружественной к шаху части западной элиты. Так, бывший президент Франции Валери Жискар д'Эстен рассказал в своих мемуарах о том, как, отговаривая шаха в 1975 г. от дальнейшего повышения цен на экспортируемую нефть, был потрясен его твердым намерением «превратить Иран в третью мировую военную державу», дабы «ни на кого не рассчитывать в деле обеспечения обороны» - в том числе на американцев, которые, по убеждению шаха, не были готовы поддержать Иран в возможной ядерной войне18.

Хотелось бы остановиться на до сих пор недостаточно изученном вопросе – кто и зачем вывел Иран из того умеренного русла, в котором он двигался при шахе?

С приходом в ноябре 1976 г. к власти в США президента Джимми Картера началось давление на Иран с требованием политической либерализации режима. Шах поддался давлению и сделал определенные шаги по либерализации. Шаги эти привели, однако, лишь к усилению его противников, отнюдь не заинтересованных в утверждении «парламентской демократии» и воспринимавших, по словам шаха, «каждую инициативу подобного рода как свидетельство слабости»19.

В 1977 г. иранская оппозиция провела серию демонстраций в Иране.

Во время визита в ноябре 1977 г. шаха в Вашингтон он был встречен демонстрацией иранских студентов. Трансляция данного события по телевидению и его открыто негативное в отношении шахского режима отражение в западных средствах массовой информации были расценены в Иране как очевидное свидетельство недоброжелательства к шаху за рубежом и весьма усилили его оппонентов.

Следует отметить, что объективную информацию о происходящем в Иране американская администрация получала как из внутренних, так и из внешних источников. В том числе, по рассказу тогдашнего заведующего иранским бюро Госдепартамента Генри Пречта (ключевой фигуры Госдепа по иранской политике), летом 1978 г. чиновник израильского посольства сообщал ему: «Мы уже в постшахской эре»20.

В докладе ЦРУ, представленном в августе 1978 г. (в Иране в это время нарастало количество антишахских демонстраций), однако, утверждалась очевидная ложь, что шах якобы держит Иран под контролем и что ситуация даже «не предреволюционная». На эту удивительную «неосведомленность» ЦРУ позже указывали многие, в том числе Картер и Пречт21.

Вернувшись из Тегерана, Генри Киссинджер обратился в Госдеп, сообщая, что шах исключает возможность прекрасной организации выступлений иранской оппозиции без внешней помощи и задается вопросом, почему ЦРУ встало на сторону его врагов22.

Крайне внятным признаком изменения иранской политики Вашингтона стало назначение в 1978 г. главой специально созданной при Белом Доме под эгидой СНБ комиссии по изучению иранской ситуации бывшего заместителя госсекретаря Джорджа Бол-ла, известного негативным отношением к шахскому режиму. Позже, уже в эмиграции, шах напишет: «Что я мог поделать с неожиданным решением администрации назначить бывшего заместителя госсекретаря Джорджа Болла советником по Ирану?… Болл был среди тех американцев, которые хотели, чтобы США отказались от меня.»23 .

Один из очевидных американских центров оппозиции шахскому режиму возглавлялся на тот момент госсекретарем США Сайрусом Вэнсом и поддерживавшей его группой в Госдепе, порицавшей шаха с позиций «моралистов»-правозащитников. Эта группа включала в себя столь крупные фигуры, как тот же Пречт, Энтони Лейк, Лесли Гелб, а также вице-президент США Уолтер Мондейл.

В своих мемуарах Картер указывал на «очевидную неохоту» Государственного департамента выполнять президентские директивы в иранском вопросе «полностью и с энтузиазмом»24. Иранские военные не хотели изгнания шаха и предлагали провести чистку в стране в период временного пребывания шаха на одном из островов Персидского залива. Вэнс выступил активно против данного плана. Предлагая отказаться от поддержки как шаха, так и военных, он настаивал на назначении премьер-министром Ирана Шапура Бахтияра, одного из лидеров оппозиционного Национального фронта25.

Шах в своих воспоминаниях писал: «Теперь мне ясно, что американцы хотели, чтобы я ушел. Ясно, что именно этого хотели борцы за права человека в Государственном департаменте, и этого госсекретарь Вэнс очевидным образом добился»26 .

Другим центром оппозиции режиму шаха было посольство США в Тегеране. Картер рассказывал о настойчивых предложениях, излагавшихся в докладах посла Уильяма Салливана, требовавшего, чтобы США поддержали Хомейни даже в ущерб Бахтияру и его коалиционному правительству. Как рассказывал Картер, Салливан исполнял его инструкции «неохотно, – когда вообще исполнял»21 . Посол утверждал, что правление Хомейни «приведет Иран к демократии»28. Зафиксируем эту оригинальную трактовку исламизма как «демократии»!

В контексте оценки правления Хомейни как «ведущего к демократии» интересно и наблюдение бывшего представителя шаха в ООН Ферейдуна Ховейды, отмечавшего, что в тот период западные правительства осознанно решились принять благородную версию «умеренного» Хомейни. (Ховейда подчеркивал, что в дальнейшем американцы продолжат «парадоксальные поиски умеренных в среде фундаменталистов».)29

По откровенному свидетельству Пречта, еще осенью 1978 г., по предложению политолога из Питтсбургского университета, «персоны нон-грата в Госдепе» Ричарда Коттама, он встретился со сподвижником Хомейни Ибрахимом Язди. Пречт рассказывал о том, как проявил своевременную активность и ранее американского посольства в Тегеране установил «нужные контакты с оппозицией». Было налажено два канала коммуникаций через Язди: при посредничестве политического советника посольства Уоррена Циммермана и прямой телефонный контакт, осуществлявшийся самим Пречтом30. При этом вскоре у посольства возникли контакты и помимо Язди. В конце декабря был установлен контакт с аятоллой Бехести – как пишет Пречт, «наиболее крупным клерикалом, которого мы знали»31.

Отметим, что у шаха в США были и очевидные сторонники. К прошахски настроенной элитно-политической группе относились такие крупные фигуры, как Генри Киссинджер, Дэвид Рокфеллер, Джон Макклой, поддерживавшие вариант создания шахом военного правительства32. (В момент революции в Иране Киссинджер в интервью «Экономист» недвусмысленно осудит антишахскую политику США33.)

Подспудным фоном иранских событий было соперничество в Вашингтоне между Вэнсом и весьма могущественным в тот период советником Картера по вопросам безопасности Збигневым Бжезинским. Бжезинский формально также являлся сторонником проведения шахом твердого курса. Имея в своих руках достаточно рычагов власти, Бжезинский, однако, почему-то не использовал их для сколько-нибудь эффективной помощи шаху.

Соперничество между Бжезинским и Вэнсом выливалось в совершенно противоречивые инструкции Тегерану. Салливан требовал от шаха либерализации, Бжезинский – силовой политики. В итоге, по рассказу Пречта, шах не знал, кого ему слушать: «Шах, бедный парень, был смущен противоречивыми советами»34. Позже Салливан в своей книге «Миссия в Иран» обвинит в неэффективности работы тегеранского посольства Бжезинского35. Сам шах «состоявшийся в итоге в начале ноября знаменитый звонок Бжезинского с выражением слов поддержки» оценил в своих мемуарах немногим выше, чем аналогичные заверения Салливана о «стопроцентной поддержке США» - ввиду «забавного» отсутствия подтверждения данных слов из Вашингтона36.

Существующая версия о прошахской позиции Бжезинского входит в противоречие и с антишахской позицией его соратников в СНБ – в том числе его помощника Дэвида Аарона, Роберта Хантера, Джессики Тачмен37. И не кто иной, как Бжезинский38, просил уже упомянутого Болла, известного негативным отношением к режиму шаха, стать главой специальной комиссии СНБ по Ирану.

Изменение западной политики в отношении Ирана вызвало озабоченность советского руководства. В ноябре 1978 г. Генсек ЦК КПСС Л.И.Брежнев в газете «Правда» предостерег западные державы, и в особенности США, от вмешательства во внутренние дела Ирана39.

Данное советское предостережение возымело нулевой эффект. В декабре 1978 г. «Вашингтон пост» сообщила, что в своем секретном докладе Джордж Болл требует отказа шаха от абсолютной власти, призывая к созданию гражданского коалиционного правительства, включающего оппозиционных лидеров. США предлагалось отвести роль арбитра между правительством и шахом и утвердить американское долгосрочное экономическое присутствие в Иране40.

В конце декабря 1978 г. в Тегеран прибыл бывший глава британского МИДа Джордж Браун, передавший шаху настойчивое предложение назначить премьер-министром Бахтияра. Позже шах напишет, что «согласился назначить Бахтияра, которого всегда полагал англофилом и агентом Бритиш Петролеум, под иностранным давлением, после встречи с лордом Джорджем Брауном»41 . Таким образом, кресло премьер-министра Ирана занял крупный оппозиционный лидер.

Подчеркнем, что решение об уходе шаха было, безусловно, принято не только в Вашингтоне. Известна, в том числе, негативная роль в падении шахского режима британского посла Энтони Парсонса, с которым, по свидетельству шаха, Салливан постоянно в данный период появлялся вместе42.

Позиция Франции, в октябре 1978 г. разрешившей Хомейни пребывание на своей территории, также глубоко неоднозначна.

26-28 декабря 1978 г. по поручению Жискар д'Эстена в Тегеране с секретной миссией побывал бывший министр внутренних дел Франции Мишель Понятовски. Как сообщил этот эмиссар в секретной записке в Париж (опубликованной Жискар д'Эстеном в приложениях к его мемуарам), шах был в курсе планируемого предательства американцев. В том числе того, что Салливан уже вступил в «секретные переговоры с лидерами иранской оппозиции по вопросу формирования нового правительства»43 .

В мемуарах тогдашнего главы французской Службы Внешней документации и контршпионажа (ныне СДСЕ) графа Александра де Маранша содержится утверждение о том, что его страна сделала шаху весьма экзотичное предложение – «организовать для Хомейни несчастный случай с летальным исходом». Однако шах отклонил вариант убийства, сказав, что это сделало бы Хомейни мучеником44.

Как докладывал Понятовски в своей секретной записке, шах отмечал, что даже изгнание Хомейни из Франции могло бы послужить для иранской ситуации «последней искрой». Вместе с тем вариант высылки Хомейни в Алжир не отвергался шахом однозначно. Однако правитель Ирана не хотел официально подтверждать свое согласие на данную операцию и «полностью полагался на мудрость Франции»45. Узнав об этом, французский министр внутренних дел, по воспоминаниям Жискар д'Эстена, «испытал облегчение»46, ведь руководство страны вряд ли на самом деле собиралось высылать главного врага верного «друга Франции»41.

Окончательное решение о необходимости «скорейшего ухода шаха» было принято в декабре 1978 г. на американо-франко-германо-британском саммите в Гваделупе.

Картер утверждал в мемуарах о полном «единодушии» собравшихся лидеров четырех держав в данном вопросе48.

По воспоминаниям же Жискар д'Эстена, он сам и канцлер ФРГ Гельмут Шмидт пытались выступить в защиту шаха. Однако, пишет Жискар д'Эстен, «наши аргументы не убеждают Джимми Картера. Мы предчувствуем, что он уже принял на сей счет решение: США не станут поддерживать Иран. Они убеждены, что проиграли здесь свою партию». По рассказу бывшего французского президента, Картер утверждал, что «руководство армии готово взять власть в свои руки» и что «его политические концепции довольно-таки близки нашим собственным»49.

С января 1979 г., после «временного» отъезда шаха из страны, иранская оппозиция перешла к решительным действиям. В этот период американцы, по словам шахского посла при ООН, еще исполняли «шоу» на тему их помощи шаху50. Неискренний характер данного шоу был, однако, уже всем очевиден. Бахтияр пытался взять на себя роль национального лидера, заключив союз с Хомейни (о посредничестве в данном вопросе он просил Саллива-на51). Но Хомейни вел собственную игру и не собирался сотрудничать со скомпрометировавшей себя в глазах оппозиции фигурой.

В первые дни 1979 г. Картер направил в Иран заместителя командующего вооруженными силами США в Европе генерала Роберта Хайзера. По рассказу шаха, о прибытии генерала он узнал лишь спустя несколько дней, что было странно, учитывая, что Хайзер, приезжавший ранее не раз эмиссаром в Тегеран, всегда заранее информировал о своих визитах52.

В номерах советской «Правды» от 30-31 января 1979 г. Хайзер последовательно обвинялся во взятии контроля над ситуацией в Иране в ущерб власти шаха (генерал характеризовался как «успешно заменяющий шаха наместник» и организатор «военного переворота»53 ).

По высказанному шахом позже твердому убеждению, миссия Хайзера состояла в нейтрализации иранской армии. Шах был уверен в том, что американский генерал вошел в соглашение с главой иранского генштаба генералом Аббасом Карабаги, добившись установления контакта между ним и Мехди Базарганом, будущим премьер-министром Хомейни. Именно предательством Карабаги объяснял шах последующее отсутствие серьезного сопротивления военных приходу Хомейни. Наградой для Карабаги, по мнению шаха, стало спасение его жизни Базарганом после победы исла-мистов54.

Убежденность шаха разделял и де Маранш. По его утверждению, администрация Картера, возымев «идиотское желание» сменить политическую систему в Иране, направила туда генерала Хайзера оповестить полностью зависимых от американских поставок вооружения иранских военных, что они не получат ни одного снаряда в случае выступления против Хомейни55.

С момента приезда Хайзера в Иран наиболее удивительным является бездействие в Вашингтоне официального сторонника шаха – Бжезинского. Пречт писал о миссии Хайзера: «Если бы исполнялся план Бжезинского, он сказал бы генералам, чтобы они были готовы, когда потребуется, к совершению переворота. Хайзер оставался в Иране до момента угрозы его жизни и возникновения абсолютной ясности того, что игра близится к концу»56 .

После того, как Хомейни назначил 4 февраля премьер-министром Базаргана, большая часть иранских военных не признала его. США, однако, так и не оказали им помощи.

Специалист по Ирану в СНБ, «ближайший человек к Бжезинскому»51 Гари Сик утверждал, что Бжезинский, узнав, что некоторые из иранских военных вступили в соглашение с Базарганом, принял – на основе мнений Хайзера и Салливана – решение не вмешиваться в ситуацию. При этом Салливан апеллировал к тому, что уже поздно что-либо предпринимать, Хайзер же указывал, что вмешательство потребует от США полноценной поддержки шаха58. Данную поддержку решено было не оказывать.

Единственную попытку вмешаться Бжезинский предпринял лишь после того, как победа исламистов в Иране стала очевидной. По рассказу Пречта, Салливан весьма недоумевал по поводу выдвинутого Бжезинским требования связаться со сменившим Хайзера в Тегеране генералом ВВС США Филиппом Гастом, дабы он сообщил иранским лидерам, что настало время свергнуть Бахтияра и взять власть в свои руки. Салливан ответил, что это уже не реально: «на тот момент генерал Гаст не был в состоянии спасти даже собственную жизнь»59. 11 февраля Хомейни пришел к власти.

Шах в мемуарах привел предсмертные слова, якобы сказанные казненным фундаменталистами командующим шахской авиацией генералом Амиром Хосейном Рабием: «Генерал Хайзер выбросил шаха из страны, как дохлую мышь»60.

Никоим образом не желая брать на себя столь сомнительную историческую ответственность, генерал Хайзер в книге своих воспоминаний недоумевал, почему вопрос о возможности военного переворота ему задали в Вашингтоне столь поздно – 11 февраля 1979 г., «а не когда он был в Тегеране». Хайзер рассказывал о своем тогдашнем недоумении: «Какого же нового лидера США поддержат в Иране»61 ?

Кто займет место нового американского протеже в Иране, выяснилось довольно скоро.

Примечателен комментарий, сделанный 19 февраля 1979 г. в интервью французскому журналу «Пари-Матч» одним из вождей иранской революции аятоллой Хамидом Рухани: «Армия была в руках 40 тысяч американских советников. С момента, когда Америка дала зеленый свет – а я убежден, что Америка дала нам зеленый свет…»62.

Позже Картер не скрывал, что отнесся крайне положительно к установлению режима Хомейни: «Он и особенно члены его кабинета министров, имевшие западное образование, сотрудничали с нами. Они защитили наше посольство, обеспечили безопасный приезд заменившему Хайзера генералу Филиппу С.Гасту и послали нам серию дружественных посланий. Базарган публично объявил о своем желании установить хорошие отношения с США и сказал, что Иран скоро возобновит нормальные поставки нефти всем ее потребителям»63 .

Еще более показательна характеристика, данная позже режиму мулл видным картеровским чиновником Госдепа Полом Нитце. Давая крайне негативную оценку тем властям Ирана, которые нарушали «обычаи и традиции, поддерживавшие единство иранского общества на протяжении тысячи лет», Нитце безапелляционно указывал: «Шиитские мусульмане аятоллы Хомейни были единственной группой, которая поддерживала его (общества. – И.К.) связь и по этой причине имели мало проблем в победе над большей частью коррумпированными и слабыми элементами, поддерживавшими шаха»64. Тезис, заметим, по сути являющийся утверждением о принципиальной нежелательности модернизации иранского общества.

В 2004 г. Пречт недвусмысленно свидетельствовал в своей статье, что посредником в установлении американцами неформальных связей с пришедшим к власти режимом аятоллы вновь стал Ибрахим Язди65.

Вполне ясна была и британская политическая линия в отношении постшахского Ирана. Находящийся в эмиграции шах был поражен, увидев по телевидению британского посла Парсонса, требовавшего в СБ ООН однозначной поддержки Хомейни. Ведь тот же Парсонс в конце 1978 г. уговаривал шаха провести свободные выборы, утверждая, что даже если шах проиграет их – и свой трон! – то останется в истории как демократический правитель66.

Возмущение тем, что шаха предали, выразили представители так называемого «Сафари-клуба», созданного в 70-х гг. де Мараншем с целью поддержки национально ориентированных режимов в противовес социалистическим. Данный клуб включал, помимо Ирана, Саудовскую Аравию, Египет и Марокко (о клубе рассказывал, в том числе, посол Саудовской Аравии в США принц Турки аль-Фейсал67). И Садат, и глава саудовской разведки Камаль Адхам, и король Марокко Хасан II выразили поддержку шаху.

Итак, на Западе существовала антиисламисткая элитная группа и группа, вставшая на сторону исламизма. Последняя включала в себя несколько вполне противоборствующих по многим другим вопросам составляющих – таких как группа Вэнса в Госдепе, ближайшие соратники Бжезинского в СНБ, американское посольство в Тегеране (рис. 1).

Рис. 1

Наиболее важный вопрос: только ли соображения экономической выгоды (нефтяная политика шаха), а также элементарного политического неудобства (стремление Реза Пехлеви к независимости) стали причинами прямого попустительства западных стран приходу к власти в Иране исламистов? Данный вопрос напрямую связан с двойственной ролью Бжезинского в истории иранской революции.

Сегодня уже достоверно известно из прямых исторических свидетельств о том, что США осознанно избрали исламизм в союзники в их борьбе против СССР.

В 1996 г. бывший при Картере директором ЦРУ Роберт Гейтс в своих мемуарах «Из тени» признал, что его ведомство начало оказывать тайную поддержку моджахедам еще в июле 1979 г., за полгода до ввода в Афганистан советских войск68.

В 1997 г. Бжезинский поведал в интервью «Си-эн-эн» о разработке Госдепом и СНБ США сразу же после вступления советских войск в Афганистан мероприятий по противодействию СССР и о сотрудничестве в этом вопросе с саудовцами, египтянами, англичанами и китайцами. Бжезинский также подчеркнул факт принятия еще в начале 1978 г. подготовленной им закрытой программы «делегитимизации Советского Союза» - побуждения нерусских наций в СССР к независимости69.

Год спустя Бжезинский в интервью французской «Нувель Обсерватер» подтвердил касающееся афганской войны признание Гейтса, рассказав, что был автором докладной записки, направленной Картеру за полгода до вступления СССР в Афганистан, в день подписания им секретной директивы о помощи моджахедам. В записке утверждалось, что «помощь побудит Советский Союз к военному вмешательству» или, как Бжезинский объяснил «Нувель Обверватер», «заманит русских в афганский капкан»10.

Борьба против СССР в Афганистане являлась лишь частью знаменитой стратегии «дуги напряженности», созданной Бжезинским и работавшим с 1977 г. в США бывшим офицером британских спецслужб и востоковедом Бернардом Льюисом. Согласно данной стратегии, создание «зеленой дуги напряженности» должно было дестабилизировать «исламское подбрюшье» СССР в Средней Азии, а также весь Ближний Восток и восток Китая.

Есть очевидные основания утверждать, что данная концепция была впервые применена на практике не в Афганистане, а именно во время революции в Иране. И что именно заявленная Бжезинским уже в тот момент концепция «дуги напряженности» стала решающей в судьбе шаха.

15 января 1979 г. журнал «Тайм» в статье «Полумесяц напряженности» цитировал слова Бжезинского: «Дуга напряженности протянулась вдоль берегов Индийского океана, в регионе с хрупкими социальной и политической структурами, являющимся для нас жизненно важным и находящимся под угрозой раздробления. Проистекающий из этой напряженности политический хаос может быть легко заполнен враждебными нашим ценностям и симпатизирующими нашим врагам элементами». Основным политическим лейтмотивом изложенного Бжезинским стал тезис об «очевидности фактического падения режима шаха Ирана»11 .

Летом 1979 г. – то есть в период подписания тайной директивы о помощи моджахедам – журнал Совета по международным отношениям США «Форин афферс» вновь затронул тему «дуги напряженности», разъяснив, что стратегия США в ближневосточном регионе нацелена как на «сдерживание» Советского союза, так и на «доступ к местным ресурсам нефти»12.

14 января 1980 г. Бжезинский в интервью все тому же «Тайм» сформулировал более подробно постулаты концепции «дуги напряженности» – уже применительно и к Ирану, и к Афганистану. В данном материале упоминалось, что «ровно год назад, когда шахский режим в Иране рушился, Збигнев Бжезинский начал предупреждать о нестабильности по всей дуге напряженности. к югу от Советского Союза». На этот раз, спустя год, Бжезинский делал акцент на угрозе, которую представлял ввод советских войск в Афганистан. Данное событие он называл угрожающим, в том числе для Ирана и Пакистана – «стран региона, являющихся для США жизненно важными». В статье уже тогда обсуждалось, сможет ли Афганистан стать для СССР своего рода «Вьетнамом» (иначе – в более позднем определении Бжезинского – «капканом»)13.

Добавим, что в разработке стратегии «дуги напряженности» по разжиганию исламского «подбрюшья» СССР Льюису помогал французский профессор с русскими корнями Александр Беннигсен. Об их совместной с ЦРУ работе с привлечением советских диссидентов поведала в 2001 г. в центральной российской печати М.Розанова, жена одного из наиболее крупных диссидентов Андрея Синявского14.

Таким образом, совершенно очевидно, что стратегия «зеленой дуги» впервые официально обсуждалась именно применительно к иранской революции. В контексте не скрываемого сегодня реального содержания стратегии сложно сделать иной вывод, чем тот, что свержение шаха Ирана представляло собой часть глобального политического проекта по разжиганию на Ближнем Востоке исламизма.

Прекращение при Картере ставки на национально-автократические режимы на Востоке оформилось в создании новой концепции взаимодействия США с исламским миром, предполагавшей «дерадикализацию» режимов в арабских странах. Начался активный поиск контактов с так называемым «умеренным исламом». Естественно, деление ислама на «умеренный» и «не умеренный» хорошо подверстывалось под конкретные политические задачи (вспомним описанное выше конструирование образа «умеренного Хомейни»).

В рамках поиска альянсов с «умеренными исламистами», в ходе противостояния с СССР в Афганистане, США вошли в тесный союз с военным диктатором Пакистана Мухаммедом Зия-уль-Хаком.

Роль США в ирано-иракской войне 1980 – 1988 гг. также неоднозначна. Ряд непосредственных свидетелей событий, в том числе тогдашний президент Ирана Аболхассан Бани Садр в своей книге «Моя очередь говорить», утверждают, что именно США, незадолго перед тем помогшие Хомейни прийти к власти, дали старт началу военных действий со стороны Саддама Хусейна.

Как утверждал Бани Садр, иранское руководство было осведомлено о встрече Бжезинского и Хусейна в начале июля 1980 г. Советский посол сообщал, что Хусейн готов «вступить в американский лагерь» и что СССР информировал Ирак о своей оппозиции атаке на Иран (сведения, подтверждавшиеся и алжирским послом). Хомейни, однако, упорно отказывался верить в американо-иракский сговор. Бывший президент Ирана задавался вопросом, почему получилось так, что и Хомейни был уверен, что никто не нападет на Иран, и Саддам Хусейн был уверен, что война будет легкой. «Кто вложил эти идеи им в голову?»15 - задавал риторический вопрос Бани Садр, намекая на стравливание США двух доверявших им держав.

При этом сам Бжезинский не скрывал своего путешествия в Амман в июле 1980 г. В изданных спустя три года мемуарах он откровенно рассказывал, что подготовил доклад для Картера, объяснявший, что ирано-иракский конфликт «согласовался с американской политикой в регионе»!16 То есть с той самой стратегией «зеленой дуги», постулирующей не последовательную помощь США каким-либо определенным исламистам, но именно моделирование конфликтов в регионе!

Еще одним сомнительным инцидентом в истории взаимодействия западных стран с умеренными режимами на Ближнем Востоке является убийство в 1981 г. Анвара Садата, превратившегося, после заключения договора с Израилем, в одиозную для исламских радикалов фигуру. По рассказу Жискар д'Эстена, в феврале 1977 г. в Париже Садат рассказал ему о своем намерении совершить в марте в Ливии переворот, убрав Кадаффи, и просил на это согласия Франции. Однако затем время планировавшегося переворота прошло, а от Садата не было никаких вестей. Наконец, в июле на новой личной встрече с Жискар д'Эстеном Садат рассказал, что «в дело вмешались американцы», которые «настойчиво просили его ничего не предпринимать». Жискар д'Эстен крайне сожалел о том, что египетский лидер не пояснил подробности – «особенно в контексте того, что планировавшаяся операция продлила бы жизнь Садату»77. То есть бывший французский президент откровенно разделял ту точку зрении, что некие силы в США вели Садата «вслепую», мешая ему разбираться с радикальными исламскими соседями, что и стало причиной его смерти.

Добавим, что основания говорить о связях США с весьма специфическим режимом Каддафи имеются. Так, в ходе крупного скандала 2004 г. выяснилось, что основатель Американского мусульманского совета Абдурахман Аламуди, с конца 90-х гг. бывший главным признанным «связистом» между американскими мусульманами, Белым домом, Конгрессом и ФБР, читавший лекции для сотрудников Госдепа и готовивший мусульманских священнослужителей для Министерства обороны, имел близкие политические контакты с Каддафи. По признанию Аламуди, он дважды лично встречался с ливийским лидером, и результатом этих встреч была как неудачная попытка покушения на наследного принца Саудовской Аравии Абдуллу, так и вполне удачное налаживание канала перевода денег из Ливии в Саудовскую Аравию и оттуда в Соединенные Штаты78. Добавим, что вряд ли Аламуди мог действовать на данном поприще без ведома тесно сотрудничавших с ним американских спецлужб.

Теория поддержки исламистов именно демократической партией США, часто пропагандируемая ее противниками (в частности, данную теорию развивает в затрагивающих иранскую проблематику книгах известный американский журналист Майкл Эванс79), представляется малоубедительной в связи с рядом фактов.

Подозрение о наличии секретных договоренностей между американской республиканской партией США и исламистами возникло в день инаугурации в 1981 г. Р.Рейгана, когда произошел так называемый «октябрьский сюрприз» – неожиданное освобождение захваченных ливанскими экстремистами в Тегеране американских заложников. Доказательства намеренного захвата заложников с целью компрометации Картера подробно приводил, в том числе, все тот же бывший президент Ирана Бани Садр. Из его рассказа явствовало, что новые договоренности входили в противоречие с предшествующими международными элитными консенсусами. Как утверждал Бани Садр, в июле 1980 г. неофициальный представитель Жискар д'Эстена информировал его о том, что французский президент «очень хотел вмешаться» в иранскую ситуацию, «но американцы дали ему понять, что они готовы выступить с войной». «Если вы сделаете один шаг в сторону Ирана, – было сказано ему, - мы вам ноги поотрываем»80 .

В ходе громкого скандала «Иран-контрас» стали известны соглашения рейгановской администрации по продаже оружия Ирану в обмен на освобождение американских заложников, захваченных мусульманскими активистами в Бейруте (деньги за оружие поступали никарагуанским «контрас»). Есть основания полагать, что «Иран-контрас» вскрыл связи между администрацией Рейгана и Ираном, налаженные еще в период подготовки «октябрьского сюрприза». На этом особенно настаивал Бани Садр, подчеркивая, что сообщниками соратников Рейгана в обоих случаях были «одни и те же» иранские фигуры – Акбар Хашеми Рафсанджани, Бехзад Набави и командующий «Стражей исламской революции» Мохсен Резаи81.

Известно, что все тот же республиканец Рейган усилил поддержку исламистов в Афганистане.

Наконец, поскольку одним из главных подозреваемых в деле «Иран-контрас» был Джордж Буш-ст., линия специфической политической преемственности внутри республиканской партии также налицо.

Итак, в альянсах с исламизмом оказались замешаны представители как демократической, так республиканской партий США (рис. 2):

Рис. 2

После вывода советских войск из Афганистана ситуация на Ближнем Востоке, безусловно, сильно изменилась.

С одной стороны, с уходом СССР из Афганистана паритет сил в регионе рухнул и моджахеды начали усиленными темпами экспортировать исламизм в разные страны мира. С другой же стороны, уход СССР, а спустя два года и его распад окончательно развязали США руки в их политике в регионе.

Приведем откровение заместителя министра обороны США по вопросам планирования профессора Алвина Бернштейна, сделанное им 23 марта 1999 г. в интервью радиостанции «Свобода»: «…Администрация Рейгана оказывала помощь одной из сторон в гражданской войне в Афганистане, Сальвадоре, Никарагуа, но мы никогда не посылали наши войска в эти страны. Мы давали оружие, делились разведданными, и только. Мы никогда не участвовали в наземных операциях по той простой причине, что всегда опасались реакции Советского Союза. Мы попросту не хотели эскалации региональных конфликтов до уровня глобального противостояния»82. Добавим, что после окончания «холодной войны» ситуация кардинальным образом изменилась.

В 90-х гг. НАТО открыто военными действиями поддержало исламистов в Югославии.

Продолжилась и полупубличная поддержка США радикальных исламистов в Египте, Тунисе, Алжире, Сирии и других ближневосточных государствах. Данных исламистов американцы не только, следуя давней традиции, называли «умеренными», но и активно навязывали оную трактовку в качестве официальной. К примеру, в начале 90-х гг. представители американского правительства предъявляли публичные претензии тунисским властям в связи с отсутствием легализации запрещенной исламистской организации «Ан-Нахда» («Возрождение»). Не случайно глава данной партии Рашид аль-Ганнуши соглашался с выдвинутым французским журналом «Экспресс» предположением о том, что «американцы более сговорчивы, нежели европейцы»83.

После окончания «холодной войны» концепция взаимоотношений США с исламистскими режимами уточнялась и совершенствовалась. Так, в 1995 г. в докладе специалистов из Рэнд корпорейшн, бывшего представителя ЦРУ в Иране Грэхема Фуллера и Яна Лессера, постулировалась возможность сосуществования исламистов и западного мира. Авторы утверждали, что исламисты борются против авторитарных режимов, которые отказывают им в политическом признании84.

Стратегия «дуги напряженности», несмотря на окончание «холодной войны», продолжала развиваться. В 1992 г. в «Форин афферс» появилась статья Бернарда Льюиса, в которой, в контексте окончания «холодной войны», обсуждалась новая американская политика на Ближнем Востоке. Льюис утверждал, что исламский фундаментализм «может даже ускорить» «ливанизацию» ближневосточных стран: в условиях ослабления центральной власти (и в контексте отсутствия гражданского общества и приверженности строительству национального государства) данные страны «дезинтегрируются по примеру Ливана»85. Таким образом, именно исламский фундаментализм, мешая развитию наций, сможет поспособствовать краху ближневосточных государств, что с течением времени неизбежно приведет к установлению в регионе «нового мирового порядка»…

Подчеркнем, что вышеупомянутый доклад Джорджа Крола, требующий вмешательства США во имя «предотвращения распада» постсоветских государств Средней Азии, является, по сути, не чем иным, как экстраполяцией льюисовского тезиса о «ливанизации»!

Вышеприведенные многочисленные факты и свидетельства позволяют выдвинуть предположение о том, что на протяжении XX – начала XXI веков часть западных элит эффективно использовала радикальный исламизм для осуществления стратегии «управляемого хаоса» и с целью кардинального переустройства мира. Речь, вновь подчеркнем, идет лишь об определенной части западных элит, при этом объединенной «поверх» партийного принципа. Представители данных элит и сегодня принимают активнейшее участие в политике – тот же Бжезинский или Жискар д'Эстен, автор проекта Европейской конституции, легшего в основу подписанного в 2007 г. странами-членами Евросоюза Лиссабонского договора.

Расклад сил в мире с распадом СССР кардинально изменился – и кардинально же изменилась риторика и «образ врага». Бывшие антисоветские идеологи, сознательно строившие в XX веке альянс с исламизмом, оправдывая его «борьбой с СССР», ныне чрезвычайно откровенны в своих пристрастиях. Так, Бжезинский в конце 2009 – начале 2010 г. настойчиво выдвигал тезис об абсолютной невозможности для США атаки на режим Ахмадинежада вкупе с крайне резкими антиизраильскими высказываниями. В сентябре 2009 г. в интервью сайту «Дэйли бист» Бжезинский заявил о том, что США должны помешать возможному военному удару Израиля по Ирану – военным же путем: «Мы не вполне беспомощные маленькие дети. Они должны будут пересечь наше воздушное пространство в Ираке. Мы что, будем сидеть там и просто смотреть?»86

Данный тезис влиятельный идеолог обосновал весьма своеобразно. В третьей части уже упомянутого интервью, в первой части которого Бжезинский мотивировал невозможность базировать американскую стратегию на союзе с Индией приоритетностью союза с Китаем, появилось и объяснение его антиизраильской позиции. Бжезинский пояснил, что причина нового для США императива сдерживания израильской атаки на Иран следующая: «Китайцы все активнее участвуют в иранской экономике, потому что им нужна энергия, и они не будут нам особенно благодарны, если мы создадим конфликт в регионе»81. Таким образом, и в случае с Индией, и в случае с Израилем центральный стержень заявляемой «стратегии сдерживания» един: приоритет союза с Китаем. При этом, напомним, китайско-пакистанский императив Бжезинского уже начинает подтверждаться на практике.

Итак, ранее исламизм поддерживался частью западных элит под предлогом «холодной войны» с СССР, сегодня – под предлогом дружбы с Китаем. Однако каждый раз в качестве приоритета предлагается все более глубокий союз с исламизмом и отказ от таких модернизированных союзников, как Индия, Израиль и, естественно, правопреемница «Советов», Россия. Безусловно, в случае торжества происламистского альянса, именно эти три страны региона оказываются в наибольшем проигрыше. Насколько реальна возможность дальнейшего развития в данном направлении «стратегии напряженности» и игр в «ливанизацию», показывает как опыт прошлого, так и более чем тревожащие тенденции настоящего.

Примечания

1 McChrystal S.A. Commander's Initial Assessment. 30 August 2009 // The Washington Post. 21.09.2009.

2 Rajghatta C. India's growing clout in Kabul may impact stability // The Times of

India. 23.09.2009.

3 Afghan report stirs Pakistan debate. english.aljazeera.net. 26.09.2009. http:// english.aljazeera.net/news/asia/2009/09/2009926101231313412.html

4 Qinggong Li. Afghan peace needs a map // The China Daily. 28.09.2009.

5 Baker P., Schmitt E. Afghan War Debate Now Leans to Focus on Al Qaeda // The New York Times. 08.10.2009.

6 Kissinger H. Deployments and Diplomacy // Newsweek. 12.10.2009. P. 32 – 33.

7 Clinton H.R., Gates R. Interview With David Gregory of NBC's Meet The Press. www.state.gov. 05.12.2009. http://www.state.gov/secretary/rm/2009a/12/133216.htm

8 The Afghan war and the «Grand Chessboard». Part 1. The Real News Network. 13.01.2010. http://therealnews.com/t2/index.php?option=com_content amp;task= view amp;id=31 amp;Itemid=74 amp;jumival=4695

9 Gates R.: US regrets «grave mistakes» in Pakistan // The Daily Telegraph. 22.01.2010.

10 Dombey D. US aims for Kabul talks with Taliban // The Financial Times. 22.01.2010.

11 Lashkar in Qaeda terror syndicate, trying to provoke Indo-Pak war // The Indian Express. 21.01.2010.

12 MacChrystal sees Taliban role // The Finanical Times. 24.01.2010.

13 Госдеп США в 2011 финансовом году получит более $7 млрд на деятельность в Афганистане и Пакистане // Trend News. 01.02.2010. http://ru.trend.az/regions/world/usa/1630818.html

14 Пахомов Е. НАТО готова помочь Пакистану в подготовке офицерского корпуса // «РИА» Новости. 02.02.2010 http://www.rian.ru/world/20100202/207343163.html

15 Terrorisme // Le Monde. 30.12.09.

16 Pannier B. U.S. Wants Cooperation With Central Asia, But Also Progress On Rights,Democracy. Radio Free Europe / Radio Liberty. 16.12.2009. http://www.rferl.org/content/US_Wants_Cooperation_With_Central_Asia_But_Also_Progress_On_Rights_Democracy/1905973.html

17 Bhadrakumar M.K. China resets terms of engagement in Central Asia // Asia Times Online. 24.12.2009. http://www.atimes.com/atimes/Central_Asia/KL24Ag06.html

18 Жискар д'Эстен В. Власть и жизнь. М.: Международные отношения, 1990. Т.I. С. 78 – 79.

19 Pahlavi M.R. Answer to History. N.Y.: Stein amp; Day, 1980. P. 149.

20 Precht H. The Iranian Revolution 25 Years Later: An Oral History with Henry Precht // The Middle East Journal. Vol. 58. № 1 (Winter 2004). P. 10.

21 Carter J. Keeping Faith: Memoirs of a President. N.Y.: Bantam Books, 1982. P. 438; Precht H. Op. cit. P. 15.

22 Precht H. Op. cit. P. 10.

23 Pahlavi M.R. Op. cit. P. 169 – 170.

24 Carter J. Op. cit. P. 449.

25 Ibid. P. 444 – 445.

26 Pahlavi M.R. Op. cit. P. 165.

27 Carter J. Op. cit. P. 444, 446.

28 Ibid. P. 449.

29 Hoveyda F. The broken crescent: the «threat» of militant Islamic fundamentalism.

Westport, Conn.: Praeger, 2002. P. 145 – 146; Idem. «Moderate Islamists»? // American Foreign Policy Interests. Vol. 23. № 2 (April 2001). P. 53 – 59.

30 Precht H. Op. cit. P. 14, 18, 21.

31 Ibid. P. 21.

32 Seliktar O. Failing the Crystal Ball Test: The Carter Administration and the Fundamentalist Revolution in Iran. Westport, CT: Praeger Publishers, 2000. P. 103.

33 Kissinger H. Kissinger's Critique // The Economist. 10.02.1979. P. 31-36.

34 Precht H. Op. cit. P. 17.

35 Sullivan W. Mission to Iran. N.Y.: Wyndham books, 1980. P. 285.

36 Pahlavi M.R. Op. cit. P. 165.

37 Seliktar O. Op. cit. P. 103.

38 Carter J. Op. cit. P. 441.

39 Ответ Л.И.Брежнева на вопрос корреспондента «Правды» // Правда. 19.11.1978.

40 Hoagland J. Findings, in Part, Run Against Grain of Current Policy // Washington Post. 15.12.1978.

41 Pahlavi M.R. Op. cit. P. 170.

42 Ibid. P. 162.

43 Секретная записка президента от Мишеля Понятовски. Париж. 29.12.1978. Приложение. // Жискар д'Эстен В. Власть и жизнь. Т. 1. С. 303-304.

44 Marenches Alexandre (comte de), Christine Ockrent. Dans le secret des princes. Paris: Stock, 1986. P. 256.

45 Секретная записка президента от Мишеля Понятовски. Париж. 29.12.1978. // Приложение. // Жискар д'Эстен Валери. Власть и жизнь. Т. 1. С. 305.

46 Жискар д'Эстен Валери. Указ. соч. Т. I. С. 91.

47 Там же. С. 92.

48 Carter J. Op. cit. P. 445.

49 Giscard d'Estaing V. Le Pouvoir et la Vie. Paris: Compagnie 12, 2006. T. 3.

50 Hoveyda F. The fall of the Shah. N.Y.: Wyndham books, 1980. P. 182.

51 Sullivan W.H. Op. cit. P. 235 – 236.

52 Pahlavi M.R. Op. cit. P. 172.

53 Петров А. К событиям в Иране // Правда. 30.01.1979; Иран: тревожные дни // Правда. 31.01.1979.

54 Pahlavi M.R. Op. cit. P. 172 – 173.

55 Marenches A. (comte de), Christine O. Op. cit. P. 256.

56 Precht H. Op. cit. P. 23.

57 Ibid. P. 21.

58 Sick G. All fall down: America's tragic encounter with Iran. N.Y.: Random, 1985. P. 156.

59 Precht H. Op. cit. P. 25; Sullivan W.H. Op. cit. P. 240.

60 Pahlavi M.R. Op. cit. P. 173.

61 Huyser R.E. Mission to Tehran / Introduction by General A.M. Haig. London:

Andre Deutsch, 1986. P. 283 – 284.

62 George Menant a interroge l'Ayatollah Rouhani, Chef de la communaute chiite d'Europe // Paris Match. 09.02.1979. P. 64 – 65.

63 Carter J. Op. cit. P. 450.

64 Nitze P.H. From Hiroshima to Glasnost: at the center of decision. N.Y.: Weidenfeld, 1989. P. 137.

65 Precht H. Op. cit. P. 30 – 31.

66 Pahlavi M.R. Op. cit. P. 21.

67 Interview with Prince Turki al-Faisal, Saudi Arabia's Ambassador to the United States. Part II. Saudi Arabia US Relations Information Service. 02.03.2006. http://www.saudi-us-relations.org/articles/2006/interviews/060314-turki-interview-2.html

68 Gates R. From the Shadows: The Ultimate Insider's Story of Five Presidents and How They Won the Cold War. N.Y.: Simon amp; Schuster, 1997. P. 349.

69 Interview with Dr. Zbignev Brzezinski. CNN/National Security Archive interview. 13.06.1997. http://www.gwu.edu/~nsarchiv/coldwar/interviews/episode-17/brzezinski2.html

70 Jauvert V. Les revelations d'un ancien conseiller de Carter. «Oui, la CIA est entree en Afghanistan avant les Russes…» // Le Nouvel Observateur. 15 – 21.01.1998.

71 Iran: The Crescent of Crisis // Time magazine. 15.01.1979. P. 6 – 11.

72 Lenczowski G. The Arc of Crisis: It's Central Sector // Foreign Affairs. Vol. 57. № 4 (Spring 1979). P. 796.

73 Nation: An Interview with Brzezinski // Time magazine. 14.01.1980. P. 10.

74 Розанова М. Кавказская пленница. Таковой, увязнув в Чечне, постепенно становится Россия // Независимая газета. 11.05.2001.

75 Bani-Sadr A.H. My turn to speak: Iran, the Revolution amp; Secret Deals with the U.S.; from a series of interviews by Jean-Charles Deniau / Foreword by L. Bruce Laingen. Wash.; N.Y. etc.: Brassey's (US) Inc., 1991. P. 70.

76 Brzezinski Z. Power and Principle: Memoirs of the National Security Adviser, 1977-1981. N.Y.: Farrar, Straus amp; Giroux, 1983. P. 568 – 569.

77 Жискар д'Эстен В. Указ. соч. Т. 1. С. 150-153.

78 Pipes D. Abdurahman Alamoudi: A Slick Islamist Heads to Jail // New York Sun. 3.08.2004; Seper J. U.S. Muslim admits guilt in plot; Conspired to kill Saudi prince //The Washington Times. 31.07.2004.

79 Evans M. Atomic Iran, Countdown to Armageddon… How the West Can Be Saved. Phoenix, AZ: Time Worthy Books, 2009; Idem. Jimmy Carter the Liberal Left and World Chaos: A Carter/Obama Plan That Will Not Work. Phoenix, AZ: Time Worthy Books, 2009.

80 Bani-Sadr A.H. Op. cit. P. 28.

81 Ibid. P. 29.

82 Косовский кризис и удары НАТО. Русская служба Радио «Свобода». 23.03.1999. http://archive.svoboda.org/programs/SP/1999/SP-68.asp

83 Ghannouchi: «Pour quoi je suis islamiste» / Par Girardon J. // L'Express. 29.04.1993.

84 A sence of siege: The geopolitics of islams and the West, Rand corporation, 1995 //Politica Exterior. №50 (Mars – avril 1996). P. 123 – 135.

85 Lewis B. Rethinking the Middle East // Foreign Affairs. Vol. 71. № 4 (Fall 1992). P. 116 – 117.

86 How Obama Flubbed His Missile Message / By Gerald Posner // The Daily Beast. 18.09.2009. http://www.thedailybeast.com/blogs-and-stories/2009-09-18/how-obama-flubbed-his-missile-message/2/

87 The Afghan war and the «Grand Chessboard». Part 3. 16.01.2010 // The Real News Network. http://therealnews.com/t2/index.php?option=comcontent amp;task=view amp;id=31 amp;Itemid=74 amp;jumival=4715

ВОЗМОЖЕН ЛИ РАДИКАЛЬНЫЙ ИСЛАМ В ИНДИИ?

Сайед Накви - почетный научный сотрудник, ORF

Ислам пришел в Индию, не обремененный ореолом жестокой воинственности. Он привнёс в Индию некую энергию духа, которая смягчалась и переформатировалась в цивилизационном тигле индуизма.

В противоположность распространенному, но ошибочному мнению, вовсе не мечом ислам проложил себе путь в Индию. Ислам несли одухотворенные суфии, предлагавшие принципы равенства многовековому стабильному, но малоподвижному в своей кастовости социальному порядку.

В действительности суфизм в Индии вступил в серьезное духовное взаимодействие с одной из коренных традиций индуизма – системой бхакти1.

Примечательной особенностью этой исламской экспансии было то, что суфии не стремились к массовым «обращениям». Они просто раскрывали двери своей веры для тех, кому эта вера нравилась. Такой подход позволял «новообращенным» и далее хранить верность местным культурным обычаям и традициям – в одежде, пище, музыке, свадебных обрядах, даже в почитании божеств местного пантеона.

Великий могол император Акбар пошел ещё дальше и даже попытался объединить ислам и индуизм в рамках синтетической «религии бога» («Дин-э-Илахи»).

Мусульманское духовенство усматривало в «индуизации» ислама вызов религии, основанной на нормах шариата.

Пока центральная власть в стране была сильна, мусульманское духовенство не играло заметной роли. Но как только власть империи слабела, влияние духовенства росло.

Даже когда власть не склонна была идти на поводу у духовенства (времена императора Аурангзеба, 1618-1707), находились поэты, выступавшие с критикой императора. Великий персоязычный поэт Бедил, родившийся в Патне (Бихар), умерший в Дели, но пользующийся особенной популярностью в Афганистане и Таджикистане, выбранил принятый по повелению мулл императорский указ, согласно которому «мужчины должны носить бороды». Бедил съязвил: «Ты хочешь, чтобы эта страна стала страной бородатых козлов?»

Эти споры с духовенством продолжаются по сей день. В Пакистане и Афганистане господство духовенства способствовало экспансии Талибана и «Аль-Каиды», хотя семена фундаменталистской веры последних сеялись по политическим и стратегическим соображениям.

К счастью, основополагающий дух Индии не допускает верховенства клерикалов. Тем не менее муллы по-прежнему ищут возможности для политического покровительства и содействия. Современные близорукие политики предоставляют такие возможности в изобилии.

Может ли исламское духовенство обрести в Индии такое влияние, которое готовило бы почву для воинственности и терроризма в масштабах, наблюдаемых в Афганистане-Пакистане? Рассмотрим исторические свидетельства о пришествии ислама в Индию и сравним их с опытом наступления ислама на другие регионы мира.

Самое раннее соприкосновение мусульманства как с западным миром, так и с Индией датируется 711 годом нашей эры. В том году Тарик ибн Зияд захватил скалу, позднее названную Гибралтаром. То было начало завоевания Испании так называемыми маврами. Другой араб – Мохаммед бен Касим – благополучно «прощупал почву» в индийской области Синд, открыв путь для дальнейших вторжений ислама в Индию.

При жизни Зияда весь Иберийский полуостров попал под власть мавров (арабов), чье владычество продолжалось почти восемь веков. Христианский мир перешел в контрнаступление, которое велось неуклонно на протяжении столетий и, в конце концов, увенчалось победой. Мусульмане были окончательно изгнаны из Испании в 1492 г. Затем в тех краях наступили ужасные времена инквизиции.

Опыт взаимоотношений Индии и мусульманства во всем противоположен западному: Индия контактировала с Аравийским полуостровом еще за тысячу лет до появления ислама. Лишь одно море, ныне известное как Аравийское, отделяло Аравию от территории нынешнего индийского штата Керала. На небольших парусных судах арабские торговцы пересекали море в поисках так называемого «черного золота» (перца) и других пряностей. Древесина, которую использовали для строительства в Мекке, – это, как считают, тиковое дерево из Кералы. Персидские торговцы приплывали из портового города Бендер-Аббас.

Первая мечеть в Индии была построена в Кранганоре, близ Кочина, неким местным вождём по имени Чераман Перумал. Это было ещё при жизни Пророка Мухаммеда.

В отличие от завоевателей, иноземные купцы не навязывают местным жителям свою волю или свою культуру. Они склонны, скорее, мирно уживаться в чужой среде. Такой «тихий» способ ведения дел дает им доступ, иногда беспрепятственный, в местное общество – в данном случае на Малабарском берегу (Керала).

Такие социальные взаимодействия порождают процессы неформального, стихийного культурного взаимообмена.

То, что слово Аллаха – Коран – должно читаться на арабском, есть универсальное правило для мусульман. Но в Малабаре до недавних пор существовала традиция употребления малаяламской версии арабского языка (малаялам – дравидийский язык, распространенный на юго-западе Индии, в основном среди народа малаяли, населяющего штат Керала – прим. редакции). В интересах «доброй торговли» арабские купцы игнорировали универсальное правило. И до сих пор сохранились старые экземпляры газет, издававшихся на малаяламском арабском.

В языке, одежде, еде малабарские мусульмане, или мапиллы, как их обычно называют, неотличимы от других представителей малаяли. Мохаммед Койя из Мусульманской лиги, который стал главным министром штата Керала в 1970-е годы, считался лучшим оратором Законодательного собрания штата. Выходцы из среды малабарских мусульман – поэты, писатели и даже кинозвезды – играли ведущую роль в культурной жизни штата Керала. Прем Назир, сыгравший роли более чем в семиста фильмах, попал по этому случаю к книгу рекордов Гиннеса. Коттакал Хайдер Али стал одним из величайших певцов-исполнителей в театре катхакали, где исполняют пьесы, построенные на сюжетах древних индийских легенд.

На юг от Малабарского берега находится район Коттаям, где преобладают сирийские христиане. От Коттаяма через реку Памба начинается один из самых захватывающих и зрелищных туристических маршрутов, идущих через джунгли с выходом к храму в Саба-римале, посвященному Айяппе, сыну Шивы. Это, возможно, самый популярный храм в штате Керала и даже во всей Южной Индии. Примечательно, что верующие, прежде чем посетить этот храм, должны почтить память святого суфия Вавара Свами и получить благословение мусульманского служителя при гробнице святого. Вопрос о том, как мусульманская святыня оказалась расположенной по соседству со знаменитым индуистским храмом, окутан облаком народных легенд. Как бы там ни было, это свидетельствует о синкретизме, весьма характерном для взаимодействия мусульман и индуистов.

Подобный тип отношений наблюдается и в соседнем, населенном тамилами штате Тамилнад. Лаббаи, т.е. тамилоязычные мусульмане, расселившиеся на восточном побережье, главным образом в районах Канниякумари, Тирунелвели и Раманатхапурам, принадлежат к числу наиболее преуспевающих в штате. Они контролируют сети гостиниц и ряд отраслей промышленности, в частности кожевенную. До конца 1980-х годов одна только деревня – Килаккараи – определяла ситуацию в местах торговли драгоценными камнями и обмена валют от Филиппин до Гонконга. Подозрения в том, что в эту деятельность были вовлечены деньги от наркотрафика, положили конец этой торговле (чему способствовал также прирост валютных резервов в сегодняшней Индии). За этим предпринимательством, связанным с приключениями и риском, стоял многовековой опыт энергичных и решительных купцов-мореходов, действовавших на свой страх и риск.

Мусульмане юга Индии сильно отличаются от слабых и безвластных мусульман на севере страны. В штате Тамилнад судья Мохаммед Исмаил, мусульманин, был крупнейшим авторитетом по «Рамаяне» Камбара, тамильской версии истории о боге Рама. А величайшим исполнителем на духовом инструменте надасварам, южно-индийском варианте шехнай, который звучит в индуистских храмах, был мусульманин шейх Чинна Маулана Сахиб. В штатах Карнатака и Андхра-Прадеш распространение суфийских культов привело к появлению своеобразного синкретизма. Ибрагим Адил Шах, царь Биджапура в XVII веке, сохранил элементы индуизма в своей книге по индийской эстетике «Китаб-и-наурас». В самом деле, книга, написанная мусульманином, начинается гимном Сарасвати Вандана – богине знаний.

Этот индуистско-мусульманский культурный взаимообмен основывался на предпосылке, которая так и осталась непроясненной. Каждая религия порождает собственную культуру – обычаи, праздники, обряды, архитектуру, музыку, поэзию. Вместе с тем эти элементы создают некий культурный контекст, в котором могут соучаствовать адепты иных религий данного региона, не теряя собственной религиозной идентичности.

Этот принцип характерен отнюдь не только для Индии. В этом смысле музыка Баха, «Мессия» Генделя, индуистские бхаджан (религиозные песнопения поэтов традиции бхакти), мусульманские каввали (исполнение под музыку суфийской поэзии), языческие песни лесных племен, соборы св. Петра в Риме и Сантьяго-де-Компостела в Испании, мечеть Джама Масджид в Дели – все это входит в религиозное наследие человечества, создающее универсальную культуру.

Иначе говоря, моя религия порождает культуру, и вы к ней приобщаетесь; культура, «излучаемая» вашей религией, становится частью моего опыта. Такой взаимообмен вкусов, манер, обычаев образует сложносоставную культуру Индии – то, чем Индия славна. Эта культура называется также культурой Ганга-Джамны – по имени области междуречья в штате Уттар-Прадеш, некогда именовавшейся Авадх, или Удх, где родились великие литературные и художественные произведения.

Важной частью этой синкретической культуры было стремительное развитие языка урду. Урду развивался экспоненциально, свободно вбирая в себя слова из разных языков – персидского, тюркского, пенджабского, пушту, телугу, авадхи и др., в зависимости от региона, где он получал распространение. В районе Хайдарабада он заимствовал преимущественно слова из языка телугу, в области Авадх – языка авадхи, в штате Пенджаб – пенджабского, и т.д.

Предположение, что урду – это язык мусульман, не получило подтверждения. Первым великим прозаиком на урду, например, был Пандит Ратан Нат Саршар, брамин до кончиков ногтей. То, что его классическая вещь «Фасанай-э-Азад» (по мотивам «ДонКихота») была написана в 1880 г., еще раз свидетельствует о молодости этого языка.

Хотя поэты Анис и Дабир – признанные мастера в жанре марсия (элегическая поэзия), произведения, созданные Чунну Лалом

«Дилгиром», тоже принадлежат к высокой литературе. Быть может, одним из крупнейших поэтов, писавших на урду в ХХ веке, был Рагхупати Сахаи «Фирак».

Поэзия на урду изобилует прославлением индуистских празднеств, богов и богинь, Кришны, Рамы. Некоторые из самых замечательных стихов о Раме написал на санскрите Абдул Рахим Хани-Хана, придворный при дворе Великого Могола. В конце XVIII века Назир Албарабади писал неоднократно о Кришне, об основателе сикхизма Гуру Нанаке и о таких праздниках северной Индии, как Дипавали, Холи, наряду с мусульманскими праздниками Ид.

Мирза Рафи Сауда размышлял о синкретизме на более высоком философском уровне.

"Tor kar butkhana, Masjid to bina ki toons sheikh"

"Brahaman ke dil ki bhi kuch fikr hai tameer ki?"

Сауда, как и все поэты, писавшие в разное время на урду, бичевал духовенство за поддержку воинственных средневековых мусульман, разрушавших храмы будто бы во имя правой веры. Приведенное выше стихотворение буквально переводится так: «О Шейх, ты разрушил храм и заложил основание мечети; но сможешь ли ты когда-нибудь исцелить сердце пурохита, священника-индуиста, который в том храме молился?».

Современник Сауда, Мир Таки Мир, подхватывал тот же мотив, его усиливая:

"Ji dhaae ke jo kaaba banaya to kya kiya "

«Если ты разбил сердца, чтобы воздвигнуть камень Кааба, каким бы святым он ни был, для меня он останется грудой пустой».

Традиция отвержения религиозной ортодоксии, фанатизма (того, что ныне именуют экстремизмом), заложенная писавшими на урду старыми мастерами, сохранилась и получила развитие в творчестве поэтов Индостана вплоть до наших дней. В поэзии на урду трудно найти стихотворения в поддержку «фанатичных мулл». Напротив, настаивающие на ритуальной строгости «захиды» и «шейхи» неизменно высмеиваются поэтами; исключений из правила почти нет.

Литература, разумеется, есть лишь одна из областей проявления этого синкретизма, терпимости, всеобъемлющего «кафоличества». Культурное взаимодействие пронизывает все стороны жизни: свадебные обычаи, национальную кухню, костюм, классическую музыку и фольклор.

«Сохар» – песнопение, распространенное в сельских районах северной Индии. Вот слова этого песнопения, распеваемого и в мусульманских семьях в области Авадх:

"Allah Mian hamre bhaiyya ka diyo Nandlal."

(«О, мой Аллах, благослови брата моего рождением сына, подобного Кришне!»)

Славя рождение Пророка Мухаммеда, поэт дает лирическое описание облаков, плывущих от Каши к Матхуре (месту рождения Кришны) в знак великого праздника. В мире индийской классической музыки общины представали неотличимыми одна от другой.

Начало синкретической музыкальной традиции было положено разносторонним гением Амира Хусро – почитателя святого суфия Хазрата Низамуддина Аулии, воина, государственного мужа, музыковеда, создателя музыкальных инструментов ситар и табла, музыки каввали и классической раги. Тансен, выдающийся певец при дворе императора Акбара, остается загадочной фигурой: и индуисты, и мусульмане считают его своим. Праздник, ежегодно проводящийся у его гробницы в Гвалиоре, устраивается совместно индуистами и мусульманами.

Гангубаи Хангал, Бхимсен Джоши, Малликарджун Мансур, Кесарбаи Керкар – великие индийские вокалисты ХХ века. Все они индуисты. Но стены в их домах украшены фотографиями их мусульманских гуру – Абдул Карим Хана, Алладийя Хана, Манд-же Хана.

Феномен межкультурного взаимообмена развивался параллельно на уровне элит и на низовом уровне. В обществе, где кастовые иерархии оставались неизменными на протяжении веков, открытый для культурного взаимодействия ислам стремительно расширял свое влияние.

На поле открытой конкуренции происходила быстрая экспансия ислама. Чтобы дисциплинировать это быстро разрастающееся мусульманское сообщество, полагало духовенство, нужна своего рода исламская полиция. Употребляя метафору «исламская полиция», я имею в виду историю реформаторских исламских движений со времен Сирхинди (XVII век) вплоть до наших дней. Эти движения (Деобанди, Барельви, Таблиги, Салафи) имели целью укрепить ритуальную ортодоксию среди мусульман. Политическая эксплуатация этой разновидности мусульманства, как давно выяснилось, ведет к усилению раздоров и выливается в конце концов в территориальные разделы и напряженность в отношениях между общинами.

Правление мусульман на севере и присутствие арабских (отчасти и иранских) купцов на юге способствовали экспансии мусульманства и во многом определили ее культурную тональность. Подобно этому мусульманские святые и учителя (пиры и суфии), а также манускрипты («путхи») способствовали мусульманской экспансии в Бенгалии, преимущественно среди крестьян. Здесь, опять-таки, утверждение шло через синкретизм. «Бан Биби», или «Госпожа Джунглей», защищает крестьян-мусульман от тигров в джунглях Бенгалии. То же божество почитается индуистами под именем Дурга.

Великий символ бенгальского возрождения – поэт Рабиндранат Тагор – который чуть ли не обожествлялся в Западной Бенгалии, как поэт весьма популярен и в Бангладеш. Редкие праздничные вечеринки в Дакке обходятся без «Рабиндра Сангит» – представлений, музыкальная форма и стиль которых обычно ассоциируются с бенгальской общиной в Индии. Более сотни школ в Дакке преподают «Рабиндра Сангит».

Не менее почитаем другой бенгальский поэт – Кази Назрул Ислам. Примечательно, что его песни и стихи постоянно украшаются индуистскими образами Кали, Дурги, Шивы. Есть некая ирония в том, что приставка «Кази» перед его именем означает «исламский проводник».

В некоторых случаях индусский дух так «околдовывает» мусульман, что в них мало что остается от мусульманина. Яркий пример – легенда о Салбеге2: песни о поклонении Джаганнатху (одна из форм Кришны в индуизме – прим. редакции) превосходят прочие по популярности. Примечательно, что среди наиболее известных исполнителей этих песнопений есть мусульмане, например Сикандар Алам.

Поскольку синкретизм размывал культурные границы между индусами и мусульманами, в дело вступали исламские реформаторы, озабоченные тем, чтобы эти границы не растворились в бесконтрольном единении. Противопоставление общин использовал колониализм, как и политики разных оттенков, стремящиеся к собственным целям, особенно после восстания сипаев. Эта игра продолжается по сей день.

Можно привести тысячи примеров, свидетельствующих о взаимном уважении общин к религиям друг друга, к священным образам, праздникам; порой это приводит даже к совместным богослужениям. Это наблюдается по всей стране. Я привел здесь лишь несколько примеров для иллюстрации тезиса. Почему же эта ткань социальной гармонии была разорвана в клочья и привела к разделу страны?

Развитие религиозно-общинной политики в Индии – это тема, на которую написано множество книг. На ход развития влиял целый ряд факторов. Их детальный анализ не является задачей настоящего эссе. Но я приведу лишь один пример, который попал в поле моего зрения недавно.

Восстание сипаев 1857 года потрясло британцев. Индуисты и мусульмане выступили сообща против колониальной британской власти, объединившись вокруг последнего императора из династии моголов как символического знамени восстания. Неудивительно, что царь-поэт Бахадур Шах Зафар был закован британцами в цепи и вывезен в Янгон, где провел последние годы жизни в заточении в сарае младшего британского офицера.

Пожар совместного восстания против британцев заставил последних обратиться к политике, нацеленной на разделение религиозных общин. Для этой цели применялось несколько тактических приемов. Самый простой трюк – свалить вину за убой коров на мусульманских мясников, в чьих руках была монополия на мясо (за исключением свинины).

Есть документы, указывающие, что британцы закулисно поддерживали различные движения в защиту коров, развернувшиеся в стране. Но наиболее убедительные свидетельства о том, как британцы «подогревали» вопрос о забое коров с целью вбить клин между индуистами и мусульманами, были представлены в исследовании, проведенном Дхарампалом (видным последователем Ганди) и Мукунданом и представленном в их книге «Убой коров в Индии: британская рука».

Вице-король Индии лорд Лансдаун записывает сказанное на совещании о последствиях мощных волнений против забоя коров:

«В Ирландии Движение за автономию обрело грозный размах с того момента, когда г-н Парнелл додумался увязать его с аграрным вопросом, – потому-то в Индии волнения и недовольство станут куда более опасной силой отныне, когда найдена общая почва (защита коров), на которой сходятся образованные индусы и неграмотные массы».

После подавления бурных протестов против забоя коров королева Виктория однажды проговорилась. 8 декабря 1893 г. она писала своему вице-королю:

«Хотя убийство коров поклонниками Мухаммеда стало предлогом для этих волнений, они (волнения) направлены в сущности против нас – ведь для нашей армии мы убиваем много больше коров, чем эти мусульмане».

То была уловка в духе политики «разделяй и властвуй», за которой последовало ещё множество хитростей подобного рода.

Разделы Индостана привели и к разделению мусульман субконтинента между Индией, Пакистаном и, наконец, Бангладеш. То, что могло бы быть крупнейшим в мире сосредоточением мусульман (450 миллионов по нынешнему счету), было разбито на три части. В итоге страной с самым многочисленным мусульманским населением оказалась Индонезия (около 250 миллионов).

Но и в этих условиях по числу мусульман, добровольно оставшихся в стране, Индия удержала за собой второе место в мире. Незначительные очаги индусского населения остались в Пакистане, более крупные – в Бангладеш, но в Индии численность мусульман составляет 150 миллионов (при общей численности населения более 1 миллиарда). Иными словами, в Индии мусульман больше, чем в Бангладеш или Пакистане. В чем же тогда был смысл произведенного раздела?

В этих трех странах установилась власть, нацеленная на поддержание статус-кво. Со времени раздела Бенгалии в 1905 г. Западная и Восточная Бенгалия, а впоследствии – Западная Бенгалия и Бангладеш взаимодействовали преимущественно в рамках этого общего бенгальского культурного пространства. Лишь в малой степени влияние данной культуры распространялось на соседние штаты Бихар и Ассам. Но вот Пакистан оказывал серьезное дестабилизирующее воздействие на социально-политическую жизнь северной Индии, а также штата Андхра-Прадеш, где до 1948 года правил низам3 исламского вероисповедания.

Интересно, что «коммунализм» (термин, изобретенный для описания индусско-мусульманских распрей) значительно резче проявляется во внутреннем районе – Теленгане4, чем в прибрежной Андхре. После отстранения низама от власти мусульмане действительно утратили статус правящего слоя в этом регионе. Но можно заметить, что они склонны были преувеличивать славу прошлого. С точки зрения большинства индусов, пришедшее на смену низаму эгалитарное правительство не только способствовало устранению прошлых несправедливостей (реальных или воображаемых), но и открывало перспективы неограниченной вертикальной мобильности.

Для активной вражды между индусами и мусульманами не было разумных причин, но нельзя сказать, что она возникла внезапно. Различное восприятие общинами событий недавнего прошлого существовало, по крайней мере, на уровне простого народа. Эти различия и создали взрывоопасную ситуацию, а политические веяния с севера стали искрой, от которой разгорелось пламя межобщинных столкновений.

В Хайдарабаде и в регионе Теленгана в целом понижение статуса мусульман сказывалось на ситуации только в последнее время, поскольку низам был отстранен от власти лишь в 1948 году. А мусульманские феодальные элиты на севере (в частности, в Уттар-Прадеш и соседних штатах) теряли свое влияние постепенно, на протяжении столетия, начиная с восстания 1857 года. Раздел страны в 1947 году и отмена главным министром Уттар-Прадеш Говиндом Баллабхом Пантом практики полуфеодального землевладения в 1955 году соответствующим законодательством – подорвали основы власти мусульманской элиты.

В остальных областях Южной Индии, за пределами штата Андхра-Прадеш, мало что знали об изменениях в отношениях инду-истов и мусульман на севере страны.

На юге Индии, как уже отмечалось, ситуация у мусульман была совсем иной. У них не было воспоминаний о былом привилегированном положении и особой культурной идентичности. Эти люди пришли в Индию как торговцы, не думая ни о каком культурном доминировании, – напротив, они стремились к ассимиляции и интеграции. Представителей этой общины на юге назвали мапил-лами. Мапиллы на Малабарском берегу, мусульмане в Тамилнаде и Карнатаке усвоили немалую часть местных культурных норм и особенностей. Такая стратегия отвечала их интересам. Они пришли сюда покупать и продавать, а не навязывать свою волю и свою культуру. Со временем местные обычаи и традиции стали частью их стиля жизни.

В то же время на протяжении веков происходили массовые обращения в ислам. При этом новообращенные мусульмане сохраняли немалую часть индуистских традиций. Культурная интеграция, таким образом, развивалась здесь по многим направлениям.

В Керале, в частности, это привело к возникновению некоего однородного культурного пространства вдоль побережья Аравийского моря. От Малабара до Тривандрама здесь живут бок о бок в гармонии мусульмане, христиане, индийская каста наиров с вкраплениями там и сям дравидов «эзхава» и браминов «намбудри». Посетите Законодательное собрание Кералы – и вы наглядно увидите плоды культурной ассимиляции. Е.М.С.Намбудрипад (брамин), Наянар (наир), Бэби Джон (римо-католик), К.М.Мани (православный Антиохийского патриархата) и Мохаммед Койя (мусульманин) совершенно не отличаются друг от друга манерой держаться, говорить, шутить.

Мохаммеда Койя мне рекомендовали как наилучшего оратора на языке малаялам. Когда он приглашал меня на обед, он всегда предлагал на десерт семь сортов местных бананов, поданных «по-керальски». Его исламская вера, быть может, как-то и обнаруживается, когда он совершает хадж в Мекку, но во время общения я в нем видел прежде всего малаяли, с которым разговорное общение затруднено, поскольку он не говорит ни на урду, ни на хинди и слаб в английском. Мне было значительно удобнее с Бэби Джоном, Карунакараном и Намбудрипадом, поскольку они говорят по-английски. Несмотря на все гостеприимство Мохаммеда Койя, у меня было гораздо больше общего с такими моими друзьями с севера Индии, как Винод Мехта, Ранджит Чиб, Джиоти Панде или Паван Верма. Ассоциировать Койя с мусульманством казалось странным, по крайней мере необязательным, чисто формальным.

К примеру, если бы в Керале я сбился с пути, я бы вероятнее всего нашел пристанище на ночь в доме у какого-нибудь мапиллы (малабарского мусульманина), но не у наира или эзхава. Сходным образом поступил бы мапилла, случись ему оказаться в городе Алигархе (штат Уттар-Прадеш). Но как только мапилла встречает наира, или эзхава, или православного христианина – любого жителя Кералы, он, естественно, будет тяготеть именно к этим людям, отдавая им предпочтение перед говорящими на хинди выходцами с севера. С другой стороны, если б воспитанный брамин «каннауджи» из Уттар-Прадеш сбился с пути на юге, инстинкт привел бы его на ночлег в дом «намбудри», или «иера», или «айенгара», или «мадхава», или «смартха», то есть к браминам.

Интересно поразмыслить на тему, как повел бы себя брамин из Уттар-Прадеш, повстречайся ему в путешествии «ядав», «ахирм» или «чамар». Полагаю, что связь по браминской линии пересилила бы языковую связь. Панбраминизм в Индии – связь самая сильная. В Индии есть только три общины с «паниндийской» духовной аурой разной интенсивности: брамины, мусульмане и англоговорящая прослойка «колонизированных» индийцев – тех, кто воспринял культуру и жизненный стиль колонизаторов. Противодействие предоставлению штатам большей автономии и формированию подлинно федеративной государственности будет исходить, в конечном счете, от одной из этих групп.

В Южной Индии нет серьезных предпосылок для напряженности между индуистами и мусульманами. Организация «Национальная добровольческая сила» («Раштрия Свайамсевак Сангх») действует здесь лишь спорадически и преследует цели иные, нежели в Северной Индии. В Тамилнаде и, до известной степени, в Карнатаке эта организация содействует консолидации браминов перед лицом растущего самоутверждения дравидского населения. В Керале она действует как политическая антимарксистская сила. Ее антимусульманская составляющая была здесь задействована лишь в ответ на провокации (вроде проявлений прозелитизма в деревне Минакшипурам) или на политические шаги Мусульманской лиги.

Юг страны остался в значительной мере изолирован от трудностей и забот мусульман Северной Индии. Когда сообщения с севера просачивались сюда, жители юга не могли взять в толк, чего же хотят эти странные мусульмане, которые некогда будто бы были там правящим классом и славились всякими культурными достижениями. Тот факт, что немусульманское население юга увидело в мусульманах севера страны нечто, вызывающее раздражение, а отделившийся Пакистан проводило словами «скатертью дорога», объясняется возникшей пропастью непонимания. (Югу было непонятно, почему надо считать что синкретическая культура урду – плод многовекового взаимодействия санскрита с языками брайбхаша, авадхи, бходжпури, арабским, персидским и тюркским – пришла в упадок). Разрыв же с Пакистаном наступил внезапно и был воспринят как окончательный.

Именно на севере Индии Пакистан по-прежнему играл роль раздражающего фактора. Он вел с Индией войны; он способствовал движению за отделение Пенджаба и Кашмира; он поднимал вопрос о Кашмире на международных форумах; он снова и снова пытался уязвить Индию в Организации Исламская Конференция. Короче говоря, Пакистан позиционировал себя как государство, навсегда противопоставившее себя Индии. Но разве это не было именно тем, чего от Пакистана ожидали? Ведь это государство было создано исходя из теории «двух наций» – теории, согласно которой индуисты и мусульмане жить вместе не могут, индуисты и мусульмане – это синонимы двух отдельных государств. Мы ЕСТЬ, потому что мы не можем жить с НИМИ.

Таково было само обоснование бытия Пакистана. Допустим, что каким-то чудом они передумают и придут к выводу: «Мы есть, хотя мы и могли бы жить с ними». Но тогда Пакистан рухнул бы. Поэтому одна из главных задач поддержания пакистанской государственности состоит как раз в том, чтобы снова и снова напоминать своему народу и окружающему миру мантру своего выживания: мы ЕСТЬ, потому что мы не могли сосуществовать с НИМИ.

Но как именно Пакистан должен был напоминать снова и снова обо всем этом? Очевидно, примером, наглядно демонстрируя миру, что названная мантра есть чистая правда. То есть постоянно поддерживая напряженность в отношениях с Индией, постоянно срывая нормализацию отношений под тем или иным предлогом – например, в Кашмире блокируя развитие торговых и культурных отношений, ставя препятствия для обмена газетами и журналами, налагая визовые ограничения и т.п. Такие препоны по-своему служили делу защиты государства Пакистан.

Преимущественно мусульманский Кашмир граничил с нынешним Пакистаном. Его присоединение к Индии во время раздела поставила под вопрос теорию «двух наций» («индусы и мусульмане – две отдельные нации»). Кашмир как составная часть Индии подрывал основной принцип, по которому формировался Пакистан.

Все, что Пакистан предпринимал, было, согласно искусству управления государством, значимо для выживания этого государства. Но Пакистан не принял в расчет одного обстоятельства. Он не принял в расчет того соображения, что с точки зрения выживания Пакистана как отдельного государства вопрос о мусульманах Кашмира, да и Индии в целом, должен оставаться всегда неурегулированным.

Именно всегда – потому что Индия ни в коем случае не могла позволить, чтобы Кашмир стал подтверждением той теории «двух наций», на которой был основан Пакистан.

Ведь Индия не признала теорию «двух наций». Индия была основана как светское государство. Если бы она уступила Пакистану штат Кашмир по той причине, что мусульмане составляют в нем большинство, она тем самым поставила бы под вопрос свою позицию о принципах светского государства, свое неприятие теории «двух наций» и свое непризнание того, что индусы и мусульмане представляют две разных нации.

Тут надо было избежать ловушки. Мы признали существование Пакистана, потому что его существование вписывалось в более широкое представление о взаимном уважении наций. Но мы не признали теорию «двух наций». Создание Пакистана было неким свершившимся фактом, навязанным нам британцами. Нашим же идеалом были принципы светского государства и, следовательно, неприятие идеи о том, что разные религиозные общины образуют разные нации. Поэтому мы признали существование Пакистана, но были исполнены решимости не принимать теории «двух наций». Действовать в соответствии с этим убеждением надо было или в высшей степени тонко или двойственно.

Чтобы проявлять тонкость, нужна была одна линия поведения, двойственность – другая. Мы испробовали обе тактики – отчасти потому, что мы сами были разделены. Индийский национальный конгресс (ИНК), боровшийся за освобождение, вбирал в себя все оттенки мнений, от левых до правых. Однажды, во время всеобщих выборов Кришна Менон представлял одну часть Мумбаи, а С.К.Патил – другую, и оба были в списке ИНК. Менон был просоветским социалистом, а Патил занимал позицию чуть правее нынешних неоконсерваторов. Эти расхождения отражались на всех вопросах, включая вопросы о разделе Индии, о Пакистане и отношении к мусульманам Индии. ИНК публично выступал за светское государство и не принимал теории «двух наций». Но члены ИНК в частном порядке выражали мнения, включающие все политические оттенки, от крайне либеральных до резко «религиозно-разделительных» (коммуналистских).

Можно ли было избежать раздела Индии? Стал ли он благословением? Был ли временным состоянием? Эти расхождения во взглядах на раздел предопределяли и различие позиций в отношении Пакистана и, соответственно, влияли на отношение к индийским мусульманам. Неразбериха в умах отчасти подпитывалась предубеждениями против мусульман и незнанием истории их появления в Индостане. Высказывались мнения: они были захватчиками; они предали разграблению Сомнатх – легендарный индуистский храм Шивы; они разрушали до основания другие храмы; они вводили «джизгу» – налог на немусульман. Они ответственны за другие отвратительные деяния. Наконец, они отделились от нас, забрав с собой Пакистан.

Этот крайне предубежденный взгляд в отношении мусульман старались уравновесить иным, более просвещенным и сбалансированным. Если мусульманский правитель Газни – Махмуд – разграбил храм Сомнатха, то Харша – индусский правитель Кашмира в XI веке – имел при дворе специальное подразделение, в задачу которого входили грабежи индуистских храмов для пополнения государственной казны. Акбар с почтением относился к индуизму и создавал новую синкретическую религию, вбирающую в себя и традиции индуизма. Могольский принц Дара Шикох перевел Упанишады. Культура урду росла, подпитываясь из разных источников, мусульманских и индуистских. Наконец, индусы и мусульмане жили вместе на протяжении многих веков. И те, и другие на равных участвовали в великой борьбе за независимость против британцев.

Основанный на предубеждениях взгляд пропагандировать было легче, потому что он опирался на слова-лозунги, которые возбуждают эмоции: «захватчики», «разрушители храмов». Он легче усваивался и массами. Противоположный взгляд основывался на более сложных доводах, которые усваивались народом с трудом. Поскольку в независимой Индии политика строилась на массовой мобилизации преимущественно неграмотного населения, партийным лидерам куда удобнее было пользоваться словарем попроще и эмоционально заряженными лозунгами.

Со временем господствующие воззрения породили еще одну неправду, которая утвердилась в общественном мнении как незыблемый факт истории. Согласно этому мнению, мусульмане создали Пакистан, но при этом, что еще хуже, предпочли остаться в Индии.

Это была ложь, но лидеры не были готовы назвать вещи своими именами. Верно, что Мусульманская лига настаивала на разделе, но это в лучшем случае была лишь запросная позиция для переговоров. Кроме того, на выборах 1946 года лишь незначительное меньшинство мусульман – 6% – проголосовало за образование Пакистана.

Во временном правительстве 1946 г., до передачи власти англичанами, Лиакат Али Хан из Мусульманской лиги стал министром финансов, а «железный» столп индийской политики Сардар Валлабхаи Патель (ИНК) – министром внутренних дел. Как по заказу, ситуация была начинена раздорами. Запросы министра внутренних дел, требующие санкции финансовой власти, могли тормозиться и не исполняться министром финансов.

В своей бюджетной политике Лиакат Али Хан был щедр по отношению к крупным землевладельцам и сборщикам налогов – преимущественно мусульманам, но скуп по отношению к промышленникам, имевшим связи с такими людьми, как Джамналал Баджадж (который финансировал ашрам Махатмы Ганди в Севаграме) и Ганшиамдас Бирла (в чьем доме в Дели Ганди умер). Неудивительно, что вскоре после раздела Сардар Патель заявил во время митинга на площади Рамлила, что «с ними было невозможно работать». Делиться властью с другими политикам было не с руки.

Лорд Маунтбэттен, Мухаммад Али Джинна и лидеры ИНК – все в равной степени были ответственны за раздел страны. Лидеры ИНК не захотели проводить программу разъяснения массам ситуации (в том смысле, что не только мусульмане были виновны в разделе), поскольку такая кампания могла бы разоблачить участие самих лидеров ИНК в этой акции.

Так ложь стала расхожим мнением: мусульмане отделили Пакистан от Индии, а сами остались в Индии. Как это ни парадоксально, но тот факт, что мусульмане «остались в Индии», помог нам подтвердить наши светские идеалы, поскольку именно в силу этих идеалов мы призваны удерживать Кашмир в составе Индии. Но росло расхождение между нашими публичными декларациями и частными убеждениями. Публично мы выступаем за светское государство и не признаем теории «двух наций». В частном же порядке широко распространилось убеждение, возлагающее на индийских мусульман ответственность за Пакистан. Самые безобразные проявления этого убеждения нашли отражение в лозунгах организации «Баджранг Дал» в агитационной кампании в г. Айодхъя:

"Mussalman ke do sthan – Qabrustan ya Pakistan"

(«Для мусульман есть только два пути – в Пакистан или в могилу»).

Печально, но тот же лозунг гремел через громкоговорители во время погрома в Гуджарате в феврале 2002 г.

Потихоньку эта ложь утвердилась в головах множества простых малосведущих людей. Мусульманин оказался волей-неволей в положении защищающегося. Он постоянно ощущал на себе некое давление, побуждающее его доказывать свою лояльность. Тестом на лояльность стала демонстрация ненависти к Пакистану.

Но во всем этом была и своя ироническая сторона. Дело в том, что, по сравнению с большинством общества, индийский мусульманин более тверд в своем неприятии теории «двух наций», в убеждении, что образование Пакистана было ошибкой и породило куда больше проблем, чем решило. Для мусульманина на севере Индии ко всему этому добавляются и чисто личные, субъективные доводы. Его семья разделена границей: брат в Пакистане – сестра в Индии, родители в Индии – дети в Пакистане, и т.п.

Типичная сентенция индийского мусульманина будет выглядеть примерно так: «Вы против теории "двух наций". Мы тоже против. Образование Пакистана было ошибкой. Мы согласны с вами. Мы также согласны с вами, что на этом субконтиненте все мы один народ, одна цивилизация. Отсюда следует, что жители Пакистана – это наши люди и что выступать надо против Пакистана как государства». Иными словами, индийский мусульманин хотел бы дружить с народом Пакистана, но устранить само пакистанское государство.

С другой стороны, индус, после шестидесяти лет индоктрина-ции в определенном духе, видит ситуацию не так однозначно. Как член мирового сообщества, индийское государство охотно произносит заклинания о необходимости нормализации отношений с Пакистаном, но индусы в глубине души ненавидят и Пакистан, и пакистанцев.

Пакистану также приходится произносить слова о нормализации отношений с Индией, хотя такая нормализация – это то, чего он боится больше всего. Если отношения с Индией нормализуются, люди начнут свободно путешествовать из страны в страну и своими глазами увидят очевидное: они – один и тот же народ с общей культурой, музыкой, поэзией, языком, образом жизни. Тогда подорвано будет само основание пакистанского государства. В этом смысле желание Индии нормализовать отношения с Пакистаном рассматривается пакистанским истеблишментом как браминская хитрость, нацеленная на ликвидацию Пакистана. Другая угроза для теократического пакистанского государства связана с успехами индийского светского государства. Вспомним, ведь берлинская стена пала благодаря наглядному примеру.

Отсюда та поддержка, которую Пакистан одно время оказывал терроризму в Пенджабе и которую он постоянно оказывает ему в Кашмире. Цель – вывести светское государство из равновесия.

По той же причине всякий рост напряженности в отношениях индусов и мусульман – кровавые столкновения двух общин, неправомерное применение полицейскими оружия против представителей меньшинств, рост безработицы среди меньшинств – всё это является источником силы для пакистанского государства, оправданием его существования.

Обратим внимание на жестокую иронию истории. Государство, которое было образовано будто бы для защиты интересов мусульман на субконтиненте, обрело кровную заинтересованность в том, чтобы увековечить ситуацию, при которой индийские мусульмане, числом превосходящие население самого Пакистана, испытывали бы постоянное давление, терпели несчастья, не могли жить в гармонии с преобладающим большинством своих соотечественников.

Есть тут и еще один удивительный разворот. Индусский экстремист, выдвигая претензии, например, по поводу того, что мечеть в Айодхъе по существу построена на месте индуистского храма, невольно работает на реализацию целей Пакистана. Все, что вызывает распри между индусами и мусульманами, радует тех, кто поддерживает пакистанское государство. 6 декабря 1992 г. в Айодхье была разрушена эта мечеть Бабри Масджид. Последствия были ужасны. Значительное большинство индусов испытали не радость, а боль (они хотели, чтобы был построен храм, а не разрушена мечеть). Но межобщинные столкновения, которые грянули вслед затем, вероятно, принесли немалое удовлетворение пакистанскому истеблишменту, чья задача заключается в том, чтобы денно и нощно доказывать народу Пакистана, что индусы и мусульмане не могут жить в мире. Иными словами, ликвидация мечети, возможно, и причинит боль пакистанскому народу, но, с точки зрения идеологии теологического государства, она должна упрочить веру в целесообразность создания Пакистана.

Вот какой неприятностью обернулась вся эта затея с разделом. Пока государство Пакистан организовано так, как оно организовано, – враждебным к Индии, заинтересованным в том, чтобы постоянно подвергать испытаниям структуру индийского светского государства, – Индия по-прежнему будет сталкиваться с проблемами и распри между индусами и мусульманами будут продолжаться. Я не виню во всем один только Пакистан. Индия тоже виновата, и я показал, в каком смысле это так.

На этом фоне любые попытки улучшить индийско-пакистанские отношения, решить проблему Кашмира или гармонизировать отношения индусов и мусульман потерпят неудачу, если эти вопросы будут рассматриваться изолированно. По частям проблему не решить. Если мы хотим быть честными, надо рассматривать ситуацию в едином комплексе: Сринагар/Дели, Индия/Пакистан, индусы/мусульмане. Нам надо освободиться от паутины, наросшей за последние шестьдесят лет, и взглянуть свежим глазом на картину в целом. Выполнение рекомендаций Комиссии Сачара о мерах по улучшению социально-экономических условий жизни мусульман в Индии – дело прекрасное. Но надо помнить: индусы/мусульмане, Дели/Сринагар, Индия/Пакистан – это один комплекс вопросов и он должен рассматриваться во взаимной связи.

В этом анализе не исследуются множественные социально-экономические факторы, оказывающие то или иное влияние на конфликт между общинами. Моя точка зрения такова, что фактор Пакистана является сильнейшим катализатором, генерирующим «атмосферные помехи» в отношениях индусов и мусульман, которые эксплуатируются далее местными сторонниками конфликта.

Некогда у «Национальной добровольческой силы» («Раштрия Свайамсевак Сангх») и Бхаратия джаната парти было иное видение: они верили в Акханд Бхарат, или единую неделимую Индию. Модифицированная версия этого воззрения по-прежнему сохраняет свое значение. Но раздел страны отменить нельзя. Пакистан – это реальность. Кроме того, нам предстоит еще многое сделать в деле укрепления нашего государства.

Решения надо добиваться в два этапа. Во-первых, нам надо лучше управлять своими делами в рамках подлинно федеративной структуры. Во-вторых, нам надо двигаться в направлении неких договоренностей о сотрудничестве в Южной Азии.

Дело, стало быть, идет о рациональном управлении центробежными и центростремительными силами как в Индии, так и во всем южноазиатском регионе.

Чтобы действительно двигаться по этому пути, нам надо отказаться от некоторых странных идей, в частности от идеи индийской нации. Мы никогда не были национальным государством. Но мы можем гордиться тем, что живем в цивилизационном единстве, простирающемся от Канниякумари до горы Кайлаш. С незапамятных времен в Индостане существовала великая цивилизация, взаимодействовавшая с другими, меньшими цивилизациями, которым мы оказывали гостеприимство. Из этого взаимодействия возникла изысканная сложносоставная культура. Под широким зонтиком этой цивилизации расцветали региональные культуры со своей музыкой, архитектурой, стилями жизни и языками – малаялам, тамильским, телугу, каннада, маратхи, гуджарати, бенгали, ория, ассамским, авадхи, майтхили, синдхи, кашмири, пенд-жаби и другими. Мы единственная страна в мире, где наименования валютных купюр даны на четырнадцати языках. Это чудесное разнообразие взывает к тому, чтобы им управляла система более децентрализованная, чем нынешняя. Гений Индии выживет в английском языке; но расцветет он в региональных языках.

Императоры Ашока, Аллаудин Кхилиджи, Аурангзеб стремились установить единое правление на всей территории Индостана, но не преуспели. Только под властью британцев страна была объединена. Индийская гражданская служба, железные дороги, Британская индийская армия, Почтово-телеграфная служба, английский язык – таковы были инструменты, которые позволили объединить страну. В 1947 году мы унаследовали эти инструменты и вообразили, что эта «жемчужина империи» может быть преобразована легко и просто в централизованное национальное государство. Под властью империи традиционные статичные иерархии оставались на своих местах. Со времени обретения независимости эгалитаризм и демократия «разморозили» устоявшуюся систему. Стали самоутверждаться региональные устремления.

Кое-кто высказывает опасения, что такие центробежные силы могут привести к развалу страны, к отделению штатов. Я приглашаю этих теоретиков постоять на дороге Маунт Роуд в Ченнаи или на трассе Грэнд Транк Роуд в Пенджабе и посчитать число грузовиков, передвигающихся из одного региона страны в другой. Цифры потрясающие. Единство нашей республики будет удержано благодаря хотя бы этому поразительному объему торговли (вдобавок к единству цивилизации). Децентрализация позволит республике встать на путь экономического процветания и заодно отвлечет умы от тех псевдовопросов, что будоражат участников конфликтов между индусами и мусульманами.

Как только дом будет приведен в порядок, Индия будет готова пригласить гостей – Пакистан, Непал, Бангладеш, Шри-Ланку, Мальдивы. Всех их надо призвать двигаться по пути укрепления структур Ассоциации регионального сотрудничества стран Южной Азии. При этом процесс не должен ставить под вопрос суверенитет этих стран – примерно так, как это делается в рамках процесса европейской интеграции. Лишь в рамках таких региональных структур можно будет обеспечить гармоничное развитие страны и региона.

Внутри страны мы должны постепенно положить конец системе, так сказать, неформального апартеида, то есть сепаратного развития в мусульманских и индусских анклавах. Экономическое развитие, конечно, будет разрушать систему этих гетто. На место нынешнего деления местных общин по кастам, языковым группам и религиям придет деление экономическое – на колонии богатых, колонии среднего класса, колонии бедных.

Но неравномерное развитие может привести к укреплению существующего неудовлетворительного статус-кво: как предупреждал крупнейший экономист Рам Манохар Лохия, экономические иерархии могут «наложиться» на существующие кастовые и общинные деления. Это был бы путь к катастрофе – к росту напряженности в отношениях между кастами и общинами.

В ходе одной встречи в Аллахабаде, обращаясь к смешанной тысячной аудитории, где были индусы и мусульмане, я задал простой вопрос: сколько индусов хоть раз в жизни побывало в доме мусульманина и наоборот? Свыше 90% призналось, что они никогда не были в гостях у своих «иноверных» сограждан. Вот ключевая проблема нашей многосоставной культуры. Что мы можем предпринять? Малые дела принесут со временем большие плоды. Если каждый индус постарается подружиться с какой-то мусульманской семьей, почаще ее навещая, вникая в ее радости и печали, а каждый мусульманин будет делать то же самое в отношении одной индусской семьи, мы встанем на путь фундаментальной трансформации общества. И дружить – это не просто время от времени встретиться и потолковать в местной чайной. Это значит посоветоваться с другом, когда, скажем, назначаешь дату свадьбы твоей дочери!

Индусы и мусульмане утратили связь со всем тем, что составляет величие их наследия. Индус не помнит о Ведах, Упанишадах, Бхагавадгите, Тульсидасе и Сурдасе, Свами Хардасе. Мусульманин точно так же не знает о наследии Амира Хусро, Мира Таки Мира, Галиба, Ясса Ягана Чангези. Это неприметно ведет к потере самоуважения. Ты не можешь уважать другого, если не уважаешь себя. Чтобы уважать другого, нужен определенный уровень самооценки, уверенности в себе. Следствием всех этих процессов является умаление или отсутствие взаимного уважения.

Коль скоро индусы и мусульмане потеряли связь с самым ценным в собственном наследии, как можем мы ожидать от них той щедрости души, какая надобна, чтобы оценить достижения других? Индийский мусульманин, который никогда не восхищался храмами в Танджоре, Мадурае, Халибеде или великим собором в Гоа, не ведает о величии земли, которую ему посчастливилось называть своей родиной. Точно так же индус, ничего не ведающий о поэтах Галибе или Мир Анисе, подобен человеку, который жил в Риме и не видел собора св. Петра.

Все это во многом есть следствие безудержного распространения потребительского духа, который выдает себя за развитие и рост. Индусское общество (здесь я имею в виду индуизм в широком смысле слова) утеряло равновесие между Лакшми, богиней изобилия, и Сарасвати, богиней знания. Слепая погоня за мамоной приобрела такие всеохватывающие масштабы, что система может плодить и штамповать лишь истории об алчности и коррупции. Сарасвати заперли в безлюдных залах библиотеки университетского городка (где бастуют студенты или преподаватели). И ныне, когда наш вагон прицеплен к поезду глобальной экономики, Лакшми стала нашей единственной и верховной богиней.

Индийские мусульмане никогда в полной мере не осознавали, до какой степени индуистское мышление (и общество) носит циклический характер. В отличие от индуизма, ислам, протестантизм, католицизм, марксизм, либерализм носят линейный характер, развиваются параллельно друг другу, соперничая, конкурируя, постоянно вторгаясь на территорию друг друга. Когда эти системы вступают в соприкосновение с «циклическим» индуизмом, мы сталкиваемся с одной фундаментальной трудностью. Индуизм не знает «обращения в веру». Индуизм не стремится занять пространство другого. В этом – великая сила индуизма, но в этом же кроется и источник огромной неуверенности.

Мое племя могут обкорнать (ощущение индуса), но оно никогда не будет прирастать за счет других племен. Отсюда проистекают трудности ассимиляции, с которыми индус сталкивается в других обществах.

Допустим, я захотел обратиться в индуизм. Но я не могу этого сделать. Движение «Арья самадж» («Общество ариев») попыталось ввести систему «шуддхи», или «очищения» – возвращения в лоно индуизма тех, кто когда-то перешел в ислам или христианство, но из этого ничего не вышло. Если бы я стал индуистом, в какую бы касту вы меня включили? Индуист уже рождается как член какой-то касты, и никак иначе.

Но широко понятый индуизм привлек к себе Амира Хусро, Абдур Рахима Хан-и-Хана, Ибрахима Адил-шаха и сотни других мусульман. На народном уровне Гога Мерхи, Рам Деора, Пирана, Хаджи Маланг и тысячи других святынь стали пунктами общения, «схождения» представителей двух общин.

Если взять уровень народной религиозности, то к мусульманским святыням течет поток индуистов, между тем как обратный процесс (посещение мусульманами индуистских храмов) выглядит лишь как мелкий ручеек. Это вызвано обстоятельствами, с которыми надо разобраться.

Названные параллельные и неоднозначные тенденции определяются несколькими причинами. Как я уже отмечал, способность восхищаться культурой другого зависит от уровня уверенности в самом себе. При императоре Акбаре правлению моголов ничего не угрожало, и в стране установилась веротерпимость. Серьезные непорядки начались при правлении Аурангзеба, и тогда император стал искать опору в авторитете мулл. Покуда мусульманин чувствовал себя в безопасности, он отдавался любви к Индостану. Когда мусульманскому правлению ничто не угрожало, Ахмед Сирхинди не имел успеха; Шах Валлиулла имел успех, когда власть ослабела. Из этого мы можем извлечь некий урок.

Пейзажи и виды Индостана, красочность индийских праздников, глубокий символизм мифологических персонажей индуизма и индийской философии – всё это послужило материалом для великой эпической, лирической и религиозной поэзии. Особую притягательность всего этого испытывали на себе и мусульмане – отсюда долгий перечень мусульманских поэтов, писателей, мыслителей, полюбивших эту землю. Она не могла не вызывать восхищения.

Мусульманские праздники, в общем и целом, сравнительно менее красочны, да и та красочность, какую они приобрели со временем, определялась влиянием индуизма. Пост и прекращение поста в мусульманской общине – это социальные события. По случаю прекращения поста мы надеваем новую одежду и едим много «сиваи» (сладкой лапши), приносим в жертву ягненка или козленка и раздаем мясо единоверцам. Все это весело, но нельзя сказать, чтобы это было красочно, согласитесь. В исламе нет мифологии, которую можно было бы представить в театре или кино, не вызвав гнев муллы. Ислам есть всецело дело факта, и этот факт заключен в священной книге. Здесь нет места для вольностей вроде тех, что возможны в индийском литературном контексте. Отсюда отсутствие сколько-нибудь значительной индуистской литературы об исламе. Кроме того, с пришествием в Индостан ислама индусы потеряли статус правящего класса и, вследствие этого, не чувствовали себя в безопасности. Этим объясняется, возможно, их сдержанное отношение к плодам исламского взаимодействия с индуизмом.

Было бы интересно поразмышлять, как отнесся бы к исламу великий поэт Калидас, творивший при правлении индуистов в эпоху императора Харшавардхана (ислам возник два века спустя).

В противоположность жесткой кастовой системе индуизма, ислам исповедовал принципы равенства и открывал, по крайней мере по идее, перспективы вертикальной мобильности. Посещение многими индусами мусульманских мечетей и святынь в известной мере мотивировалось протестом против жесткой кастовости в духе браминов. С другой стороны, оно соответствовало и гениальной пантеистической способности индусов усматривать божественное повсюду.

Кроме того, большинство упомянутых мусульманских святынь принадлежало суфийским орденам, где говорили на местных наречиях и следовали местным народным обычаям. Суфии, с одной стороны, и «бхакти» – с другой, открыли систему для интенсивного межкультурного взаимодействия. Если мусульмане посещали индуистские храмы сравнительно мало, вызвано это было главным образом одной причиной: исламским запретом на идолопоклонство.

Итак, широко понятый индуизм был эстетически притягателен и увлекателен; ислам же сулил равенство. Один был красочен и интересовался метафизическими вопросами жизни, смерти, творения, бытия. Другой предлагал практические решения проблем.

Сегодня индуизм растерял эстетическую привлекательность, что было сущностью индуистской цивилизации. Мусульманство же слишком потрепано жизнью, чтобы предлагать что-либо. Две слабых стороны оказались в тупиковой ситуации, и то, что мы наблюдаем сегодня на политической сцене, есть единственное, что могут делать слабые – заниматься мелкими межобщинными спорами и дрязгами.

Если индусы не потеряли интереса к интеграции страны, они должны обеспечить ее вновь на основе индийского цивилизационного единства. Мусульмане, со своей стороны, должны проявлять понимание по отношению к народу, который не стремится обращать кого-либо в свою веру, но сам готов поменять ее. Неразумные акции вроде тех, что имели место в Минакшипурам в 1980-х (субсидированное из-за границы массовое обращение в мусульманство в штате Тамилнад), должны остаться в прошлом. Любые системы, прибегающие к практике прозелитизма, должны учитывать тот факт, что индусы никого не стремятся обращать в индуизм. И не наше дело разбираться и решать, сила это или слабость.

Ученые мужи, занимающиеся предметами, которых я здесь коснулся, придут в ярость, читая мои огульно-смелые обобщения, не подкрепленные доказательствами. Сознаю свою вину.

Но я горжусь тем, что периодически проявляется в этом эссе. Для меня журналистика – это путешествия. Опыт журналиста не уполномочивает меня на вхождение в общество ученых и интеллектуалов, но он дает мне право характеризовать себя как «репортера, который там был». Если я упоминаю Айодхъю или Годхру, то это значит, что я побывал там. Если в моей статье фигурирует Шах Бано, то это значит, что я встречался с ней и со всей ее семьей. Гога Мехри, Сабримала, Халибед, Шраван Белагола упоминаются в моих текстах, потому что я посетил эти места.

Как сказано было в начале эссе, история отношений мусульманства с другими религиями семитского корня – это история конфликта. В Индии же история сложилась по-другому.

Судьбы мусульманства в Индии все еще не ясны. В некоторых кругах, например, и в кругах весьма просвещенных, ведутся поиски некоего либерального мусульманского лидера. С моей же точки зрения, такая фигура есть противоречие по определению.

До 1964 г. Джавахарлал Неру был самым популярным лидером индийских мусульман, как и собственно индусов. Если бы Мау-лана Азад (один из лидеров национально-освободительного движения, сторонник индусско-мусульманского единства – прим. редакции) прожил подольше, он был бы – мне хочется думать – либеральным индийским лидером, который происходил из мусульманской семьи. Поиск мусульманских, шиитских, суннитских, индуистских, браминских, тхакурских, чамарских лидеров в долгосрочной перспективе обернется расколом. Если подходить с точки зрения интересов страны, мы должны искать и поддерживать хорошего лидера, будь он чамар, брамин или мусульманин. В краткосрочной перспективе демократия и дух эгалитаризма должны свалить застывшую социальную структуру. И нам предстоит еще пройти через возникшую в результате полосу политической турбулентности.

Есть люди прагматического склада, считающие мой подход несерьезно романтическим. Я полагаю, что любой иной подход к этому вопросу поведет к расколу.

Подход к мусульманам как к источнику избирательных голосов и, соответственно, идея необходимости ублажать их, будучи лживыми в своей основе, тем не менее повлияли на национальную политическую жизнь. Природа электоральной политики такова, что она приносит время от времени нелиберальные результаты.

Сейчас мы проходим через такую нелиберальную фазу, со всеми ее опасностями. Но утешительная истина состоит в том, что ни в какой иной стране мира 150 миллионов мусульман (второе в мире по численности мусульманское население) не пользуется благами такой демократической системы.

Доклад Комиссии Сачара смело представил данные о плачевном социально-экономическом положении мусульман Индии. Это – важный момент. Но ещё более значим тот факт, что правительство Индии учредило высокопоставленную комиссию для расследования прискорбной реальности. Такова демократия в действии для Индии, в том числе и для индийских мусульман.

Будущее чревато опасностями и обещаниями лучшего. Главная опасность, например, – это растущая поляризация мнений по вопросу о глобальном терроре, в котором все мусульмане мира оказываются, пусть даже невольно, по одну сторону разделительной линии. Придет ли время, когда этот ядовитый отпрыск глобализации ударит и по Индии, когда ее мусульмане по повелению глобальных и взаимосвязанных инстанций поворотом невидимого магнита будут отправлены на «чуждую» сторону водораздела по спорному вопросу о глобальном терроре?

США рассматривают Пакистан как «фронтовое» государство в глобальной войне с террором. Спорные вопросы индийско-пакистанских отношений далеки от разрешения. Между тем Индию тоже всячески втягивают в эту непрекращающуюся войну с террором. Непопулярность США в мусульманских обществах рекордно высока. Взгляните на Пакистан. Трудная задача стоит перед Дели: как решать вопросы внешней политики, включая отношения с США, таким образом, чтобы не повредить социальную ткань индийского общества?

Конечно, терроризм – это угроза, стоящая у нас на пороге. Из-за этой напасти Пакистан фактически распадается на наших глазах. Наши прочные властные институты и глубокие демократические традиции до сих пор предохраняли нас от этой инфекции. Но Пакистан вполне может совершить последний рывок отчаяния с целью взорвать социальную ткань индийского общества. До сих пор терроризм с территории Пакистана тек ручейками. Но от отчаяния Пакистан может поднять большую волну.

Примечания

1 Бхакти (санскр. bhakti – «преданность», «преданное служение») – понятие в индуизме, используемое для обозначения эмоциональной привязанности и любви между преданным (бхактой) и личностной формой Бога. Практика развития взаимоотношений с Богом называется бхакти-йогой. Объектами поклонения в традициях бхакти выступают различные формы или ипостаси Бога – Вишну, Шива или Богиня-мать Шакти. В «Бхагавад-гите» и «Бхагавата-пуране» бхакти объявляется главным из путей, ведущих к духовному совершенству.

2 Салбег – индийский религиозный поэт. По легенде – сын мусульманина и женщины, происходившей из брахманского рода; сражался вместе с отцом в мусульманской армии, был смертельно ранен. Оказавшаяся рядом с умирающим мать посоветовала сыну принять прибежище у Господа Кришны, Который неотличен от Джаганнатха. Мать так истово молилась за впавшего в забытье сына, что Кришна явился ему во сне и излечил его. После этого чуда Салбег стал писать стихи, посвященные Кришне-Джаганнатху.

3 Хайдарабадское княжество во главе с низамом (правителем) исламского вероисповедания образовалось при распаде империи Великих Моголов в 1724 году. После обретения Индией независимости в 1947 году низам Хайдарабада сначала хотел объединения с Пакистаном, потом полной независимости. В сентябре 1948 года в результате операции «Поло», проведённой вооруженными силами Индии, княжество Хайдарабад было присоединено к Индийскому Союзу, где получило статус самостоятельного штата. После ряда реорганизаций значительная его часть вошла в штат Андхра-Прадеш.

4 В декабре 2009 года в Индии принято решение создать новый штат, выделив Теленгану из состава Андхра-Прадеш.

ДОЛГАЯ ВОЙНА РАДИКАЛЬНОГО ИСЛАМА В ПАКИСТАНЕ

Вильсон Джон- вице-президент ORF

Оценка ситуации Введение

Любая попытка понять происходящее в Пакистане и Афганистане, если рассматривать ситуацию там исключительно с точки зрения состояния безопасности, обречена на провал. Это связано с тем, что процессы, протекающие в этом регионе, имеют исключительно сложный и противоречивый характер.

Чтобы найти способ предотвращения распада столь густонаселенного региона, абсолютно необходимо понять, какими историческими, идеологическими, стратегическими, а также культурными факторами обусловлена жизнь местных групп и общин.

Для облегчения задачи мы считаем нужным ограничить наш анализ двумя отчетливыми радикальными исламскими процессами (имеющими многочисленные ответвления), которые протекают в Пакистане. В социокультурном пространстве Пакистана возникают субъекты, которые связаны глубоко скрытыми отношениями с радикальным исламом, шествующим по региону со слабыми или ослабевающими мусульманскими государствами и растущей сетью ориентированных на «Аль-Каиду» организаций и братств.

Продвижение радикального ислама стимулируется, во-первых, «Аль-Каидой» и подобными ей организациями, включая Талибан. По сути, они представляют собой внешний для региона фактор. Для них выигрыш битвы за Пакистан – это важнейший этап в деле торжества уммы и установления исламского господства.

Во-вторых, эта тенденция подстегивается активностью разномастных внутренних религиозных экстремистских групп. Причем практически каждая из них в той или иной степени поддерживается государством (ведь Пакистан является и должен остаться родиной для мусульман субконтинента, оказавшегося разделенным в результате событий 1947 года).

Важное различие применительно к этим процессам и представляющим их группам состоит в том, какими именно символами или идеологическими догмами они вдохновляются.

Вторая группа (давайте для удобства назовем ее «могольской» – только потому, что появление мыслей о джихаде было спровоцировано идеей восстановления славы ислама, пик которой пришелся на могольский период) возникла на базе учения и философии Мауланы Абдуль Ала Маудуди и его предтечи Шаха Валиуллы из Дели (XVII век).

Маудуди, который основал «Джамаат-е-Ислами» (JI) в Индии до ее раздела, верил, что конечная цель возрождения ислама – «предоставление ему возможности стать господствующей силой в мировой культуре и завладеть умами нравственных, интеллектуальных и политических лидеров человечества»1. Несмотря на то, что раздел нанес удар по его взглядам на мир и до конца жизни вселил в него отвращение к Индии, политическая партия Маудуди – JI – стала активным сторонником преобразования «религиозных идеалов в политическую власть», что привело к возрождению ислама в Пакистане2.

Если говорить об идеологических установках первой группы (давайте назовем ее «группой "Аль-Каиды"»), то, по крайней мере, вначале это было учение двух членов организации «Братья-мусульмане» – Сейида Кутба (преданного последователя Мауланы Мау-дуди и Мухаммада ибн Абд аль-Ваххаба из Саудовской Аравии) и палестинского араба Абдуллы Азама. Азам преподавал в Университете имени короля Абдель Азиза в Саудовской Аравии, где вместе с Кутбом ему удалось повлиять на пылкого студента Усаму бен Ладена. Именно призыв Азама освободить мусульманские земли от захватчиков побудил бен Ладена начать кампанию протестов против присутствия американских войск в Саудовской Аравии в 1991 году. Азам верил в глобальный джихад и считал сведение счетов с местными или региональными оппонентами пустой тратой времени (на чем настаивали другие близкие бен Ладену люди, например, доктор Айман аль-Завахири из Египта).

Есть еще одна важная отличительная особенность (вывод о ней можно сделать на основании вышесказанного): в то время как второй группой руководят местные исламские организации, стремящиеся охранять и пропагандировать интересы своей страны, первая группа («группа "Аль-Каиды"») не претендует ни на что подобное. Напротив, она рассматривает Пакистан с его 150-миллионным населением в качестве «оплота ислама» (после того, как внедрение подобной концепции потерпело поражение в Ираке) – территории, которую нужно завоевать и использовать как базу для возрождения проекта глобального джихада. Оплот Талибана в южном Афганистане и доминирование «Аль-Каиды» у западных границ Пакистана – это два шага на пути к реализации данного проекта.

Все это, казалось бы, должно означать, что в какой-то момент в Пакистане деятельность данных групп неизбежно войдет в противоречие, а это приведет к столкновению между ними.

Однако существует еще один фактор, который усложняет и усугубляет картину. Речь идет о сложившихся со времен афганского джихада связях и союзах названных групп с третьими силами. Рассматриваемые группы по-разному видят степень необходимой радикализации ислама.

Например, Талибан (от араб. талиб - «ищущий знания», то есть учащийся, студент), вышедший из деобандийских медресе Северо-Западной пограничной провинции и провинции Синд в Пакистане, ставил перед собой совершенно четкие цели превращения Афганистана в исламское государство. Однако после 11 сентября в группе произошел раскол как на идеологическом, так и на оперативном уровнях. И теперь ее различные осколки не брезгуют сотрудничеством даже с отпетыми бандитами3.

Подобным образом и деобандийские группы (такие, например, как «Лашкар-е-Джангви»), которые являются яростными противниками шиитов и возникли во времена религиозного всплеска при Зия-уль-Хаке, поставляют пушечное мясо для «Аль-Каиды» и Талибана. Большое число их членов – это мелкие преступники и безработные, а вовсе не религиозные фанатики.

Можно смело утверждать, что данные союзы не имеют под собой идеологической почвы, а являются следствием оперативных потребностей, подогреваются корыстными побуждениями. И что возникали эти союзы, в первую очередь, на основе «братства», сложившегося в террористических лагерях Хоста, Кунара и Пак-тии в Афганистане4.

Все это заставляет задуматься о, мягко говоря, пугающей возможности того, что траектории развития двух процессов радикального ислама в Пакистане совпадут и выльются в фактический переворот, в результате которого государство исчезнет, а граждане окажутся заложниками некой разновидности радикального ислама, и чуждой им, и агрессивной. Подобный сценарий чреват незамедлительными пагубными последствиями также и для соседей, имеющих большое мусульманское население, а затем и для всего немусульманского мира.

Прежде чем рассмотреть некоторые из сценариев, важно проанализировать, сколь вероятно совершение государственного переворота в Пакистане, допустим, «Аль-Каидой» (что проще всего себе представить). Дать корректный ответ на такой сложный вопрос можно только уяснив, существуют ли исторические причины, приведшие к тому, что Пакистан сделался уязвимым для экстремистской идеологии и практики.

Существуют три фактора, имеющие непосредственное отношение к нашему исследованию:

1. Влияние исламских партий (таких как JI) на гражданское общество и их использование государственными структурами.

2. Рост экстремистских и террористических групп и согласие значительной части общества с их существованием и деятельностью.

3. Уровень радикализации вооруженных сил и использование ими вышеупомянутых структур (часто называемых «негосударственными исполнителями» или «негосударственными акторами») в качестве тактических и стратегических наступательных средств.

Исламские партии и джихад

Из 58 религиозных политических партий, существовавших на момент основания Пакистана, двумя самыми мощными являются JI (до недавнего времени – под руководством Кази Хуссейна Ахмеда), а также отколовшаяся от нее «Джамиат Улема-и-Ислам» (под руководством Мауланы Фазлура Рахмана). Ахмед, ярый приверженец идеологии Маудуди, входил в делегацию, направленную Беназир Бхутто для встречи с Усамой бен Ладеном в Хартуме (Судан) по просьбе тогдашнего руководителя Службы общей разведки Саудовской Аравии принца Турки аль-Фейсала. В ходе данной встречи Ахмеду было поручено создание в Пакистане сети для поддержки операций «Аль-Каиды» со штабом в Карачи.

Когда же JI не удалось завоевать благосклонность других основных политических партий, а также армии, она прибегла к насильственным методам, чтобы навязывать населению свою волю. Наиболее заметной стала серия убийств членов секты Ахмадийа в Пенджабе в 1951-1952 годах. JI считала последователей Мирзы Гулама Ахмада, который провозглашал себя пророком, неверующими. В результате насильственных действий тогда погибло более 2000 человек (в основном ахмадийцы), что вынудило правительство ввести в Пенджабе военное положение, а армию – в целях восстановления порядка – взять приступом мечеть Вазир Хана в Лахоре (события, весьма схожие с тем, что случилось в исламабадской мечети Лал Масджид в июле 2007 года). Это положило начало радикализации мусульманского сообщества в Пакистане5.

JI обрела известность во времена событий, приведших к войне 1971 года с Индией. Тогда она присоединилась к жестокой кампании, проводившейся пакистанской армией против восточно-бенгальской интеллектуальной и политической элиты. Она создала две свои первые боевые организации – «Аль-Бадр» и «Аль-Шамс», чтобы противостоять «Мукти бахини», сепаратистской группе, выступавшей за независимость Восточного Пакистана.6 Это свидетельствовало о серьезных переменах в JI, поскольку до того момента организация предпочитала принцип проповеди «дава» насилию. По иронии судьбы, первые две ее агрессивные кампании были направлены именно против мусульман различного этнического происхождения, а также против принадлежавших к различным сектам. Активность JI в Восточном Пакистане также способствовала ее сближению с армией: последняя усмотрела в партии, располагавшей существенной базой поддержки и кадровым составом, эффективный инструмент для своих военных кампаний.

Эта обретенная JI роль обусловила то, что именно она была выбрана в качестве «подрядного» исполнителя террористических акций, когда США и их союзники привлекли Зия-уль-Хака к кампании по выдворению советских войск из Афганистана. Новобранцев на «священную войну» поставляли из медресе JI со всего Пакистана, включая Пенджаб. Одно из известных медресе, участвовавших в джихаде, – Дар-уль-Улум Хаккания в местечке Акора-Хаттак (Северо-Западная пограничная провинция). Медресе возглавлял Маулана Самиул Хак – глава отколовшейся от JI группы, а также друг и учитель большого числа талибских руководителей.

На протяжении 1980-х, когда призыв к джихаду в Афганистане звучал повсюду, рекруты-террористы из Палестины, Бангладеш, Таиланда, Бирмы, Шри-Ланки, Филиппин и стран Африки прибывали на конспиративные квартиры JI в Карачи. Оттуда они перебрасывались на базы подготовки «Хост» и «Халдан» (Афганистан). Руководил этими базами «Хизб-е-Ислами» Гульбеддина Хекматияра.

Имран Шахид был первым пакистанским мучеником джихада. Он являлся студентом государственного колледжа в Карачи и активным членом студенческого крыла JI – «Ислами Джамиат Та-лаба» (IJT). Надо сказать, что со временем рядом с офисом IJT в Лахоре был вывешен список, состоявший из сотен имен «мучеников». Близкие отношения JI с пакистанской армией и разведкой способствовали ее невероятному количественному росту во время афганского джихада7.

JI сумела расширить свою инфраструктуру и сферу деятельности благодаря щедрым пожертвованиям от правительства и частных лиц в регионе Персидского залива. Эти пожертвования поступали в благодарность за то, что JI наладила в Пакистане прием арабских и других моджахедов. Кадры JI, включая членов IJT, набирались опыта в ходе совместных тренировок с иностранными и афганскими бойцами. Все это помогло JI (содержавшей более 100 медресе в Пенджабе и других провинциях) установить связи с исламистскими группами по всему миру.

Также «при полной поддержке» Межведомственной разведки Пакистана (ISI) и пакистанской армии JI активно участвовала в кашмирском джихаде, используя группу «Хизб ул-Муджахедин». Кстати, один из генералов, активно поддерживающих в последнее время джихад, – это близкий соратник Первеза Мушаррафа, известный своими радикальными взглядами Азиз Хан. С помощью негосударственных акторов в течение нескольких лет он вел войну в Кашмире. В студенческие годы Азиз Хан был членом IJT.

По сути, группировка IJT обеспечивала возможность вербовки «рядовых солдат» джихада в студенческих городках, включая Пенджабский университет в Лахоре. Как констатировала издающаяся в Пешаваре газета «Фронтиэр Пост», в числе добровольцев «есть молодые студенты колледжей и университетов, имеющие агрессивные наклонности и откликающиеся на то, что в их понимании называется религиозным призывом».8 Многие из этих студентов применяли силу в студенческих городках, участвовали «в кровавых драках между соперничающими студенческими группировками, – драках, связанных, в том числе, с похищениями людей и убийствами».

Таким образом, студенты становились легкой добычей для активистов JI и IJT. Последние промывали им мозги, рассказывая истории о «пытках, изнасилованиях и убийствах кашмирского мусульманского населения, совершаемых индийскими правоохранительными органами».9 Новобранцев отправляли в военные учебные лагеря под названием «Марказ-е-Ислами», основанные JI в Афганистане. О подвигах поборников джихада в Кашмире сообщалось в издаваемых JI печатных органах: выходящем каждые две недели «Джихад-е-Кашмир» и ежемесячных журналах «Хам Ка-дам» и «Бедар Дайджест». Группа проводила систематическую кампанию, направленную на мобилизацию общественного мнения в поддержку афганского джихада, и с неистовым рвением принимала участие в военных действиях, в результате чего в промежутке между 1980 и 1990 годами 72 члена JI стали «мучениками».

Несмотря на то, что JI основала «Хизб ул-Муджахедин» специально, чтобы раздувать пламя джихада в Кашмире, большое число рекрутов IJT предпочитали присоединяться к «Аль-Бадр», террористической группировке, созданной в оккупированном Пакистаном Кашмире с целью аннексии последнего. Причина, по которой «Аль-Бадр» в большей степени привлекал рекрутов из пакистанских колледжей и университетов, заключалась в том, что в данной группировке они имели дело с людьми своего круга, близкими им по уровню образования и наклонностям, а не с учащимися медресе, большинство из которых отправлялось в Афганистан. Им было проще «в компании инженеров, врачей, компьютерщиков и социологов, которые и составляли костяк "Аль-Бадр"»10. У «Аль-Бадр» также были более умеренные взгляды по вопросу регулярности произнесения молитв, отращивания бороды и ношения одежды определенного типа (они часто ходили в рубашках и брюках). Однако при этом суровой военной подготовке всегда предшествовала столь же мощная религиозная обработка в лагерях, созданных в оккупированном Пакистаном Кашмире.

Вовлеченность IJT в различные типы джихадистской активности (включая участие в террористической деятельности) имеет гораздо большее значение в контексте настоящего времени – периода, когда «локальный» джихад трансформировался в намного более широкую и сложную религиозную игру, в которой стремление к превосходству и отмщению подогревается нагнетаемыми опасениями по поводу реальной или воображаемой всемирной несправедливости. Типичный суннитский рекрут IJT – это, чаще всего, выходец из нижних слоев среднего класса или просто среднего класса, участвовавший в насильственных акциях в студенческом городке (в том числе в избиении студентов, особенно девушек) и в агрессивных маршах протеста по вопросам, затрагивающим религию, проводивший молитвенные собрания, принимавший коктейль из лжи и религиозной полуправды, который был призван побудить его к «мученичеству».

Роль JI, а также других религиозных и экстремистских группировок в создании террористических организаций широко известна и не требует дополнительных разъяснений. Поэтому чтобы оценить потенциальное место группы в длительном идеологическом сражении, охватившем Пакистан с невиданной ранее силой, достаточно лишь краткого экскурса в историю ее трансформации от хранительницы принципов «дава» до зачинателя дела джихада.

«Джамиат Улема-и-Ислам» (JUI), возглавляемая Фазлуром Рахманом, оставалась на периферии афганского джихада, тогда как ее соперница JI обслуживала пакистанскую армию и ISI. JUI продолжала довольствоваться расширением сети своих медресе и своего влияния, особенно в областях доминирования племен, проживавших вдоль разделяющей Пакистан и Афганистан линии Дюранда.

JUI обнаружила, что обладает некоторым влиянием, когда Бе-назир Бхутто во время своего второго премьерского срока (1993- 1996 гг.) установила контакт с Фазлуром Рахманом. Сделала она это, чтобы противостоять JI, которая вступила в альянс с ее основным соперником – Навазом Шарифом, когда тот формировал в 1990 году свое первое правительство. Рахмана назначили председателем сенатского Комитета по иностранным делам. Он использовал эту должность для поездок по мусульманскому миру и мобилизации поддержки Талибана. В 1996 году Рахман стал организовывать дрофиную охоту для членов королевской семьи Саудовской Аравии, чтобы заручиться их помощью Талибану. Многие представители высшего руководства Талибана являлись либо одноклассниками Рахмана, либо учились в медресе. По этим причинам Рахмана часто называют одним из основателей Талибана. Неудивительно, что в промежутке между 2002 и 2007 годами JUI, входившая в правительства Северо-Западной пограничной провинции и Белуджистана, способствовала возрождению Талибана и «Аль-Каиды» (после того, как США разбомбили их опорные пункты в Афганистане)11.

Из этого следует несколько выводов.

Первое. Обе религиозные партии имеют обширную сеть медресе, мечетей и благотворительных организаций, что придает им легальный характер и обеспечивает влияние в гражданском обществе. Параллельно уже более двух десятилетий они насаждают в обществе насилие. Весьма вероятно, что – хотят они или нет – такое сочетание может быть использовано глобальными террористическими организациями типа «Аль-Каиды».

Второе. Обе группы использовались как армией, так и ISI в качестве инструментов реализации государственной политики сначала во время афганского, а затем и кашмирского джихада.

Третье. Их террористические кампании в Афганистане и Индии получили серьезную общественную поддержку.

Четвертое соображение связано с озабоченностью по поводу места этих групп в геополитическом раскладе, в котором «Аль-Каида» (негосударственный актор) стала реальным фактором. У обеих групп имеются сотни медресе и школ, они пользуются серьезным влиянием среди студентов и учителей в городских районах, особенно в Пенджабе и Синде (здесь остается невероятно влиятельным IJT – студенческое крыло JI). JUI уже продемонстрировала явную склонность к поддержке Талибана и «Аль-Каи-ды». Если же свои взгляды изменит и JI, встав на позицию глобального возрождения исламского проекта, влияние «Аль-Каиды» в Пакистане может оказаться более прочным, чем ожидается.

Экстремистские и террористические группы

На сегодняшний день ни в одной стране мира нет большего количества мужчин, получивших террористическую подготовку, чем в Пакистане. Согласно статистическим данным за 2001 год, 5 миллионов из них прошли через те или иные курсы на террористических базах или подверглись идеологической обработке в бесчисленных медресе, которыми усеян Пакистан. По крайней мере, 500 000 имеют некоторую военную подготовку.

Одна пятая – родом из Пенджаба, где идея глобального джихада противостоит идее локального джихада и, несмотря на это, приверженцы обоих течений вместе проходят подготовку в Хосте и Пактии. Многие из тех, кто обучался в этих афганских лагерях, сохранили связи, в основе которых лежит нечто большее, нежели идеологические, этнические или национальные привязанности. Подобные горизонтальные контакты способствовали созданию сетей джихада в Пакистане и в других местах. Благодаря этим сетям становится реальностью выход различных школ исламской мысли и практики за свои традиционные пределы, что создает возможность лишения групп, подобных JI, лидерства в процессе возрождения ислама и узурпации этой роли экстремистскими организациями12.

В Пакистане насчитывается около 244 религиозных организаций. Часть из них имеет политический характер и участвует в выборах, часть – сектантские, прочие преследуют цель установления Халифата. Но, к какой бы категории они ни принадлежали, значительное их число – это террористические группы.

«Лашкар-и-Тайба» (LET), в переводе «Армия чистых», относится к последней категории. Уникальная особенность этой группы состоит в том, что она имеет идеологические связи с глобальным салафистским движением и одновременно сохраняет автономный режим функционирования. Поэтому чтобы понять, не может ли LET сыграть роль «троянского коня» в Пакистане, важно выявить, имеются ли у LET отношения с «Аль-Каидой»13.

В Пакистане нет террористической группы, которая была бы ближе к «Аль-Каиде», чем LET. Один из основателей группы – Абдулла Азам, учитель бен Ладена, чьи идеи и учение спровоцировали возникновение «Аль-Каиды». В первые – самые трудные для нее – годы группа получила щедрую поддержку в размере 10 000 000 рупий от Абу Абдур Рахмана Сарехи, близкого помощника бен Ладена. Главным инструктором первых двух лагерей LET, осуществлявших подготовку к афганскому джихаду в Пактии и Кунаре, был зять Сарехи – Заки-ур-Рехман Лахви. Именно он готовил нападение на Мумбаи 26 ноября 2008 года и руководил им14.

Этим не исчерпываются причины, по которым LET могла бы превратиться в серьезную угрозу для Азии и других частей мира. Существует большая вероятность того, что в ближайшие несколько лет группа станет неотъемлемой частью религиозно-политического союза в Пакистане. А это еще на шаг приблизит ее к достижению своей цели: созданию единого фронта борьбы с силами, противостоящими исламу (особенно в западных странах), – борьбы за установление халифата. Данная цель была сформулирована лидером (амиром) группы Хафизом Мухаммедом Саидом на одном из многочисленных сайтов организации, которые, однако, были свернуты, как только деятельность группы попала под запрет. Вот что говорилось на сайте: «Многие мусульманские организации занимаются миссионерской деятельностью в Пакистане и за его пределами, однако они полностью отказались от джихада. Нужда в джихаде существовала всегда, а в настоящих условиях она острее, чем когда-либо»15.

Для понимания потенциальной угрозы миру, которую представляет собой эта организация, необходим краткий экскурс в ее историю. LET возникла как вооруженное крыло «Марказ аль-Даваат-ул-Иршад» (MDI) – Центра прозелитизма и проповеди, созданного в 1987 году тремя исламскими учеными: Хафизом Саидом, Зафаром Икбалом и Абдуллой Азамом. За десять лет своего существования LET стремительно расширила свои позиции в Пакистане: она создала крупный штаб в Мюридке и около 220 отделений по всей стране. Даже после объявления LET вне закона Мюридке остается «мозговым центром», откуда осуществляется планирование и руководство всей деятельностью группировки, в том числе по организации джихада и по образовательным программам. В центральном комплексе находится медресе, большой жилой район для учеников и преподавателей, больница, рынок, рыбная ферма и сельскохозяйственные угодья, которые обрабатываются круглый год. Вооруженная охрана всех входов в центр осуществляется круглосуточно.

MDI контролирует 200 средних школ («школы дава»), 11 медресе (семинарий), 2 колледжа, где изучаются естественные науки, амбулаторную сеть, имеет передвижные медицинские клиники и банки переливания крови. Кроме того, под ее крылом существует благотворительная организация «Идара Хидмат-э-Хальк», которая сыграла важную роль в перенаправлении на нужды MDI средств, собранных в помощь пострадавшим от землетрясения в октябре 2005 года, когда разрушениям подверглась значительная часть территории оккупированного Пакистаном Кашмира16.

Образовательная программа школ и колледжей MDI строится в соответствии с установками Хафиза Саида, согласно которым для достижения целей джихада необходимо не только усвоить великие ценности ислама, но быть также специалистом в области науки и техники.

Этот подход ничуть не менее четко и убедительно пропагандируется посредством многочисленных печатных изданий группы, включая ежемесячный журнал на урду «Аль-Дава» c тиражом в 80 000 экземпляров, еженедельную газету на урду «Газва», детское издание «Нанхе Муджахид» и ежемесячное издание на английском языке «Войс оф Ислам». Кроме того, MDI поддерживает работу сайтов www.jamatuddawa.org и www.jamatdawa.org на урду, персидском и английском языках.

LET начала обучать свои кадры террористической деятельности в 1987-1988 годах в лагерях подготовки, расположенных в восточных афганских провинциях Кунар и Пактия. Но поскольку к тому времени так называемый джихад в Афганистане пошел на спад, группа переключила свое внимание на Индию. Произошло это в 1993 году. Саид сначала сосредоточил усилия на Кашмире, а затем взялся за дело освобождения Джунагарха (небольшого анклава, расположенного в индийском штате Гуджарат) и Хайдарабада (столицы нынешнего индийского штата Андхра-Прадеш, который до раздела Индии был мусульманским княжеством). В настоящее время устремления группы выходят за пределы Индии. В значительной степени вдохновляемая «Аль-Каидой», LET сегодня воспринимает себя в качестве спасителя ислама17.

Из вышеизложенного следуют, как минимум, три вывода.

Первый. Участвуя в объявленной международным сообществом войне с терроризмом, Пакистан тем не менее не воспрепятствовал существованию нескольких террористических групп, преследующих прежние цели, и позволил им сохранить свои базы подготовки.

Второй. С 2001 года эти террористические группы сумели внедриться в гражданское общество за счет благотворительной деятельности и основания по всей стране сети учебных заведений.

Третий. Часть из них (по крайней мере, в отношении LET это совершенно очевидно) имеет сходство и связи с «Аль-Каидой» и вполне может оказаться «троянским конем» этой организации в Пакистане.

Армия как спаситель ислама

Возрождения и подъема идеологии джихада, а также приверженных этой идеологии групп могло бы и не случиться, если бы пакистанская армия не усмотрела в исламе стратегическое средство для объединения общества, состоящего из разнородных элементов. А радикальные группы типа JI, в свою очередь, с готовностью согласились отказаться от демонстрации инакомыслия в Пакистане, предложив армии (испытывающей параноидальный страх по поводу индийской угрозы на восточных границах страны) свое самобытное оружие для решения ее задач.

Первым дух джихада стал культивировать полковник Акбар Хан (военный секретарь премьер-министра Лиаката Али Хана). Именно он набрал представителей племен мехсуд и вазири (те же племена теперь сражаются с пакистанской армией) для запуска «войны нетрадиционными средствами» за освобождение Кашмира от Индии. Произошло это в первые же месяцы независимого существования Индии. Бойцы из племен мехсуд и вазири, которых индийские вооруженные силы остановили на подступах к Сринагару, были первыми негосударственными акторами, задействованными Пакистаном18.

От антиахмадийских мятежей 1953 года (в ходе которых возглавляемые JI радикальные исламисты нападали на ахмадийскую общину, обвиняя представителей этого меньшинства в богохульстве) армия выиграла даже больше, чем JI, поскольку в результате произошел первый государственный переворот, приведший к власти генерала Айюб Хана. Несмотря на то, что Айюб Хан держал на расстоянии группы типа JI, он не стеснялся прибегать к использованию религиозных символов и призывов, чтобы воодушевлять своих офицеров и войска на полях сражений. В войне 1965 года, когда индийские силы подошли к Лахору, Айюб Хан в обращении к нации объявил: «Мы в состоянии войны», – и использовал исламские религиозные заклинанья, «чтобы представить эту войну фактически как джихад: конфликт между исламом и неверными». Это стало, таким образом, призывом к религиозной войне между исламом и неверными, и впервые в новейшие времена тема джихада появилась в солдатском лексиконе19.

Когда Айюб Хан столкнулся с длинной полосой неудач (сначала война, а затем трудности в экономике), JI вышла на улицы, протестуя против его «модернистской религиозной политики». Это сыграло на руку его противникам, и в итоге он был вынужден передать бразды правления другому офицеру – Яхья Хану. Нельзя сказать, чтобы последний был очарован JI и ее идеологией. Однако один из его старших офицеров – генерал-майор Шер Али Хан – придерживался другого мнения. Он был рьяным приверженцем JI20.

А потому, когда вышедший в отставку Шер Али Хан был назначен министром информации и государственной политики, он взялся за работу во славу ислама. Он убедил армию набирать «добровольцев» из JI и ее студенческого крыла IJT, чтобы положить конец деятельности бенгальских бунтарей в Восточном Пакистане. Многие из этих «добровольцев» вербовались из числа членов IJT в Пенджабском университете и были высокообразованными людьми. Армия учила их подавлять сепаратистов в Восточном Пакистане – политических лидеров, журналистов, художников, писателей, общественных деятелей и судебных чиновников. Чтобы содействовать сбору информации для армии, JI также сформировала в Восточном Пакистане так называемые «комитеты мира». Взамен армия предоставила JI места в Национальной ассамблее Восточного Пакистана21.

В период кризиса в Восточном Пакистане армия также начала использовать исламские лозунги. Например, в ходе борьбы за Восточный Пакистан местный командующий генерал-лейтенант Тикка Хан цитировал исламские тексты. Обращаясь к осажденному западнопакистанскому гарнизону, он напоминал своим войскам о «великих сражениях против неверных, которые показывают, на что способны мусульмане».

Самое сильное влияние на это и последующее поколение офицеров между 1978 и 1988 годами оказал лихорадочный темп исла-мизации, запущенной мухаджирским генералом Зия-уль-Хаком. В своих кругах он получил кличку «проповедник». Именно Зия-уль-Хак, сын священнослужителя, положил начало системным и радикальным изменениям в армии, которая до того момента строилась на принципах профессионализма, заложенных в британские времена. Он ввел триединый девиз: «Таква» (набожность), «Иман» (исламская вера), «Джихад-фи-Сабил-Аллах» (борьба во имя Аллаха).

Чтобы способствовать ускоренной исламизации армии, по его указанию в военных городках и лагерях строились новые мечети; в учебные программы были введены исламские тексты; библиотеки центров подготовки военно-управленческих кадров пополнялись литературой по исламу, исламской военной идеологии и практике; офицеров среднего ранга обязали изучать ислам и сдавать экзамены по исламу и исламской военной доктрине. Преподавание ислама было введено в Пакистанской военной академии в Какуле22.

Были внесены изменения в учебные программы центров подготовки военно-управленческих кадров, где молодые офицеры начинали изучать и исследовать исламскую военную практику, доктрину и стратегию. Серия лекций полковника Абдула Кайюма в Центре подготовки командных и военно-управленческих кадров сформировала интеллектуальную базу для наступления ислама. Кайюм читал лекции по сложным проблемам теологии и исламской доктрины, но делал это в простой и доступной форме, что превратило его в весьма востребованного идеолога. Была введена должность армейского муллы, призванного стать мостиком между профессией и верой. Муллы сопровождали подразделения, направлявшиеся в зону боевых действий. В общевойсковом штабе был создан Совет по религиозному обучению. Время от времени печатались религиозные материалы, которые распространялись в войсках.

Зия-уль-Хак был первым военачальником и главой государства, который посетил ежегодное собрание «Таблиги Джамаат» в Рай-винде (Пенджаб). Он считал, что «стал начальником штаба армии только благодаря Аллаху» и что ему «вверена божественная миссия насаждать ислам в Пакистане». Зия поощрял открытое посещение частых собраний «Таблиги Джамаат» офицерами и солдатами. «Таблиги Джамаат» – организацию, проповедующую и практикующую ислам, – неоднократно обвиняли в том, что она способствовала радикализации ислама. Известным членом этой организации был генерал-лейтенант Джавед Насир. Он первым из тех, кто имел подобное звание, носил самую настоящую бороду. Позже, в 1992 году, он был назначен директором ISI. Насир покровительствовал ведению опосредованной войны в Кашмире джихадистскими группами Деобанди и «санкционировал сотрудничество ISI с Давудом Ибрагимом, мусульманским лидером бомбейского преступного мира, который организовал атаку на Бомбейскую фондовую биржу 12 марта 1993 года»23.

Зия-уль-Хак открыто поощрял своих офицеров к молитве, посту и распространению исламской литературы в вооруженных силах. Тех, кто молился по пять раз в день (хотя это и не было обязательным), прежде других включали в списки на повышение. Религиозный пыл стал пропуском в высшие чины, а членство в JI и IJT оказывалось весьма полезными для карьеры. Отборочные комиссии ценили в офицерах религиозные познания и религиозные привычки.

В этот период новобранцы должны были принимать присягу на Коране. Им преподавали исламское учение. Кроме того, они регулярно сдавали тесты для определения глубины религиозных познаний. Это должно было «повышать уровень религиозной осведомленности в среде пакистанских войск и гарантировать их необходимую идеологическую подготовку». Многие армейские офицеры стали приверженцами идеологии JI и учения Маудуди. Надо сказать, что в качестве награды солдатам и офицерам Зия-уль-Хак вручал книги Маудуди.

Зия даже хотел изменить национальный флаг, поместив на нем надписи на арабском языке, а также перенести День независимости с 14 августа в обычном календаре на дату, соответствующую ему в исчислении по исламскому календарю. Однако эти предложения вызвали в армейской среде сильные протесты, а потому в итоге ему пришлось от них отказаться.

Зия прибег к использованию религиозных групп типа JI в реализации широких стратегических целей пакистанской армии – внутренних и внешних. Дома они должны были контролировать этнических и сектантских сепаратистов, бросавших вызов армейским командам. За рубежом (конкретно в Индии) – инициировать опосредованную войну с целью аннексии Кашмира: завершить, так сказать, «незавершенное». В 1978 году после государственного переворота под руководством Тараки в Афганистане Зия встретился с лидерами JI и обсудил возможную роль партии в афганской политике Пакистана. JI использовала свои связи с афганскими полевыми командирами, такими как Гульбеддин Хекмати-яр, и помогла Зия-уль-Хаку выстроить такую линию, которая отвечала «исламскому делу» партии и обеспечивала ей влияние (если не полный контроль) в области выработки государственной стратегии. Таким образом она осуществила часть своей программы.

Для формирования отрядов наемников-моджахедов – участников афганского джихада – армия открыто использовала исламские концепции и символы. Материальную базу при этом составили средства и вооружения, в избытке предоставляемые Соединенными Штатами Америки и их западными союзниками с целью выдворения советских войск из Афганистана. Офицеры среднего ранга (генерал Первез Мушарраф был одним из них) возглавляли секретные операции в Афганистане. В больших количествах новобранцы набирались в армию и в ISI. Часть из них была завербована для ISI в медресе. Подключилась и Саудовская Аравия, осуществлявшая крупное финансирование операций. В упаковке этой щедрости привносилась и ваххабитская идеология – весьма радикальная школа мысли. В период афганского джихада в Пакистане появились террористические группы, имевшие связи с глобальными террористическими сетями. Увеличилась прослойка офицеров и солдат в армии и в ISI с возросшими радикальными настроениями.

После Зия-уль-Хака генералы не столь активно развивали джихадистскую повестку дня, но лишь немногие из них предпринимали слабые попытки снять те фундаменталистские наслоения, которые были привнесены в армию главой вооруженных сил во время афганского джихада. При этом все они использовали террористические группы для реализации планов армии в отношении Кашмира и других частей Индии. Эти террористические группы действовали как передовые отряды войск: они проникали в Кашмир и другие части Индии, основывали там террористические ячейки, создавали широкую сеть сторонников и организовывали диверсии, занимались шпионажем и терроризмом.

С течением лет армия и ISI если и не превратились в полностью радикальные структуры, то уж точно стали проявлять симпатии к экстремистам. Множество армейских офицеров и солдат оказывались вовлеченными в террористическую деятельность либо напрямую, либо косвенно – в качестве методистов и инструкторов для таких групп, как LET и «Джайш-е-Мохаммед». «Тан-зим уль-Ихван», например, – это радикальная группа отставных армейцев и офицеров, выступающая за так называемую формулу «одного процента». Они полагали, что, если их поддержит один процент населения Пакистана, страну можно будет легко превратить в истинно исламское государство24. «Ихван» часто сама занималась обучением кадров и направляла людей для проведения совместных тренировок с LET. Тот факт, что в ее руководстве были представлены только старшие офицеры-отставники, привлекал к идеологическим учебным семинарам группы «сотни армейских офицеров и солдат». Среди членов группы были генерал-майор Захирул Ислам Аббаси, бригадир Мунтазар Билла, полковник Мохаммад Азад Минхас и полковник Инаятулла Хан. Все они оказались за решеткой за участие в попытке государственного переворота в 1995 году. Генерал-лейтенант Хамид Гюль (бывший глава ISI), участвовавший в афганском джихаде, называл этот переворот «мягкой исламской революцией». По его словам, «солдаты армии Пакистана всегда были религиозны, однако сейчас уже все большее число офицеров становится исламистами».

Сегодня эти факторы обретают значимость из-за серьезных сомнений в способности Пакистана сохранить свою целостность. Параллельно растет и вера в то, что только армия способна привнести хотя бы некоторую видимость порядка и контроля в страну, раздираемую разного рода конфликтами.

Сложно придумать более ошибочный аргумент. И потому важно привести данные немногочисленных исследований о том, насколько подвержено радикальным настроениям нынешнее поколение офицеров среднего звена и старшего командного состава пакистанской армии.

Сначала зафиксируем некоторые основные факты. Нынешний командный состав и начальник штаба пакистанской армии Ашфак Кайяни пришли на службу сразу после 1971 года (когда Восточный Пакистан откололся от Пакистана и стал независимым государством Бангладеш) или чуть позже. Это те военные, которые либо принимали участие в войне с Индией, либо испытали глубокую травму от капитуляции в столице Восточного Пакистана – Дакке. Поэтому вполне естественно, что их отличают определенные настроения, определенная «стойка» по отношению к Индии. Все они, естественно, прошли через горнило исламизации, проводившейся Зия-уль-Хаком, хотя трудно оценить степень влияния, которое оказало на каждого конкретного офицера «промывание мозгов», организованное радикальным генералом. Справедливо будет предположить, что не все из них поддались на джи-хадистские проповеди Зия-уль-Хака, хотя едва ли кто-то мог набраться смелости и возражать открыто. Его военный секретарь – генерал-лейтенант Чисти – утверждал, что порой выступал против планов своего начальника, но в этом трудно не усомниться, учитывая то, что тем, кто осмеливался возражать, быстро указывали на дверь25.

Как показали последующие события, немало офицеров поддались воздействию радикальных настроений в пору фанатичной исламской кампании Зия-уль-Хака. Заговор в Равалпинди в 1995 году с участием высокопоставленных офицеров, увольнение нескольких генералов в годы режима Мушаррафа (включая тех, кто был достаточно близок к нему) и арест ряда офицеров среднего звена за их связи с «Аль-Каидой» являются хотя и разрозненными, но вполне четкими свидетельствами того влияния, которое Зия оказал на офицерский состав.

Бывший военный секретарь Зия-уль-Хака, бригадный генерал Махмуд Али Дуррани, засвидетельствовал в 2009 году, что в армии была прослойка радикальных офицеров.

Особый интерес представляют те, кто получил офицерское звание при Зия-уль-Хаке (1977-1988 гг.). Большинство из них сейчас – полковники и генералы, которые занимают ключевые посты на уровне бригад, дивизий и корпусов. Простой подсчет показывает, что в следующем десятилетии кто-то из былых «новобранцев Зия-уль-Хака» возглавит армию, если только в ближайшие годы не произойдет государственный переворот или крупная чистка кадров.

Обратимся к авторитетным оценкам. Для оценки того, какой эффект возымели годы правления Зия-уль-Хака, Шуджа Наваз, брат бывшего главнокомандующего и увлеченный историк вооруженных сил, отталкивается от двухлетнего периода (1978-1979 гг.). Из 804 лиц, ставших офицерами в тот период, к 2006 году 29 получили звание генерал-майора. В ближайшие несколько лет некоторые из них станут (или уже стали) генерал-лейтенантами. Эти офицеры, известные как «новобранцы Зия-уль-Хака», несомненно, более консервативны и религиозны, чем их предшественники. Многие из них были участниками экспериментов Зия-уль-Хака с исламской идеологией в армейских училищах и академиях и стали свидетелями джихада в Афганистане и Кашмире. К тому же они «пострадали от эмбарго на помощь Пакистану, наложенного США и западноевропейскими странами. Они не только были лишены возможности совершенствовать свою подготовку за рубежом в годы, когда шло их становление, но были вообще отрезаны от внешних контактов до того момента, когда мировоззрение у них уже окончательно сформировалось, а у многих "закостенело"»26.

То, что подобные «перемены галсов» по отношению к Пакистану оказали некоторое влияние на офицерский корпус, очевидно. Однако трудно оценить, до какой степени. Повлекло ли это рост радикальных настроений или понижение профессионального уровня? Или произошло и то, и другое?

Несмотря на сложность вопроса, частичный ответ на него можно найти в исследовании, проведенном офицером ВВС Малайзии и представленном в его докторской диссертации27. Он проанализировал степень религиозного влияния в армиях трех мусульманских государств – Малайзии, Индонезии и Пакистана. Полученные им результаты могут быть полезны при изучении возможных направлений воздействия религии на пакистанскую армию. «На основе произвольной выборки ответов военнослужащих, подкрепленной мнением интервьюеров», в исследовании утверждается, что пакистанские военные расколоты на «ортодоксальных» и «умеренных». Цитируется мнение действующих офицеров о том, что, несмотря на «просвещенную умеренность» Мушаррафа, «институт (армии) остается сильно исламизированной структурой, в которой ничего не изменилось».

Более важным для нашего анализа является следующее наблюдение исследователя: существует вероятность того, что, «в зависимости от интенсивности идеологической обработки», офицеры, придерживающиеся светских или умеренных религиозных воззрений, могут переходить на радикальные позиции28.

Возможно, это является некоторым преувеличением, однако вероятность подобной трансформации среди офицерского состава нельзя полностью сбрасывать со счетов. В работе одного пакистанского военного, представленной Военному колледжу США, говорится следующее: «На основании имеющегося опыта можно смело утверждать, что, по сравнению с положением дел после объявления независимости, в современной армии исламские практики являются и обыденным, и намного более распространенным явлением»29.

Напрашиваются два очевидных вывода.

Первый – в армии и в ISI имеются радикально настроенные офицеры.

Второй – радикальные группы использовались для проведения наступательных операций со времен войны за независимость Бангладеш до конфликта в Каргиле.

Это позволяет предположить наличие слоя офицеров или солдат, склонных к поддержанию связи с «Аль-Каидой» по тактическим или стратегическим причинам. Что касается личных воззрений этих офицеров, то вне зависимости от того, являются их воззрения радикальными или нет, они готовы к сотрудничеству с радикальными исламскими группами. Атака в ноябре 2008 года в Мумбаи, которая не могла случиться без тайной или явной помощи армии и ISI (скорее всего, речь идет о тайном обществе бывших офицеров и военных), демонстрирует, что сбрасывать со счетов подобную возможность нельзя, поскольку это может повлечь за собой серьезные последствия30.

Реалии сегодняшнего дня

Справедливо будет указать, что наблюдаются заметные изменения в позициях и в конкретных действиях трех групп, о которых говорилось ранее (исламские партии, террористические группы и армия). Например, исламские партии не выходят на улицы с протестами против налетов американских беспилотных самолетов или атак пакистанских армейских подразделений на пуштунские племена внутри страны. А ведь те же самые группы организовывали «миллионные марши» по всему Пакистану после того, как США начали бомбить опорные пункты Талибана в Афганистане после 11 сентября.

По определению исламские партии принимают, если не открыто поддерживают, решение армии начать военные действия против ответвлений Талибана на территории Северо-Западной пограничной провинции и Зоны племен (которые служили традиционной базой поддержки операций именно этих исламистских групп со времен афганского джихада). Многие террористические группы, включая и LET, уменьшились в размере, их потенциал сократился. Нельзя сказать, что армия совсем отказалась от использования джихада как одного из способов борьбы. Этот способ, как она считает, принес ей наиболее впечатляющие стратегические успехи, которых она не смогла бы достичь другими методами, в деле оказания влияния на события в регионе. Однако в верховном руководстве армии произошли некоторые важные и заметные перемены: борьба с террористическими группами, нацеленными на Пакистан, стала сегодня более приоритетной, чем акции против Индии31.

В результате военных операций, которые были проведены в августе-октябре 2009 года в Свате и прилегающих районах и которые можно считать частично успешными, забрезжила надежда на то, что армия пересмотрит свой подход к использованию своих традиционных «стратегических активов»32. Тот факт, что армия и полувоенные формирования с 2007 года потеряли более 1500 солдат и офицеров в войне «против Талибана», является достаточным свидетельством, что фокус ее внимания переместился на так называемые отряды Талибана.

И здесь стоит подчеркнуть два момента.

Первое. По крайней мере, часть талибских и других джихадис-тских групп не находится под полным контролем армии или ISI, а потому способна пойти против самого пакистанского государства.

Второе. Задета наиболее чувствительная для армии струна. Всеобъемлющему ощущению контроля и господства брошен вызов группами талибов, которые не только осуществили серию терактов с помощью террористов-смертников и предприняли атаки на силы безопасности, но также отважно перешагнули прочерченную армией красную линию.

Однако этот слабый ветерок перемен малоутешителен. Операции, направленные на подавление мятежа талибских групп, контролирующих Сват, были осуществлены нерешительно и небрежно, что позволило их высшему руководству (включая Фазлуллу, бросившего вызов армии) скрыться в Верхнем Дире. Несмотря на то, что Байтулла Мехсуд – руководитель Фазлуллы и глава группировки «Техрик-и-Талибан Пакистан» – был убит во время ракетной атаки в августе 2009 года, другие главари Талибана-«Аль-Каиды» остаются на свободе и сражаются с армией33.

Нет признаков того, что армия предпринимает действия против террористических групп, осевших в Пенджабе, а также в других провинциях. Террористические группы, такие как LET, сохраняют достаточно прочные позиции в южном Пенджабе. По иронии, это относится к таким районам, как Лахор и Джелум, где расквартированы воинские подразделения. «Джайш-е-Мохаммед» сохранила свой штаб в Бахавалпуре (гарнизонном городке в Пенджабе, где расположены дачи высших военных чинов). Недалеко от Равалпинди, другого места расквартирования воинских подразделений, находятся мечеть и медресе, подконтрольные командиру «Харкат ул-Муджахедин» – Фазлур Рахман Халилу34.

Кстати, если раньше армия набирала новобранцев в северном и в центральном Пенджабе (Равалпинди, Абботтабад, Джелум), то теперь это происходит на юге (Мултан, Джанг, Бахавалпур), который со времен войны в Афганистане является основной зоной их вербовки сторонниками джихада. Можно смело утверждать, что большое число этих рекрутов либо напрямую участвовали в афганском или кашмирском джихаде, либо имели к этому косвенное отношение. Если помнить о радикальных настроениях в среде офицерского состава, о чем говорилось выше, то становится еще более очевидным, что Пакистан уязвим для экстремистской идеологии и движений типа «Аль-Каиды».

В данной истории есть и другие грани, заслуживающие столь же пристального внимания. Многие экстремистские группы умело проникают в гражданское общество посредством основания школ, колледжей, женских и студенческих организаций, больниц. Они создают благотворительные структуры, включающие медицинские пункты, службу скорой помощи и бесплатные курсы изучения Корана. JI предпринимала подобные социально значимые шаги в рамках своего проекта по возрождению ислама.

Важным элементом в реализации проекта стало студенческое крыло организации – IJT, которое взрастило террористических лидеров, таких как Хафиз Саид, высших армейских чинов, таких как генерал-лейтенант Мухаммед Азиз. Последний – радикально настроенный офицер, который сыграл важную роль в государственном перевороте Мушаррафа в октябре 1999 года. Наконец, выходцем из IJT является такой опытный политический деятель, как Джавед Хашми из Пакистанской мусульманской лиги бывшего премьера Пакистана Наваза Шарифа.

Весьма существенным для целей нашего исследования является вопрос о том, насколько расширила свое влияние в обществе, особенно в Пенджабе, группа «Джамаат-уд-Дава» (прежнее название – «Марказ аль-Даваат-ул-Иршад» (MDI)), террористическим крылом которой является LET. В ее активе – основание университетов, медресе, школ, больниц и благотворительных центров. Подобные социальные завязки чрезвычайно усложняют любую попытку ограничить силу организации, ее возможности и влияние. Напротив, они обеспечивают группе практически неуязвимую защиту от преследования, позволяя ей двигаться к своей основной цели – восстановлению влияния в областях с доминирующим мусульманским населением, поскольку эти области, по ее мнению, были несправедливо отданы Индии в момент раздела35.

«Джамаат-уд-Дава» (вооруженное крыло которой – LET – стоит за атаками в Мумбаи, а также несколькими другими террористическими атаками в Индии и Афганистане) не вписывается в традиционное представление о террористической группе, имеющей отношения как с государством, так и с негосударственными субъектами. Например, сегодня люди «Джамаат-уд-Дава» обучают почти 20 000 учеников в «нормальных» школах. Эти школы придерживаются указаний федерального Министерства образования, а потому просто не могут быть признаны радикальными медресе. Организация имеет 3 довольно больших больницы, множество благотворительных медицинских пунктов, центров здоровья и более 1000 машин скорой помощи, нанимает на работу большое количество врачей, медсестер и других медсотрудников. Она организует благотворительные столовые, центры профессиональной подготовки, курсы обучения исламу. В ее распоряжении достаточно солидный медиа-холдинг, в который входят издательство и структура по распространению журналов и книг, радиостанция, вещающая в FM-диапазоне, и по крайней мере один англоязычный сайт (два были закрыты после атаки в Мумбаи). А потому каждый день у нее достаточно много учеников в школах и пациентов в больницах. Каждый день эта организация помогает сотням женщин (в частности, обрести навыки ведения хозяйства) и оказывает влияние еще на несколько тысяч человек посредством проповедей и преподавания принципов «дава».

Кроме того, у группы имеется хорошо отлаженный «террористический конвейер» – центры вербовки и обучения, сборщики средств, закупщики оружия, эксперты по средствам связи и опытные инструкторы из армии и диверсионных отрядов. Она располагает связями в политическом руководстве (по крайней мере, один из политических лидеров публично признал, что в какой-то момент был членом организации; многие другие просто не раскрывают подобную информацию), среди бюрократов (больше всего экземпляров ее журналов продается в правительственных учреждениях) и поддерживает контакты с офицерами в армии и в ISI. С «Аль-Каидой» ее роднят идеологические и исторические связи: один из трех основателей LET, Абдулла Азам, был вдохновителем создания «Аль-Каиды». Впоследствии Усама бен Ладен был одним из основных докладчиков на ежегодной трехдневной конференции, которую группа организовывала в Мюридке (он никогда не посещал конференцию лично, но предоставлял записанную речь или обращался к аудитории по телефону)36.

Есть еще нечто, отличающее LET от других террористических групп в Пакистане: ее присутствие прослеживается в 21 стране, а энергичную кампанию по привлечению новобранцев она ведет в различных частях света. Местная группа с локальными или региональными целями, очевидно, не нуждается в расширении своей сети за пределами субконтинента. Однако LET открыто демонстрирует подобное стремление, что и вызывает подозрения относительно ее реальных замыслов. Возможный ответ содержится в словах Хафиза Саида. В 1999 году он описывал свое видение джихада в статье, размещенной на собственном сайте в Интернете. По словам Саида, джихад необходим до тех пор, «пока предписанный Аллахом образ жизни не станет господствующим и не распространится на весь мир… Вести борьбу следует до тех пор, пока неверующие силы и государства не будут покорены и добровольно не заплатят "джазию"(дань побежденного)»1.

На основании всего вышесказанного можно сделать следующие выводы.

Первое. Армия продемонстрировала серьезное изменение позиции в отношении талибских групп, предприняв военное наступление на некоторые из них. В то же время она не проявила никакого желания преследовать другие террористические группы, которые представляют большую угрозу для региона (если даже пока еще и не для Пакистана).

Второй вывод вытекает из первого и заключается в следующем. Армия не отказалась от политики использования террористических групп в качестве инструмента «достижения своих целей чужими руками».

Третье. LET продемонстрировала наличие тайных планов, которые по сути имеют глобальный характер и в силу этого сходны с планами «Аль-Каиды».

Четвертое. LET и ее «ответвления» уже невозможно сдерживать или нейтрализовать одними лишь полицейскими или армейскими средствами. Параллельно с карательными мерами требуются широкие социальные реформы, особенно в области образования и распределения земли.

Пятое. Подобные согласованные и скоординированные шаги потребуют сильного политического руководства, а также полной подчиненности ему армейских верхов (и то, и другое в данный момент отсутствует)38.

Пакистан и «Аль-Каида»

Итак, давайте вернемся к исходному вопросу, пойдет ли Пакистан по пути «Аль-Каиды»? Определенный ответ на него дать сложно.

Почему ответ может быть отрицательным? В общем и целом нельзя сказать, чтобы пакистанцы испытывали любовь к «Аль-Каиде». Возможно, имеет место некоторая симпатия по отношению к Усаме бен Ладену вкупе с озлобленностью на американцев за то, что их силы безопасности творят в мусульманских странах. Однако люди не желают оказаться под властью «Аль-Каиды» или Талибана.

Это очевидно на примере двух недавних событий. В Свате, где Фазлулла и его люди посеяли панику, публично повесив своих оппонентов и инакомыслящих, люди по собственной инициативе попытались объединиться в милицейские отряды, однако государство не пошло им навстречу. Широкую поддержку идеи создания народного «лашкара» (легиона) для оказания противодействия Талибану в некоторых областях Зоны племен можно рассматривать как индикатор того, что Талибан более не имеет столь обширной поддержки в массах, о которой он когда-то заявлял.

Схожим образом, когда армия начала военное наступление против собственных граждан, присоединившихся к союзу Талибан- «Аль-Каида» в Зоне племен, общественная поддержка была на стороне армии. В преддверии конфронтации у мечети Лал Масджид (когда воинствующие толпы студентов медресе, расположенного на территории мечети, учинили серию насильственных акций в Исламабаде) жители столицы испытывали страх и озлобленность. Несмотря на то, что в процессе операции погибло более 300 человек (в основном учащихся медресе), ни в Исламабаде, ни вообще в Пенджабе практически не было протеста.

Есть признаки того, что и в армейской среде идея захвата власти Талибаном или «Аль-Каидой» практически не имеет поддержки. На самом деле, существует серьезная оппозиция подобной возможности, свидетельством чему являются решения атаковать отряды талибов и не отступать, несмотря на большое количество убитых и раненых. Армия воспринимает Талибан и все остальные террористические и экстремистские группы в качестве своих инструментов, а не своих господ.

Несмотря на столь сильное внутреннее сопротивление в армии, нельзя полностью сбрасывать со счетов вероятность того, что Пакистан отдаст часть территории «Аль-Каиде» и ее ставленникам. По нескольким независимым оценкам, на 1 октября 2009 года39 это государство уже лишилось около 11% своей территории в пользу Талибана и «Аль-Каиды», несмотря на продолжающиеся целый год армейские операции, которые даются ценой больших жертв и разрушений.

В будущем наличие серьезных трений в вооруженных силах может вынудить армию остановить военные операции, либо спровоцировать мятеж или государственный переворот. Любой вариант означает лишь проблемы для Пакистана как государства. Столь же печальным и дестабилизирующим будет ослабление политической структуры общества, которая и так уже находится под постоянной угрозой возникновения экономического кризиса, обострения этнических, сектантских и провинциальных проблем. И это при том, что у дверей стоит «Аль-Каида».

Совершенно очевидно, что борьба за «душу» Пакистана быстро не кончится. Два радикальных исламских процесса продолжат противоборство, то сдавая, то захватывая территорию в ожидании благоприятного момента, когда можно будет нанести решающий удар.

Время играет на руку «Аль-Каиде». Она может ждать до тех пор, пока государство Пакистан, которое уже потеряло контроль над территорией примерно в 20 000 квадратных километров40, не исчезнет окончательно. Кроме того, у «Аль-Каиды» имеются идеологические и боевые союзники, такие как «Харкат ул-Джихад-ал-Ислами» (HUJI) и «Лашкар-и-Тайба» (LET).

Что же касается «могольской группы», то она находится перед дилеммой: защищать интересы страны или веру (как это ни странно, но со схожей экзистенциональной дилеммой столкнулись JI и ее союзники летом 1947 года).

Примечания

1 Nasr, Vali, International Relations of an Islamist Movement: The Case of the Jamaat-i-Islami of Pakistan, Occasional Papers Series., Council on Foreign Relations. New York, 2000.

2 Sadia Nasir, Rise of Extremism in South Asia, IPRIPaper, Islamabad Policy Research Institute, October 2004.

3 Ayesha Jalal, Partisans of Allah,: Jehad in South Asia, Permanent Black (India), 2008.

4 Ahmed Rashid, Descent into Chaos: The United States and the Failure of Nation Building in Pakistan, Afghanistan, and Central Asia, Viking, 2008.

5 Vali Nasr, The Vanguard of the Islamic Revolution: The Jama'at-i Islami of Pakistan, University of California Press, September 1994.

6 Kalim Bahadur, Islamisation of Pakistan: A case study of Punjab, ORF Issue Brief, Observer Research Foundation, New Delhi, 2007.

7 Vali Nasr, The Vanguard of the Islamic Revolution: The Jama'at-i Islami of Pakistan, University of California Press, September 1994.

8 Sushant Sareen, The Jihad Factory, Pakistan's Islamic Revolution in the making, ORF-Har-Anand Publications, 2005.

9 Ibid.

10 AG Noorani, Contours of militancy, Frontline, September 30-October 13, 2000.

11 Syed Vali Nasr's The Vanguard of the Islamic Revolution: Hassan Abbas, Pakistan's Drift into Extremism: Allah, the Army, and America's War on Terror, Pentagon Press, India, 2005.

12 Rubina Saigol, The State and the limits of Counter-Terrorism: The Case of Pakistan and Sri Lanka, Council of Social Sciences Pakistan (COSS), Islamabad, 2006.

13 Muhammad Amir Rana, Jihad-e-Kashmir of Afghanistan, Mashal Books, Lahore, 2002; another good reference is Sushant Sareen, The Jihad Factory, ORF-Har Anand, New Delhi.

14 Wilson John, Coming Blowback: How Pakistan is endangering the world, Rupa, 2009.

15 Wilson John, Caliphate's Soldiers: Documenting Lashkar-e-Tayyeba's Long War (under publication): Muhammad Amir Rana, Jihad-e-Kashmir of Afghanistan, Mashal Books, Lahore; another good reference is Sushant Sareen, The Jihad Factory, ORF-Har Anand, New Delhi.

16 Arif Jamal, Lashkar- charity work, source of man and money power, The News on Sunday, February 2005.

17 Ibid.

18 Major General Akbar Khan, Raiders in Kashmir, National Book Foundation, Islamabad, 1970. He wrote:»"…our agricultural economy was dependent particularly upon the rivers coming out of Kashmir. The Mangla Headworks were actually in Kashmir and the Marala Headworks were within a mile or so of the border. What then would be our position if Kashmir was in Indian hands?»"

19 Speeches and statements of Field Marshal Ayub Khan, Vol. 5, Pakistan Publications, Karachi, 1962.

20 Hussain Haqqani, Pakistan-Between Mosque and Military, Vanguard Books, Lahore, 2005.

21 Syed Vali Nasr's The Vanguard of the Islamic Revolution.

22 AR Siddiqui, The Military in Pakistan-Image and Reality, Vanguard Publications, Lahore,1996; Lt. General Faiz Ali Chishti, Betrayals of Another Kind, Asia Publishing House, London, 1989. Lawrence Zirring, Pakistan in the Twentieth Century-A Political History, Oxford, 1999; 1. FS Aijazuddin, The Shifting Qiblah, Islamisation under General Zia ul Haq and Secularism under General Pervez Musharraf-The Pakistani Experience, Paper presented at Conference on the Future of Secularism, Yale Center for International and Area Studies and Yale Center for the Study of Globalization, Yale University, March 26-27, 2004.

23 Ibid.

24 Arif Jamal, One per cent option, The News, July 18, 1999.

25 Shuja Nawaz, Pakistan and army: a changing relationship? Daily Times, May 4, 2008; Shuja Nawaz, Pakistan's Army: fighting the wars within, Seminar, April 2008.

26 Shuja Nawaz, Crossed Swords: Pakistan, its Army, and the Wars Within, Oxford University Press, 2008.

27 Lieutenant Colonel Ab Razak bin Mohd Khairan (Royal Malaysian Air Force), The Influence of Islam in the military, comparative study of Malaysia, Indonesia and Pakistan, PhD Thesis, Naval Postgraduate School, Monterey, US, March 2004.

28 Ibid.

29 Major Amer Nawaz, Leader Development Process in Pakistan Army at the Tactical Level, student thesis, Army Command and General Staff College, Fort Leavenworth, US, 2004.

30 Steve Coll, Ghost Wars, Penguin, 2004. CIA's declassified documents on the subject are available at Georgetown University's National Security Archives.

31 Brigadier Abdul Rehman Bilal, LIC and Pakistan Army, NDC Journal, Summer 2004.

32 David Sanger, The Inheritance: The World Obama Confronts and the Challenges to American Power, Harmony, 2009. Sanger, a New York Times correspondent, referred to a transcript given to Mike McConnel, the Director of National Intelligence in May 2008, which had Pakistan Army chief General Ashfaq Pervez Kayani calling Taliban leader Jalaluddin Haqqani as a «strategic asset».

33 Ashley Tellis, Pakistan's Record on Terrorism: Conflicted Goals, Compromised

Performance, The Washington Quarterly, Spring, 2008; Taliban threaten to convert Pakistan into another Afghanistan, Chinese Central TV4, April 28, 2009; Army official calls Baitullah Mehsud, Fazlullah 'patriots', The News, December 1, 2008; Ahmed Rashid, Pakistan's Continued Failure to Adopt a Counterinsurgency Strategy, CTC Sentinel, Vol 2. Issue 3. March 2009.

34 Hassan Abbas, Defining the Punjabi Taliban Network, CTC Sentinel, Volume 2,

Issue 4, April 2004; Wilson John,, Concerted International Action Needed to Rein in Pakistan Terror Groups, ORF Policy Brief, Feb. 17, 2009.

35 Wilson John, Caliphate's Soldiers: Documenting Lashkar-e-Tayyeba's Long War (under publication): Muhammad Amir Rana, Jihad-e-Kashmir of Afghanistan, Mashal Books, Lahore; another good reference is Sushant Sareen, The Jihad Factory, ORF-Har Anand, New Delhi.

36 Ibid.

37 Wilson John, Caliphate's Soldiers: Documenting Lashkar-e-Tayyeba's Long War (under publication): Muhammad Amir Rana, Jihad-e-Kashmir of Afghanistan, Mashal Books, Lahore; another good reference is Sushant Sareen, The Jihad Factory, ORF-Har Anand, New Delhi.

38 Ashley Tellis, Bad Company-Lashkar-e-Tayyiba and the growing ambition of Islamist militancy in Pakistan, Testimony, US House Committee on Foreign Affairs, March 11, 2010.

39 Pakistan conflict map, BBC, May 13, 2009.

40 Tim Mcgirk Al-Qaeda's New Hideouts, Time, July. 22, 2002.

Read more: http://www.time.com/time/magazine/article/ 0,9171,322672,00.html#ixzz0oMkYmfIDAl-Qaeda "rebuilding" in Pakistan, BBC, January 12, 2007.

НЕОБАБУРИЗМ. Исторические спекуляции, лежащие в основании претензий движения Талибан на Центральную Азию

Мария Подкопаева- руководитель информационно-аналитического отдела МОФ-ЭТЦ

Давно замечено, что движение Талибан проявляет особый интерес к Ферганской долине. Эта долина является узловой точкой региона, который ранее обычно назывался Средней Азией. Сейчас этот регион, как правило, именуют Центральной Азией. Он включает Узбекистан, Таджикистан, Киргизию, Казахстан и Туркмению. Есть элементарное и широко распространенное объяснение интереса, проявляемого движением Талибан к Ферганской долине. Будучи сопредельной для Узбекистана, Таджикистана и Киргизии, Ферганская долина является общепризнанным источником исламской радикализации для всего региона (рис. 1).

Рис. 1. Зона Ферганской долины

То элементарное и общепринятое объяснение интереса талибов к Ферганской долине, которое я не буду оспаривать, но и не считаю исчерпывающим, как раз и состоит в том, что при подобном расположении и репутации регионального центра исламизма Ферганская долина не может не рассматриваться талибами как союзная территория в их давнем стремлении к продвижению на север центральноазиатского региона.

В самом деле, талибы не просто строят связи с Ферганской долиной, но и получают оттуда приток кадров, часть которых находит место в структуре движения. Основная линия связей Талибана с долиной – это контакты с Исламским движением Узбекистана (ИДУ), одной из крупнейших исламских радикальных группировок в Ферганской долине. Лидера ИДУ Джуму Намангани (Джумабой Ходжиев) командование Талибана летом 2001 года назначило заместителем командующего северного фронта1.

Итак, есть общепризнанное и, казалось бы, более чем достаточное объяснение интереса талибов к Ферганской долине. Однако ниже будет показано, что это объяснение не раскрывает до конца весьма глубоких причин особой склонности талибов к союзническим отношениям с ферганскими радикалами. Эти причины невозможно выявить без внимательного рассмотрения особых отношений между Пакистаном и странами Средней Азии. А также между Пакистаном и интересующей нас Ферганской долиной как одной из ключевых для Пакистана точек среднеазиатского региона.

Настойчивость Пакистана в построении отношений со странами Средней Азии

Официальный Пакистан с середины 90-х годов проявляет к Средней Азии огромный интерес. Это интерес не только постоянный, но и определенным образом акцентированный.

В ноябре 1995 года в Лахоре прозвучало заявление министра иностранных дел Пакистана Сардара Асифа Ахмада Али о том, что развитие всесторонних отношений с государствами Средней Азии отныне является приоритетным направлением внешнеполитического курса Пакистана. Заявление стало итогом переговоров Пакистана и Узбекистана в 1994 году, в течение которого шла проработка концепции совместной ответственности Пакистана и Узбекистана за безопасность центральноазиатского региона2.

В том же 1995 году тогдашний пакистанский премьер-министр Беназир Бхутто посетила Узбекистан и Киргизию. В Киргизии она побывала именно в Ферганской долине. Конкретно – в Опте, который почитается как город, теснейшим образом связанный с Бабуром, основателем династии Великих Моголов. Бабур бывал в Оше. По преданию, он построил домик на горе Тахт-и-Сулейман и провел в нем некоторое время в уединении и молитвах. Позднее Бабур с особенной любовью описал Ош в своем знаменитом труде «Бабур-наме». И хотя Бабур родился в Андижане, Ош по вышеназванным причинам и в связи с особым отношением Бабура к данному городу также претендует на звание города основателя династии Великих Моголов.

Именно в Оше Беназир Бхутто заявила о том, что она сама принадлежит к роду Бабура3. Место для такого заявления было выбрано не случайно. Ош – это не только город, особым образом связанный с Бабуром, но и, можно сказать, «место исхода», начала пути завоевателя. Начала тех странствий, результатом которых стало построение империи Великих Моголов.

Есть ли связь между заявлением Сардара Асифа Ахмада Али в Лахоре и заявлением Бхутто в Оше? И если есть, то чем она оправдывается? Причудами отдельных пакистанских политиков или чем-то более серьезным?

В 2004 году Ош и Лахор стали городами-побратимами. Пакистаном в это время руководила не Беназир Бхутто, а генерал Первез Мушарраф.

В 2005 году Первез Мушарраф также побывал в Оше, который за десять лет до него уже посещала Беназир Бхутто. Он заявил о создании в Оше фонда имени Бабура и совершил ритуальные действия. Причем не только принял участие в совместной молитве, но и принес в жертву барана на вершине Сулеймановой горы, у молельни Бабура4.

Приведенные факты показывают, что внимание Пакистана к Ферганской долине не ограничивается курсом какого-либо одного режима. Кроме того, описанные действия пакистанских руководителей дают ясное представление о том, что в основании особого пакистанского интереса к Средней Азии лежит не стремление к сотрудничеству общего характера, а именно убеждение Пакистана в своей особой причастности к историческому наследству Великих Моголов.

В дальнейшем тема общих для Средней Азии и Пакистана историко-культурных ценностей была подробно проработана пакистанскими экспертами и политиками.

В апреле 2007 года в Исламабаде состоялась конференция, посвященная 2750-летию узбекского города Самарканда. На конференции выступил федеральный министр Пакистана по делам религии Мухаммад Иджаз-уль-Хак (сын Зия-уль-Хака)5, который сказал о пакистано-узбекских отношениях: «Наша близость основана на общности истории, вероисповедания и культуры». Иджаз-уль-Хак подчеркнул, что Узбекистан является родиной целого ряда великих личностей, в том числе Амира Тимура и Бахауддина Накшбанда. Постоянным тезисом конференции было: «…общие исторические корни, одна вера, идентичная культура…»

На конференции была также подчеркнута роль Тимура как объединителя центральноазиатского региона с центром в Узбекистане. Об этом говорил президент «Общества азиатских цивилизаций», профессор Зайд Курейши: «Амир Тимур – сын Мухаммада Тарагая Баходура – отличался естественным благородством, великодушием, гордостью и острым умом. Он изучил светские науки, овладел военными навыками, знал наизусть Святой Коран и заповеди. Он сплотил воедино различные этнические группы и стал правителем величайшей мировой империи, центром которой был Самарканд»6.

В феврале 2008 года в Исламабаде отметили 567-летие великого узбекского поэта, мыслителя и государственного деятеля Али-шера Навои. К этой дате была приурочена научно-практическая конференция, организованная Академией литературы Пакистана и Культурным форумом «Центральная Азия – Пакистан» при участии посольства Узбекистана. На конференции вновь выступали руководители «Общества азиатских цивилизаций» и других неправительственных организаций. Кроме того, прошла фотовыставка, посвященная культурным памятникам Алишера Навои, Амира Тимура, Захириддина Мухаммада Бабура в Узбекистане7.

В мае 2008 года в Исламабаде состоялась следующая конференция, организованная «Обществом азиатских цивилизаций». Она была посвящена жизни Захириддина Мухаммада Бабура, великого узбекского поэта и государственного деятеля, а также национального поэта Пакистана Мухаммада Икбала. Выступавшие подчеркивали преемственность Бабура по отношению к принципам правления Амира Тимура, отмечали позитивную роль Бабура в истории, этнографии, поэзии, а также суфийской философии. То, что этот последний акцент сделан на конференции не случайно, станет ясно читателю из приведенных ниже фактов.

Президент общества дружбы «Пакистан-Узбекистан» сенатор Махмуд Талха подчеркнул, что «З.М.Бабур родился на благословенной узбекской земле, откуда вышли большинство великих мусульманских теологов и суфийских ученых». А директор Академии Икбала в Лахоре Сухейль Умара напомнил: «Икбал в своем произведении о Бабуре призвал нас изучать жизнь и деятельность Бабура, а также следовать его путем»8.

В целом, по оценкам участников мероприятия, эта конференция стала свидетельством растущей взаимосвязи между Пакистаном и Узбекистаном и продемонстрировала огромный интерес Пакистана к великим предкам узбекского народа.

В октябре 2008 года в Исламабаде были проведены мероприятия, посвященные 2200-летию Ташкента. Одно из них состоялось в клубе «Исламабад», где уже упомянутый сенатор Махмуд Талха отмечал, что Ташкент по праву называют главными воротами в Центральную Азию и столицей исламской цивилизации. Президент Международного Исламского Университета, доктор Анвар Хусейн Сиддики тогда же подчеркнул значение Ташкента для культурно-религиозной целостности региона: «Ташкент, как и весь Узбекистан, является центром науки и колыбелью культуры для всего мусульманского мира. Многие выдающиеся ученые, духовные наставники, мухаддисы, знатоки Корана, архитекторы, деятели искусств жили и творили в Ташкенте, Самарканде и Бухаре. Богатое религиозное и культурное наследие, процветавшее в этих городах, распространилось оттуда по всему миру, в том числе на южный субконтинент – в Индию и Пакистан. Глядя на сооружения "Тадж-Махал" в Индии, мечеть "Бадшахи"в Лахоре и великолепные памятники в исторических городах Узбекистана, поражаешься уровню развития азиатской архитектуры и таланту наших общих предков»9.

Три крупных международных мероприятия за год с настойчивыми отсылками к «общим предкам» и «наследию» говорят о чем-то существенно большем, чем просто о желании наладить с партнером культурные связи. Это процесс достижения взаимопонимания по вопросу историко-культурного единства.

Кроме того, приведенная адресация Иджаз-уль-Хака сразу к двум именам (Тимура как родоначальника империи Бабуридов и Бахауддина Накшбанда как родоначальника ордена накшбандийа) знаменует настойчивое желание пакистанских элит определенным образом трактовать и историю Средней Азии, и наиболее правильное, по их мнению, видение всего большого центральноазиатско-го региона.

В чем же реальное историческое содержание, послужившее основой для этих культурно-идеологических построений?

Общность истоков династии Великих Моголов и суфийского братства накшбандийа

Тимур, праотец основателя империи Великих Моголов Бабу-ра, оставил после себя множество легенд. Среди них есть и легенда о том, что, переведя свой двор в Самарканд, Тимур якобы говорил, будто в детстве он являлся мюридом (учеником) молодого Накшбанда. Того самого Бахауддина Накшбанда, который в начале XIV века основал новый орден накшбандийа-ходжаган. Многие принципы и положения созданного ордена шейх Бахауддин перенял у традиционно распространенного среди тюркских народов дервишского братства Ясави.

Новым братством был воспринят и в дальнейшем значительно усилен постулат об особом качестве и прочности духовной связи учителя (муршида) с учеником (мюридом). И этот принцип (как и принцип странничества, близкого и понятного кочевым тюркским народам Средней Азии) сыграл существенную роль в развитии отношений братства с династиями Центральной Азии.

Легенда о связи Тимура с основателем братства накшбандийа была, без сомнения, политическим мифом, призванным дополнительно при помощи религиозного авторитета подкрепить права династии на власть в регионе и во вновь завоеванных провинциях. Но каковы были подлинные взаимоотношения Тимура с современными ему религиозными кругами?

Историкам хорошо известно, и прежде всего со слов самого великого завоевателя, что суфийской духовности Тимур отводил в своей жизни определенную роль. Именно с благословениями и указаниями шейхов Тимур связывал многие свои свершения. Сам Тимур считал себя отнюдь не чуждым суфийской мистике. В его автобиографии можно прочесть следующие строки: «Когда святой Хызр являлся в Самарканд, мне суждено было увидеть его чудеса; он при этом сказал мне несколько неприятных слов, которые меня огорчили до глубины души»10.

Образ Хызра в исламе – это один из важнейших образов провозвестника, учителя и вечного странника. Хызр традиционно почитается как невидимый покровитель суфиев. Поэтому адресация Тимура именно к этому образу не оставляет сомнений в его почтительном отношении к суфийской духовности.

Практически нет данных о контактах Тимура именно с бухарскими шейхами. Однако известно, что по приказу Тимура были возведены мавзолей, суфийская обитель (ханака) и мечеть над могилой святого шейха Ахмада Ясави, давшего имя туркестанскому суфийскому ордену. И это не единственный случай, когда Тимур строил суфийские мавзолеи.

Из рук другого почитаемого святого, своего современника, Тимур, по его словам, получает благословение на свои завоева-ния11: «…Я отправился к святому саиду Кулялю; саид встретил меня поздравлением с восшествием на престол, который мне суждено преемственно передать моему потомству. Услышав такие слова от почтенного саида Куляля, я очень обрадовался и стал принимать меры к тому, чтобы овладеть всем миром».

И, наконец, известны многолетние близкие отношения Тимура с Хаджой Саидом Барака (или Саидом Береке). Шейх Саид Береке сопровождал завоевателя в военных походах, оказал ему неоценимую духовную поддержку при овладении Балхом и был ему настолько дорог, что Тимур приказал похоронить себя у его могилы. Существуют оценки, хотя и неоднозначные, согласно которым сам шейх Береке находился под духовным влиянием Бахауддина Накшбанда12. Существует также мнение о том, что «религиозная вера Тамерлана была близка к суфийской традиции, и в этом вопросе он, очевидно, принадлежал к суфийскому ордену накшбандийа»13 . Эти оценки нельзя не учитывать, однако и абсолютизировать их не стоит. Хотя бы потому, что Тимур и Бахауддин Накшбанд были современниками, а значит, при жизни завоевателя новый орден находился в состоянии формирования и не достиг еще той степени влияния, которым обладал впоследствии.

Однако невозможно проигнорировать то, что роль последователей накшбандийа быстро начала меняться при следующем поколении Тимуридов. Уже один из преемников Бахауддина Накшбанда, Мухаммад Парса, фигура в истории братства весьма значительная, активно вмешивался в политическую жизнь Тимуридов. Есть версия, согласно которой Мирза Халил-Султан, правитель Мавераннахра и внук Тимура, был свергнут не без участия Мухаммада Парсы. Якобы этот правитель неосторожно выразил недовольство слишком интенсивной перепиской, которую младший сын Тимура, правитель Хорасана Мирза Шахрух, вел с шейхом накшбандийа14.

Приведенный сюжет говорит о том, что уже, как минимум, со второго поколения устанавливается тесная связь Тимуридов с накшбандийцами, причем сразу приобретает драматическую окраску. И эта связь сохранялась в течение многих веков, несмотря на то что отношения династии с братством не раз омрачались конфликтами, доходящими до взаимных репрессий.

При правлении внука Тимура Улугбека легендарный шейх ордена накшбандийа-ходжаган Ходжи Ахрар (1404-1490) реформирует орден под девизом: «Чтобы исполнять свою духовную миссию в мире, необходимо пользоваться политической властью»15. Орден стремится оказывать влияние на Тимуридов. Одновременно орден, становясь богатым землевладельцем, превращается в крупнейший феодальный субъект. На это ясно указывает следующий факт: когда после смерти Ходжи Ахрара власть в Маверан-нахре захватили Шейбаниды, они конфисковали имущество семьи Ходжи. В результате этого Шейбанидам досталось не менее 60 тысяч гектаров плодородных земель в Каршинской и Самаркандской областях16.

Такое превращение бывшего дервишского братства в экономическую силу, дополняемое нескрываемыми политическими претензиями, не могло не породить конфликта между орденом и светской властью. Следы этих столкновений можно обнаружить в исторических описаниях многочисленных конфликтов Улугбека с дервишами. Эти конфликты, по понятным причинам, всячески сглаживались летописцами Мавераннахра. И тем не менее их летописи говорят о взаимоотношениях, явно выходящих за рамки тогдашней «политкорректности». Участником одного из конфликтных эпизодов является сам молодой Ходжи Ахрар, которому «пришлось испытать на себе презрительное обращение сановников Улугбека с дервишами»17. Участником другого – вышеупомянутый Мухаммад Парса, последователь Бахауддина Накшбанда, сыгравший значительную роль в консолидации тариката накшбандийа18.

По мнению историков Средней Азии, немалую роль в свержении и гибели Улугбека сыграл именно Ходжи Ахрар19. В настоящее время такая точка зрения историков вызывает резкий протест у тех, кто считает себя причастным духовности среднеазиатских шейхов. Однако в нашу задачу не входит намерение встать в этом спорном вопросе на чью-либо сторону. Хотелось бы только подчеркнуть, что и сейчас, через полтысячи лет, конфликтный вопрос о влиянии Ходжи Ахрара на трагический конец Улугбека не является, что называется, «остывшим». И что этот вопрос продолжает волновать умы отнюдь не только историков. Причем не только в Узбекистане, где Улугбек в последние десятилетия официально признан одной из наиболее почитаемых фигур, но и в исламских регионах России. Речь идет о спорах, имеющих одновременно и духовную, и политическую подоплеку, поскольку почитание Улугбека светской властью Узбекистана – это неявный, но серьезный вызов, брошенный сторонникам духовных наследников Ходжи Ахрара. Тем сторонникам, которые проявляют особый интерес к обсуждаемой нами Ферганской долине.

Но вернемся к истории взаимоотношений суфийского братства и потомков Тимура.

После убийства Улугбека в 1449 году Ходжи Ахрар перемещает центр своей деятельности в Самарканд. Духовный авторитет и активность Ходжи Ахрара усиливаются, его политический стиль приближается к теократическому правлению, а господство продолжается в течение сорока лет20.

При этом Тимуриды, правившие Ферганой, по-прежнему остаются его мюридами (духовными последователями и подчиненными). Это несомненный историко-политический факт. В самом деле, отец Бабура Умар-шайх действительно был мюридом Ходжи Ахрара. Духовная связь между ними была настолько прочной, что Ходжи Ахрар называл его своим сыном. Позднее, уже после смерти Умар-шайха, самые тесные отношения с Бабуром сохранили дети Ходжи Ахрара – Мухаммад Ходжаги Ходжа и Ходжа Мухам-мад Яхья21. Последний был младшим сыном главы ордена на-кшбандийа и унаследовал руководящую роль в ордене22.

Бабур – Тимурид в пятом поколении. А значит, к моменту его ухода из Ферганы для завоевания сначала Кабула, а потом Индии совместная история ордена и династии насчитывает уже пять поколений.

При этом орден проповедует странствие и завоевание. А династия их осуществляет. Бабур уходит из Ферганы, дабы странствовать и завоевывать новые земли. Хотя нельзя забывать, что Бабуром двигала не одна только тяга к странствиям, но и желание вернуть «наследственные владения» Тимура. Шейхи ордена, как и Бабур, пускаются в странствие, осваивая новые пространства. Но и Фергану братство сохраняет в качестве своего исторического центра. Таким образом, мы имеем дело с взаимосвязанным расширением влияния и династии, и братства.

Вехи совместной истории Бабуридов и братства накшбандийа в Индии

К 1527 году Бабур завоевал большую часть Северной Индии и сформировал Империю Великих Моголов в границах от Кабула до Бенгалии со столицами в Агре и Дели. После этих завоеваний позиции ордена накшбандийа-ходжаган значительно укрепляются и отношения ордена с двором Бабура становятся подчеркнуто тесными. В 1528-1529 годах Бабур в Агре принимает у себя послов от «узбеков» (Шейбанидов). В том числе, с особыми почестями, потомков Ходжи Ахрара – ходжу Калона и ходжу Абдушша-хида23. На пиру накшбандийские духовные лица сидят вблизи Бабура, и это дает основание для предположений, что ходжи, возможно, возглавляли посольство.

Итак, шейхи накшбандийа-хаджаган получают почетную близость к власти в новой империи Бабура и сохраняют связи с исходной ферганской территорией.

Не всегда, конечно, отношения братства и династии были безоблачными. Они сильно испортились, например, при накшбандийском шейхе Ахмаде Сирхинди (1564-1624), «новом обновителе веры» и «обновителе II-го тысячелетия». Сирхинди не только призывал к очищению веры и ужесточению соблюдения религиозных обрядов, но и выдвинул тезис: «Шариат нужно развивать мечом». Между тем царствующий в то время Бабурид Акбар провозгласил себя одновременно и светским, и духовным главой империи (то есть посягнул на прерогативу ордена) и встал на путь синкретизма24. Орден не мог свергнуть Акбара, но оставался в оппозиции в годы его правления. И, выдержав гонения Акбара, в дальнейшем восстановил потерянные отчасти позиции. Однако это далось ордену нелегко.

Когда наследник Акбара император Джахангир в 1605 году вступил на престол, шейх Ахмад Сирхинди разворачивал широкое движение против религиозных нововведений, распространившихся в царствование Акбара. При этом среди последователей Сирхинди были и аристократы, имевшие значительное влияние при дворе Моголов. Поэтому в движении Сирхинди, при всей его накаленной религиозности, с самого начала не мог не присутствовать политический, дворцовый, аспект25. И это вызвало реакцию со стороны самого Джахангира. Придворные последователи шейха были отправлены в ссылку, несмотря на их влиятельность. На этом Джахангир не остановился и прямо обвинил шейха в пропаганде неисламских идей. Шейх сумел эти обвинения опровергнуть, однако затем ответил отказом на требование императора совершить перед ним земной поклон. В ответ на это император отправил шейха в заключение в крепость Гвалиор, где Сирхинди оставался в течение двух лет.

То, что произошло дальше, в очередной раз подтверждает тезис не только об убежденности и политической воле, но и о незаурядных организационных способностях, свойственных многим лидерам накшбандийа. Это их уже известное по предыдущим сюжетам качество было, безусловно, присуще и Ахмаду Сирхинди. Во время заключения шейха его ученикам и сторонникам не просто удалось поднять восстание. Последователь шейха Сирхинди, взбунтовавшийся полководец Джахангира Махабатхан, собрав свое войско, сумел провести быстрое наступление. И более того, сторонник Ахмада Сирхинди отправил самого Джахангира в «ссылку» в местечко Джалум, где император признал свою ошибку и приказал с почестями освободить шейха из заточения26.

После этого шейх выдвинул императору ряд жестких требований (в том числе относительно места и роли мусульманских духовных лиц в государстве), и эти требования были удовлетворены. Изгнанные сторонники шейха при дворе и уволенные чиновники были возвращены. Называя вещи своими именами, нужно сказать, что фактически, при сохранении Джахангира на троне, произошел переворот, сделавший «партию» шейха Ахмада Сир-хинди господствующей в империи Великих Моголов.

Отметим, что этот захватывающий эпизод не первый и не последний, когда влияние шейхов накшбандийа двигало армиями.

Впоследствии два представителя Великих Моголов – Шах-Джахан и, главное, Аурангзеб – в союзе с шейхами ордена восстановили действие исламских обычаев и провозгласили курс на политику обновления ислама и очищения его от греховных нововведений предыдущего периода27. То есть исполнили то, что было предначертано Ахмадом Сирхинди и чему сопротивлялся Акбар.

Еще одна существенная деталь: известно, что Ахмад Сирхинди поддерживал переписку с духовными братьями, остававшимися на родине ордена в Средней Азии28. То есть отдавал должное исходной территории своего братства и его единству.

Все вышеизложенное подтверждает тезис о неразрывной связи представителей династии Тимуридов и Бабуридов с шейхами братства накшбандийа на протяжении многих веков.

Связь эта фиксируется с периода формирования как династии, так и суфийского братства и продолжается до конца правления Великих Моголов. Соперничество между участниками тандема неизменно шло за властное доминирование на общем завоеванном пространстве.

Основные вехи этого «союза соперников» обозначены на приведенной ниже схеме (рис. 2).

Рис. 2

После Аурангзеба для Великих Моголов начался трудный период, который закончился изгнанием последнего представителя династии в 1858 г.

Однако важно подчеркнуть, что вековая противоречивая спаянность Бабуридов с накшбандийа-ходжаган осталась неразрывной. А центром, наиболее остро ощущающим свою преемственность по отношению к династии Моголов, остался Лахор, резиденция Великих Моголов на севере современного Пакистана. А как было показано выше, именно Лахор играет важную роль в установлении культурно-исторических контактов Пакистана со странами Средней Азии, Узбекистаном в первую очередь. Все это говорит о том, что традиция Великих Моголов, связь между их династией и орденом имеют важное значение для нынешней пакистанской идентичности.

Поэтому то огромное участие, которое Пакистан принял в создании движения Талибан, невозможно отделить и от этого представления о своей идентичности, и от основанного на нем (неоднократно подчеркнутого), особого отношения Пакистана к Средней Азии.

Но может ли движение Талибан находиться в какой-либо значимой взаимосвязи с суфийским орденом накшбандийа? А ведь без наличия такой связи трудно говорить о какой бы то ни было преемственности (тем более религиозной) по отношению к завоеваниям великих предшественников.

В самом деле, талибы – радикальные исламисты, очистители ислама. А очистители ислама традиционно находятся в сложных отношениях с суфиями. В сложных, но не обязательно только антагонистических.

Радикализм движения Талибан: не только ваххабизм

Есть много примеров близких отношений между суфиями и исламскими радикалами. Начнем с того, что Ибн Таймийа, ранний провозвестник учения ваххабитов и высочайший авторитет для многих поколений исламских радикалов, сам был последователем «правоверных суфийских шейхов», имена которых называл29.

Очень прочные отношения с суфиями поддерживали радикалы-очистители из движения сенусийа. Само движение сенусийа в Алжире середины XIX века оформилось как суфийское братство, но несло в себе значительный заряд ваххабитских идей, воспринятых его основателем в Аравии.

Наконец, еще один пример уже из нашей эпохи – радикально-исламское движение в Таджикистане в начале 90-х годов ХХ века, оформившееся в вооруженную Объединенную таджикскую оппозицию (ОТО). Боевые формирования ОТО в период военных действий в Таджикистане получили устойчивое название «ваххабитов» в связи с их контактами, требованиями к своим сторонникам, а также сосредоточенной нацеленностью на восстановление чистоты ислама с оружием в руках весьма жесткими методами. Однако хорошо известно, что некоторые лидеры ОТО принадлежали к суфийской традиции, от которой никогда не отрекались. Наиболее яркий пример подобной двойной духовной идентичности – Ходжи-Акбар Тураджонзода30.

Все эти обстоятельства позволяют задаться вопросом и о нечуждости талибов суфийской традиции в целом и накшбандийской в особенности (учитывая глубокие исторические корни этого братства в центральноазиатском регионе, а также его настойчивость и решительность в продвижении своего влияния).

В связи с этим нельзя не вспомнить широко известный эпизод расстрела войсками Талибан бамианских Будд в начале 2001 года. Этот акт сами талибы объясняли исключительно верностью исламским заветам. Но только ли в этом дело? В исламском мире тогда звучали голоса, призывавшие талибов не завершать начатое разрушение, однако талибов это не остановило.

Начнем с того, что данный акт талибов является прямым повторением аналогичных действий Чингисхана, который приказал стереть лицо одной из статуй. Известно также, что представитель династии Великих Моголов Аурангзеб, сохранявший с шейхами накшбандийа союзнические отношения, тоже осуществил посягательство на бамианских Будд (разрушил их ноги и лица)31. Так что талибы, уничтожая статуи, просто завершали то, что начали Чингисхан и Великие Моголы. А поскольку Аурангзеб проводил религиозную политику, находившуюся в русле учения Ахмада Сирхинди, и в его правление было разрушено множество неисламских культовых сооружений и памятников, то и его действия в Бамиане нельзя вывести из этого ряда.

Выше уже говорилось о том, что любой радикальный исламизм на самом деле находится в сложных, далеко не всегда примитивно-антагонистических отношениях с суфиями. И это вдвойне справедливо при обсуждении радикального исламизма талибов. С наибольшим неприятием к суфиям относятся ваххабиты. И, казалось бы, движение Талибан, взявшее многое от ваххабизма, должно разделять это неприятие. Однако это не совсем так.

Долгое время многие исследователи современного Афганистана не придавали должного значения тому, что религиозные воззрения талибов не являются исчерпывающе и исключительно ваххабитскими.

Причина отличия в тех связях, которые имело зарождающееся движение Талибан с мусульманским движением деобандистов, прогремевшим в Индии и Пакистане в XIX-XX веках. И хотя в 90-е годы ХХ века радикализм талибов уже оставил Деобанди далеко позади, контакты между этими движениями продолжают оставаться теснейшими.

Воспитатели Талибана – деобандийская система

В современной публицистике, посвященной движению Талибан, можно встретить сомнения в наличии или значимости связей талибов с движением Деобанди. Сомнения эти основаны на представлении о том, что талибы – это радикальный боевой ислам, а деобандисты были и остаются учеными, углубленными в тонкости богословия и чуждающимися акций военного характера. Действительно, многие деобандийские ученые-богословы именно таковы. Однако в целом представление о Деобанди как о религиозном движении, устранившемся от политики, глубоко неверно.

Достаточно сказать, что религиозный центр Деобанди возник на волне общего антиколониального настроя в Индии. Огромное влияние на возникновение движения Деобанди оказало Сипайское восстание 1857-1859 гг., после которого прекратилось номинальное правление Великих Моголов в Дели. Среди задач, которые ставили перед собой создатели деобандийского центра, были и явно политические: «Обучение и религиозное воспитание молодежи для успешного претворения в жизнь усилий Деобандийского объединения, направленных на освобождение своей родины»32. Еще более определенно высказался один из основателей движения Деобан-ди Мухаммад Касим Нанаутви: «Деобандский центр должен был добиваться тех же целей, что и восстание 1857г., но новыми средствами»33. Сам Нанаутви активно участвовал в восстании, был приговорен к пожизненной ссылке, но впоследствии амнистирован.

Первоначально деобандийский центр возник как один из центров, созданных последователями Валиулла-Шаха – теолога-обновителя, также принадлежавшего ордену накшбандийа, а в дальнейшем воспринявшего в существенной степени ваххабитский подход к религии (прежде всего очищение мусульманской веры от нововведений). Уже в этом явлении ясно проглядывает процесс освоения накшбандийским течением ваххабитских подходов к борьбе за чистоту веры.

Формирование и развитие деобандской традиционалистской школы началось с основания в 1866 г. в деревне Деобанд в северной Индии небольшого медресе. К концу XIX века новый религиозный центр уже насчитывал более двадцати медресе, расположенных на территории Британской Индии, включая территорию современного Пакистана.

Поскольку значительная часть преподавателей Деобанда принадлежала к последователям суфизма, то этим принято объяснять тот значимый факт, что деобандийцы, несмотря на свою позицию «очистительства», считали культ «святых» неотъемлемой принадлежностью подлинно исламского общества. И это долгое время служило причиной их конфликтов с «истовыми» ваххабитами. Точнее всего будет сказать, что деобандийцы создали выверенное сочетание фундаменталистской требовательности к чистоте ислама с верностью духовности шейхов. Деобанд стремится очистить ислам от серьезного влияния южноазиатских религиозных практик. И в то же время деобандийцы не возражают против суфийских практик, связанных с почитанием мест погребения святых34.

Таким образом, Деобанди – это пример исламского «очисти-тельства», близкого по сути своей к «очистительству», пропагандируемому ваххабитами. Однако это «очистительство» не только не антагонистично суфиям, но и имеет явно выраженный суфийский генезис. Свою двойную духовную идентичность Деобанди передает по наследству своим воспитанникам – движению Талибан. Это происходит, несмотря на тесные связи Талибана с саудовскими ваххабитами.

Разумеется, влияние движения Деобанди на талибов не означает абсолютного сходства между этими двумя движениями, и на это указывают специалисты. Так, историк движения Талибан Ахмед Рашид подчеркивает: несмотря на схожесть воззрений талибов с традициями Деобанди, «талибы довели эти традиции до крайности, что оригинальные деобандисты никогда не примут»35. Однако история движения Деобанди показывает, во-первых, что его основатели и сторонники никогда не были мягкотелыми созерцателями, чуждыми политической борьбе. И, во-вторых, что их особое внимание к состоянию дел в Афганистане не является временным.

Деобандийцы проявляли острый интерес к Афганистану задолго до того, как началось формирование движения Талибан. И дело тут не только в том, что, по словам Ахмеда Рашида, «некоторые руководители деобандистов по обе стороны границы происходят из пуштунского племени дуррани, живущего вокруг Кандагара и пакистанского Чамана»36. Еще в 1879 году, когда в Индии было 12 део-бандийских медресе, в них училось значительное число афганцев, имевших устойчивую репутацию вспыльчивых и мятежных.

Далее, в период Первой мировой войны, Деобанд оказался центром организации антианглийского восстания – под лозунгом защиты священных прав турецкого халифа. Эмиссары Деобанди были направлены не только во многие районы Индии, но и за ее пределы. В рамках этой деятельности один из идеологов индийского панисламизма Убейдулла Синдхи отправился в Афганистан для переговоров с эмиром Афганистана Хабибуллой и младоафганцами37. В Афганистане Синдхи создал организацию индийских эмигрантов – Отделение Индийского национального конгресса, в которое вошли и мусульмане, и индусы. Это Отделение сформировало в Кабуле «временное индийское правительство». Поскольку в дальнейшем в руки англичан попали полосы шелка с планами восстания, то это явление получило название «заговора шелковых писем». В этих планах Афганистану отводилась важная роль: мусульман Индии должны были поддержать и приграничные пуштунские племена, и регулярные войска Афганистана, а также других исламских стран38.

Многое указывает на то, что движение Деобанди, поддерживая высокий уровень религиозного образования, в то же время считает допустимым и необходимым участие в борьбе за форму правления и влияние на властителей.

Так, в первой половине ХХ века афганские власти стремились вступить в сотрудничество с Деобандом, чтобы в рамках этого сотрудничества построить в стране сеть медресе. В 1933 году улемы из Деобанда присутствовали на коронации Захир Шаха в Кабуле. Они заявили, что Деобанд хотел бы «готовить таких улемов, которые в изменяющихся условиях современности могли бы содействовать свободному правительству в исламском мире и честно работать для государства»39 .

Очевидно, что такие акции и высказывания плохо совместимы с мифом о замкнутости и аполитичности деобандийцев. Кроме того, приведенные факты позволяют считать интерес деобандийцев к Афганистану практически постоянным. И участие Деобанди в формировании движения Талибан – это лишь последнее проявление такого интереса. Наконец, хотелось бы обратить внимание на то, что причастность деобанди к деятельности, связанной с борьбой за власть в центральноазиатском регионе, – это наследственная черта тариката накшбандийа.

Талибы – и современный накшбандийский тарикат

Движение Талибан связано с братством накшбандийя отнюдь не только через движение Деобанди. Братство имеет собственные вековые корни, как общеафганские, так и конкретно пуштунские.

Яркий тому пример – фигура Себгатулло Моджаддеди. Моджаддеди – пуштун и потомок основателя североиндийской ветви ордена накшбандийа-муджаддидийа40. Основателем ветви накшбандийа-муджаддидийа (то есть ветви «обновленческой») считается тот самый крупнейший накшбандийский обновитель ислама Ахмад Сирхинди41, о котором уже говорилось выше.

Известный пакистанский журналист-международник Ахмед Рашид дает сильную оценку роли клана Моджаддеди в Афганистане: «Семейство Моджаддеди возглавляло орден накшбандийа и на протяжении веков было тайной властью в Кабуле»42. Даже те, кто считает эту оценку преувеличенной, признают, что влияние Себгатулло Моджаддеди в афганской политике ХХ века крайне велико.

В 1979 году Себгатулло Моджаддеди создал в Пешаваре свой «Национальный фронт спасения Афганистана» (Джабха-и-Наджат Милли Афганистан). В руководстве этой организации периода моджахедского движения в Афганистане находилось значительное количество пуштунов, последователей накшбандийа. Фронт имел влияние в целом ряде афганских провинций (влияние, основанное и на этнической, и на этой суфийской общности). В 1992 году Себгатулло Моджаддеди стал первым моджахедским президентом Афганистана43. Но и после ухода с первых ролей в афганской политике С. Моджаддеди сохранил авторитет в афганском обществе: в 2004 году он выступил в роли председателя всеафганского конгресса – Лойа джирга. В дальнейшем Себгатулло Моджаддеди – спикер сената в афганском парламенте.

Как мы видим, близость пуштунов и тариката накшбандийа действительно старше, чем движение Талибан. И эта близость оказалась в какой-то степени унаследована талибами. В противном случае они просто не могли бы претендовать на духовно-политическое влияние в ключевом – пуштунском – сегменте афганского общества.

Движение Деобанди и современные ветви тариката накшбандийа в Пакистане

Как уже было показано, само движение Деобанди сложилось в русле традиции исламского обновленчества, сформированного в Индии со времен накшбандийских теологов-обновителей Ахмада Сирхинди и Валиуллы-Шаха. Но и с современным тарикатом Деобанди имеет самые непосредственные связи. Так, например, к движению Деобанди относится активно действующий в современном Пакистане орден накшбандийа-увайсийа. А это братство, которое в своей цепи духовной преемственности указывает Ходжи Ахрара – того самого преобразователя ордена накшбандийа, который направил его на путь теократизма. Современным главой тариката является шейх Мухаммад Акрам Аван, а центр тариката Дар-уль-Ирфан расположен в провинции Пенджаб (г. Мунар в районе Чакваль)44.

Тарикат накшбандийа-увайсийа активно пользуется современными средствами распространения информации и располагает серией взаимосвязанных сайтов45. Но это далеко не все возможности шейха Авана. Халед Ахмад, автор статьи The Grand Deobandi Consensus, сообщает, что руководимое шейхом Аваном медресе в Чаквале известно своими связями в пакистанской армии46.

Говоря о цепи преемственности, ведущей от основателей и преобразователей братства накшбандийа-ходжаган к современным шейхам – сторонникам Деобанди, нельзя не упомянуть еще одну весьма известную фигуру. Это один из самых известных современных суфийских мастеров – шейх Зульфикар Ахмад, строгий приверженец Деобанди, современный глава ордена накшбандийа-муджаддидийа. Деятельность шейха Зульфикара Ахмада не ограничивается центральноазиатским регионом. Среди мюридов шейха значительное число новообращенных мусульман в странах Америки, Европы, Азии и Африки. Сам шейх много выступает как на языке урду, так и на английском языке. Он совершает поездки в разные страны мира.

Как и увайсийа, накшбандийа-муджаддидийа активно использует для осуществления духовного водительства интернет. Причем количество сайтов в разветвленной схеме из центров, издательств, медиатек, а также личных страниц последователей шейха Зульфикара Ахмада исчисляется десятками47.

Отдельного рассмотрения заслуживает участие многих последователей шейха Зульфикара в деятельности движения «Таблиги Джамаат». Этому движению будет посвящен отдельный раздел статьи. Здесь же я еще раз хочу обратить внимание читателя на непрерывающуюся цепь духовной преемственности, о наличии которой говорят представители тариката накшбандийа-муджаддидийа. Цепь эта продолжается не только от Ходжи Убайдуллаха Ахрара и Бахауддина Накшбанда в современность. Но и в противоположном направлении. От вышеназванных Убайдуллаха Ахрара и Бахауддина Накшбанда цепь восходит к шейхам школы ходжаган, учителям Бахауддина Накшбанда.

Установив, что движение Талибан связывает с накшбандийей традиционная распространенность накшбандийа у пуштунов (примером чему является клан Моджаддеди), укажем на то, что Талибан в эпоху своего зарождения находился под мощным влиянием деобандизма. То есть модернизированного исламского радикализма, культивируемого в пакистанских медресе. Многие исследователи убеждены в том, что корни движения Талибан уходят непосредственно в деобандийские учебные центры. Так ли это?

Обучение талибов в деобандийских медресе

В 1947 году, в период создания государства Пакистан, один из главных богословов Деобанди, Маулана Абдул Хак, основал на территории Пакистана медресе Хаккания, не потерявшее связи с Деобандом. В 80-е годы в Пакистане осели афганские беженцы, отдававшие своих детей на обучение в медресе Хаккания. Сил этого медресе перестало хватать. И близ афганской границы возникли новые медресе – именно деобандийского направления48. Известно также, что Зия-уль-Хак, находившийся у власти с 1977 по 1988 годы, одобрял идеологию деобандизма и способствовал ее продвижению.

В результате, как минимум, восемь министров правительства талибов оказались выпускниками деобандийского медресе Хаккания. В настоящее время медресе Хаккания действует под руководством Сами уль-Хака, сына основателя медресе Мауланы Абдул Хака.

Широко распространено мнение о религиозной ориентации талибов на ваххабизм Саудовской Аравии, существенные элементы которого в воззрениях Талибан, безусловно, присутствуют. Сторонники этой позиции отвергают значимость влияния Деобанди на движение Талибан и делают акцент на контактах талибов с Усамой бен Ладеном. Однако вот что говорит сам глава деобан-дийского медресе Хаккания Сами уль-Хак по поводу своих связей с движением Талибан: «Разведка (то есть пакистанская ISI) всегда поддерживала Хекматияра и кази Хуссейна Ахмада, а на нас не обращали внимания… Нас никогда не признавали, но когда появился Талибан, то дело помощи афганскому народу свалилось нам в руки»49.

И это не случайное высказывание, а подчеркнутая позиция Сами уль-Хака, который сказал также: «До 1994 года я не был знаком с Муллой Омаром, поскольку он не учился в Пакистане, но те, кто окружал его, все были из Хаккания и часто приезжали ко мне обсудить, что следует делать. Я не советовал им создавать партию. Я сказал, что нужно основать студенческое движение. Когда возникло движение Талибан, я сказал разведке: "теперь пускай студенты заберут себе Афганистан"»50.

Но и сам лидер талибов мулла Омар (который, по некоторым данным, не является выпускником Хаккании)51, тем не менее поддерживает тесную связь с медресе. Так, в 1997 году, после поражения движения Талибан в Мазари-Шарифе на севере Афганистана, мулла Омар по телефонной связи попросил Сами уль-Хака о помощи. В ответ Сами уль-Хак закрыл свое медресе, а всех студентов отправил в район боевых действий52. Рассматривая подобные факты, можно говорить не просто о влиянии Деобанди на движение Талибан, но и (в описанных случаях) об отношениях Део-банди с Талибаном как учителя с учеником.

Добавим, что привнесенные в мировоззрение талибов ваххабитские взгляды также находились под пристальным вниманием деобандистских учителей. Так, именно представители Деобанди добились того, чтобы обучение афганцев в деобандийских медресе шло по работам авторитетнейшего для Пакистана Абу-л-Ала Маудуди, которого считают реформатором центральноазиатско-го ислама на основе соединения Деобанди и ваххабизма. И именно концепция «теодемократии» Маудуди была положена в основу движения Талибан53.

Отдельная тема – развитие взаимоотношений последователей Деобанди с политической верхушкой Пакистана. О причастности сторонников Деобанди властным кругам в Пакистане говорит хотя бы следующий факт: Мухаммад Рафик Тарар, судья, занимавший пост президента Пакистана с конца 1997 года до прихода к власти генерала Первеза Мушаррафа в середине 2001 года, является пенджабским деобанди54. И это далеко не вся картина.

Известно, что Фазлур Рахман, лидер влиятельной пакистанской партии «Джамиат Улема-и-Ислам» (JUI), сыгравший огромную роль в формировании движения Талибан, – деобандийского происхождения. Равно как и сама JUI считается деобандийской структурой. Однако отношения JUI с властями складывались небезоблачно. До начала 90-х годов партия JUI Фазлура Рахмана находилась в оппозиции – и к кабинету Беназир Бхутто 1988-1990 годов, и к кабинету Наваза Шарифа 1990-1993 годов. Но в 1993 году ситуация изменилась, когда JUI присоединилась к победившей партии Беназир Бхутто и вошла в правящую коалицию. Новое положение позволило JUI установить связи с разведкой и МВД, которым руководил генерал Насрулла Бабар, пуштун по национальности. Бабару нужна была пуштунская партия для возрождения пакистанского влияния в Афганистане и создания доступа в Среднюю Азию. Эти возможности Бабар получил через JUI55. Совместно с Бабаром Фазлур Рахман отвечал за создание движения талибов, их обучение и финансирование.

Таким образом, ясно, что в Пакистане сторонники Деобанди в ряде случаев принимают участие в госуправлении. И что, помимо этого, партийная структура, ориентированная на Деобанди, является одним из энтузиастов строительства движения Талибан.

Движение «Таблиги джамаат» – воспитанник Деобанди

Талибы – не единственные выпускники системы религиозных центров Деобанди, начавшие движение в сторону постсоветских стран Центральной Азии. В этих странах растет тревога по поводу миссионерской деятельности движения «Таблиги джамаат», созданного в 1927 г. Организатор «Таблиги джамаат» Маулана Му-хаммад Ильяс Кандхалави, будучи богословом деобандийского направления56, принадлежал в то же время к суфийской ветви накшбандийа-муджаддидийа (то есть к обновленческой ветви Ахмада Сирхинди и Валиуллы-Шаха).

По некоторым оценкам, в современной образовательной системе Деобанди в качестве преподавателей доминируют именно таблиговцы57.

Известно также, что Зия-уль-Хак в свои молодые годы активно поддерживал деятельность «Таблиги джамаат». А придя к власти, закрепил за «Таблиги джамаат» право назначать мулл в армии58.

По ряду данных, в постсоветских странах Центральной Азии проповедники «Таблиги джамаат» впервые появились именно в Ферганской долине. И до сих пор Ферганская долина остается зоной их наибольшей активности в регионе. Кроме того, с особым вниманием проповедники миссии относятся к присутствию в Оше, в юго-восточной части Ферганской долины на территории Киргизии. Проповедники «Таблиги джамаат» уделяют повышенное внимание не столько увеличению количества мусульманских новообращенных, сколько возвращению к правильному исполнению исламской обрядности так называемых «номинальных мусульман» или даже «отпавших». То есть людей, причисляющих себя к мусульманству, но недостаточно жестко, по мнению «Таблиги джамаат», следующих нормам поведения этой религии. И хотя «Таблиги джамаат» действует во многих странах мира, очевидно, что страны Средней Азии представляют для этой организации огромное и первоочередное поле деятельности.

В отличие от движения Талибан, члены «Таблиги джамаат» – мирные странники-проповедники. Но их вновь обретенные сторонники не раз обнаруживались в рядах боевиков. Так, специалистам известны случаи, когда боевики известного Исламского движения Узбекистана (ИДУ) обучались в системе Деобанда по «просветительским проектам» «Таблиги джамаат»59 (рис. 3).

Рис. 3

Логично предположение, что Талибан и «Таблиги джамаат» – это два различных инструмента воздействия на центральноазиат-ский регион, имеющего общие источники. Или, даже более того, это инструменты одного и того же долговременного проекта.

Что это за проект? И что он сулит в будущем?

Существуют свидетельства по поводу далеко идущих планов Зия-уль-Хака относительно регионального объединения под знаменем суннизма. Одно из них приводит уже упомянутый выше пакистанский журналист-международник Ахмед Рашид: «Генерал Зия-уль-Хак, как Великий Могол, мечтал воссоздать пространство суннизма между неверным "Индостаном", "еретическим" Ираном и "христианской" Россией»60.

Ахмед Рашид не единственный, кто говорит об имевшемся у Зия-уль-Хака проекте регионального объединения. Помимо него, о планах пакистанского диктатора относительно Центральной Азии сообщает бывший специальный представитель ООН в Афганистане Д.Кордовес. По свидетельству Кордовеса, Зия-уль-Хак показывал ему карту с границами будущей конфедерации Пакистана и Афганистана. И утверждал, что к конфедерации впоследствии должны быть присоединены Средняя Азия и Кашмир61 (рис. 4).

Рис. 4. Общий контур, оговоренный в планах Зия-уль-Хака

Ставку Зия-уль-Хак уже тогда делал на пуштунов.

Очерченный диктатором контур не исчерпывает притязаний определенных кругов. Он не повторяет контур империи Великих Моголов в эпоху ее расцвета, хотя и включает в себя ряд ее важнейших фрагментов.

Д.Кордовес пишет в своей работе «Out of Afghanistan: The Inside Story of the Soviet Withdrawal*62: «Зия-уль-Хак за несколько дней до смерти (август 1988 г.) в беседе со мной отметил, что его целью является уничтожение коммунистической заразы и связанного с ней режима в Афганистане и создание условий для формирования некоего "Стратегического пакта" на юге Азии. "Мы имеем право иметь там дружественный режим, мы, как прифронтовое государство, находимся под постоянной угрозой и не позволим, чтобы проиндийский и просоветский режим, притязающий на часть нашей территории, оставался у власти. Там должно прийти к власти истинно исламское правительство. Это должно быть государство, которое будет составлять одно из звеньев движения панисламизма. Это движение в недалеком будущем охватит мусульманские народы Советского Союза. Вы будете очевидцем всего этого", – добавил он».

Судя по дальнейшим событиям, пакистанский диктатор в 1988 году знал, о чем говорил. Начальные фазы его прогноза сбылись. Через 3 года после гибели Зия-уль-Хака распался СССР. Примерно через 6 лет талибы начали свое движение на север.

Проведенное исследование позволяет выдвинуть гипотезу, согласно которой талибы – это инструмент, используемый для большого передела в Азии. Эта гипотеза потребует в дальнейшем тщательной проверки и пристального внимания к происходящему в центральноазиатском регионе.

Проведенное исследование показало:

1) Помимо ваххабитского влияния на талибов, отрицать которое невозможно, существует еще один тип влияния, истоки которого находятся совершенно в ином, неарабском регионе распространения ислама. И источник этого влияния ближе талибам с точки зрения их религиозных традиций и этнической принадлежности, чем ваххабизм.

2) Это влияние на талибов обусловлено историческими и религиозными связями, которые Афганистан имеет в Средней Азии, Индии и Пакистане. То есть в тех странах, которые в разные исторические периоды были частью большого Могольского проекта объединения центральноазиатского региона.

Важную роль в этом процессе традиционно играли, с одной стороны, династии Тимуридов и Бабуридов, а с другой, – суфийский орден накшбандийа.

3) После окончания правления династии Бабуридов орден на-кшбандийа не утратил способности воздействовать на политические процессы в регионе – прямо или косвенно. Тому пример – имеющее существенно накшбандийские корни (и духовный заряд) движение Деобанди, зародившееся в Индии и оказывавшее, далее, влияние на религиозные и политические процессы в Пакистане и Афганистане.

4) Дальнейшая политическая судьба движения Талибан недо-определена. Но те процессы, которые привели к его возникновению, отнюдь не завершены. Среди них и давний проект объединения центральноазиатского региона, в котором участвовали «союзники-соперники» Великие Моголы и братство накшбандийа. В их эпоху было сформировано ядро этого проекта. Память об этом проекте, как показано выше, не остыла, а формы его конкретной реализации в современном мире могут быть новыми. И не обязательно во всем сходными с теми, которыми грезил Зия-уль-Хак. В этом отношении движение Талибан (само еще далеко не завершившее свой путь) может иметь своих продолжателей.

5) В эпоху глобализации сам вышеназванный региональный объединительный проект со старыми корнями, в свою очередь, может оказаться (и неизбежно окажется) инструментом в руках глобальных игроков. В этом случае неизбежен конфликт между целями сторонников регионального объединительного проекта и целями глобальных игроков, который окажет дестабилизирующее воздействие на центральноазиатский регион в целом.

И Индия, и Россия будут ощутимо задеты этим воздействием и вовлечены в этот конфликт с долгосрочными последствиями. А значит, для обеих указанных стран важно представлять себе не только поверхностные причины движения сил, действующих в регионе, но и глубокие побудительные мотивы, значимая часть которых была рассмотрена в предложенной работе.

Примечания

1 Джума Намангани был членом боевой исламской группы «Товба» («Покаяние»), целью которой являлось создание в Ферганской долине исламского государства, живущего по законам шариата. Прошел спецподготовку в лагерях моджахедов в провинциях Тахар и Кундуз в Афганистане. В 1999 г. боевики Намангани совершили вооруженный рейд на территорию Узбекистана, а в 2000 г. – в Баткенский район Киргизии. Получив отпор от силовых структур Узбекистана и Киргизии, отряды Намангани отошли в Афганистан.

«По некоторым сообщениям, большая часть боевиков ИДУ погибла под Кундузом в ходе бомбардировок силами коалиции. Однако российские военные источники и некоторые таджикские наблюдатели сообщают, что лагерям ИДУ в Кундузе, Балхе и Самангане не было нанесено существенного ущерба. Нет достоверных свидетельств о смерти военного лидера ИДУ Джумы Намангани» (Олимова С., Олимов М. Влияние антитеррористической кампании в Афганистане на соседние страны Центральной Азии // Центральная Азия и Кавказ. Лулео. 2002. №4. С.45-52).

2 Казакова М., Комиссина И. Пакистан: геоэкономические интересы в Центральной Азии // Центральная Азия и Кавказ. Швеция. 2001. №5 (www.ca-c.org).

3 Сапаралиева А.Т. Дипломатическое, экономическое и культурное сотрудничество между Кыргызской Республикой и Исламской Республикой Пакистан на современном этапе (1991-2001 гг.). Бишкек (http://www.soros.org)

4 Эхо Оша (echoosha.narod.ru/March05).

5 www.uzbekistan.org.ua, 23.04.2007.

6 Информационное агентство «Жахон» при МИД Республики Узбекистан (www.jahonnews.uz), 07.05.2007.

7 Там же. 12.02.2008.

8 Пресс-служба президента Республики Узбекистан (официальный сайт: www.press-service.uz), 26.05.2008.

9 www.jahonnews.uz, 15.10.2008.

10 Тамерлан. Эпоха. Личность. Деяния. М.: Гураш, 1992. С. 57.

11 Там же.

12 Беннет Дж. Учителя мудрости. М.: Профит Стайл, 2006; bennet.chat.ru. – Отметим, что Беннет не историк, он последователь учения Георгия Гурджиева и продолжатель его школы, на которую серьезное (если не сказать основное) влияние оказал суфизм, в том числе суфизм накшбандийский. Однако поскольку Беннет поддерживал контакты с суфиями, его оценки в данном случае могут быть учтены.

13 Рахманалиев Р. Тамерлан Великий: триумф и личность Тамерлана в контексте мировой истории. М., 1994. С. 157.

14 Бартольд В.В. Сочинения. Т. 2. Ч. 2. Работы по отдельным проблемам истории Средней Азии. М., 1964. С. 73, 87-90.

15 Ислам: Энциклопедический словарь. М., 1991. С. 187.

16 Там же.

17 Бартольд В.В. Улугбек и его время. Пгд.: Записки Академии наук, 1918. С. 94-106.

18 «Даже глава бухарских дервишей, шейх Мухаммед Парса, один из виновников падения Халиля и, следовательно, воцарения Углугбека, не пользовался расположением государя и шейх ал-ислама. Когда в Самарканд для проверки иснадов, с которыми передавались хадисы, прибыл Шемс ад-дин Мухаммед ибн Мухаммед ал-Джезери (современник Тимура), Мухаммед Парса по распоряжению Улугбека был вызван в Самарканд, чтобы дать отчет о том, с чьих слов им распространяются хадисы» (Бартольд В.В. Улугбек и его время).

Помимо этого сюжета автор описывает (со ссылкой на историю среднеазиатского дервишизма «Рахашат 'айн ал-хайат», составленную в начале XVI в.) еще один из конфликтных эпизодов. Один из известных шейхов, Низам ад-дин Хамуш, подвергся преследованию со стороны шейх ал-ислама и государя (то есть Улугбека) за проступки своего сына. Проступки носили романтический характер и касались контактов в некоем гареме. Шейха обвинили в потворстве сыну и привели к Улугбеку, посадив без головного убора на круп лошади. Улугбек принял его грубо, однако шейх сумел смягчить его своим ответом – смиренным, но достойным. И Улугбек его отпустил. Автор упомянутой рукописи в связи с этим приводит слова Ходжи Ахрара о том, что именно за оскорбление шейха Улугбек претерпел многие неудачи и скоро был убит своим сыном.

19 Зотов О.В. Китай и Восточный Туркестан в XV и XVIII вв. М.: Наука, 1991. С. 147. См. также: Бартольд В.В. Улугбек и его время; Болдырев А.Н. Еще раз к вопросу о Ходже Ахраре // Духовенство и политическая жизнь на Ближнем и Среднем Востоке в период феодализма. М., 1985. С.47-63. – Болдырев отстаивает точку зрения, в соответствии с которой Ходжи Ахрар возмущал население против Тимуридов в Герате, обвиняя их в ереси и беззаконии. Именно такой взгляд на взаимоотношения Тимуридов с Ходжи Ахраром вызывает решительный протест современных почитателей духовного авторитета шейха.

20 Бартольд В.В. Улугбек и его время. С. 119-146.

21 Nizami K.A. The Naqshbandiyyah Order // World Spirituality. N.Y., 1991. Vol.20. P.173.

22 Семенов А.А. Шейбани-хан и завоевание им империи тимуридов // Материалы по истории казахских ханств XV – XVIII веков (Извлечения из персидских и тюркских сочинений). Алма-Ата: Наука, 1969. C. 50-53.

23 К истории аграрных отношений в Узбекистане XVI в. По материалам «Вакф-наме». Ташкент: Наука, 1966 (vostlit.info).

24 Ислам: Энциклопедический словарь. С. 187.

25 Саттар хан А., Зульфикар А. Отважный защитник веры шейх Сирхинди //

Ислам. 2004. № 1. С.30-32.

26 Там же.

27 Антонова К.А, Бонгард-Левин Г.М., Котовский Г.Г. История Индии. М.: Мысль, 1973 (historic.ru); Гаскойн Б. Великие Моголы. Потомки Чингисхана и Тамерлана. М.: Центрполиграф, 2003. С. 241-244.

28 Эта переписка хранится в Ташкенте и Санкт-Петербурге (См.: Воробьева С.Н. Нимб в могольской миниатюре. Научные сообщения Государственного музея Востока. М., 2002. Вып. XXV).

29 Ислам: Энциклопедический словарь. С. 85.

30 Ротарь И. Когда власть поддерживает поэтов и мистиков // НГ-религии.

7.11.2007. – К оценкам И.Ротаря касательно процессов в постсоветской Средней Азии, безусловно, стоит прислушаться, поскольку он является очень компетентным в этом вопросе экспертом.

31 Князев А. В краю умерших Будд // Правила игры (Алма-Ата). 2005. №6. Сентябрь.

32 Ганковский Ю.В., Гордон-Полонская Л.Н. История Пакистана. М., 1961. С.21-22.

33 Топычканов П. Деобанд с утра до вечера // Восточная коллекция. 2009. №1.

34 Там же.

35 Fathers M. At the Birthplace of the Taliban // Time Magazine. Sept. 21. 2001.

36 Рашид А. Талибан. Ислам, нефть и новая Большая игра в Центральной Азии. М., 2003. С. 131.

37 Ганковский Ю.В., Гордон-Полонская Л.Н. Указ. соч. С.44-45.

38 Там же.

39 Рашид А. Указ. соч. С. 126 (ссылка на: Olsen A. Islam and Politics in Afganistan. L.: Curzon Press, 1995).

40 Князев А. «Партийное строительство» в Афганистане // Центральноазиатский толстый журнал (http://ctaj.elcat.kg).

41 Бабаджанов Б. «Таблиг» – политическая организация, цель которой – исламизация мира. Интервью сайту Fergana.ru от 13.02.2009.

42 Рашид А. Указ. соч. С.120.

43 Там же.

44 www.naqshbandiaowaisiah.com

45 www.owaisiah.com, www.naqshbandiaowaisiah.com

46 Khaled A. The Grand Deobandi Consensus // The Friday Times. Pakistan. Feb 4-10. 2000.

47 Базовый сайт Зульфикара Ахмада (Tasavvuf.org).

48 Бенси Дж. Откуда взялись талибы? // НГ-религии. 19.06.2002. – Джованни Бенси – политический обозреватель Радио «Свобода» с более чем 30-летним стажем. Родился в 1938 году. Учился в Русской коллегии при Ватикане (иначе Руссикум – Pontifio Collegio Russo di S.Teresa del Bambin Gesni). Отказался от поприща священника, но, по его собственным словам, остался в контакте с Ватиканом, продолжал и дальше работать в церковных или околоцерковных организациях. Параллельно с работой на Радио «Свобода» – сотрудник итальянской национальной католической газеты «L'Italia», позднее переименованной в «L'Avenire». – См. также: Абдусамадов С. Миссия и путь школы Деобанд // islam.ru; Рашид А. Указ. соч.

49 Рашид А. Указ. соч. С.129.

50 Там же.

51 По другим данным, мулла Омар обучался в Кандагаре, а заканчивал обучение в Хаккании. На этот счет существует несколько версий (Пахомов Е. Вся власть студентам! // Итоги. №25. 19.06.2000).

52 Рашид А. Указ. соч. С.130.

53 Бенси Дж. Указ. соч.

54 Khaled A. Op. cit.

55 Рашид А. Указ. соч. С.128

56 Fathers M. Op. cit.

57 Бабаджанов Б. Указ. соч.

58 Плешов О.В. Ислам, исламизм и номинальная демократия в Пакистане. М., 2003.

59 Бабаджанов Б. Указ. соч.

60 Рашид А.Указ. соч. С.270.

61 Шохуморов С. Афганские талибы и Пакистан: от союза к разногласиям //Сайт Московского центра Карнеги (www.carnegie.ru).

62 Cordovez D., Harrison S.S. Out of Afghanistan: The Inside Story of the Soviet Withdrawal. N.Y., 1995. Р. 63.

РАДИКАЛЬНЫЙ ИСЛАМ В БАНГЛАДЕШ, НЕПАЛЕ И НА МАЛЬДИВСКИХ ОСТРОВАХ

Индранил Банерджи - Исполнительный директор Фонда SAPRA India

Введение

Несмотря на то, что в течение прошлого столетия в Южной Азии возникло несколько самостоятельных национальных государств, данный регион остается гораздо более интегрированным, чем это принято считать. Враждебность и подозрительность в отношениях между странами Южной Азии подтолкнули к возведению жестких границ во имя соблюдения интересов безопасности. Тем не менее в регионе сохраняются нелегальные миграционные потоки, осуществляется контрабанда наркотиков и оружия. Происходит взаимопроникновение идей. Народы Южной Азии, имеющие много различий, связаны общей историей, географическим положением, традициями и религией.

С другой стороны, ученые и эксперты в области безопасности склонны рассматривать каждое государство Южной Азии в отдельности, концентрируя внимание лишь на их особенностях, имеющих отношение к региональной безопасности. При этом игнорируется наличие прочных связей между различными акторами в регионе. Упуская из рассмотрения внутрирегиональные связи, аналитики зачастую оказываются не в состоянии оценить в полном объеме проблему радикального ислама в регионе. В результате общее представление о ситуации в Южной Азии получается неполным.

Вопреки предположениям некоторых современных исследователей о том, что феномен исламского джихада в Южной Азии с центром в Пакистане и Афганистане возник сравнительно недавно (с начала противостояния в Афганистане США и СССР), история подсказывает, что на самом деле корни ваххабитского джихада следует искать в Восточной Бенгалии XIX века. Несколько проваххабистски настроенных мулл Восточной Бенгалии (нынешняя Бангладеш) и Верхней Индии объединились с целью возродить мусульманское правление в Индии. Их джихад был направлен против британцев, индусов и сикхов. Всплеск активности «фанатиков Индостана» (так британские власти называли одержимых религиозными чувствами мятежников, выступавших против их правления) положил начало войне на северо-западных границах Индии и жестокому подавлению ваххабитов во всей Британской Индии. Идеи «фанатиков Индостана» вдохновили ваххабитов в других частях мусульманского мира. Сегодня Талибан и «Аль-Каида» используют афганские и пакистанские племена, чтобы вести джихад против США и их союзников, в том числе против самого Пакистана. В XIX столетии точно такую же роль играли «фанатики Индостана». Изменились времена, но не ситуация в целом, не линии связей и не идеологическая рамка, возникшие в первой половине XIX века.

Анализ современного состояния радикального ислама в южноазиатских странах – Бангладеш, Непале, Мальдивской Республике – свидетельствует, что традиционные модели джихада не изменились. Точно так же, как и его движущие силы и организационные структуры. Бангладеш, Непал и Мальдивы – самые слабые государства в Южной Азии. Это три наиболее уязвимых звена в системе безопасности региона. И все они находятся под давлением разнонаправленных сил: с одной стороны, это напор ваххабитского радикализма, с другой, – попытки Индии сдержать его наступление. Воздействию радикальных тенденций сильнее подвержена Бангладеш, в то время как на Мальдивах подобное влияние ощущается в меньшей степени. Однако все три государства представляют собой плацдарм для сил радикального ислама, угрожающего, в конечном счете, завоевать весь субконтинент.

На потенциальную угрозу, которая исходит отсюда, часто не обращают внимания из-за относительно небольшого размера указанных стран и степени их влияния на региональную геополитическую ситуацию. Однако невозможно правильно оценить угрозу безопасности Южной Азии, не принимая во внимание риск возникновения такой угрозы, прежде всего, в этих критически важных зонах региона.

В докладе исследуются отдельные традиционные черты радикального ислама в трех названных странах и предпринимается попытка оценить его влияние на региональную безопасность в Южной Азии.

Южная Азия Истоки радикального ислама в Южной Азии

В исламе, как и в некоторых других религиях, всегда существовала значительная напряженность между светскими правителями и религиозными лидерами1. В исламских сообществах халиф, султан или шейх, как правило, царствовали на протяжении длительного времени. Религиозные восстания и политические перевороты, вдохновляемые и возглавляемые улемами (духовенством), победу праздновали чаще всего недолго. Порой духовные лица бросали вызов в том числе и мусульманским правителям. В период до раздела Индии так называемые мусульманские «реформаторы» были движущей силой непрерывных бунтов против немусульманских правительств с целью возврата страны под исламское правление. Чтобы отстоять свои идеи и распространить влияние на мусульманские массы субконтинента, большинство религиозных лидеров выдвигало различные версии «чистого» ислама. Для теократических мусульманских движений обычно были характерны проявления крайнего коммунализма (опора на узкие общинные интересы и настроения), и, как правило, они оказывались недолговечны. Необходимо отметить, что все движения, возглавляемые исламскими религиозными лидерами, имеют политическую природу, что связано с содержанием одного из центральных догматов ислама, который делает упор на Таухид как непреложный принцип, определяющий всю человеческую жизнь.

В Индии мусульманское духовенство часто находилось в конфликте с правящей элитой, где мусульманские правители были склонны вести себя независимо от халифата или большой уммы. Предметом спора всегда был вопрос, соответствует ли правление и поведение того или иного властителя нормам ислама. И степень этого соответствия учению Пророка вызывала различные интерпретации и острую полемику. Поскольку в Коране подробно не рассматриваются проблемы законотворчества или искусства управления государством, последовательно сменявшиеся религиозные и политические лидеры по-своему определяли или трактовали правила политического поведения, причем расхождения между ними были скорее политического, чем теологического характера.

На субконтиненте один из первых примеров того, как улема бросает вызов правителю, зафиксирован в Бенгалии в 1397 году. Тогда суфийский духовный авторитет маулана Музаффар Шамс Балхи выступил с протестом против чрезмерной значимости, которая придавалась индуистской знати. «Покоренные неверные со склоненными головами используют свою власть и влияние для управления землями, которые им принадлежат. Но, кроме того, их назначили надсмотрщиками над мусульманами в землях ислама, и они вводят там свои порядки. Так быть не должно», - писал маулана в жалобе на тогдашнего султана Бенгалии Гията аль Дина2.

Конфликт между светскими и теократическими лидерами временами ослабевал. Происходило это, когда властители действовали в интересах лишь одной из религиозных общин, вводили жесткий авторитарный режим и когда их воспринимали как твердых приверженцев мусульманских заповедей.

В индийской истории существуют многочисленные примеры подобной конвергенции интересов. Раздел Бенгалии в 1905 году и идея создания отдельных мусульманских округов были поддержаны большинством мусульманских религиозных лидеров. Раздел 1947 года вызвал больше споров и привел к расколу в исламском теологическом лагере. Не так давно пакистанский генерал Первез Мушарраф заключил временный тесный союз с теократическими партиями страны, позволив им добиться крупных политических успехов на выборах в 2002 году. Лидеры Бангладеш и Мальдивских островов в недавнем прошлом вступили в альянс с улемами и ваххабитскими элементами. Хотя подобные союзы, как правило, недолговечны из-за их откровенного оппортунизма, однако бывали и существенные исключения. В частности, это союз ваххабитов с саудовским королевским домом, существующий и поныне.

Британский колониальный режим систематически разрушал и искоренял мусульманскую власть на субконтиненте. Однако значительная часть мусульманских аристократов сохраняла свои привилегии и земли, если только признавала британское главенство. В то же время мусульманские духовные лица в Индии и до раздела страны сталкивались с серьезными неудобствами и всяческими препонами. Так, оказалось, что они больше не являются частью обширной уммы, протянувшейся от Марокко до Индонезии. Серьезно страдали их привилегии, финансовое положение и статус.

Радикальные исламские теократы возникли на волне распада мусульманской империи в Индии. Бенгалия была первым мусульманским бастионом в Индии, который пал перед британскими колонизаторами после битвы при Плесси в 1757 году. Вслед за этим британцы уверенно продвинулись в глубь страны к Гангу, где до того господствовали мусульмане. К 1765 году они захватили всю Бенгалию и Бихар, а к 1805 году – большую часть равнин Ганга, Рохилакханд, часть восточного Пенджаба, все восточное побережье полуострова Индостан и отдельные районы по всей территории страны. Авадх, некогда влиятельнейшее княжество, был урезан до территории небольшого слабого государства. Неудивительно, что уходящие корнями в Бенгалию (где они зародились) теократические движения сначала вспыхнули в районе Ганга, а затем распространились за пределы региона.

«Бенгальские магометане снова находятся в странном состоянии. На протяжении многих лет мятежная колония угрожала нашим границам, посылая время от времени толпы фанатиков, которые нападали на наши лагеря, сжигали наши деревни, убивали наших граждан и вовлекли наши войска в три дорогостоящие войны», - отмечал британский писатель Уильям Уилсон Хантер в своей знаменитой книге «Индийские мусульмане». «Месяц за месяцем это враждебно настроенное поселение по ту сторону границы систематически пополнялось за счет людей из сердца Бенгалии. Последующие суды доказали, что сеть заговорщиков распространилась по всем нашим провинциям, и что прибежищами изменников густо усеяны и горы, возвышающиеся за Пенджабом, и тропические топи, через которые Ганг течет в море»3.

Одной из ключевых фигур был Сайид Ахмед из Рае Барели (1786-1831 гг.), который начал свою жизнь как наемный мародер, а закончил ее в качестве джихадиста. Некоторые считают его основателем индийского ваххабизма. Сайид Ахмед основал движение «Тарикат-и-Мухаммедия», целью которого было очищение ислама и борьба с колониальными властями. Бенгальские мусульмане создали и другие движения, в том числе «Фарази». Под руководством Пира Ша-риатуллы из округа Фаридпур «Фарази» выступало против крупных землевладельцев (заминдаров), ростовщиков (махаджанов) и плантаторов, которых поддерживала Восточно-Индийская Компания4. Сайид Ахмед отправился совершать хадж, попал под влияние ваххабитских идей и, вернувшись в Индию, основал движение, которое охватило территорию от Бангладеш до Афганистана. Он подстрекал племена патанов в Северо-Западной пограничной провинции на восстание против англичан и сикхов. В итоге англичане его поймали и казнили в 1831 году.

Движение в Бенгалии сохраняло свою активность и после смерти Сайида и поддерживало прочные связи с Северо-Западной пограничной провинцией. Исламские революционеры в Индии («фанатики Индостана») объявили, что Индия, управляемая англичанами, – это Дар уль-Харб («территория войны») и, следовательно, являет собой нечто неприемлемое для любого богобоязненного мусульманина. В Бенгалии стандарты ваххабитского ислама наиболее решительно были определены легендарным Даду Мийяном.

Англичане вынуждены были вести длительную кампанию против «фанатиков Индостана» на протяжении нескольких десятилетий и только около 1870 года посчитали, что движение подавлено. Одной из последних символических акций «фанатиков» стало убийство вице-короля Индии лорда Майо.

«Фанатики Индостана», возможно, и были повержены британцами в конце XIX столетия, но их последователи существуют во всей Южной Азии, особенно в Индии, Бангладеш, Пакистане и Афганистане. В последние годы они взяли под прицел еще два государства Южной Азии – Непал и Мальдивы.

«Тарикат-и-Мухаммедия» тоже не канула в лету. Одним из видных последователей южноазиатского ваххабизма XIX века стала пакистанская группа «Джамаат-уд-Дава» (прежнее название – «Марказ аль-Даваат-ул-Иршад»), которую возглавил бывший профессор исламских наук доктор Хафиз Мухаммад Саид. Совет Безопасности ООН объявил «Джамаат-уд-Дава» глобальной террористической организацией и ввел санкции против нее. Доктор Саид заявил, что его группа будет оспаривать это решение. В последние годы появляется все больше и больше свидетельств ее связей с террористическими организациями и причастности к террористическим актам. Боевое крыло этой организации – «Лашкар-и-Тайба» (LET) – кичится своей активностью во всем южноазиатском регионе, и ссылки на него мелькают во всех исследованиях, посвященных проблеме радикального ислама в Южной Азии.

Террористический удар в Мумбаи 26 ноября 2008 года был нанесен LET, и все данные указывают на то, что к операции причас-тны также некоторые пакистанские государственные акторы. Впоследствии пакистанское правительство отказалось привлечь к суду лидеров LET за отсутствием достаточных доказательств. Пакистанское правительство также отказалось проводить подробное расследование в отношении LET или предоставить Индии фонограммы с записью голосов подозреваемых членов LET. В феврале 2010 года «Джамаат-уд-Дава», служащая ширмой для LET, начала проводить в Пакистане митинги, проповедуя джихад против Индии. Это свидетельствует о наличии сговора между джихадистами и пакистанским государством. Такое сочетание оказалось весьма эффективным для стимулирования и поддержки деятельности радикальных исламистских элементов в Бангладеш, Непале и на Мальдивах.

Бангладеш

Между 2000 и 2006 годом власти Бангладеш сообщили о 1926 террористических инцидентах, что ставит страну на восьмое место