nonf_military В Миндлин Последний бой - он трудный самый

"Вот стоит машина с наглухо задраенными люками, из нее сквозь броню слышен визг вращающегося умформера радиостанции. Но экипаж молчит... Не отзывается ни на стук, ни по радио. В башне — маленькая, диаметром с копейку, оплавленная дырочка, мизинец не пройдет. А это — «фауст», его работа! Экран в этом месте сорван, концентрированный взрыв ударил по броне..."

С сайта http://ta-1g.narod.ru/mem.html

ru
FB Editor v2.2 06 February 2012 http://ta-1g.narod.ru/mem/mindlin/mindlin1.html 9C83FADC-8279-4842-B384-5AA71D7F0937 1.0

1.0 — создание файла

1985 журнал "Знамя" 1985, №№ 4 - 5

Гремели последние бои, Победа была близко.

И это казалось совершенно невероятным: неужели еще день, два, ну пусть неделя и наступит Та Самая Минута?!

Странное состояние охватило всех нас — участников боев в центре Берлина: здесь близость Победы чувствовалась особенно остро. От этого все существо наполнялось огромной радостью, и вместе с радостью к сердцу подступало неожиданно тревожное ощущение. Потом я понял: оно шло из будущего, которое нас ожидало и было незнакомо...

Что-то изменилось в людях в эти дни: солдаты подобрались, подтянулись. Даже в своем пропыленном, пропотевшем обмундировании они казались щеголеватыми.

Даже мера времени изменилась. Его стали отсчитывать не в часах и минутах, а в метрах! Все вдруг стали говорить: «...до конца войны осталось 900, 800, 600 метров!» — таким оставалось расстояние до рейхстага.

Тяжела была Великая Отечественная. А теперь, когда бойцы, сквозь нее прошедшие, уже видели впереди Победу, когда все знали: еще немного, еще чуть-чуть... и — да здравствует ЖИЗНЬ! — воевать стало еще труднее.

В эти дни в каждом из нас с особой щемящей остротой усилилось стремление не только победить ненавистного врага, но и самому выжить… Никто об этом, разумеется, не говорил, но как-никак жить очень хотелось. Погибнуть в последние дни войны казалось чудовищно несправедливым…

А война продолжалась!

Шли тяжелые и почти беспрерывные бои. Солдаты, как и раньше, атаковали с решительной и отчаянной самоотверженностью. Гарантий на жизнь не было ни у кого...

Ужесточение боев на улицах и площадях нарастало с каждым метром. Казалось, в самом берлинском воздухе витал смрадный дух смерти.

*  *  *

Весенние, апрельские деньки.

Все сильнее припекало ласковое солнце. Нередки были и короткие дожди. На деревьях развертывались нежные, словно лакированные, листочки, берлинские липы окутались желто-зеленой дымкой. Воздух пропитывался острым, горьковатым запахом свежей листвы. Этого аромата не могли перебить даже чад пожаров, танковая гарь, пороховые газы, вонь взорванного тротила.

В редкие минуты между атаками, когда можно было открыть башенные люки, танкисты вылезали из машины: солнце пригревало, солдатам хотелось присесть на броню танка и хоть немного погреться в ласковых лучах...

Сбросив танкошлемы, они брали огрубевшими пальцами ветки и прижимали к воспаленным лицам липкие и пахучие листья.

В эти минуты казалось, что бойцы прислушиваются к чему-то далекому и бесконечно дорогому. (91)

Однажды, когда мы вели бои еще в районе Нейкельна (все названия районов, улиц, площадей и разных объектов Берлина даю по оперативной карте, сохранившейся в моем личном архиве. Автор), старший лейтенант Комолых протянул мне горсть только что сорванных листьев. 

Я опустил в них лицо. Сильный, упругий аромат словно прорвался в сердце! Показалось на миг, что и не было войны, этих долгих, страшных, кровавых лет нечеловеческих страданий. То был до боли родной запах мирного времени, леса и поля моего детства — самого лучшего леса и поля, где я научился различать шелест трав и голоса птиц, увидел, как в желтой ржи распускаются синие васильки! 

Эти воспоминания были целительны, они вливали силы в людей. Но они же, воспоминания, остро бередили души, нельзя было уходить в них надолго... Да и обстановка не позволяла: как будто из-за угла с разбойничьим посвистом налетал ветер войны: снова звучала резкая, как выстрел, команда: «К бою!». И танкисты, тяжело отрывая от воспаленных лиц ладони, встряхиваясь, словно ото сна, привычно — который раз! — ныряли в башни своих машин. С сухим лязгом захлопывались тяжелые люки, и накатывались привычные запахи растревоженной стали, солярки, гретого масла, пороха — страшные ароматы войны!

От волнения, от только что вспомненного, в предощущении атаки кровь гулко стучала в висках.

Надо в бой. Победа сама не придет!

*  *  *

В уличных боях атаки короткие. Но они следуют одна за другой часто: не успел достигнуть одного рубежа, надо штурмовать следующий. Поэтому бойцы и командиры находятся в постоянном ожидании. А танкисты, которые составляют основу штурмовых групп, — в особенности.

Ожидая короткую, знакомую команду «Вперед!», сидят за рычагами механики-водители. Сжимая рукоятки механизмов наводки, до боли в надбровных дугах уперлись в налобники прицелов командиры орудий. Медленно, словно нащупывая притаившегося противника, поворачиваются командирские перископы...

Все смотрят вперед. Все радиостанции включены на прием, только за командирской рацией остается право включиться на передачу.

Танкисты и автоматчики, артиллеристы и саперы — все вместе готовы к броску, это будет смерч, и он разрушит все, что преграждает нам путь к Победе!

Приглушенно, на малых оборотах урчат танковые моторы: их рокот сейчас похож на гром накатывающейся грозы. Голубоватые дымки выпрыгивают из выхлопных труб. Пронзительно воют умформеры танковых радиостанций. Это, пожалуй, единственно высокий звук на фоне басистого грохота и гула, затопившего берлинские улицы.

Смотришь, как дрожат опущенные стволы танковых пушек, и кажется, это не машины, а живые существа, дрожащие от яростного нетерпения. Припав к земле, они с трудом сдерживают себя от рывка вперед!

Все мы наэлектризованы перед стремительной и отчаянной атакой, в которой каждый из нас и все вместе найдем свой путь к победе в этом бою. Или…

*  *  *

Если бы не дым и не пылевые вихри, то прямые, как стрелы, улицы, по которым наступает полк, просматривались бы на всю длину. Но все равно я отчетливо вижу панораму боя на Гнейзенау-штрассе. Наши «ИС» как будто плывут в спрессованном, сиреневом мареве! Их массивные, приземистые силуэты размыты, как на картинах импрессионистов, они чуть покачиваются: вперед-назад, вперед-назад! Серебряными бликами посверкивают гусеничные траки.

Танки взаимодействуют огнем попарно, а пары — между собой. Два тяжелых танка «ИС» — это взвод, он простреливает всю улицу: один танк — правую ее сторону, другой — левую. И наступает такая пара уступом, друг за другом, — по обеим сторонам улицы. Другая пара двигается за первой и поддерживает ее огнем. Это и есть «елочка». (92)

Я вижу, как танк, идущий впереди, делает остановку. Длинный хобот его пушки быстро разворачивается: он увидел цель в глубине квартала, я эту цель еще не вижу. Красноватое, короткое пламя вырывается из среза дульного тормоза. Раздается хлесткий звук выстрела, многотонный корпус машины слегка подпрыгивает и, окутавшись серо-бурым пылевым облаком, устремляется вперед — к следующему огневому рубежу. Когда, присев на балансирах, танк срывается вперед, в самом его броске чувствуется неукротимая, злая ярость. От резких движений сорокашеститонной машины содрогаются и земля и стены домов, видно, как из-под гусениц брызжут сухие, длинные искры.

Для тяжелого танка остановка должна длиться не более двенадцати секунд: умелому наводчику этого хватает, чтобы произвести прицельный выстрел. Далее механик-водитель по команде должен сделать короткий рывок вперед с быстрым отворотом машины в сторону; этот маленький маневр необходим, чтобы вывести танк из поля зрения прицела противника. За время рывка командир должен выбрать новую цель, указать ее наводчику, а заряжающий — перезарядить пушку бронебойным или осколочно-фугасным снарядом, в зависимости от характера цели. Он же перезаряжает спаренный пулемет танка.

На этот раз танк после выстрела чуть-чуть помешкал, всего на секунду. Вижу, как на третьем этаже дома в темном провале окна вспыхнул хвост багрового пламени, на фоне освещенной стены на миг проявился силуэт солдата в немецкой каске. Это выстрелил немецкий истребитель танков — «фаустник». Секунда промедления — и фашист сделал свое: «фауст» полетел в танк, идущий в первой «ветви» боевой «елочки».

По башенному номеру определяю: машина командира взвода старшего лейтенанта Бокова. За его взводом двигается танк командира роты старшего лейтенанта Гатиятулина, а за ним — вторая «елочка».

Боков ведёт бой с танком противника или самоходкой. По собственному опыту знаю, что в таком случае все внимание экипажа занято, и танкисты не имеют никакой возможности отвлекаться на другое. Поединок электризует людей, захватывает их целиком, экипаж должен выйти из этого единоборства победителем и — уцелеть!

Но в том-то и заключается взаимовыручка, что танки, ведя бой, должны внимательно наблюдать друг за другом. Выстрел немецкого истребителя по танку Бокова не остался незамеченным. Из машин, двигавшихся по противоположной стороне улицы, по окнам ударили два крупнокалиберных пулемета. Послышались команды сержантов, и к дому метнулись юркие фигурки автоматчиков.

Все произошло так стремительно, что граната фауст-патрона еще не успела достичь танка. «Фауст» летит медленно, его хорошо видно. Было ясно, что стрелял опытный истребитель: огненная траектория гранаты вот-вот должна была пересечься с корпусом танка.

Мысленно стараюсь отвратить смертельный удар. Ах, если бы мысли могли обладать такой силой! Но, нет...

Тупое рыльце гранаты ударилось в правую сторону бокового танка, и словно короткий раскат грома рванул. Танк, как живой, вздрогнул и остановился... Но он цел, не взорвался: значит, взрыв не поразил боеукладку в башне. Вот когда из глубины квартала выдвинулась самоходка, с которой Боков вел бой! Это — «Ягд-пантера», узнаю ее и сквозь облако пыли по хищному абрису пятнистого, кирпичного приземистого корпуса. «Ягд-пантера» остановилась, от ее башни, как шаровая молния, отскакивает яркая вспышка и летит в танк Бокова.

Болванка! Она ударила в правый угол лобовой брони, высекла сверкающий сноп искр и, выписывая трассером огненные вензеля, с пронзительным журчаньем рикошетирует вверх.

В то же мгновенье с левой стороны улицы «ИС» с башенным номером командира роты резко разворачивается вправо, коротким броском вырывается вперед подбитого танка Бокова и, прикрыв его корпусом, вступает в бой с самоходкой противника.

Такой бой с полным основанием можно назвать танковой дуэлью. Самоходка с места делает два выстрела, но трассы ее снарядов ввинчиваются в воздух выше нашего танка и уносятся вдоль улицы. Промазала! (93) Огонь из других танков помешал фашистскому наводчику хорошо прицелиться. Ага! Мандраж?

Зато наводчик нашего танка не растерялся: его снаряд угодил прямо в маску вражеского орудия, и «Ягд-пантера» как бы нехотя попятилась за укрытие. Неужели ее упустят? Но уже слышу в наушниках гортанный голос Гатиятулина и почти сразу вижу, что из второй «елочки» выдвинулся танк лейтенанта Смирнова, на ходу его пушка развернулась на правый борт, почти перпендикулярно корпусу. И как только «ИС» остановился, просверкал выстрел. Из-за обломков дома, куда уползла «Ягд-пантера», выскочил вверх солнечно-яркий клубок огня. Взрыв! Доконали! Высоко поднимаются белые клубы дыма, сквозь дым прорываются острые языки пламени. Затем от глухих взрывов содрогается воздух. Приятно слышать этот характерный грохот рвущихся в «Ягд-пантере» боеприпасов!

А танк лейтенанта Смирнова еще несколько секунд стоит неподвижно, словно любуясь своей работой. Только по перемещению ствола пушки и по вращению головной части командирского перископа на крыше башни можно понять, как напряжен экипаж.

— Молодец, Смирнов! Ай, маладэц! — слышу по рации голос Гатиятулина. От волнения и радости усилился его акцент, но от этого похвала звучит еще более эмоционально.

— Выходить в первую «елочку»? — через треск помех доносится голос Смирнова.

— Нэт! Справимся без тебя! Возвращайся в свой боевой порядок! Спасыбо тэбе и твоему экипажу! Сто раз — молодцы! Батыры!

— Служим трудовому народу! — весело звучит голос лейтенанта.

Из-за поваленной рекламной тумбы, на которой болтается многослойная бахрома афиш, поднимается фигурка командира взвода автоматчиков младшего лейтенанта Муратова. Взмах его руки поднимает, словно подбрасывает с мостовой солдат и бросает их вперед.

Пригнувшись почти до земли, выставив вперед плюющие длинными, колющими огоньками автоматы, бойцы бегут навстречу ураганному огню противника.

В таком бою на прицеливание времени нет, и опытные автоматчики ориентируют огонь по своим же трассам. В дисках их автоматов каждый третий патрон — с трассирующей пулей. Трасса видна, как струя воды из брандспойта.

Только один раз достаточно увидеть картину такого боя, чтобы запомнить ее навсегда. Среди глыб обвалившихся и вздыбленных стен, бесформенных обломков, сквозь поднимающийся дым мелькают серые фигуры людей, их воспаленные, блестящие от пота лица, сверкающие глаза.

Автоматчики добегают до чугунного столба, на котором среди оборванных проводов раскачивается разбитый фонарь; они падают на мостовую, мгновенно отползают в сторону и словно прилипают — сливаются с булыжником.

Еще один взмах руки командира — и другое отделение проделывает то же. Так и живет автоматчик в атаке: рывок вперед — падение на землю — отползти в сторону — открыть огонь — приготовиться к следующему броску. Ох, как тяжело подняться в такой бросок — грудью на шквальный огонь! И когда, пробежав несколько десятков шагов, «приземляешься», тебе кажется, что нет роднее земли, которая принимает солдата в материнские объятия, чтобы через минуту снова его отпустить на десять — двенадцать секунд смертельного бега... Потом снова «Вперед!», на огонь, и опять земля прижимает к своей груди, укрывает. Часто укрывает и навсегда...

Кто хоть раз подымался в атаку, знает, как трудно бежать, как, словно против твоей воли, «прилипает» к земле сапог и ноги — пудовые!

Короткие броски в атаке. Но каждый из них, хоть и ненамного, однако все туже и туже затягивает петлю осады вокруг центра Берлина.

*  *  *

Отделение вышло на свой рубеж, и автоматчики, раскинув ноги и плотно прижав ступни к мостовой, открыли огонь. Каждый видит «собственную» цель и ведет с ней огневой бой. (94)

Командир отделения, чуть-чуть приподнявшись, что-то показывает солдатам, его голова в круглой каске повертывается то вправо, то влево. Потом на секунду оглядывается и машет рукой младшему лейтенанту Муратову: сигнализация у них отработана своя, взводная. По массивной фигуре, по серой кожаной куртке я узнаю сержанта Ращупкина. Когда сержант оглядывается, то даже отсюда видно, как побагровело от напряжения его лицо. В тени надвинутой на лоб каски оно кажется сумрачным.

Сержант Ращупкин — рослый, сильный парень. Когда он бежит, то ноги его, большие и сильные, ступают упруго, уверенно. Он легко носит свое тяжелое тело, а больше, чем автомат, уважает ручной пулемет Дегтярева — «РПД», или «Дегтярь», как с уважительной ласковостью говорили солдаты. Теперь «Дегтярь» с большим патронным диском и коническим раструбом пламегасителя никак не хочет устанавливаться на мостовой: всюду камень, некуда воткнуться сошкам. Видно, как Ращупкин, двигая пулеметом вправо-влево, старается найти удобную позицию, резкими ударами ладони по диску пытается закрепить пулемет. От усилий лицо сержанта кривится, губы шевелятся, можно представить, какие слова срываются с них.

Наконец пулемет установлен. Широким, огненным веером Ращупкин бьет по окнам кирхи, где засел противник.

Автоматчикам гвардии младшего лейтенанта Муратова удается выйти вперед и прикрыть подбитый танк гвардии старшего лейтенанта Бокова.

*  *  *

То, что несколько минут назад произошло с машиной Бокова, было типично для танковых боев во время штурма Берлина.

Хорошо еще, что взрыв фауст-патрона не поразил ни боеукладку, ни баки с горючим, и танк, хоть и был поврежден, не взорвался. Экипаж пострадал: это видно уже из того, что танк вдруг остановился. Неподвижно замерла пушка, экипаж не отвечает на огонь противника. Значит, ранены, или убиты...

Двигатель, правда, не заглох; синеватые клубы отработанного газа выталкиваются из выхлопных труб за кормой. Да, у башни, в том месте, куда ударил «фауст», тоненькой, безобидно-папиросной струйкой закручивается спиралька дыма.

Я вызываю по рации начальника штаба и приказываю передать о подбитом танке заместителю по технической части подполковнику Макарову.

Техническая служба не заставляет себя долго ждать: через несколько минут на большой скорости проносится танковый тягач. На его броне среди ремонтников узнаю круглое лицо капитана технической службы Ивана Ивановича Кузнецова: он руководит в полку эвакуацией и ремонтом подбитых и поврежденных боевых машин.

По бронетягачу сразу с нескольких точек ударяют пулеметные очереди немцев, и огонь прижимает ремонтников к корме. Солдаты, выставив автоматы, плашмя легли на жалюзи за рубкой тягача.

Я смотрю на этих замасленных военных работяг-мастеровых — сержантов Александрова и Трубенка, старшего лейтенанта Архипенко и других и думаю: ремонтная служба... Их дело как будто и не боевое, непосредственно в бой с противником они вступать не должны. А попробуй под пулеметным огоньком на поле боя — отремонтируй танк! Или эвакуируй поврежденную машину из-под огня в безопасное место! Это мало отличается от самого боя.

О работе ремонтников не говорю: поистине каторжный труд; как и когда отдыхали наши ремонтники — это и сейчас для меня загадка! А тогда, на войне, они и сами толком объяснить не могли: «Работаем... Надо!» И все!

В каждой роте тяжелых танков «ИС» ремонтной службой и технической эксплуатацией боевых машин, кроме командира роты, руководил его заместитель по технической части. У него был помощник: механик-регулировщик в звании старшины. Этим «технарям», как их звали в полку, танков было не положено. Передвигались они на мотоциклах с коляской, где был необходимый набор инструментов для мелкого ремонта и регулировки агрегатов боевых машин. Трудно представить, как они ухитрялись на поле (95) боя передвигаться за танками на таких мотоциклах... И все-таки передвигались, от танков не отставали!

Эвакуацией с поля боя подбитых танков и их средним ремонтом занималась рота технического обеспечения, которой командовал старший техник-лейтенант Грачев. Для этого в РТО были и бронетягачи и соответствующие ремонтные средства: летучки.

Кроме того, в полку была служба артиллерийского вооружения, на которую были возложены снабжение боеприпасами, ремонт вооружения и оптики. Эту службу возглавлял капитан Масалыкин.

И еще служба снабжения горюче-смазочными материалами, очень важная и громоздкая. Полная заправка одного танка — более полутонны дизельного топлива плюс масло. В ходе боев служба ГСМ тесно взаимодействовала со службой технического обеспечения.

Если же танк был поврежден так сильно, что при помощи полковых ремонтных средств в строй его не возвратишь, такую машину эвакуировали на армейский СПАМ — сборный пункт аварийных машин. На СПАМе производили капитальный ремонт танков.

*  *  *

Броневой тягач — тот же танк, только без боевой башни. Вместо нее сварена из брони рубка.

Странно он выглядит. Танк без башни, что человек без головы. Словно огромный черный жук подлетает он к подбитому боевому танку. Механик-водитель останавливает машину так резко, что многотонный ее корпус как бы приседает.

Первым спрыгивает капитан Кузнецов. За ним, словно горох, сыплются ремонтники. Узнаю зампотеха роты старшего техника-лейтенанта Березина и механика-регулировщика старшину Мелихова. Перекинув автоматы за спину, ремонтники бросаются к буксирному тросу: под огнем снять его тоже непросто!

Разноцветными искрами отскакивают от брони пули. Заквакали мины, засвистели осколки, прижали солдат к земле. Двое тянули буксирный трос, и он извивался по мостовой, как удав.

Потом Березин вскочил на броню подбитого танка и застучал по командирскому люку прикладом автомата. Спустя минуту крышка люка пружинно отскочила от брони, и в просвете показалось черное лицо в опаленном танкошлеме. Я узнал Бокова.

Крышка откинулась до вертикального положения, и в башню протиснулся Мелихов: по всей видимости, люди в экипаже танка ранены и бессильны что-либо сделать сами.

Через некоторое время танк дернулся вперед, потом назад. Зарычали шестерни передач, мотор несколько раз с надрывом взревел и заглох...

Экипаж из танка не выходит. Люк заряжающего не открылся. Еще раз из левого люка выглядывает черное лицо командира танка, он что-то кричит капитану Кузнецову. Ремонтники успели набросить трос на буксирные крюки и побежали назад за бронетягач. Одного из них товарищи тянули на руках, его зацепила пуля или задело осколком мины.

Все танки роты вели бой, помочь машине Бокова не могли. Десантники старались оттеснить фашистских истребителей подальше от подбитого танка. Это помогало: вот уже несколько «фаустов» ударили в мостовую, не долетев до танка; дальность полета этой гранаты не более ста пятидесяти метров. Зато сильно досаждали немецкие автоматчики, стреляя из окон домов.

Наконец повернулась башня подбитого танка. Спаренный пулемет Бокова начал полосовать по окнам. Затарахтел и курсовой пулемет, пули полетели над самой землей. До немцев было не более двухсот метров...

Зарычал тягач, потащил «ИС» из боя. Танк, прицепленный тросами за корму, катился за бронетягачом и огрызался, прикрывая себя и ремонтную бригаду огнем пулеметов.

Вдруг взрывом немецкого снаряда перебило один из буксирных тросов, и танк развернуло влево.

Снова спрыгивают ремонтники и снова под взрывами и пулями накидывают трос вместо оборванного. Наконец подбитый «ИС», увлекаемый бронетягачом, скрывается среди развалин. (96)

Вот так на поле боя работали наши ремонтники: это была боевая музыка, а не просто работа!

*  *  *

Еще не доложили о потерях, еще я не знал о состоянии экипажа Бокова, но уже было ясно: бой проведен успешно, рота «ИС» гвардии старшего лейтенанта Гатиятулина действовала отлично. После уничтожения «Ягд-пантеры» огневой заслон, преграждавший нам путь вперед, распался. И мне кажется, что сейчас там, впереди, за догорающей «Ягд-пантерой», уже нет сопротивления! Такое чувство охватывает всегда в первый момент после удачного боя. Так кажется... Так хочется.

Минуту-две можно себе дать отдохнуть. Не больше! Мы отбрасываем башенные люки, и прохладный воздух заполняет башню. Как приятно его вдыхать, как обмывает он наши разгоряченные лица. Сейчас бы еще холодной водички: во рту, как наждак.

Автоматчик из взвода Муратова приводит двух пленных танкистов. Оба унтер-офицеры, в коротеньких чёрных курточках, в брюках навыпуск. На малиновых петличках — серебряные черепа: эмблема танковых войск вермахта. Молодые, рослые парни из экипажа сгоревшей «Ягд-пантеры»; им удалось выскочить.

— Какая часть? — спрашиваю по-немецки.

— Самоходная бригада, господин офицер!

— Какие самоходки? Где находятся в обороне?

— Про всю бригаду не знаем. Наша рота имеет самоходки «Ягд-пантера», вот такие! — Немец показывает на горящую машину.

— Я видел еще самоходки «Ягд-тигр», — добавляет второй унтер-офицер, и глаза его умоляюще смотрят на меня.

— Может быть, «Фердинанд»? — переспрашиваю немца; с «Ягд-тиграми» нам встречаться не приходилось.

— Нет, не «Фердинанд»! «Ягд-тигр», «Ягд-тигр»! (немец говорит «тигер»). У него пушка калибра 128 миллиметров! И еще пулемет! Они за Ландвер-каналом. — Он показывает рукой на север. — Там сектор «Зет»! Центр!

Танкисты переглядываются, потом один говорит:

— Еще видел на марше «Элефант», господин... — Он показывает на свой нос и прикладывает к нему растопыренные пальцы руки.

— «Элефант» очень большая машина, больше ста тонн! — добавляет другой. — Это такой зверь! Зоо! Зоо! — Он тоже прикладывает обе растопыренные ладони к носу, потом к ушам, хлопает ими по щекам.

Разговорчивые стали немцы: не успеешь задать вопрос, тут же отвечают, перебивают друг друга. Невольно вспоминаю немцев начала войны: из них выжать слово было тяжело-тяжело... Теперь-то другое дело!

Но впереди снова вспыхивает яростная стрельба, разговаривать больше некогда, хотя интересно узнать, что это за зверь такой у противника — «Элефант»? Такого мне еще не приходилось видеть. Приказываю автоматчику отвести пленных в штаб армии. Там их допросят с переводчиком более подробно. Сам я владею немецким слабовато. Понимаю достаточно, а вот в разговоре слаб.

— Что ж это за «Элефант», а? Ты понял, Юра? — обращаюсь я к адъютанту, он лучше меня владеет немецким.

— Что-то не очень понял. Какой-то большой зверь с длинным носом и ушами хлопает! Так я понял...

— Может быть, слон? — вступает в разговор командир танка.

— Похоже. Немцы любят звериные имена.

— Ничего, не испугались! Укротили, вот... — Старшина Николашин кивает на догорающую «Ягд-пантеру». — Мало им названия «пантера», так еще и «Ягд» добавили, что это означает, а?

. — «Ягд» — это «охотничья». У нее пушка 88-миллиметровая, а не 75, как у простой «Пантеры». Видите?

— Вижу. Пушка от «Тигра» — штука! А вот лобовую броню у Бокова не пробила!

— Срикошетировала. Ишь пригорюнилась.

Мы проезжаем мимо самоходки. Она стоит черная, с низко, почти до (97) земли опущенным стволом пушки. Действительно — как пригорюнилась! В левом борту — круглая пробоина от нашего бронебойного снаряда. Самоходка уже догорела, только резиновые бандажи опорных катков еще тлели, коптящие язычки огня подымались к гусеничным тракам.

На перекрестке Гнейзенау-штрассе и Белле-аллиансе-штрассе нас догнал начальник штаба полка майор Русанов. Вместе с ним из бронетранспортера вышел командир 35-й гвардейской стрелковой дивизии гвардии полковник Смолин.

— Здравствуй, дорогой! — Смолин, улыбаясь, подает мне левую руку. — Видел по дороге вашу работу. Наглядно! Намолотили вы их основательно, молодцы!

— Они нас тоже...

— А ты что хотел? Церемониальным маршем к рейхстагу?

— Я смотрю, товарищ полковник, и вас зацепило.

— Что, рука? Это старое... Давай-ка укроемся от огонька в подвал.

— Что-нибудь произошло? Почему сами приехали на передний край?

— Новая боевая задача. Ты пока дай команду вызвать сюда командиров, времени очень мало!

— Есть!

— Мы в этой точке, — кончик красного карандаша утыкается в перекресток. — Так. Хорошо. А теперь надо сделать крутой поворот вправо. Развернуть боевой порядок на девяносто градусов. — Карандаш вычерчивает стрелку. — Видишь?

— Вижу. Это будет нелегко под огнем.

— Еще бы! Потому сам к тебе и приехал. — Смолин смотрит с сочувственной улыбкой. — Так вот, задача: прорваться к Ландвер-каналу и захватить мосты. — Он очерчивает мосты кружочками. — Вот этот, восточный, — Подсдамский, а вот этот — Бендлерский. Ясно?

— Понял: захватить мосты через канал.

— Это еще не все. Захватишь мосты — и вперед, на северный берег! Овладеть круглой площадью вот этой, Белле-аллиансе-плац. Она будет нашим плацдармом для наступления на правительственные кварталы — вот они. И на рейхстаг — вот он. По карте — объект сто пять. Я бы лично назвал его объектом один, как считаешь?

— Есть! Все понял. А дальше?

— Думаешь, этого мало для полка? — Смолин иронически улыбается. — Учти, последний оплот Гитлера! На их военном лексиконе этот район называется «оборонительный участок «Зет». Центр! Во как! Доволен задачей?

— Как всегда. А если немцы взорвут мосты?

— Тогда ты ничего не понял! Задача полка — не допустить взрыва! Без мостов канал форсировать тяжело: он хоть и неширок, но берега одеты в крутой бетон. Сам понимаешь...

— Понимаю! Мы этот канал уже один раз форсировали в районе Нейкельна. Тогда полк действовал с 57-й дивизией.

— Слыхал, слыхал. Тогда вы сделали это лихо. Надо повторить не хуже. Комдив 57-й там генерала получил. Командарм приказал представить к Герою, кто первым форсирует. Учти и готовь дырку на гимнастерке!

— Эти обещания мы знаем... Если бы все такие обещания выполняли, гимнастерки бы для наград не хватило!

Мы засмеялись.

— Ну хорошо. С этим вопросом ясно. Мосты должны захватить. Что нового можешь сообщить о противнике?

— Пока все та же танково-гренадерская дивизия СС «Нордланд» и отряды «Гитлерюгенд». В основном они оборону держат. А вот сегодня появилась новая самоходная бригада. Попадаются пехотинцы из гренадерской дивизии «Мюнхеберг». Не те гренадеры, что были когда-то, но воюют неплохо. Ну и много фольксштурма: отряды «Народных гренадеров».

— Фамилию командира «Нордланд» не установили?

— Знаем, бригаденфюрер СС Циглер.

— А «Мюнхеберг»? (98)

— Генерал-майор Муммерт.

— Выходит — оба командира в одинаковых званиях?

— Выходит. Да, вот еще, «гитлерюгендовцы» называют фамилию группенфюрера СС Прютцмана. Он, говорят, создает диверсионные отряды из молодежи.

— Ага! Это очень важно. Надо постараться взять пленных из отрядов Прютцмана.

— Есть! Разрешите выполнять приказ?

— Минутку. Потери в полку большие? Надо ли в чем помочь?

— Потерь много... А помощь всегда нужна — артиллерией.

— Ну, не буду задерживать. Все вопросы пусть решит твой начальник штаба с нашим штабом. Если надо, пусть обратятся ко мне, не прогоню.

— Еще вопрос, разрешите? Кто у немцев командует участком «Зет»?

— Данные разноречивые. Пленные называют и подполковника Зейферта и бригаденфюрера СС Монке. Это командир бригады «Лейбштандарт АГ». А тебе не все ли равно?

— Интересно знать противника!

— Через пару часов узнаешь. Ну, я поехал. Успеха полку и тебе! Смотри, чтобы остался живой. Погибать теперь запрещается!

*  *  *

В доме, где засели немецкие истребители танков, еще стучат автоматные очереди: там ведут бой автоматчики роты гвардии старшего лейтенанта Степина. В окне, что против моего наблюдательного пункта, зарницами поблескивают осколки стекла. Не так-то просто было нашим автоматчикам прочесать и очистить лабиринт полуразрушенных служебных помещений, квартир, коридоров: враг мог спрятаться всюду, искать его в этом хаосе было опасно и трудно. Смерть подстерегала наших людей на каждом шагу. Но не прочешешь дом — стукнет тебя «фауст» в спину. Таких случаев немало.

Там в доме идет невидимый бой за каждую комнату, коридор, этаж. Охота друг за другом. Вдруг вижу, что из оконного проема третьего этажа, взмахнув руками, с воплем вываливается человек во вражеской форме. Летит вниз головой, звенит, ударяясь о выступы стены, его каска... «Фаустник» шмякнулся возле нашего поврежденного танка, на мостовой застыло бесформенное серое пятно...

И сразу же из-за болтающейся оконной шторы появилась голова нашего солдата. Он посмотрел вниз на распластанное тело врага и, смачно сплюнув, снова исчез в провале комнаты.

Повседневная и обычная солдатская работа, поединок, в котором наш солдат победил, и снова ему спешить к товарищам, в бой, к следующей встрече с противником.

Но бой незаметно стихает...

Стены домов обвалились. За одной из них ярко горит самоходка «Артштурм». На ее носовой броне пламя высвечивает знаки «СС» и номер. Среди убитых черномундирных врагов светлыми пятнами выделяются бушлаты наших бойцов, павших в этом бою.

Автоматчики Степина измотаны до предела. Кое-кто уже отдыхает, положив на камни оружие.

У подбитой машины санинструктор перевязывает раненого танкиста. Рукава санинструктора закатаны, и кровь течет по его руке.

Прислонившись к корме танка, жадно пьет воду из бачка командир орудия старшина Быватов. Голова откинута, губы ловят серебристую струйку, вода стекает на грудь. На грязном усталом лице старшины счастливая улыбка.

Люди разные, но в них проявляется нечто общее, похожее. Оно вспыхивает в глазах, оно в порывистости движений, в общем стремлении вперед, к рейхстагу! К Победе!

На улице еще рвутся снаряды и мины, но бойцы как будто уже не обращают на них внимания. В этом бою одержали верх! А что будет дальше... На войне солдат не заглядывает далеко вперед. (99)

Позже, на отдыхе, уцелевшие будут с юмором вспоминать разные эпизоды боя.

Так уж устроен человек на войне: выполнил свою маленькую боевую задачу и — счастлив! Словно славой, гордится своей удачей, она хмельным теплом разливается по жилам. И он жив! Он выжил в бою.

Но вокруг тела погибших товарищей.

*  *  *

Начиная от Зееловских высот и до Берлина мы пользовались топографическими картами масштаба 1:100 000, или, как их называли — «сотками». В сантиметре такой карты — километр местности. Это была наиболее распространенная, достаточно точная и относительно компактная карта. По ней штурмовали и пригороды Берлина: Уленхорст, Карлсхорст, Шеневейде, Кепеник.

Но, когда полк форсировал Шпрее и ворвался в пределы Большого Берлина, топография местности резко изменилась. Мы очутились в непривычной обстановке на улицах, застроенных большими домами, с обилием переулков, площадей, каналов, трамвайных линий, скверов, парков и разветвленной сетью подземных коммуникаций и метро.

Тут уже пришлось вести бои за отдельные объекты. Привычные нам полевые карты — «сотки» не годились. Теперь нам выдали подробный планкарту города масштаба 1:25 000. То есть в одном сантиметре плана — 250 метров местности. Наиболее важные объекты были пронумерованы, в частности дома и кварталы, в которых размещались основные государственные, партийные заведения и учреждения и военно-промышленные сооружения.

Почти в геометрическом центре плана был обозначен рейхстаг — символ германского «рейха», он же «объект 105». К нему устремились все острия оперативных и тактических стрел, обозначавших боевые задачи полков и дивизий.

Берлин был полностью окружен, фронт наступления армий Первого Белорусского фронта представлял почти правильную окружность.

Каждая атака сжимала круг, укорачивала эту окружность.

Для полка направление наступления при штурме города было на северо-запад: от Шеневейде и Нейкельна — на Тиргартен. Правее нас наступали соединения 5-й ударной армии. Их стрелы были нацелены с востока на запад. Стрелы других армий смотрели соответственно на юг, на восток, на север. Все равно конечная цель для всех — это «объект 105».

На плане города фигурный силуэтик рейхстага в излучине Шпрее был перекрещен двумя фиолетовыми линиями. Это означало, что здание разрушено.

Согласно правилам скрытого управления войсками (СУВ) наши карты были закодированы по квадратам и код менялся периодически. Вышестоящие штабы следили, чтобы правила СУВ строго выполнялись, особенно в радиопереговорах. Но при штурме Берлина название рейхстага никто не кодировал; даже по радио и телефону все с особым удовольствием и смаком говорили открыто: «Ре-йх-с-та-г!», вкладывая в это сугубо германское слово все пережитое за войну.

Да и зачем уже было секретить?! От кого?..

Нетерпение солдат росло, боевой азарт разгорался.

Нервы наши напряглись до предела, как будто от рубчатых танковых гусениц вращение передавалось прямо в мозг и оно закручивало там невидимый механизм. В голове как будто звенела какая-то струна, и в резонанс ее колебаниям резкая колющая боль отдавала в глаза, ломила затылок...

С каждым метром продвижения к центру звуки боя становились сильнее и ниже. Казалось, гудел огромный барабан. Лица людей обострились и отвердели, я видел крепко сжатые челюсти, ямы запавших щек, бугристо-угловатые желваки, резкие и грубые морщины.

*  *  *

Ближе к полудню над улицей засвистел ветерок. Кроны деревьев зашелестели. Захлопали створки окон, по небу белыми хлопьями пошли облака, вновь горьковато запахло липой. (100)

Как будто стало легче дышать.

Вдруг ветер стих, и тонкой, зигзагообразной линией через все небо сверкнула молния, с сухим орудийным треском побежал гром. Он мощным залпом ударил по городу.

Забушевала гроза. Апрельская, первая, она вымывала клочья бумаг и тряпок, маленькими штопорами закручивала воду у решеток канализации, грохотала по растерзанной жести крыш.

Над танками повисла завеса дождевых струй. Она размыла контуры всех предметов; шумы боя зазвучали глуше, словно бы издалека.

Дождь, быстро нарастая, превратился в сумасшедше скачущий ливень. Он проносился, тяжело барабаня по нагретой броне. Соприкасаясь с ней, вода испарялась. Казалось, танки парят, словно старые паровозы...

Спустя время туча стала расслаиваться, она на глазах светлела.

Так же внезапно, как начался, дождь прекратился, из низких облаков к земле прорвались косые столбы солнечного света.

В один миг все преобразилось. Ожили даже уродливые глыбы берлинских развалин. Дождь смыл гарь, теперь в воздухе царствовал аромат освеженных деревьев. Беспорядочные нагромождения дымящихся мокрым чадом угрюмых каменных развалин стали какими-то живописными, чуть ли не привлекательными.

А солнце дробилось в лужах, слепило глаза, цветными зайчиками плясало по кирпичным разломам, порой так сверкало, что заставляло щуриться атакующих солдат-автоматчиков.

На разбитой берлинской улице этот весенний дождь, эти солнечные блики...

В далеком детстве были гроза, и солнце, и лужи, носясь по которым играли мы в «красных» и «белых», разбрызгивали воду босыми ногами.

Сейчас в войну не играем! Война идет наяву... Но все равно в сознании возникает внезапно прошлое, и светлеют на миг суровые лица, разглаживаются фронтовые морщины, а под подошвами тяжелых сапог вода дробится на тысячи сияющих капель, как в детстве.

Гимнастерки прилипли к разгоряченным телам, волосы облепили лоб, виски, щеки. Струйки воды стекают по лицам, солдаты хватают их пересохшими губами.

А на небе мощной дугой легла яростно-алая радуга.

Сразу стало тихо.

Даже стрельба прекратилась.

*  *  *

Затишье длилось несколько минут, а нам казалось, пролетело мгновенно: опомниться не успели!

Тишину вспорола длинная пулеметная очередь. Возле нас разорвался тяжелый снаряд, снова вдоль улицы фонтанами взметнулись огонь и дым.

Снаряды и мины рвались друг за другом. Разрывы слились в пульсирующую ярким огнем завесу.

Все пылало, светилось, и еще рельефнее вырисовывались контуры берлинских развалин с щетиной покореженных балок.

Левее нас за перекрестком слышался танковый бой, но сквозь поднявшуюся пыль и дым разрывов нельзя было разобрать, что происходит там, у кирпично-красной кирхи. Только проблескивали матово-алые вспышки орудийных выстрелов да слышен был непрерывный треск пулеметных очередей и стрекот автоматов.

Впрочем, я знал, что там ведет бой моя родная Первая гвардейская танковая бригада. В общей какофонии натренированное ухо улавливало хлопотанье гусеничных траков тридцатьчетверок. Иногда казалось, вижу знакомые контуры танков, но все было нечетко, призрачно, размыто дымом.

Первогвардейцы наступали по Гнейзенау-штрассе нам навстречу, и с ними надо было немедленно установить связь.

— Петя, — нагибаюсь к радисту, — у тебя есть радиоданные Первой гвардейской бригады?.. Узнай и постарайся вызвать комбрига Темника. Его позывной наверняка «Бублик».

— «Бублик»? Откуда вы это знаете, товарищ гвардии...

— Много говоришь, Петя! А позывной командира бригады помню (101) еще по своему пребыванию там в сорок четвертом году. Они его не меняют.

— Не может быть! Это же нарушение...

— Может, может! Даже немцы знают этот позывной!

Заварзин возмущённо крутит головой, а его пальцы уже вцепились в лимбы радиостанции «РБ».

Тем временем вспоминаю дорогих моему сердцу товарищей по жестоким и удачливым боям прошлого года.

Весной сорок четвертого в это же время мы освобождали сказочно красивые земли Северной Буковины. Бригада действовала в передовом отряде.

И сколько же фронтовых километров намотали за год гусеницы наших танков! Сколько боевых товарищей улеглось под скромные солдатские пирамидки со звездочками, вырезанными из снарядных латунных гильз...

Под Познанью убит гвардии полковник В.М. Горелов. Под Одером — сменивший меня в бригаде гвардии подполковник Мельник. Снайперская пуля пробила сердце единственного внука Джамбула — лейтенанта Джумабаева. Пуля недавно вырвала из жизни и комбата-1 майора Володю Жукова, никогда не унывавшего, житейски бесхитростного, смелого и прямодушного бойца. Нет уже и комбата-3 капитана Малегова. И сотен других...

Летом 1944 года во время Львовско-Сандомирской операции мне довелось командовать этой прославленной бригадой. Знал там многих, любил их. Был я в этих боях ранен.

«Бублик» — это был радиопозывной моей командирской рации, а радистом был симпатичный паренек, которого все в бригаде, в том числе и офицеры штаба, так и звали: Бублик. Считали, что это его настоящая фамилия.

Только в августе, когда его наградили орденом и в приказе о награждении значилась фамилия Бублик, наконец разобрались! Дело в том, что с сорок первого года работал он на командирской радиостанции, и позывной ее не менялся, а люди, которых обслуживала рация, менялись.

Я рассказал об этом командующему Первой гвардейской танковой армии генерал-полковнику танковых войск Катукову. Он долго смеялся и приказал, чтобы этот позывной оставался для бригады до самого Берлина, пускай и противник об этом узнает. Ведь знал же о нашей бригаде сам Гудериан! Это сослужило неожиданную пользу: наши оперативники стали использовать позывной для дезинформации немцев.

Знали немецкие штабы, что «Бублик» — это 1-я гвардейская танковая бригада. И что она всегда действует на направлении главного удара. Обнаруживала немецкая радиоразведка в эфире позывной «Бублик» и рапортовала о сосредоточении 1-й гвардейской танковой армии для удара. Немцы принимали соответствующие меры. А удар наш следовал на другом участке. Так, скажем, было в июле 1944 года при прорыве линии «Принц Евгений» севернее Львова. Удачно тогда получилось с «Бубликом»!

Поэтому я был уверен, что у Темника прежний позывной радиостанции.

Так оно и было.

*  *  *

— Заварзин! Вызовешь ты наконец Темника? Или мне самому сесть за радиостанцию?

— Сейчас, сейчас! Это же другая армия, другие радиосети! Запросил рацию Штарма-1. Пусть сообщат волну.

Опасно, подумал я, с боем идти навстречу друг другу, можно побить своих танкистов... Снаряд нашего «ИС» на такой короткой дистанции поразит тридцатьчетверку насмерть! Да и снаряд 85-миллиметровой пушки Т-34 для наших «ИС» не сахар! Несколько таких уже взорвалось в непосредственной близости. Их взрывы мы хорошо отличаем от немецких — и по звуку и по вспышке.

— Русанов, — я повертываюсь к начальнику штаба. — Прикажите дать две зеленые и красную ракеты навстречу танкам Темника! (102)

— Есть! Увидят ли их сквозь дым?

— Передайте еще по танковой рации всем нашим, циркулярно: «Впереди не только противник! Там и наши танки! Быть начеку!»

— Понял вас. Я приказал капитану Луговому выслать туда пеших разведчиков.

— Есть, есть связь! Темник, на рации! Возьмите, товарищ гвардии подполковник! — Завараин протягивает мне гарнитуру рации и широко улыбается.

— Здорово! Ты жив? Молодец! — В наушниках баритон Темника. — Где твои танки?

В центре Берлина многие условности были отброшены, радиостанции переходили на работу открытым текстом. Скрываться от разведки противника было уже ни к чему, зато, если обходиться без кодов и переговорных таблиц, резко увеличивалась оперативность переговоров и действий. Радисты армейских раций поругивали нас за это, но добродушно, больше для формы.

— Привет! Я уже подошел к перекрестку. Опознавательные ракеты видел?

— Видел! Хорошо, что дал! Все думали — «Тигры». В дыму различаем только набалдашники твоих пушек. А ты видишь мои танки?

— Догадываюсь. Дым сильный, по силуэтам не различишь. Дай, пожалуйста, ракеты, обозначь свой передний край.

— Хорошо. Есть к тебе просьба. Красную кирху видишь? От вас впереди и слева?.. У фрицев там на колокольне 75-миллиметровая пушка. Бьет в упор по моим танкам, зараза! Подави ее, а? По-братски! Первогвардейцы в долгу не останутся.

— Сейчас попробую! На кирху брошу автоматчиков.

— Что автоматчики сделают? Огнем из своих «волкодавов» давай!

— Уже пробовали. Не берут и наши снаряды: кладка старинная, толщина больше метра...

— Тогда давай вместе атакуем, с обеих сторон! Согласен? Я сейчас собираю всех своих штабников для атаки!

— Почему штабников? Где твой батальон автоматчиков?

— Дерется за железнодорожный узел. Там лабиринты. Не могу снять оттуда ни единого человека!

— Зачем же бросать в бой штаб?

— А что делать? Сам поведу в атаку. Ты когда сможешь начать? — Минут через пять.

— Решено! Ну, успеха тебе!

— И тебе. Привет хлопцам!

Я знал, что решение гвардии полковника Темника бросить в атаку своих штабников — это не пустые слова. Темник был до отчаянности смел и горяч, болезненно переживал замечания старших начальников. Знал я и командира 8-го гвардейского механизированного корпуса. В бою и с командирами своих бригад он нередко бывал до обидного резок. Особенно если что-то не клеилось.

Поэтому, получив информацию Темника, я представил себе, что произошло и в каком сейчас состоянии командир первогвардейцев!

*  *  *

В обычной полевой обстановке наши танкисты за годы войны научились отлично ориентироваться.

Там было, как правило, ясно: вон противник, а тут — мы. Применяясь к местности и учитывая построение боевого порядка немцев, мы могли в наступлении в нужный момент использовать максимальное количество огневых сил и средств. Видя друг друга, экипажи могли широко взаимодействовать и огнем и маневром. Это обеспечивало успех.

Здесь, в Берлине, нет пространства, где можно развернуть весь полк. Ущелья улиц зажаты громадами домов. Обзор — только вдоль улиц и то весьма ограниченный.

Вместо раздольной «боевой линии» мы вынуждены были, как я уже говорил, изобрести новый боевой порядок — «елочку»: танки двигались друг за другом уступами по сторонам улицы и поддерживали друг друга (103) огнем. Получалась длинная «кишка», очень невыгодные для нас боевые условия. Чтобы расширить себе поле деятельности, нередко приходилось взрывать дома, делать в них проломы для танков. Особенно в угловых зданиях.

В атаке танковые рывки на большие расстояния были здесь невозможны, в развалинах машины теряли огневую связь. Нарушалось взаимодействие. Не то что в поле, где смелый, дерзкий прорыв боевых машин вперед обеспечивал наращивание атаки и бывал обычно поддержан решительными действиями вторых эшелонов и резервов. Они, наступая следом или уступом за флангом, закрепляли успех и прикрывали атакующих от возможных контратак.

В берлинских боях у нас не было ни флангов, ни тыла. Вместо этого — катакомбы разрушенных кварталов, густо нашпигованные вражескими истребителями танков. Они били нам в спину... Прорвешься вперед и вдруг слышишь, как сзади вспыхивает стрельба. Наступать уже нельзя, надо сперва ликвидировать опасность, нависшую в тылу или на фланге!

В таких случаях — а они стали типичными в ходе боев в Берлине — горе танку, который, увлекшись боем, оторвался от остальных. Противник старался пропустить такую машину, заманить ее, отсечь, лишить огневой связи и затем уничтожить. Танки прорыва «ИС» — тем более.

В начале уличных боев мы еще этого не понимали, из-за чего несли значительные потери. Пришлось на ходу вырабатывать новую тактику боя.

Это было не просто. Тяжело было менять навыки, ставшие за войну почти автоматическими. В разгаре танкового боя, когда людей охватывают азарт и ярость, трудно их удержать от неоглядного продвижения вперед и вперед. Тем более, что до сих пор этот девиз «Вперед!» был основным законом танкистов.

Обороняющийся противник в городе получает веские преимущества. Каждый дом — это узел сопротивления, каждое окно — амбразура. Переднего края в традиционном понимании нет. И огневые точки противника всюду: в домах, на улицах, за баррикадами, в подворотнях, во дворах, в кирхах, в метро, в канализационных коммуникациях, на крышах домов, в специально построенных и приспособленных для боя с танками многоэтажных бетонных бункерах.

Наш танковый полк наступал к рейхстагу, как ощетиненный во все стороны еж. В этих боях оправдали себя отдельные штурмовые группы, включавшие один или два танка, отделение автоматчиков, противотанковую пушку (не всегда) и одного-двух саперов с взрывчаткой. Зачастую, чтобы очистить развалины от «фаустников», нашим автоматчикам приходилось действовать впереди танков.

Так и продвигались вперед. Вернее, прогрызались: мелкими подразделениями, короткими быстрыми бросками, от дома к дому.

Максимальный бросок в такой атаке — 150 — 200 метров, и чем ближе мы подбирались к центру, тем эти броски становились короче: противник все яростнее оборонялся, огонь его становился плотнее.

Часто бой на улице выглядел так: пара танков совершает бросок вперед, а остальные поддерживают их огнем. Достигли очередного рубежа, надо остановиться, закрепиться, обеспечить своим огнем продвижение других машин. Достигли все танки намеченного командирами рубежа, снова надо сориентироваться, подтянуть пехоту 35-й гвардейской дивизии, организовать артиллерийский огонь по обнаруженным целям — и снова вперед, к следующему рубежу!

У нас в полку своей артиллерии более или менее крупных калибров не было, а только полковая зенитная батарея 37-миллиметровых орудий. Эту батарею я чаще всего использовал для стрельбы по наземным целям, в помощь танкам. Штурм обеспечивали артиллерия и минометы 35-й гвардейской дивизии. Особенно большую помощь нашим танкам оказывали артиллеристы 101-го и 102-го полков Начальники артиллерии этих полков, иногда и 100-го полка, постоянно находились рядом и быстро открывали огонь по указанным нами целям.

Медленно, но неукротимо танки вгрызались в логово фашистского зверя. (104)

От Темпельгофского аэродрома в проблеске молний, в буйных, как артиллерийский налет, раскатах грома снова надвигалась большая туча. Ее лиловый край приближался к солнцу. Вот упало несколько капель, и снова ливень как из ведра! Поливая нас, туча расслаивалась, светлела и, озаряясь сполохами молний, уплывала за Ландвер-канал к Тиргартену.

А бой продолжался и под дождем.

Уже в третий раз невидимая пружина подбрасывала в атаку наших автоматчиков, и словно еще более сильная пружина откидывала их назад.

Солдаты бегут в атаку, рассредоточившись неровной цепочкой поперек улицы. Сквозь слитный шум боя прорезаются стоны раненых, резкие команды командиров.

В уличных боях все расстояния коротки, поле боя уплотнено до предела. Этот бой — самый ближний.

И с той — противной — стороны из-за «линии фронта», где высится кирпичная стена кирхи, отчетливо слышны гортанные крики гитлеровцев, ведущих бой с нами.

Четвертый год воюю, а все не могу привыкнуть к картавой, крикливой речи врагов, особенно когда там раздаются команды. Наш говор в сравнении с немецким кажется плавным, а гитлеровцы словно кричат друг на друга.

Голос командира взвода автоматчиков Муратова — высокий, с легким восточным акцентом — звенит от напряжения.

— Отделение Плотникова — вперед!

Тотчас с мостовой подхватывается массивная, почти квадратная фигура старшего сержанта. К спине его плотно прилег увесистый вещевой мешок — «сидор», в котором уложен весь солдатский скарб; под правым локтем Плоткина — прижатый к бедру автомат, в левой руке — малая саперная лопатка, ею он прикрывает сердце. Плоткин — старый, опытный вояка, на фронте с первых дней войны, воевал он и в прошлой, с белофиннами. У нас он сперва был шофером грузового «студебеккера», а автоматчиком стал недавно; он — умелый боец, знает, как воевать. Он тоже что-то кричит, слов не разобрать, за ним поднялись солдаты его отделения.

Сильный огонь противника не дает цепочке выровняться, линия атаки изломана. Это плохо: командир отделения бежит вперед и не может держать в поле зрения своих людей. В такой атаке у него две задачи: видеть противника, поражать его огнем и в то же время не упускать из виду бойцов, которых ведет в атаку, управлять ими. Люди сейчас отстали от Плоткина. Он вынужден часто оглядываться. Я вижу его возбужденное лицо, изрезанное крупными морщинами, седую щетину, поблескивающую серебром. Каска свалилась, открыв большую круглую полуседую голову. Из-под надбровий сверкают глубоко посаженные глаза. И рот разодран в яростном крике.

— Иванов, Пайзанский! Вперед! Быстрей вперед!.. — Теперь команды слышатся хорошо, старший сержант не жалеет голоса и не скупится на солдатские словечки: на фронте язык грубеет. — Чаго палзеце, як бярэменныя вошы на мокром!.. Уперад, мальчики! Вперед, дети! Пайзанский, огонь по тому окну, по пулемету! — Плоткин теперь оглядывается скорее глазами, почти не поворачивая головы. Движение это почти незаметно, неуловимо, но достаточно, чтобы видеть, что команда понята и выполняется. Цепочка выравнивается. Автоматчик Пайзанский с колена открыл огонь по окну, где пулемет противника, и тот на минуту захлебнулся. Сзади ведут огонь наши танки. По улице бежит, догоняя взвод, младший лейтенант Муратов, сейчас подаст другую команду. Все привычно, было не раз и будет еще неизвестно сколько раз...

Старший сержант Плоткин родом из Белоруссии, и в минуты сильного возбуждения в его речи явствен крепкий белорусский акцент.

Со страшным шипением над самыми нашими головами несутся снаряды. Шипят снаряды противника, стреляющего в нас, шипят и наши снаряды, летящие вперед. В Берлине все пушки, как правило, ведут огонь прямой наводкой, траектории снарядов — плоские, канонада без перерыва: только что над головой прошипел снаряд, еще не успел разорваться, а за ним уже с тем же шипением идут другие снаряды, и — разрывы, разрывы, разрывы: им ни конца, ни счета... Они сливаются в ужасающий грохот. (105) Кажется, с треском разламывается небесный купол и сквозь рваные дыры уходит весь воздух... Его не хватает легким.

Когда снаряды разрываются очередью, друг за другом, дышать вообще становится нечем, и люди, широко (раскрывая рты, задыхаясь, приподнимаются с земли, их скрюченные пальцы рвут вороты гимнастерок.

Опытные солдаты знают: взрывная волна создает за собой разреженное пространство, она на короткое время уносит воздух. Это быстро проходит. Но людям тяжко, особенно тем, у кого слабовато сердце. И пожилым.

На секунду Плоткин замедляет свои огромные прыжки. Его ноги в низко накрученных обмотках ударяют о мостовую с такой силой, что подкованные каблуки тяжелых солдатских ботинок высекают из камня искры.

В нашем полку все солдаты были обуты в сапоги: полк был отдельный, армейский, снабжали его хорошо. И только два друга, два самых старых в полку сержанта все продолжали носить ботинки с обмотками: Плотник и Чорный.

— Привычка, товарищ командир! — объясняли они. — В гражданскую так воевали. Отечественную прошли в обмотках! Вроде сроднились с ними. И ноги не так затекают, как в сапогах...

Сейчас, так близко увидев старшего сержанта в бою, я невольно обратил внимание на его ноги. Все мышцы были напряжены до предела, и хорошо намотанные обмотки подчеркивали их красоту. Момент был неподходящий, но я вдруг подумал, что не зря старый солдат отказался от сапог. Ему и в самом деле «к лицу» ботинки с обмотками!

Автоматчиков словно подхватила и несла на врага какая-то сила. Простые и в общем добрые лица людей стали грозными, дерзкими. Это лица атаки!

А т а к а! Ясное, короткое слово. Услышат люди такую команду и — пошли вперед. С громким «Ура!». Но всякий, кто был на переднем крае войны, кто вел ближний бой, хорошо знает, как это не просто — поднять солдат в атаку, бросить на пулеметный огонь противника. Ох как не просто!..

Попробуйте выскочить из окопа или из-за укрытия в шквальный огонь.

Страшно...

В этот момент земное притяжение будто увеличивается во сто крат, все твое тело прилипает к земле, и нет сил его оторвать! Когда ты уже поднялся, пошел вперед, страх отступает, хотя и не всегда. А потом — будто озарение ярости, будто могучая волна подхватывает атакующих и сама несет, несет на огонь противника. Эта минута в бою самая, если так можно сказать, красивая. Но она и самая опасная: инстинкт самосохранения притупляется, страх пропадает совсем, людей целиком захватывает неукротимая ярость атаки! Делает их беспощадными и жестокими.

Впрочем, тут в дело вступает опыт, нажитый за войну. Не размышляя долго, часто интуитивно, каждый боец находит в бою свое место, действует единственно правильно, а опытный командир тоже как будто интуитивно — в секунды — способен принять решения, определяющие успех атаки.

Когда кончается бой и ты уцелел, все вспоминаешь смутно, оно как в тумане. Все было, и все как будто приснилось.

...Худой, тонконогий боец Иванов, на которого Плоткин минуту назад кричал, в атаке догнал своего командира. Выбрасывая вперед длинные ноги с хлопающими по икрам голенищами сапог, молодой солдат кошкой летел над мостовой. Справа из-за разрушенной стены вдруг вылетела граната. Кувыркаясь в воздухе, описывая длинной деревянной ручкой замысловатые вензеля, она летела наискось в автоматчиков, в Плоткина. Но упасть не успела. Словно футбольный вратарь, прыгнул к ней Иванов, поймал на лету деревянную ручку, швырнул гранату назад к фашистам, и через секунду она взорвалась над их головами. А из дальнего окна по автоматчикам в этот же миг ударил сноп светящихся пуль.

Намеренно прикрыл Иванов своего командира или это получилось случайно, не знаю. Что выдумывать!.. На гранату он среагировал сам, это точно, а вот пулеметную очередь вряд ли мог предугадать. Так или иначе, он закрыл своим телом старшего сержанта от неминуемой гибели. (106)

Пули ведь наверняка предназначались Плоткину: на поле боя всегда стараются уничтожить раньше всего командиров!

Словно наткнувшись на стенку, Иванов на мгновение замер и выбросил руки вперед, ладони раскрыл, как бы пытаясь остановить поток пуль. Потом, медленно переламываясь в поясе, откинулся и упал спиной на булыжную мостовую.

Останавливаться в атаке нельзя, товарищи продолжали бросок на противника...

В первые секунды после ранения человек сгоряча действует по инерции. Иванов подтянул за ремень автомат, пытался приподняться. Но локти его подломились. Скрюченные пальцы быстро-быстро заскребли по камням, словно ища чего-то...

Выскочив из-за моего танка, к нему побежала санитарка. Это была Фрося, санинструктор полка. Бежала, не укрываясь от пуль. Громоздкая сумка с красным крестом болталась на ее левом бедре.

Немцы ударили сразу из нескольких автоматов, но Фрося уже была возле раненого, расстегнула на его груди телогрейку, сунула под нее несколько индивидуальных пакетов, стянула с себя плащ-палатку и, разостлав на мостовой, затащила на нее раненого. Ползком потянула к танку, а вокруг плясали пулевые бурунчики...

Русые пряди волос выбивались на лицо из-под каски, резкими движениями головы девушка старалась отбросить их, а волосы все выбивались, лезли ей в глаза.

— Помогите же! — Все поле зрения перископа заполнило ее потное, разгоряченное лицо, и я услышал опять: — Помогите-е! Зацепило меня пулей! — В голосе слезы, отчаяние.

Близко — никого. Только эти двое еще живы среди хаоса смерти и уничтожения... Какая-то сила подхватила меня: открыл люк, выскочил из танка, побежал, не думая ни о чем, — все сделалось само собой. Голубые глаза девушки были расширены, на ее побелевшем лице проступили рябинки, дышала она тяжело, с хрипом, по юбке расплылось большое кровавое пятно.

— Стойте! Куда вы? На-а-зад! — закричали из танка, и сразу загрохотал пулемет ДШК, пули, свистя над нашими головами, ударили по противнику. Экипаж старался прикрыть нас.

Иванов очнулся, поднял голову, на его истонченном болью, детски-курносом лице я увидел застывший ужас.

— Фрося! Подняться можешь?

— Сейчас, сейчас... — Девушка приподнялась, взялась опять за угол плащ-палатки, мы потащили Иванова к танку. И тут он внезапно схватил меня за сапог, я упал.

— Не бросайте меня, товарищ командир... — Глаза его умоляли.

— Пусти сапог! Мешаешь тащить.

Неизвестно, чем бы это кончилось, но кто-то схватил меня за ремень, и всех нас вместе втащили за танк. Пожелтевшие кисти рук Иванова плетьми волочились по камням, оставляя кровавые следы.

Поднимаю голову и вижу укоризненные лица товарищей.

— Выпейте воды, товарищ гвардии подполковник! — Мой заместитель Стариков протягивает обшитую войлоком немецкую фляжку.

Кашель выворачивает легкие. Пересиливая подступившую тошноту, глотаю теплую воду, пахнущую металлом и ромом.

— Не имею права учить вас, — твердо говорит Стариков, глядя мне в глаза, — но, кажется, помогать санинструктору вытаскивать из боя раненого — не дело командира полка!

— Ладно... Скажи-ка лучше, что там у Темника?

— Посмотрите сами. — Стариков передает мне бинокль. — Автоматчики Муратова продвинулись к кирхе.

Действительно, взвод Муратова подошел уже вплотную к ее стенам. Солдаты бьют короткими, прицельными очередями по окнам, и сверху падает разноцветная россыпь осколков. Красивые были витражи, не одно столетие держались в стрельчатых окнах кирхи! Стены ее — из темно-красного кирпича, они в ранах и выбоинах. Уцелевшие кое-где цветные стекла сверкают на солнце. (107)

Немецкая пушка, установленная на одной из площадок колокольни, еще продолжает бить по танкам первогвардейцев. Это противотанковое семидесятипятимиллиметровое орудие. От нас его защищают толстые стены. Старинную кладку не пробивает насквозь даже снаряд нашей пушки.

— Слушай, ротный, а если ударить по колокольне залпом из всех твоих танков?

— Все равно не пробьем. Вот строили раньше, да-а! — Старший лейтенант Гатиятулин стоит рядом со мной. Он держит свой шлемофон в руке, потные черные волосы падают на его выпуклый лоб. — Па-а-пробуем, товарищ комполка...

— Ты что это заикаешься?

— К-кон-тузило немного. Сегодня-а... — нараспев говорит он. — Так п-прикажете бить з-з-алпом! Да?

— Бей! Только прицеливайтесь аккуратно! За кирхой наши! Все снаряды должны попасть в колокольню, сразу в одну точку. Должны мы ее проломить!

— Фугасными бить? Или, может быть, бронебойными?

— Бронебойными. Надо, чтобы разрыв был глубоко в стене!

— Есть! Разрешите идти в танк?

От залпа из четырех танков только чуть покачнулся стрельчатый шпиль колокольни. Вздрогнул на ней тонкий крест. А рассеялось красное облако, и пушка противника продолжала стрелять! Залп 122-миллиметровых орудий не смог разбить средневековую твердыню.

Дальше медлить нельзя. Соседняя Первая гвардейская бригада была основательно застопорена. А Первая гвардейская должна вырваться вперед! В сорок первом она обороняла Москву, и вот теперь бригада в Берлине. Я принял решение ввести в бой еще одну роту «ИС».

— Петя! Есть связь с Темником? Вызывай его, быстро!

Радист, перетаскивавший свою рацию из «виллиса» в бронетранспортер, остановился, через минуту доложил:

— Готово! Темник на связи! — И протянул мне микротелефонную трубку.

Не успев прижать ее к уху, я услыхал раздраженный голос комбрига.

— Слу-ушай, Вениамин! Что ты отрываешь меня от боя?! — Трубка хрипела и трещала. — Я же просил снести эту проклятую колокольню вместе с пушкой?! Это за... орудие не дает нам двигаться. Ты можешь понять?

— Все вижу. Минут через десять буду атаковать кирху всеми силами. Другого выхода нет.

— И танками?

— Да! Я не могу тут задерживаться: приказано разворачивать полк к Ландвер-каналу. Понял? Пока не уничтожим этот узелок, я не могу оторваться от немцев и развернуть боевые порядки. Они перещелкают нас в спины. Да и тебе хочу помочь!

— Так что ты хочешь от меня?! — Темник кипел.

— Мы же договорились атаковать совместно! Я буду готов через десять минут.

— Тогда мы и без тебя эту задачу выполним! — прохрипела трубка. — Мои люди собраны, через минуту атакую! Это все! — Что-то щелкнуло, и связь с Темником прекратилась.

Что было делать? Я держал трубку и тупо смотрел в ее раструб. Мои танки и автоматчики будут готовы к атаке минут через шесть-семь. Удар с обеих сторон — совсем другое дело! И еще: неужели Темник поведет в атаку свой штаб? Я чувствовал, что комбриг накален до крайности.

— Майор Русанов! Передать всем командирам: ускорить выдвижение для атаки! Готовность через три минуты!

*  *  *

Но мы не успели...

Не отрывая от глаз бинокля, я вглядывался туда, где были перво-гвардейцы. Мысленно твердил: «Ну, подожди же пару минут! Они погоду не сделают... Подожди, Темник, подожди!»

— Что вы сказали? — спросил адъютант,

— А! Это я про себя. (108)

Из густой завесы пыли и дыма вырвалась к кирхе редкая цепочка людей в черных комбинезонах. Дымную муть прорезали багровые вспышки выстрелов тридцатьчетверок. Донеслось «...а-а-а, рра-а-ааа!»

Свершилось-таки. Темник начал атаку. Человек он был неожиданный, самолюбивый, а его нервы, как и у всех нас, взвинчены до предела. Бригада застопорилась, начальство тоже нервничало. А тут еще я предлагаю помощь... Когда это было, чтобы Первая гвардейская бригада просила помочь ей?.. Я понимал: ждать уже нельзя, это добром не кончится. Надо немедленно выручать.

— Русанов, есть сигналы о готовности к атаке?

— Не от всех, товарищ гвардии подполковник! Зенитчики еще не вышли на свой рубеж.

— Давайте сигнал «444». Атака!

— Так...

— Все! Немедленно сигнал!

Между тем огонь из кирхи положил на мостовую всю цепочку атакующих. Из окон и из-за цоколя ограды густо стреляли немецкие автоматы и пулеметы. Первогвардейцы медленно стали отползать, оставляя на камнях распластанные тела убитых. Кто-то дотронулся до моего плеча. Я оглянулся: это Юра, адъютант.

— Сигнал передал. «444», — доложил он. — И ракеты.

Две зеленые ракеты, уже описав крутую дугу, падали на кирху. Разом все пришло в движение, все рванулось вперед. От танков веерами неслись пулевые трассы. Поднялись в атаку наши автоматчики. Краем глаза я видел, как развернулись и с ходу открыли огонь полковые 37-миллиметровые полуавтоматические зенитные пушки.

И тут же откуда-то справа от нас ударили вражеские «Эрликоны». Паршивая штука «Эрликон»! Каждая установка состоит из четырех 20-миллиметровых автоматических пушек, их огонь по пехоте губительный. Клубочки разрывов возникли над самой землей, словно футбольные мячи, и автоматчики залегли.

— Что они делают!? — закричал командир роты Степин.

Из дымной пелены выбежал к кирхе сам Темник, за ним, развернувшись в не очень-то стройную цепочку, два десятка командиров. Я узнал заместителя командира бригады подполковника Морозова, узнал и высокого грузного майора Винника — заместителя командира батальона по политической части, а чуть позади комбрига бежал лейтенант Шустов. В сорок четвертом году он был командиром моего танка, я хорошо знал этого преданного и смелого офицера. Среди атакующих мелькали и другие знакомые лица, но времени их рассматривать не было.

Темник размахивал большим маузером и что-то кричал. В окулярах бинокля крупно возникло его побагровевшее лицо с распушившимися усами. Он был без куртки, на гимнастерке блестели ордена.

Увидав своего комбрига, остановились отступающие от кирхи первогвардейцы. Обе группы слились. Темник только на секунду замедлил бег, потом оглянулся и, опять взмахнув маузером, устремился вперед. Теперь все бежали почти рядом с ним и уже были недалеко от ограды, когда в самой гуще атакующих взметнулся взрыв.

Все это совершилось буквально за доли минут. Еще бы две-три минуты, и мы тоже были бы там...

На войне, в бою, как правило, не хватает всегда «чуть-чуть».

— Вперед, танкисты! Вперед, хлопцы! Наши товарищи погибают! — закричал я, не в первый раз позабыв, что разговариваю по радио. Нервы... Ударил по рации кулаком. Петя Заварзин, радист, уже не впервые пытается уберечь от моих кулаков панель «РВ». Толкаю в плечо водителя бронетранспортера: — Вперед! На ту сторону улицы! — И машина прыгает, как скакун.

Гремят гусеницы, ревут моторы, над головой с раздирающим свистом несутся снаряды «иэсов», идущих сзади. Опять поднялась и бросилась к кирхе цепь автоматчиков.

После взрыва всю группу Темника закрыли дым и пыль. Теперь пыль осела. Темник и бывшие с ним офицеры лежали на мостовой. (109)

— Поздняков! Гатиятулин! Бейте по колокольне залпами! Внимание: бить по моей команде! Прицел под основание, бронебойным... огонь!

После второго «объединенного» залпа двух рот «ИС» снаряды наконец проломили кирпичную кладку. Замолкли на колокольне орудие и пулеметы.

Танки и автоматчики метнулись вперед.

*  *  *

На искореженной взрывами брусчатке лежали тела убитых. Наши в большинстве в окровавленных танковых комбинезонах и в командирской форме... Кричали раненые. Некоторые из них цепляли за ноги наших автоматчиков, мешая им бежать вперед.

В живых осталось лишь несколько человек... Взрыв — вероятно, «Фауста» — разметал гранитную брусчатку мостовой, и каменные осколки, словно картечь, поразили людей Темника и его самого.

Я знаю: осколки камней ранят особенно страшно...

В здании кирхи еще трещали автоматные очереди, но основные огневые точки были подавлены. Из развороченного снарядом стрельчатого окна торчали ствол и искореженный щит немецкого орудия. Зацепившись, вниз головой висел на пушке труп гитлеровца-артиллериста, свежий ветерок шевелил его длинные волосы. Позади, на перекрестке, тарахтели короткие очереди полковых зениток: там боем руководил начальник штаба, и я был спокоен.

— Русанов, как дела у вас? Разведчики к каналу посланы?

— Тут небольшая контратака немцев. Отбиваюсь зенитками. Разрешите пока задержать третью роту «ИС»? А как у вас?

— Здесь все кончается. Жаль Темника и его людей. Вы доложили Смолину о наших действиях?

— Доложил. Только что приезжал офицер связи от Чуйкова. Они ругаются, что мы выскочили из их полосы, говорят, зачем помогаете чужим, почему не выходите к мостам.

— Объясни: пока мы не подавили этот узел, полк развернуть к каналу я не мог! Противник ударил бы в спину. И товарищей надо выручать!

— Примерно так я и доложил. Но вы же знаете командарма? Требует немедленно захватить мосты... С артиллеристами 35-й дивизии я согласовал: огонь по нашей просьбе откроют. Когда начинать огонь? Вы еще там задержитесь?

— Нет. Осмотримся и будем разворачиваться к Ландверу. Прикройте нас зенитками!

— Есть! Потери большие?

— Уточняет Стариков. У первогвардейцев — ужасные.

Ко мне подбежал офицер разведки Темника капитан Манукян. Слезы лились из его глаз. Он неумело по-мужски растирал их по смуглому лицу.

— Товарищ гвардии подполковник, спасибо, что помогли!

— Где Темник? Вы были с ним?

— Был, да! Все были! Такой был приказ! Комбриг знаете какой? Повел всех на штурм. Сам! Он умирает тэпэр!.. Морозов убит. Кто будет командовать?

— Разберетесь. Где Темник?

— Здесь, близко. Пойдемте.

*  *  *

Командир Первой гвардейской танковой бригады гвардии полковник Темник лежал за стеной кирхи на земле. Под его окровавленную голову была подложена свернутая кожаная тужурка.

Гимнастерка на нем была разорвана до пояса, и из ран по белой груди брызгала алая кровь. Она стекала на ордена, на погоны, на мостовую.

Темник был еще в сознании, хотя осколки камней в нескольких местах пробили его грудь и живот. Возле него хлопотал бригадный врач Постников; тампонами, свернутыми из индивидуальных пакетов, Постников (110) тщетно пытался остановить пульсирующие фонтанчики крови, трещала разрываемая ткань пакетов, раненый жутко скрипел зубами.

Боже мой, десять — пятнадцать минут тому назад это был полный яростной силы воин!

Теперь это Темник и уже не Темник... Лицо изжелта-серое, скулы обострились, глаза глубоко запали.

Раны Темника были страшные, Постникову никак не удавалось остановить кровь.

— Да принесите же шинель! Его надо укрыть! — крикнул врач. Майор медицинской службы был без халата, рукава серой гимнастерка закатаны. Я почувствовал острый запах крови.

По-видимому, Темник, находясь в шоковом состоянии, еще не ощущал сильной боли. Так бывает сразу после ранения, какое-то отупение и звон в ушах, знаю по себе. Пройдет немного времени, и боль его станет невыносимой, разрывающей. Если к этому времени он еще будет жив...

— Э-эй! Комбриг-один! — закричал я, превозмогая себя; слезы душили. — Такой договоренности не было! Ты же назначил мне встречу у главного входа в рейхстаг! Помнишь, перед атакой Зееловских высот?

Такая договоренность у нас действительно была. У всех командиров полков и бригад. Но уже не стало многих. Погибли комбриг-19 Гаврилов и комбриг-21 Лактионов. Теперь вот — Темник.

— Ну что ты молчишь! Я бутылочку французского коньяка припас, «Наполеон»!

Но у Темника уже не было сил ни ответить мне, ни даже улыбнуться... Взгляд его светло-ореховых глаз был печальный и долгий, и в глубине их я увидел подступающую смерть... 

Жизнь оставляла этого могучего человека, малейшее движение могло порвать последний сцеп, который еще держал ее в этом пробитом теле.

Глаза умирающего смотрели прямо мне в лицо, какие могли быть сейчас слова?

Брови Темника дрогнули, поднялись, в груди его что-то гулко клокотало, на губах выступали и лопались алые пузыри. Пышные каштановые «темниковские» усы — таких не было больше ни у кого в Первой танковой — побурели и слиплись от крови. Крупная дрожь вдруг начала колотить опавшее тело.

— Принесите наконец шинель! Или бушлат! Что есть! — снова кричал Постников. — Он же замерзает!

Механик-водитель старшина Кравченко принес из танка куртку, укрыл раненого, а дрожь его била еще сильнее.

— Может быть, спирту ему? — спросил я.

— Что вы! Какой там спирт...

Подъехал бронетранспортер с начальником штаба бригады полковником Катиркиным. И у него глаза были мокры от слез. Двое солдат-санитаров притащили побуревшие от крови носилки.

Майор Постников глянул на меня, и я понял: Темника надо оставить в покое, помочь ему нельзя... Я взял его руку, кисть была тяжелая, холодная, липкая от крови. Лицо Темника стало спокойным, веки медленно опустились, будто он закончил свою земную работу. Он не стонал.

Таким я и запомнил его, когда его, еще живого, уносили санитары.

А у выщербленной стены ровной шеренгой в горизонтальном смертном строю лежали убитые. Их уложили по рангам: на правом флаге вытянулось худенькое тело подполковника Морозова. Глаза его были открыты, белое лицо повернуто налево, словно замкомбриг равнялся на товарищей. С разных мест в эту скорбную шеренгу несли все новых и новых.

И так после каждого боя... Любая победа доставалась трудно и нам, пока еще живым. А погибшие товарищи навсегда уходили. И каждая смерть оставляла в моей душе будто черный, кровоточащий шрам, Казалось, обугливается все сердце.

*  *  *

27 апреля 1945 года. Под прикрытием артиллерии и минометов пехоты мне удалось развернуть боевой порядок полка почти на девяносто градусов. В сизом дыму, за разбитым парапетом Ландвер-канала высились (111) темно-серые здания правительственных кварталов Германии. В небо торчали зубья готических башен. Из центра города сквозь сухой жар огня как будто свистел ледяной сквозняк.

Сколько рек и болот довелось нам форсировать за годы войны! Даже морские проливы. Военные приказы именовали их «водные преграды»... И вот перед нами последняя из «водных преград» Великой Отечественной — Ландвер-канал!

Полку предстоит форсировать его с боем уже второй раз: первый раз это было в восточном районе Берлина, Нейкельне.

Но теперь задача значительно труднее. Из разведданных и показаний пленных, а сейчас и по личным наблюдениям мы уже знали: тут передний край центрального оборонительного участка Берлина, участка «Зет», как обозначали сами немцы.

Знали и о том, что Гитлер присвоил этому «Зету» статут «Цитадели» — крепости. В центре ее находятся министерства, Главное управление безопасности, основной железнодорожный узел, имперская канцелярия (рейхсканцелярия) и рейхстаг.

Неудивительно, что сопротивление фашистов здесь резко возросло, и форсировать канал с ходу не удалось даже нашим пронырам-разведчикам.

Вместе с командирами из 35-й гвардейской стрелковой дивизии лежим на чердаке большого дома и через пролом изучаем впереди лежащий участок.

Вся местность перед каналом интенсивно простреливалась многоярусным огнем противника с северного берега. Били пушки, минометы, строчили «швейные машинки» — пулеметы «МГ». Появились и шестиствольные минометы. Они были установлены в Тиргартенпарке, очереди их выстрелов были отчетливо слышны. Воздух распиливало завывание мин, летящих друг за другом: «И-и-ууу! И-и-ууу! И-и-ууу! И-и-ууу! И-и-ууу! И-и-ууу!!!» Мины рвались с тяжелым грохотом: «У-ух! У-ух! У-ух! У-ух! У-ух! У-ух!» До сих пор с шестиствольными «Ванюшами» мы в берлинских уличных боях не встречались. Оружие это было грозное, вроде наших «Катюш»; минометные очереди рушили целые дома. По характеру огня было ясно, что стреляет несколько батарей «Ванюш».

Немцы не давали никому даже показаться на набережной: сразу же в это место устремляли поток огня. Особенно яростно набрасывались на наши танки, притом по танкам они били тоже из танков или самоходок.

Ландвер-канал сравнительно узок, нам приходилось форсировать куда более широкие водные преграды. Но берега канала, почти отвесные, были одеты в гранит.

— М-да-а! — произнес комдив Смолин. — Что будем делать?

Мы молчали, сами еще не зная, как форсировать этот чертов канал...

— Наш-то берег можно подорвать, — не очень уверенно сказал полковник Казаков, командир 102-го стрелкового полка.

— Наш можно. А противоположный? Хоть один твой пехотинец поднимется из воды по такой стене? А танки? Без танков пехота не пойдет.

На стене чердака подрагивал солнечный зайчик. Все следили за ним, молчали. Кусочек наивной светлой жизни... Смолин тоже поднял голову, щеки его дрогнули. Перебросил папиросу из одного угла рта в другой, сердито крякнул.

— Так что будем делать, полководцы? Вот ты, танкист. Сможешь из своих пушек разбить набережную? Чтобы можно было хоть на тот берег вскарабкаться. На нашем солдатики сами спрыгнут в воду. А вот там!..

— Разбить — разобью! Залпами. Но сколько для этого нужно боеприпасов и времени?

— Сколько у тебя снарядов?

— Снарядов? Один «БэКа».

— «БэКа»! Говори определенно!

— По двадцать восемь снарядов на танке. И еще один боекомплект в полковом транспорте. На колесах.

— Всего-то? На сколько же их хватает? (112)

— Да уж по воробьям не стреляем! Это же 122-миллиметровые. Выбираем цели. Вы видели нашу работу.

— Это да! Видели!

— Остается одно, — сказал полковник — начальник штаба. — Мосты!

Все мы их видели. Два моста через Ландвер-канал. Над тем, что подальше, Бендлерским, — эстакада надземной дороги, опоры которой, перешагнув канал, уводят надземку круто вправо — к районам Лихтенберг и Фридрихсфельде. Между мостами на том берегу виднелась уцелевшая ажурная арка входа в метро.

— Теряем время, и от Чуйкова достанется! — снова сердито сказал начальник штаба дивизии. — Миндлин со своим полком задачу получил?! Пусть выполняет! Какие могут быть разговоры?

— Я ему ставил задачу по карте. Знаете: гладко было на бумаге... А тут видите, какой овражек! — Смолин кивнул в сторону канала. — Смогут ли танкисты захватить эти мосты? Тем более им, выйдя на набережную, надо круто разворачиваться и подставлять под огонь свои борта. Це треба обмозгуваты, как говорят украинцы! — Он минуту помолчал, потом обратился к командиру 102-го полка: — Полковник Казаков возьмешь мосты?

— Под таким огнем? Взять — возьмем, товарищ комдив, но ребят погубим много!

— Тоже правильно. Хлопцев жаль, война-то закругляется.

И снова все глядят на меня.

— Ну, гвардии подполковник, твое слово.

И что смотрит комдив? Мне что, не жалко своих танкистов?! Но понимаю: пехоте без танков за канал не прорваться. Надо рисковать!

— Что могу сказать? Приглашения на тот берег от фашистов не дождемся. Надо атаковать!

Я сказал это через силу. В глазах комдива уловил и признательность, и тревогу, и сомнение.

— Я тебе не приказываю! Прошу, друг! А мы тебя прикроем огоньком. Прикроем, начальник артиллерии?

— Прикроем! Можете не сомневаться! — решительно сказал тот и добавил: — Боеприпасов не пожалеем!

— Тогда решено: твой полк захватывает мосты. Остальное знаешь. Командирам 101-го и 102-го стрелковых полков наступать сразу за танками. Смотрите, товарищи командиры, чтобы в подвалы не забиваться! Ясно? Тебе, подполковник, ясно?

— Все ясно! И есть просьба.

— Говори, полковник, — Смолин засмеялся. — Видишь, я тебя уже в полковники произвел. Хороший признак. Будешь самым молодым полковником. У нас они, видишь, все уже солидные дядьки.

— При чем тут возраст? 

Смолин задел мое больное место.

— Ладно, не обижайся. Какая просьба?

— Поставьте по берегу канала дымовую завесу.

— О! Идея! — сказал он — с интересом. — Только как я тебе ее поставлю, а? Дымовыми шашками могу помочь, это да. Сам и поставишь.

— Спасение утопающих...

— ...Дело рук самих утопающих? Знаю. Не обижайся, но чего не могу, так не могу. Сколько тебе надо времени на подготовку и задымление?

— Часа полтора-два.

— Ты что?! Даю час. Больше не имею права: приказ командарма!

— Есть!

— Атака через час. Где твой НП будет?

— Пока поставим дымы, будет здесь, на чердаке.

— Добро! Тогда пускай наша линия связи остается у тебя... Ну, с богом, как говорили предки. — Смолин крепко пожал мне руку. И, уже подходя к лестнице, спросил: — Все-таки, между нами, скажи, сколько будущему полковнику лет. Двадцать три?

— Ну, что вы! — Я чуть не задохнулся от обиды. — Двадцать пять!

— Это другое дело. Желаю дожить до ста! (113)

*  *  *

Группу добровольцев, которым предстояло добежать до парапета Ландвер-канала и поджечь дымовые шашки, возглавил комсорг полка гвардии старший лейтенант Петр Мазурак. Это был лобастый парень с живыми глазами, заводила, за ним шла молодежь. В группу вошли начхим полка капитан Маяков, комсорг роты автоматчиков Всеволод Пайзанский, разведчики Елисеев и Зияков, автоматчик Розенблюм, танкисты Маслов и Антонов.

Задача поставлена, вопросы взаимодействия решены, и, пока химики готовят шашки, мы наблюдаем за берегом.

От сильных взрывов стены и крыша чердака дрожат, отчего кажется, что все предметы на берегу двоятся.

Кто из этих молодых ребят уцелеет, вернется в полк? Они уже не первый год воюют, с опасностями срослись, но сегодняшняя задача необычная.

Все они вызвались на эту операцию добровольно.

Внешне спокойны.

Только по расширенным зрачкам Пайзанского можно догадаться, в каком напряжении этот парень — подтянутый, с тонким, интеллигентным лицом. Глаза у него пронзительно-острые. В полумраке чердака они холодновато мерцают.

— Давно не получал писем из дому?

— Спасибо, товарищ гвардии подполковник. Недавно получил.

— Все в порядке? Как там Москва?

— В порядке.

Рядовой Пайзанский — москвич. В канун войны окончил институт, стал инженером-геодезистом. Как ценный специалист имел бронь. На фронт он буквально прорвался. И вот уже два года автоматчик танкового десанта. Смел, спокоен, рассудителен. Его уважают и солдаты и командиры. На полковом митинге перед началом Берлинской операции именно ему доверили водрузить Красное знамя над рейхстагом; и все знают, что это знамя с номером нашего полка у него спрятано на груди под маскировочным костюмом.

— Разрешите вопрос? — Пайзанский многозначительно смотрит на меня. — А что если... Ну «пиф-паф!», понимаете? Кто меня заменит с этим? — И он показывает кончик флага.

— Не должно быть! Права не имеешь. Надо выжить!

Пайзанский застегивает отворот масккостюма и только разводит руками.

В сторонке переговариваются старшина-разведчик Иван Елисеев и автоматчик Розенблюм. Оба они полковые остряки, балагуры и непременные участники полковой самодеятельности, наши «Теркины», — такие есть в каждой части.

Розенблюм, его зовут в полку «Блюм», непревзойденный танцор-чечеточник, а язычок у него как бритва: одесские «хохмы» так и сыплются из его широкого рта. Худенький, остролицый, Блюм за словом в карман не лезет, любители «розыгрышей» опасаются его задевать. В бою он быстрый, подвижен, как ртуть, отлично стреляет. Солдаты наши считают, что Блюм везучий в бою. Поэтому он непременный участник всех самых рискованных операций. Нравится ему это или нет — не знаю, но еще не было случая, чтобы он увильнул, «сачканул», как говорят бойцы.

Все, кроме Маслова, одеты в пятнистые маскировочные костюмы разведчиков. Только Маслов остался в неизменной черной кирзовке. Он бледен от волнения и, чтобы успокоиться, старательно протирает запалы, вкручивает их в круглые тела гранат Ф-1. Занятие деликатное, требует максимума внимания, ему надо отдаваться целиком. Мальчишеское лицо танкиста напряжено, выпяченные губы шевелятся, как бы повторяя все манипуляции пальцев.

Его друг — худой, длинноногий Антонов, прильнув к слуховому окну, вглядывается в набережную. Высматривает будущий боевой маршрут?.. Антонов из архангельских поморов-охотников, он привык к лесу: там он настоящий следопыт. А в большом городе ему непривычно. Ноздри его побелели, на тонкой шее перекатывается кадык. (114)

Маслов и Антонов не только должны поставить дымы. Они еще в дымовой пелене должны встретить наши танки и вывести их к мостам. Надо изучить и запомнить все ориентиры. Вот Антонов на минуту закрывает глаза и что-то шепчет: повторяет про себя. Запоминает!

Старший группы Петр Мазурак и начальник химической службы Маяков колдуют у кучи дымовых шашек. Времени мало, все должно быть готово.

Смотрю на свои часы.

— Ну, все, гвардейцы. Пора!.. 

Мазурак встает.

— Взять шашки! Приготовиться к движению!

— А! Еще станцуем чечетку! — скалит крупные зубы Блюм. — Двойная порция шнапса будет?

— Пошли, ребята! Разведчики — вперед!

— Мы готовы, товарищ гвардии старший лейтенант.

Пожимаю им руки. Один за другим с вещмешками, в которых дымовые шашки, люди исчезают в ощеренных опасностью каменных провалах. Теперь от них зависят жизни многих.

— Артиллеристы готовы?

— Все готово, — поворачивает голову от стереотрубы незнакомый артиллерийский подполковник.

И снова всей кожей я ощутил ледяной ветер смерти, дующий из центра Берлина.

*  *  *

«Гнейзенау-уфер» — готическими черными буквами написано на белых табличках, еще висящих по стенам разрушенных домов. Вдоль довольно широкой набережной торчат расщепленные осколками липы.

Берег Ландвер-канала, обрамленный невысоким парапетом, во многих местах был поврежден снарядами. До него и надо было добежать, чтобы поставить дымовую завесу. Под ее прикрытием танки должны выскочить на набережную, круто развернуться направо и устремиться к мостам. Вот этот разворот вправо — самый опасный и рискованный момент всей операции. Танкам придется атаковать мосты, двигаясь вдоль канала, подставив борта под кинжальный огонь противника. А борт уязвим, тут и броня тоньше, и стрелять с борта труднее.

Приближалось время «Ч» — время атаки Ландвера, а «дымовая команда» как ушла в развалины, так и исчезла, словно растворилась там. Радиосвязи с ней не было.

С чердака вглядываемся в набережную, действия добровольцев надо вовремя поддержать огнем. Глаза мои от напряжения словно распухли. Нервничают и артиллеристы.

Наконец-то! Первый из наших ребят выскочил из развалин, побежал через набережную. За его спиной тяжело подпрыгивает вещевой мешок.

— Артиллеристы, огонь! Цели видите?

— Как запланировано? — спрашивает меня молодой артиллерийский капитан из 100-го полка с черными усиками, которые будто приклеены к его загорелому лицу.

— Быстрее! Конечно, как договорились. Командуйте, видите, что творится!

По-видимому, Мазурак выслал сперва одного из группы для разведки. В бинокль узнаю: это Зияков. С северного берега устремился к бегущему целый сноп пулевых трасс; сплошной пульсирующий клекот пулеметов противника.

*  *  *

Но вот открыли огонь наши артиллеристы. Над нами завыли мины, и стена огненных взрывов выросла на том берегу канала.

Фашистские пулеметы захлебнулись. Всего на минуту! И снова словно сорвались с цепи, огонь стал злее.

Зияков бежал среди красно-желтых трасс.

Вдруг перед ним взметнулся огненный фонтанчик — взорвалась небольшая мина. Взрыв опрокинул разведчика, и сразу же над упавшим закурились спиральки дыма. Дымовая шашка загорелась от горячих осколков или Зияков успел поджечь ее сам — этого мы так и не узнали. Но дело было сделано. (115)

Дымок набирал силу, разрастаясь в высоту и ширину, становился плотней и гуще, наливался чернью, сливался в большие клубы дыма, и будто хлынула темная вода.

Упавшего уже не было видно, но дым перемещался вдоль набережной. По-видимому, у раненого нашлись еще силы, он полз, расширяя дымовую завесу!

В этот момент все остальные выбежали из развалин и, рассредоточиваясь веером, бросились по набережной к заранее определенным местам.

Вот слева мелькнула кирзовка Маслова, он добежал до парапета и лихорадочно чиркал спичками. Снаряд ударил в верхнюю кромку парапета, взрыв закрыл смельчака, но там уже встал новый густой столб дыма: шашка разгорелась!

А там, где должен быть Зияков, клубы дыма уже не перемещались, не двигались...

Петляя по набережной, словно пританцовывая среди переплетающихся пулевых трасс, бежит Блюм. Смертельная кадриль. Солдат высоко подпрыгивает и валится на бок. Убит? Нет. Он пружинно вскакивает и снова бежит. Когда упал, поток пуль, направленных к нему, на мгновение прервался: зачем стрелять в убитого? А ему только это и нужно. Загорелась, задымила и его шашка.

— Молодчина! — Артиллерийский капитан восхищенно стукает ладонью по балке. — Ловко сделано. Как в балете! И жив ведь, чертяка. Ну и ну! Посмотрите в стереотрубу, лучше видно!

— Что тут, спектакль? Лучше огонь усильте, капитан! — Я еще под впечатлением гибели Зиякова, да и у остальных мало шансов выжить, а тут...

— Есть! Извините, товарищ гвардии подполковник. — Капитан краснеет, хватает телефонную трубку.

«Грубо я его осадил», — проносится в голове. Что он плохого сделал? Грубость за мной водится. Это я признаю. Хотя сам, между прочим, не переношу, если это относится ко мне. И все-таки, бывает, срываюсь... А грубить младшему — все равно, что бить ребенка: подчиненные в армии от грубостей начальников не защищены... Но времени для раздумий сейчас нет.

На набережной все идет, как намечено.

В поле зрения моего бинокля щуплая фигурка комсорга автоматчиков Пайзанского. Он бежит налегке, почему-то без вещевого мешка. Его худое тело словно штопором ввинчивается в воздух. Тоже свой, солдатский расчет: трассы прицельных пулеметных очередей скрещиваются уже позади. И бежит Пайзанский по прямой, выгадывает расстояние и время. Правильно! У каждого солдата на поле боя свой маневр. Только где его дымовые шашки? Секрет раскрылся, когда комсорг уже был под парапетом. Мы увидели, как по брусчатке к нему через набережную стал двигаться привязанный кабелем вещевой мешок. Молодец! Как умно придумал, мешок ведь весил не меньше пуда. А бежать налегке куда легче.

*  *  *

Облегченно вздыхаю. Отдельные дымы, поставленные добровольцами на своих участочках набережной, разрастаясь, быстро сливаются в плотный, непрозрачный шлейф. Сквозь мутную темень красно-желтым бисером пробиваются пунктирчики трассирующих пуль, там багрово вспыхивают разрывы. Но теперь фашисты стреляют уже наугад, неприцельно.

Дым закрыл набережную Ландвер-канала и все, что там находилось.

Вдруг я почувствовал, что на улице знобко.

Отсюда, с НП, эта промозглая, окутанная дымом часть Берлина походила на кладбище, на стенах безжизненных разрушенных домов, как на могильных надгробиях, было написано громадными готическими буквами: «Берлин был и останется немецким!»

— Что, товарищ гвардии подполковник, нервничаете? — участливо спросил капитан. — Все будет хорошо. Вон как задымили. Золотые у вас солдаты. Многим они жизнь спасут в этом бою! (116)

Зазуммерил полевой телефон. В наушнике — баритон начальника штаба полка майора Русанова:

— Пора и нам, товарищ подполковник! Можно подавать команду? Вы слышите меня? Алло!

— Подождите минутку.

Я снова повел биноклем по низу дымовой завесы: дым шел монолитным валом. В плотной, чернильной темени завесы перед каналом только в одном месте еще был просвет.

— Пора. Уже дым накатывается и на нас, это опасно. Подавайте сигнал к штурму!

Дым был защитой для нас, но мог и помешать. Танки и автоматчики, повернув на Гнейзенау-уфер, словно нырнули в мутную мглу.

Обзор механика-водителя танка ограничен. Для наблюдения у него только узкая щель триплекса. А тут еще густой дым...

— Адъютант! Передайте всем танкам: разрешаю открыть командирские люки... Запросите, как теперь видимость?

— Передают: ничего не видно. Идут по зрительной памяти, по ориентирам. Мостов не видно.

— Алло! Русанов! Слышите меня?

— Слушаю вас!

— Передайте приказ старшему лейтенанту Степину: выдвинуть автоматчиков впереди танков. От десанта с каждого танка пусть спешат по одному автоматчику. И пусть идет впереди машины, ведет ее.

— Солдаты же могут попасть под гусеницы!

— Действовать осторожно. Танкистов предупредите. Циркулярно передайте.

— Есть! Я приказал к мостам выдвинуть разведывательные дозоры. — Фонарики у разведчиков есть?

— Да. Они будут встречать танки и направлять на мосты.

— Тогда включите в дозоры еще и саперов с противотанковыми минами! Пусть берут немецкие «тарелки», они компактнее.

— Для чего?

— Мины? А если немецкие танки или самоходки появятся? В этом дыму все может быть. Тогда и мины пригодятся.

— Ясно, будет выполнено. Где ваш НП будет?

— Пока здесь. Отсюда хоть и немного, но видно. Как считаешь?

— Как прикажете. Пожалуй, пока стоит завеса, так лучше.

В дымовую завесу вошли танки, и она будто обрела «голос». Казалось, по набережной, глухо рыча, ползет огромный, косматый дракон. В его черной утробе взревывали танковые дизели. Тембр всех звуков боя стал необычным, приглушенным.

Снова открыли сосредоточенный огонь шестиствольные минометы противника. Несколько тяжелых мин ударили в дом. Чердак закачался, но устоял.

— Нельзя ли их подавить? — спросил я подполковника-артиллериста.

— Для контрбатарейной борьбы у нас нет ни средств, ни времени. Не обращайте внимания. Скоро им будет капут. — Подполковник зло выругался, потом спросил: — Танки пошли, можно открывать огонь по Белле-Аллиансе-плац?

— Танки и автоматчики выйдут к мостам, тогда!

— Хорошо. У нас все готово, не подведем.

— Все-таки прошу передать вашему начальству насчет «Ванюш». Вот если бы накрыть их огнем наших 160-миллиметровых минометов! А?

— Попробую связаться. За успех не ручаюсь.

*  *  *

Порыв ветра чуть-чуть раздвинул завесу дыма, и мы увидели, что головной танк приблизился к Потсдамскому мосту.

Мост, впрочем, угадывался смутно, и видна была только часть танковой башни с раскачивающимся штырем антенны. Из левого люка по пояс высунулся командир танка. И башня и стоявший в ней командир будто плыли по темным волнам. Дульный тормоз пушки и передняя (117) часть ствола, которые иногда показывались из дыма, то подымались, то вновь ныряли во мглу. Перед тенью танка скользили тени людей.

Машины двигались медленно, не открывая огня. Зато противник неистовствовал. Фашисты поняли, что происходит, и могли воспрепятствовать этому только массированным огнем. Пули и снаряды прочесывали огненной гребенкой шлейф дыма, который и так уже постепенно начал размываться и редеть. Часто рвались мины, их разрывы в дыму казались черными, пламя почти не просматривалось. Только в середине черного зловеще проблескивали багровые огоньки.

Вдруг мощный взрыв потряс все, воздух вздрогнул, дымовая завеса заклубилась, закосматилась и туманом унеслась вверх. Взметнулся огненный шар, и целый пролет Потсдамского моста медленно, словно нехотя, поднялся в воздух и, тоже медленно, обрушился в воду. Подымая мириады брызг, в воду летели куски бетона и железа.

Воздушная волна словно распеленала небо. Стали хорошо видны оба моста — Бендлерский был еще цел.

— Гатиятулин, Поздняков, быстрее — к правому мосту. Вперед! Вперед, хлопчики, дорогие! Иначе и его взорвут!

Внезапно из-под эстакады надземки на нашей стороне канала медленно выползли темно-серые туши двух «Фердинандов»: они не заметили наших танков и важно, словно звери на водопой, поползли через Бендлерский мост! Зрение обострилось, я различал детали на их массивных корпусах и вытянутых вперед пушках.

Они ползли через мост, за ними тянулись последние клочья дымовой завесы, смешанные с белесыми струями выхлопных газов.

— Поздняков. Гатиятулин! Видите впереди себя «Фердинандов»? Они подошли от Блюхер-штрассе, здесь, на нашем берегу к Бендлерско-му мосту!

— Не видим, у нас еще дым не разошелся.

— Чьи танки впереди?

— Мои, товарищ командыр! — сквозь помехи прорывается голос старшего лейтенанта Гатиятулина.

На этой же волне работают немцы, наш разговор накладывается на их.

— Слушайте внимательно! Мне хорошо видно отсюда: «Фердинанды» заползли на Бендлерский мост и идут на северный берег канала. Вас не видят, идут спокойно. Развернуться на мосту не смогут. Пока они не пройдут — фашисты мост не взорвут! Надо использовать этот момент! Приказываю: Гатиятулину и Позднякову — все танки немедленно двинуть за «Фердинандами». Пока не перейдете канал — не стрелять! Наблюдайте вправо: на этом берегу от Блюхер-штрассе и Цоссенер-штрассе могут быть еще самоходки. Это направление прикроет рота Липаткина и часть автоматчиков Степина. Как только перейдете по мосту, откроет огонь артиллерия. Все. Вперед!.. Артиллеристы, пришла ваша очередь, помогайте! Вы все видите и слышите! Что неясно?

— Все ясно. Как только «Фердинанды» сползут с моста, открываем огонь по Белле-Аллиансе-плац. Я правильно понял? — спрашивает подполковник—артиллерист.

— Все верно. Действуйте, подполковник! Теперь к тебе просьба, браток! — Я подхожу к капитану с черными усиками. — Не обижайся за грубость, сам понимаешь! Прошу выдвинуть вашу полковую противотанковую артиллерию вон туда! — Показываю рукой в направлении моста. — Туда выйдут рота «ИС» и автоматчики. Прикройте мост с юга.

— Все сделаю! — Капитан улыбается, обнажая белые зубы.

Адъютант, скрючившись у телефона, передает приказ в штаб полка.

Внизу же все снова затянуло дымной пеленой. Где-то ревели и лязгали наши «ИС». Дым накатывался на Бендлерский мост. Наши танки успели вступить на него. Как я ни напрягал зрение, не мог различить, сколько все же там наших.

Через пару минут новый грохот сотряс чердак: это ударила рота Героя Советского Союза капитана Липаткина.

— Липаткин доложите обстановку!

— Вижу шесть самоходок немцев. Вступил с ними в бой с ходу. (118) Подошли автоматчики Степина! Ага, вот развертывается и батарея наших сорокапяток. Немцев к мосту не пропущу!

— Молодец! Наши танки на мосту! Держись! Все!

*  *  *

А с Бендлерского моста из вновь накатившегося дымового облака вынырнули «Фердинанды». Они уже на том берегу и двигаются спокойно. Вращающейся башни у самоходок нет, вести огонь орудие может только вперед в ограниченном секторе обзора. Сейчас даже если они и обнаружат у себя на хвосте наши «ИС», все равно развернуться на 180 градусов не успеют. Разумеется, они были очень опасны, но для нас их появление обернулось удачей: немцы, проворонив в дыму наши танки, не взорвали Бендлерский мост, который они, бесспорно, подготовили к взрыву.

— Гатиятулин! Я тебя потерял в дыму, Гатиятулин! Твои танки на мосту? Отвечай, быстро!

— Да, действую, как приказано. Впереди, метрах в тридцати, ползут «Фердинанды». Эх, черт!.. Руки чешутся выстрелить!

— Гатиятулин! Срочно саперов под мост! Надо обезвредить взрывчатку, иначе взлетите на воздух! Тебе понятно? Не стрелять!

— Ага! Ах, шайтан, как забыл?

Я слышу, как, еще не переключив рацию, ротный кричит: «Саперы, саперы! Под...» — и связь обрывается.

«Фердинанды» на той стороне остановились, развернулись влево, их длинные пушки опускаются, они открывают огонь в направлении Потсдамского моста. Очевидно, по звукам моторов наших танков.

Жала 88-миллиметровых орудий, коротко рявкая, посылают свои молнии в дым, который еще кое-где прикрывает наш берег канала.

Успеют ли наши саперы обезвредить взрывные заряды под Бендлерским мостом? Надо обнаружить провода и перерезать их.

...Пока взрыва нет.

Подгоняемые порывами ветерка, космы дыма то обволакивают мост, то уносятся вдоль канала, и я вижу: наши танки, резко повернув с набережной влево, стремительно устремились друг за другом по мосту.

Они шли так быстро, что, казалось, перелетали через мост, а дальше опять исчезали к дыму.

— Боков прорвался! — Слышу по радио ликующий голос ротного. — Ай, молодцы Боков и Солоницын! Видели?

— Гатиятулин! Пока твои танки в этих дымных космах противник еще не заметил, вперед всю роту! На тот берег! Где саперы?

— Понял вас: всю роту вперед! Саперы вернулись. Перерезали провода. Фугасы остались под мостом. Громадные. За нами их пусть разминируют. Прошу!

По мосту быстро шли танки. С обеих сторон била артиллерия. Справа, у Блюхер-штрассе вела бой рота капитана Липаткина.

— Адъютант, передайте начальнику штаба: первое — мост в наших руках. Второе: надо его разминировать. Третье — мост прикрыть зенитной батареей.

Я не могу отойти от рации и не включаюсь на передачу — не хочу мешать ротным, все мы работаем на одной волне.

Вот долгожданный доклад старшего лейтенанта Гатиятулина:

— Ура! Мост наш! Рота на том берегу! Стою под эстакадой!

— Что видишь перед собой? Где «Фердинанды»?

— Перед собой? — Голос ротного спокоен. — Перед моим танком вижу две горящие самоходки фрицев. Очень они симпатичные в огне. 

— Кто поджег?

— Одной Боков влепил в борт. Другой я сам постарался!

— Точно докладываешь? С первого выстрела?

— Не верите? Горят ярким пламенем! Сейчас будут рваться, наверно. Разрешите... Контратакуют!

— Хорошо. Сейчас буду у вас! 

Внизу у танка встречаю Русанова.

— Все здесь! К мосту послать минеров!

— Как у Липаткина? (119)

— Вовремя он подоспел. Ведет бой с самоходками и пехотой противника. Они тоже пытаются прорваться к мосту и на тот берег. Уползают, гады, в берлогу...

— Выдвигайте срочно к мосту зенитную батарею. И без моей команды — никуда! Понятно? Старикову передайте мой приказ: он лично отвечает за мост и за действия Липаткина. Пусть держит со мной связь по рации командира роты.

— А сколько ему тут сидеть?

— Пока не подойдут боевые порядки 35-й дивизии.

— Вы на тот берег?

— Да! Побыстрее весь полк — за канал. Слышишь, какая там стрельба?

Уже на ходу слышу в наушниках снова голос Гатиятулина:

— Товарищ 01, докладываю дальше. Извините.

— Что произошло у вас?

— С севера от одной штрассы подошли 5 «артштурмов» и до двух рот пехоты, на бетеэрах. Но мы, товарищ подполковник, их мало-мало перещелкали. Ды-и-мят, голубчики. На них эсэсовские номера!

— Понял. Молодец! Благодарю всю твою роту, большое дело совершил!.. Там разведчиков наших не видал?

— Были. Ушли на север, где самоходки. Капитан Луговой с ними. Что-нибудь им передать?

— Пусть Луговой будет у твоего танка. Сейчас буду у вас. Танки остальных рот уже идут. Держись!..

— Кто? Я? — В наушниках забулькал смех.

*  *  *

Форсировав Ландвер-канал во второй половине дня 27 апреля 1945 года, полк ворвался в пределы центрального и, теперь уже, последнего на нашем пути к Победе оборонительного участка немцев, в район Тиргартена с главными партийными и правительственными учреждениями «тысячелетнего рейха».

То, что улицы от круглой площади расходятся веером, это и хорошо и плохо для нас. Хорошо — потому, что отсюда можно наступать по любой из улиц. Плохо — потому, что огонь противника со всех пяти улиц сконцентрирован именно на этой площади, ее насквозь простреливают орудия и крупнокалиберные пулеметы.

Огонь был плотный и перекрещивающийся. Это был своеобразный «огневой сквозняк», где нередко даже сталкивались лбами несколько взрывов, и в этом случае укрыться от них было невозможно. Взрывы на Велле-Аллиансе-плац буквально бурлили, как в штормовом море...

Огонь был особенно сильным из Сарланд-штрассе, от Анхальтского вокзала.

Все вокруг искорежено, сломано. Вихрь штурма сорвал с домов крыши, раскидал гранитные и кирпичные глыбы, причудливо завязал металлические балки. Зеркальные стекла выбиты из витрин, осколки странно и мертвенно сверкают в черной пыли. На месте домов торчат угловатые нагромождения стен. Болтающиеся на ветру оконные занавеси да обгоревшие гардины уже не прикрывают то, что было человеческим жильем.

Среди черноты выделяются кое-где уцелевшие красочные вывески магазинов и кафе.

Словно растоптанные цветочки, валяются детские игрушки...

Солдаты, особенно немолодые (тридцатилетних мы тогда считали стариками!), бережно поднимали игрушки, стряхивали с них грязь, осматривали их.

И повсюду трупы убитых, густо присыпанные пылью.

Над центром города витала сама смерть.

И все равно ощущалось дыхание весны. В щелях между булыжниками мостовых, между стыками рельсов трамвая, во вчерашних воронках — повсюду проклюнулись стебельки молодой травы. Жизнь не сдавалась смерти. И мы радовались ей... Искренне радовались, от души! (120)

На круглой площади я наконец вижу свой полк в сборе, всех вместе!

— Как хорошо, что все собрались, — задумчиво говорит майор Русанов, глядя на обгоревшие, опаленные взрывами «ИС», на чумазых, замасленных наших танкистов.

И я радуюсь, что выпала такая минута.

Люблю свой полк, все мне в нем по сердцу: и люди и танки.

Еще месяц назад наши боевые машины были на Урале. Они прибыли в полк с завода в начале апреля, блистая свежей зеленой краской. А на что похожи сейчас наши красавцы, наши «ИС»! Краска обгорела, обнажив темную сталь. На многие места корпусов и башен навешены жестяные противокумулятивные экраны. Они от взрывов и пуль взлохматились, торчат суровые зазубрины. Синеватые «засосы ведьм» покрывают броневые листы языками оплавленной стали: словно взрывы лизали их! Это рубцы и раны бойцов...

Стою у эстакады надземки, танки проходят на выполнение новой боевой задачи. Вроде как на параде козыряют нам дорогие моему сердцу танкисты. Они стоят в башнях: черные лица, воспаленные веки. Только белки глаз да зубы блестят, как у негров. Боевые хлопцы, силен в них войсковой дух товарищества и стойкости.

— Дайте команду подкрасить опознавательные союзнические знаки, — говорю майору Русанову.

— Понадобятся ли? — спрашивает капитан Луговой.

— А что, если встретимся с союзниками?

— Так наши Берлин окружили. Сами управимся! — ворчит заряжающий, старшина Николашин.

— В прошлом году ты не так говорил.

— В про-ошлом году-у! Это насчет второго фронта?.. Так им и надо было открыть его на год раньше! Я бы не возражал...

— А теперь возражаешь?

Мимо нас проходит танковый взвод моего земляка старшего лейтенанта Мажуги.

— Как дела, земляк? Як справы? — спрашиваю по-белорусски. 

Мажуга весело козыряет и что-то кричит в ответ, но слов из-за лязга гусениц не слышно. Демонстрирует поднятый большой палец: во!..

Я рукой показываю ему направление на рейхстаг, и старший лейтенант утвердительно кивает: мол, ясно.

Добрый хлопец — старший лейтенант Мажуга. Еще перед штурмом Зееловских высот мы с ним договорились встретиться у рейхстага и там выпить по чарке за родную Белоруссию.

— Держись, Мажуга, — кричу ему вслед. — Уже скоро!

Чтобы лучше слышать, старший лейтенант стягивает танкошлем. Его темно-русый чуб трепещет на ветру.

Суждено ли нам выпить по чарке у поверженного рейхстага? Кто это знает?.. Будь здоров, Мажуга! Надо уцелеть! Слышишь?

— Может, и не стоит подкрашивать. Не придут сюда союзники, а нас это будет демаскировать, — задумчиво говорит вдруг Русанов. — А, товарищ гвардии подполковник?

На каждом танке вокруг башни — двадцатисантиметровая белая полоса. На крыше башни — белый крест. Это опознавательные знаки на случай встречи с союзниками, с их наземными войсками и авиацией. Такие же знаки у союзников. Правда, это уже не секрет для немцев, уже встречали мы и на немецких танках такие знаки.

— Добро! — решаю я. — Возьмем Берлин, тогда и подкрасим.

— Тогда подкрашивать не надо. — Николашин вытирает изнанкой танкошлема лицо. — Война кончится!

— Так это же здесь, чудило! — слышится вдруг из-за башни тенорок разведчика Охотина.

— А где еще?

— Самураи, — поясняет Охотин. — Их тоже надо бы привести к «нормальному бою»!

Я молчу, хотя разговоры о «самураях» наши солдаты ведут не впервой. Своего мнения по этому поводу сказать подчиненным я не могу, командир полка — лицо официальное. (121)

*  *  *

Уличные бои похожи и не похожи один на другой. И как рассказать о каждом из них?

...Из глубины квартала, где высятся башни двух красно-кирпичных кирх, фашисты ведут сильный огонь. Взахлеб лают пулеметы, коротко рявкают пушки, непрерывно стрекочут автоматные очереди, квакают минные разрывы, и солдаты-автоматчики прижались к мостовой, стараясь укрыться за любым камнем.

Но надо двигаться вперед. Они приподымают головы, стараясь за доли секунд определить, кто и откуда ведет огонь. Где ближний враг? Куда рвануться по команде «Вперед!»? И где снова упасть на мостовую и сейчас же отползти в сторону от прицельного огня? Команда — резкая, как удар кнута, — подбрасывает солдат и устремляет вдоль улицы. Только вперед! Люди бегут, пригибаясь, сжимаясь в комки.

Открыли пушечный огонь танки. По домам, по кирхам, стараясь подавить огневые точки противника.

Иногда выстрелы из нескольких танков сливаются в залп, звук его так силен, что сверху с домов срываются камни. Они сыплются возле стен и, чтобы спастись от этого камнепада, автоматчики отползают на середину улицы, где беснуется круговерть пулевых ударов и мелких осколков.

Каски автоматчиков почти неотличимы от булыжников мостовой. Солдаты их обмазывают жидкой грязью, чтоб не блестели. Высыхая, грязь отваливается. У немцев есть специально для касок маскировочная сетка. У нас такой сетки нет.

То одно, то другое отделение бросками продвигаются вперед и накапливаются на определенных командирами рубежах атаки. Бросок длится 12 — 15 секунд.

Секундой дольше бежишь, или, упав на мостовую, не отползешь тотчас в сторону, — схлопочешь пулю!

Ни один автоматчик, конечно, в броске ни шагов, ни секунд не считает. Все его действия подчиняются выработанному в боях рефлексу, интуиции; рассчитывать, думать некогда. Рванулся, упал на мостовую, отполз, и только боковым зрением успеваешь заметить, что на месте, где ты только что был, забурлили пылевые фонтанчики от удара пуль. Очередь была предназначена именно тебе. Не другому... И снова надо подхватываться, сжиматься в комок, нестись к следующему рубежу.

Вот так на фронте, на передовой и играют наперегонки со смертью наши полковые автоматчики... В каждом бою.

В ближнем, быстротечном бою просыпается и обостряется в человеке мощный инстинкт самосохранения. Часто он действует безошибочней, чем само сознание!.. Но далеко не всегда удается солдату переиграть гонящуюся за ним смерть.

*  *  *

Из-под надвинутой на лоб каски младшего лейтенанта Муратова решительно блестят его черные глаза с косым, восточным разрезом. Возле командира взвода — пять человек: одинаковые бушлаты, одинаковые каски, почти одинаковые вещевые мешки — «сидоры» с солдатским фронтовым скарбом.

Это командиры отделений. Среди них сержанты Ращупкин, Плоткин, Чорный и заменивший своего погибшего командира рядовой Екатериничев. Командир взвода внешне не выделяется; такой же грязно-зеленый бушлат, автомат, на каске боевые отметины и осколочные царапины и вмятины от пулевых попаданий. Сколько раз уже был бы убит Муратов, если бы не каска!

Невысокий, черноволосый, лицо прокаленное, глаза печальные, темные... Младший лейтенант воюет вместе со мной уже не первую боевую операцию. Очень молчаливый, он никогда не заговаривает первым, разжимает сухие твердые губы как будто только по крайней необходимости. Скажет фразу и насупится, ищет слова... Застенчив. Но при всей своей видимой застенчивости Муратов был из той категории боевых командиров, которые всегда на месте в сложных ситуациях, где надо действовать быстро, не теряя мгновения. Уравновешенный, выдержанный, он легко находит (122) общий язык с танкистами, уживаясь и с такими взрывными командирами танковых рот, как гвардии капитан Поздняков.

Сейчас, когда идет уличный бой, только по потертой полевой сумке да исцарапанной кобуре Муратова можно отличить от его подчиненных. Командиру в боях выделяться опасно: противник выявит — уничтожит в первую очередь. Знаки различия — зеленые звездочки на его погонах — можно различить только с малого расстояния.

Осторожно подымая из-за каменного бордюра голову, Муратов что-то объясняет командирам отделений. И те, тоже чуть показывая из-за камней кругляши касок, разглядывают то, на что указывает младший лейтенант.

В тяжелом танковом полку прорыва автоматчики, составляющие танковый десант, действуют совместно с танкистами. Каждой роте «ИС» придается взвод автоматчиков. Соответственно он состоит из пяти отделений — по числу тяжелых «ИС» в роте.

Передвигаются автоматчики на броне танка. В бою при встрече с противником бойцы спешиваются и ведут бой в тесном взаимодействии со «своим» экипажем, охраняют машину от истребителей танков, прочесывая местность. Ведут ближнюю разведку противника.

Но иногда в бою является необходимость использовать всю роту автоматчиков централизованно, для выполнения особой самостоятельной задачи. В берлинских боях таких случаев было немало.

*  *  *

Танкам гвардии капитана Липаткина. удалось наконец «зацепиться» за Вильгельм-штрассе. Но только зацепиться, взять улицу под обстрел. Это наш правый фланг. Оборона фашистов тут опирается на мощный огневой узел, оборудованный в железобетонном бункере недалеко от Анхальтского вокзала, а также в большом старинном соборе и красной кирхе. Кроме того, в стенах всех угловых домов прорублены пулеметные и пушечные амбразуры, и каждый метр улицы перед ними тщательно пристрелян. Многослойный, перекрестный огонь из орудий прямой наводкой и шквальный огонь пулеметов закрывают для нас треугольник между Сарланд-штрассе, Халлешсе-штрассе и Гроссбеерен-штрассе. Пока мы не прорвемся через этот «треугольник смерти» — так называют его пленные, — нечего и думать о дальнейшем движении в центр.

Мы ожидали, что основные усилия фашисты сосредоточат на удержании Вильгельм-штрассе. Но противник организовал контратаки из Сарланд-штрассе; оттуда и огонь был более плотным.

Так или иначе, «треугольник смерти» требовалось брать штурмом.

Танки застряли у собора, который стоял на стыке Сарланд и Халлешсе-штрассе и буквально извергал из многочисленных амбразур такой огонь, что три наших сразу подбитых «ИС» пришлось оттягивать на ремонт. Мы, что называется, топтались на месте, и ничего дельного придумать я не мог.

— Давайте ударим по собору прямой наводкой из «катюш», — покусывая губы, предложил майор Стариков.

— Разрушить его?

— Конечно. Что зря губить людей и танки!

— Пожалуй! Вызывайте сюда командира дивизиона «РС».

— Разрешите сказать, товарищи командиры? — раздался голос из-за моей спины.

Я оглянулся. У моего танка, устало привалившись к броне, стояли совершенно черные солдаты, в которых с трудом можно было узнать добровольцев, устанавливавших на Ландвер-канале дымовую завесу. Их лица были покрыты черно-фиолетовой копотью, масккостюмы обгорели и всё — каски, оружие, снаряжение — было одного черного цвета. Они словно вырвались из преисподней. Бесспорно, у них было мало шансов остаться живыми.

На немецкой плащ-палатке лежало обгоревшее тело. Трое — я их не мог узнать — были ранены и перевязаны тоже черно-лиловыми бинтами. Я нагнулся, приоткрыл лицо погибшего.

— Кто это?

— Разведчик, сержант Зияков, — ответил один из черных людей, (123) только по голосу я определил, что это старший лейтенант Мазурак. — Он первым выскочил на набережную. Ну и... — Не договорив, Мазурак стянул с головы каску.

— Остальные?

— Живы. Все здесь. — Мазурак надел каску, выпрямился, доложил по форме: — Товарищ командир полка! Боевое задание группа добровольцев выполнила! Потери: один убит, трое ранено.

— Молодцы, хлопцы... — тихо сказал парторг полка капитан Тертычный. — У-ух!.. — Он отвернулся и вытер глаза.

Мне тоже было трудно говорить:

— Всех награждаю медалями «За отвагу». Адъютант, доставай награды!

Я сам приколол медали, серебряные кружочки заблестели на черном. 

Приколол медаль и на грудь погибшего сержанта Зиякова.

— Мазурак, прошу: напиши его родным. Откуда он родом?

— Киргизия... Сам вызвался первым.

— Идите, хлопцы, в укрытие, отдыхайте, обмундирование прикажу выдать вам новое. Спасибо вам!

— Служим трудовому народу!

— Всем сутки отдыха при полковом медпункте.

— Товарищ командир! Разрешите? Есть одно предложение!

— Кто это? Вы, Пайзанский? Давайте.

Худое лицо комсорга роты автоматчиков стало совсем похоже на топорик. Светлые глаза его блестели решительно.

— Разрешите спросить. Хотите разрушить этот собор? Так это же мировой памятник. Шестнадцатый век! Реликвия.

Я глянул и невольно залюбовался светлой, трагической красотой собора, превращенного фашистами в укрепление. Действительно, чудо.

Готическая колокольня над крышей, позеленевшей от веков. Стрельчатые окна. И словно парящий в небе прямоугольный католический крест.

— Жаль... — согласился я. — Ну, а что ты предлагаешь?

— Разрешите мне с автоматчиками пробраться туда...

— В собор? Предположим, проберетесь. И что?

— Мы их попробуем дымовыми шашками выкурить. И гранатами.

— Ты, что; не угорел в дыму. А что скажет командир роты?

— Я бы рискнул, — сказал старший лейтенант Степин и покраснел. — Пошлю взвод Муратова, если разрешите. Может, спасем собор, а? Сделаем доброе дело.

— А если не выкурите фашистов?

— Через двадцать минут не выкурим, открывайте огонь из «РС».

— Рискнем! — согласился я. — Сверим часы: чтоб через двадцать пять минут вас не было в этом соборе. Свое место обозначите зеленой ракетой. Все! Вперед, Степин! Капитан Поздняков, поддержите их огнем по амбразурам!

...Через некоторое время из окон собора и амбразур, прорубленных в его стенах, повалил густой дым... Очень скоро огонь противника стих, а из верхнего окна колокольни свесился белый флаг.

С конце января сорок пятого года, когда мы преодолели германскую границу, повсюду видим белые флаги. Подавишь очередной узел сопротивления, возьмешь его штурмом и тут же все «сдаются на милость победителей». В Берлине сдаются гарнизоны бункеров, сдаются учреждения, сдаются нам дома, сдаются кирхи, сдаются отдельные квартиры и окна! Все сдаются. Оглядываешь уже занятую нами улицу — из окон свисают сплошные белые флаги. Они разной величины: от носового платка до полотнищ, сшитых из дюжины простыней. Сдаются и жители — женщины, дети, старики, старухи: на рукавах и на шляпах — белые повязки, хотя мы этого ни от кого не требуем... Смотришь на них и думаешь: кто же это хотел завоевать весь мир? Кто разрушил наши города и села, уничтожил миллионы людей? Кое-кто — улавливаешь боковым зрением — изредка бросает на тебя и ненавидящий взгляд, но когда он перед тобой и смотрит в лицо, то неизменно внимателен и угодлив... Только и слышишь «Хитлер капут», «Хитлер капут, капут!», «Ферфлюхте наци!» (124)

Даже молодежь, она тоже. «Абер, Бефелль!». «Но, Приказ!!!» — так они объясняют свою покорность.

Выбросили белый флаг из собора, значит, сдаются. Флаг какой-то бесформенный, на нем поблескивают позументы. Подойдя ближе, мы поняли: это разодранное белое духовное одеяние — риза, или сутана... Ну что ж, мы не формалисты, примем и такую капитуляцию!

Когда я подъехал, автоматчики уже выводили пленных фашистов. К моему удивлению, довольно большой гарнизон, оборонявший собор, составляли почему-то офицеры и младшие командиры в авиационной форме. Серые френчи, желтые петлицы с птичками, сорочки, галстуки.

Впереди летчиков вышел худой невысокий майор. Он еще не сдал оружие, и автомат на ремне свисал с его жилистой шеи. Он со страхом смотрел на Пайзанского. Дрожали его побелевшие губы, подергивались подстриженные «под фюрера» усики; на груди, выше орденских планок, блестели «дубовые листья» — высшая награда гитлеровской Германии, а ниже планок тоже блестел значок нацистской партии; не успел снять!

В высоко поднятых руках немцев поблескивали автоматы.

Уже на улице пленные бросали в кучу и личное оружие и пулеметы «МГ». Они спешили построиться в колонну.

Давно я заметил, что немцы, взятые в плен, почему-то выстраиваются в колонну по пять. Когда мы уже оказались в Германии и стали освобождать лагеря военнопленных, стало понятно, в чем дело: немцы привыкли строить так пленных. По пять. Пятерками легче считать!

Сами попадая в плен, фашистские вояки педантично выполняли ими же установленное правило.

— В чем дело, почему здесь летчики? — спрашиваю майора на ломаном немецком языке.

— Яволь! — Немец щелкнул каблуками. — Герр обертс! Здесь, недалеко, — майор указал огромным подбородком вдоль Вильгельм-штрассе, — есть министерство авиации! Всех летчиков бросили в бой...

— Где же вам лучше, на земле или в воздухе?

— О! Господин офицер шутит? Мы боевые летчики! Но что мы можем сделать? — Веко майора задергалось.

— И много летчиков воюет сейчас на земле?

— Яволь! Много. Не только летчики. Вы еще и моряков встретите.

— Морскую пехоту?

— Нет! Гардемаринов и подводников! На самолетах доставили! Двадцать седьмого апреля! На рассвете! С Балтики! Около тысячи человек! Я видел!.. Господин полковник, сейчас в Берлине все немцы, кто может носить оружие, — в бою! Фюрер приказал эсэс вешать офицеров, которые в бою проявили слабость духа!

— Каких офицеров?

— Господин полковник! Посмотрите за собором!

Мы прошли за угол. В церковном скверике на деревьях — трое повешенных в полной военной форме: лысоватый подполковник-артиллерист, молодой лейтенант в черной танковой форме и унтер-офицер. Красный телефонный кабель врезался в шеи казненных. На груди каждого картонка с надписью: «Так будет со всеми, кто предает фюрера».

Такого я еще не видал.

Мы знали, что дисциплина в немецкой армии очень суровая. Смертная казнь за тяжкие воинские преступления — дезертирство, трусость, невыполнение боевого приказа — была в порядке вещей. Но вешать офицеров в полной форме, со знаками различия и наградами?!

В немецкой армии испокон веков всячески поднимали авторитет офицерского звания. Значит, пошли уже и на такие меры?..

— Кто это сделал?

— Часа два тому назад, господин полковник, их казнили по приказу рейхсминистра доктора Иозефа Геббельса! Доктор Геббельс — комиссар обороны Берлина! Вы, конечно, знаете об этом, господин полковник!

Впервые об этом слышу: у фашистов в обиходе «фюреры», «лейтеры». Но «комиссар»?.. Впрочем, молчу, а майор продолжает рассказ:

— Когда ваши танки прорвались к Ландвер-каналу, господин комиссар Геббельс объявил центр Берлина, участок «Зет» — все, что находится между каналом и Шпрее, — «Цитаделью». И у нас всех взяли клятву: не пропустить русских через канал! Драться до последнего! Удержаться любой ценой! До подхода 12-й армии генерала Венка! Нам оказали: эта армия уже идет к Берлину от Визенбурга. И еще: 3-я танковая армия!

— Кто вас информировал, майор? Неужели сам Геббельс?

— Так точно, господин полковник! — Немец пристально смотрит на мои полевые погоны, на танковую эмблему. Намеренно поднимает меня в ранге до полковника?! Небось, думает, что танкистам некогда возиться с пленными...

— Приезжал сюда сам?

— Дважды! Первый раз вчера, ставил задачу командиру нашего подучастка! — Майор почтительно кивает в сторону повешенного подполковника. — Оборонять Ландвер-канал!

— Сам Геббельс ставил боевую задачу?

— Сам. Говорят, фюрер тоже был на переднем крае. У гитлерюгенд.

— И сегодня был Геббельс?

— Совсем недавно! Когда ваши танки, — майор щелкает каблуками, — когда ваши танки овладели мостом и вступили на Белле-Аллиансе-плац. Геббельс приехал с эсэсовцами, с бригаденфюрером Монке. С ним были генерал Кребс — начальник генштаба — и командир корпуса генерал Вейдлинг. Геббельс приказал повесить подполковника и лейтенанта, оборонявшего Бендлерский мост. И унтер-офицера...

— За невыполнение приказа?

— Я-яво-олль! Их схватили эсэсовцы и тут же вздернули. Кабель с петлями у эсэс был с собой.

— При Геббельсе вешали?

— Так точно. Он посмотрел, как дергаются в петлях повешенные, показал на них пальцем и приказал нам: «Немедленно сбросить русских в канал! Не выполните — будете висеть рядом с ними!»

— Так почему вы не сбросили нас в Ландвер?

— Господин полковник! Не успели. Раздался ужасный грохот «катюш», и доктор Геббельс со свитой немедленно уехал! На броневиках! И вот...

— И вот, майор, вы тоже не выполнили приказ.

— Ваши солдаты выкурили нас газами. Это нарушение Женевской конвенции...

— Какие же это газы? Обычные дымовые шашки. У вас кто-либо них погиб, майор?

— Да, но... Нам показалось... — Лицо немца вытянулось.

Мимо собора, рыча, проползают наши танки. Они обдают всех вас жаром, кирпичной пылью и запахом отработанного газойля.

— Пайзанский, вы довольны своей работой? Сильно повредили собор изнутри?

— А вы зайдите, товарищ гвардии подполковник.

Под высоким сводчатым потолком еще плавали струйки дыма. В углах молельного зала, у амбразур, прорубленных в толстых стенах, стояли семидесятипятимиллиметровые противотанковые орудия. Посредине на дубовых сиденьях грудились невыстреленные фаустпатроны. У окон валялись трубы от использованных «фаустов». Иконостас был украшен богато. И отовсюду взирали лики святых, вырубленных из дерева.

Я приказал нацисту-майору построить заново свой гарнизон и отправиться — под конвоем, конечно, — в наш тыл, за Ландвер-канал.

— На расстрел?

— В плен. Объясните это своим подчиненным. Ваши командиры отдают за каждого. И вы тоже!

— Яволь! — По лицу вижу, не очень-то он мне верит. Насмотрелся, наверное, на свои фашистские порядки...

— Выполняйте, майор! Только прежде снимите повешенных. Вы считаете, их справедливо казнили?

— Приказ...

— Что приказ?! Тогда и вас надо в петлю?

— Нет, нет, господин комендант! Это несправедливо! Хитлер капут! — Майор опять стукнул каблуками, и рука его... вытянулась вперед вверх, в фашистском приветствии.

Строй пленных качнулся и в ужасе замер...

— Ах ты, гадина фашистская! — вскинул оружие наш солдат-автоматчик. Щелкнул затвор.

— Стой! Не дури, дружок! Не нарочно он это сделал. Привык...— капитан Тертычный перехватил руку.

Летчик, ни жив, ни мертв, смотрел на меня, ожидая самого худшего, Вдруг его ноги подкосились, и майор рухнул наземь.

— Что будем делать?

— Лежачего не бьют, товарищ гвардии подполковник, — тихо проговорил Пайзанский.

— Война кончается... Пусть живет,— прохрипел старший сержант Плоткин. — Ты, фашист, есть у тебя семья? Вставай. Испугался, гад?

— Вас? Что? — Майор с трудом поднялся.

— Семья? Фамилия, фамилия?

— Я, я! — закивал майор. — Дрей киндер! Дрей! — Он показал три пальца.

Не помня себя от счастья, майор подал команду. Как-то все вдруг закричали офицеры, засуетились унтер-офицеры и фельдфебели.

— Фельдфеба Кнобль...

— Шнелл, шнелл!..

— Ну! Становитесь, лошади! Темпо!

— Быстрей! Быстрей! Лос! Лос!

— Гоп-гоп-гоп! Пошевеливайтесь!

Сразу как будто повеселели хмурые до этого лица пленных. Снова, значит, поверили в жизнь, подумалось мне, и я тут же представил, что было бы, если нас переменить местами...

Великодушны советские люди!

— Впереди баррикада — слышится в наушниках голос Героя Советского Союза капитана Липаткина.

Капитан Липаткин — опытный командир, воевал еще с белофиннами. Ему поручено наступать на открытом правом фланге полка по Вильгельм-штрассе. Отставать ему нельзя: тогда мы не продвинем свою основную группу по Сарланд-штрассе.

— Преодолейте сами баррикаду, гвардии капитан!

— Не могу. Пробовал пробить проход пушками, не вышло, надо растаскивать или подрывать.

— Понял! Ожидайте саперов с тягачами.

— Баррикада сильно прикрыта огнем. Не дают подойти. У фашистов танки там вкопаны, есть минометы...

— Сейчас буду у вас. Посмотрим.

По лабиринтам развалин, через проломы в стенах домов, по некогда ухоженным дворам прошли мы пешком — так было быстрее всего — поперек квартала и вышли на Вильгельм-штрассе. У выщербленной стены меня и двоих разведчиков встретил командир четвертой роты «ИС» капитан Липаткин.

— Прибыли бронетягачи?

— Уже работают. И саперы тоже. Мощное сооружение!

Улицу перегородил широкий барьер, сложенный из неошкуренных сосновых бревен на высоту четыре-пять метров. Кое-где бревна были разворочены взрывами снарядов. В этих местах торчали янтарные щепки, оттуда просыпался на мостовую песок.

У основания баррикады жуками возились два бронетягача, пытались растащить и разбить бревна. Вокруг тягачей и саперов рвались мины. Осколки хлопали по броне.

— Надо было очистить проход.

— Пробовали. Завалено — не растащить. Надо таранить. А бронетягачи легковаты. Один уже от удара повредил трансмиссию. Нет, тут без «Фрица» не обойтись.

— Хорошо, Юра, — приказал я адъютанту, — давай сюда «Фрица».

— По рации вызвать? Или самому сбегать? 

— Беги! Так надежнее. Увидишь там подполковника Макарова, пусть сам прибудет сюда.

Не первую баррикаду встречаем в Берлине, но такой мощной еще не было! Хотя устройство их типовое.

Представьте две высокие бревенчатые стены, установленные поперек улицы в шести метрах одна от другой, пространство между ними забучено камнем и мешками песка. Посредине баррикады устроен узкий проход, рассчитанный на одну автомашину, как правило, перекрытый при нашем подходе громадными металлическими ежами из рельсов и заваленный тоже камнем, мешками.

Баррикады прикрывали самые важные участки обороны и были надежно прикрыты артиллерийским и пулеметным огнем. На некотором удалении от баррикады на уровне полуметра над мостовой были установлены хорошо замаскированные танковые башни, обычно от «Пантер». Они простреливали всю баррикаду, держали под боем проход, а поразить их было очень трудно.

...Минометный обстрел и огонь пулеметов все не давали саперам работать, и тягачи пока не смогли даже ежи растащить.

— Пробовали снарядами, — угрюмо проговорил Липаткин. — Ничего!

А снаряды, кстати, надо было беречь, впереди — бой, до ночи еще не близко.

Из-за угла, дымя выхлопами, выползала пятнистая туша «Фердинанда». На бортах его было большими русскими буквами написано «ФРИЦ» и нарисованы наши звезды. Вместо пушки торчал обрубок. Вид «Фердинанда» без длинной пушки был какой-то жалкий.

Это еще в начале боев за Берлин, в районе Трептов, мы захватили у: немцев исправную самоходку. Хотели ее сжечь. Но механик-водитель старший техник-лейтенант Вася Одерихин вдруг предложил:

— Пусть этот Фриц поработает на нас! Пушку у него оторвать, пускай баррикады растаскивает. Все же 70 тонн...

— А где ваш «ИС», Одерихин?

— Подбили... Через сутки будет готов. Разрешите, попробую?

И Одерихин полез в «Фердинанд».

Потом саперы «укоротили» орудийный ствол, и начал «Фердинанд» стаскивать баррикады, проламывать, где требовалось, стены домов. Весил он 67 тонн, броня надежная... А управлял им пока Вася Одерихин.

— Ну-ка, Вася, — я показал на проход в баррикаде, — попробуй пробить! Как думаешь?

— Будет сделано. Он у меня молодец! Правда, Фриц? — Одерихин хлопнул самоходку по броне. — Ну, пошли! — Спустя минуту его голова появилась снова. — Разойдитесь все. 

Я сдам назад для разгону.

«Фриц» заурчал, попятился. Потом остановился и вот — рванулся баррикаду. Раздался сильный удар, посыпались щепки, заскрежетали раздавливаемые ежи, поднялось облако пыли... И снова разгон — удар, разгон — удар. После четвертого таранного удара «Фриц» пробил в баррикаде брешь на месте прохода. На той стороне баррикады послышались крики, команды немцев, захаркали счетверенные «Эрликоны», загавкали минометы.

Как только «Фриц» выполз назад, в пролом бросились автоматчики, а за ними танки капитана Липаткина. Скоро бой грохотал уже позади баррикады.

Я поискал глазами свой танк. Он должен подойти.

— Мы здесь! — Командир танка старший лейтенант Комолых уже тут как тут. — Когда это мы отставали?

— Разве я на вас обижаюсь! Где танк?

— Я его задом в витрину загнал. А то еще какой фаустник влепит гранату!

— Сделаем так. Мы пройдем вперед, а ты, Комолых, проведи за нами танк. Проход узкий. Наводчик и башнер, если нужно, прикроют нас огнём. А сядем в машину на той стороне.

Командир танка и механик-водитель старший техник-лейтенант Корецкий осмотрели проход в баррикаде. Комолых сказал мне:

— Все понятно, можно двигаться. И все-таки, товарищ гвардии подполковник, я бы посоветовал оперативной группе не идти впереди танка. Мало ли что...

Что-то в голосе старшего лейтенанта меня удивило. Из-под низко надвинутого танкошлема тревожно блеснули его глаза. Он будто ждал чего-то неотвратимого.

Но надо было быстрее проскочить на северную сторону баррикады, руководить боем полка.

Проход был очень узкий, танку двигаться не просто. Комолых спрыгнул с брони и пошел вперед, указывая механику-водителю Корецкому направление. Я со своей оперативной группой был впереди еще в нескольких метрах.

Тут уже прошли и наши автоматчики и танки Липаткина, противника близко не должно быть. Я шагал рядом с подполковником Макаровым, следом за нами двигались остальные, а дальше — Комолых. Он сигнализировал жестами механику-водителю, и тот медленно, осторожно преодолевал баррикаду. Тихо и, казалось, добродушно урчал танковый дизель.

— Товарищ гвардии подполковник, идите чуть дальше от танка! — Кричал Комолых. — Как бы пушкой при качке не задело!

Я оглянулся, увидел нависший набалдашник дульного тормоза. Пушка «ИС» длинная, далеко выпирает вперед, а дорога неровная, танк сильно «клюет», и если при очередном «клевке» ударит пушкой!.. 

— Прибавить шаг! — скомандовал я.

И в это же время сзади раздался взрыв. Воздушная волна сбила нас с ног, шмякнула о землю.

Вначале я подумал, что это выстрелил наш танк... «С ума они там сошли?» — мелькнуло в голове. Но сразу не разберешь, что к чему. В дыму и пыли вокруг ничего не видно.

— Это немцы! — крикнул Макаров, схватил меня за ремень и с силой дернул вперед. — Еще летит!

Из окна ближнего дома вылетело пламя, грушевидная граната, «Фауст-панцера» ударилась о брусчатку мостовой, обдав нас удушливой вонью.

Мы с Макаровым забежали в подъезд, осмотрелись. Оба целы, вокруг — никого. А на втором этаже в этом даме звучат немецкие команды.

— Немцы! Назад!

Мы выскочили из подъезда, сзади застрекотал автомат, рядом просвистели пули.

...Комолых был еще жив. Он лежал на спине в луже крови, живот разорван огромной раной. Щеки старшего лейтенанта ввалились, курносый нос заострился и стал еще меньше, неестественно ярко белели зубы. Руками Комолых что-то быстро отмахивал от побелевшего лица. Жизнь оставляла его... Вокруг стонали другие раненые офицеры и солдаты, лежали убитые.

Танк чуть откатился назад, из спаренного пулемета он бил по окнам, откуда стреляли немцы.

Я опустился на колени, приподнял голову Комолых. Он открыл глаза, взгляд его на мгновение прояснился, выкатилось несколько слезинок. Раненый порывался что-то оказать. Но — не успел... 

— Давай танк — вперед! — крикнул я адъютанту. — Гельфонд, командуй машиной! Пусть майор Русанов пришлет санитарную машину и врача. Резерву автоматчиков — прочесать дома!

Вместе с Макаровым и подбежавшим ординарцем мы подняли тело командира танка, оттащили от прохода, и танк перевалил баррикаду.

— Ох и многих побило-о! — сказал ординарец Козуб. — Одним снарядом.

* * *

Только сейчас я понял, что поразило меня во взгляде старшего лейтенанта Комолых во время нашего с ним последнего разговора: он вроде предчувствовал... 

Я не суеверен, не склонен к мистике, однако в войну не раз был свидетелем того, что люди как будто заранее чувствовали свою гибель. Даже чуяли день своей смерти!

Не могу объяснить, почему это было и с чем связано. Какой-то нервно-психический надлом? Или сил уже у человека не хватало? Но так было... Потом, уже после взятия Берлина, старший техник-лейтенант Корецкий рассказывал мне, что перед этим боем Комолых тоже будто ощутил, что погибнет.

Тяжело было на душе. Эх, Комолых, Комолых... Верный боевой мой товарищ!.. Мог бы он уцелеть, мог бы жить. Перед самой Берлинской операцией прислали в полк разнарядку на курсы усовершенствования, и я предлагал поехать ему. Отказался...

Гвардии старший лейтенант Комолых был смелым и честным человеком. Более двух лет провел он на фронте, в боях, где выживаемость танковых командиров, особенно командиров танков и танковых взводов, очень маленькая. Не поехал в тыл: «Как это вы Берлин без меня возьмете?»

Теперь не стало его...

Колючий комок подступает к горлу.

Скоро четыре года воюем, и нет дня, чтобы не теряли товарищей.

Помнится, в сорок четвертом году в «Правде» было маленькое стихотворение Степана Щипачева, посвященное танкистам, и там такие слова:

«...и ладони в броне огрубели,

третий год — все война, да война...»

Ладони огрубели, что правда, то правда. А вот души наши не огрубели!

Нас убивали, и мы убиваем. Привыкли к смерти, она вошла в быт фронтовиков... Но все равно так жалко ребят! Всем им хотелось выжить. Тем более здесь, на дистанции «вытянутой руки» до Победы. Стремление жить возросло здесь в тысячу раз!

Но не всем было суждено.

Заместитель по технической части подполковник Макаров закончил доклад о состоянии боевых и колесных машин полка. Данные неутешительные: ни в одной операции раньше мы за такой короткий срок не понесли таких серьезных потерь, как в Берлине. За десять дней, начиная от прорыва обороны противника на Зееловских высотах, полк потерял четыре тяжелых танка «ИС», причем погибли и их экипажи, два бронетранспортера и много другой техники и вооружения. А с 22 апреля, то есть с тех пор, как втянулась в уличные бои, все без исключения танки были подбиты или получили боевые повреждения не менее чем по два-три раза! Только старания наших ремонтников и самих экипажей позволяли сравнительно быстро возвращать машины в строй.

Есть два вопроса, сказал я Макарову, на которые ему надо обратить особое внимание. Первое: я заметил, что на некоторых танках повреждены или помяты противокумулятивные экраны.

— Вы обратили на это внимание? — спросил я Макарова.

— Честно говоря, нет! Ремонтникам хватает работы и без этих экранов...

— Вот поэтому и хватает работы, что экраны неисправные. Прошу принять и внушить всем ремонтникам и экипажам: наличие противокумулятивных экранов резко повышает живучесть боевых машин и экипажей.

— Эти жестянки-то?! Только вид портят...

— Вид они портят, верно. Но в каких местах «фаусты» прожгли броню танков? Там, где или экрана нет или он прогнут до самой брони!.. Люди не всегда понимают это!

— А может быть, по этому поводу выпустить «боевой листок»? — вступил в разговор агитатор полка капитан Волков.

— Это бы хорошо! Еще раз надо всем разъяснить: «фауст-панцер» — граната кумулятивная. В ней использован эффект концентрации взрывной волны в узкий пучок и фокусировки этого пучка в одной точке, кумулятивный и, значит, собранный. Взрыв так рассчитан, что пробивает и прожигает броню, когда «фауст» ударяется о ее поверхность. А экраном мы удаляем фокус взрыва на два-три сантиметра от брони. Таким образом, «расфокусируем» взрыв. И он лишь оплавит броню.

— «Засос ведьмы»?

— Вот именно. А вы говорите — «жестянка»... Вот все это надо как следует объяснить людям. К вечеру «боевой листок» должен быть во всех ротах. И еще: попросите людей дать предложения, как лучше оберегать экраны. Пусть на обороте «боевых листков» пишут и чертят. У солдат смекалка работает!

Второй вопрос мой был о воздушных фильтрах. Из-за них уже выходили из строя танковые дизели... А третий вопрос — самый важный: о потерях людей.

Потери большие, докладывал Макаров, выбило много механиков-водителей танков, на трех машинах вместо погибших механиков сидят заряжающие, а на места заряжающих пришлось посадить автоматчиков. Одна машина вообще осталась без экипажа. Что делать?

— Штаб запросил пополнение из армейского резерва. Пока надо обходиться своими возможностями, мобилизовать все, что можно.

— Я уже посадил в танки многих ремонтников. Больше снять ни одного человека не могу! — Макаров сердился: — Штабников и тыловиков надо мобилизнуть! Пусть узнают, что такое бой!

— Думаете, их я жалею?

— Не знаю! А вот ремонтников не жалеете! Это точно!

* * *

Танкисты, танкисты!..

Вот стоит машина с наглухо задраенными люками, из нее сквозь броню слышен визг вращающегося умформера радиостанции. Но экипаж молчит... Не отзывается ни на стук, ни по радио. В башне — маленькая, диаметром с копейку, оплавленная дырочка, мизинец не пройдет. А это — «фауст», его работа! Экран в этом месте сорван, концентрированный взрыв ударил по броне...

Синеватыми огоньками брызжет сварка: только так можно вскрыть Я задраенный изнутри люк. 

Из башни достаем четырех погибших танкистов. Молодые, еще недавно веселые, сильные парни. Им бы жить да жить. 

Кумулятивная граната прожгла сталь брони, огненным вихрем ворвалась в машину. Брызги расплавленной стали поразили всех насмерть... Не затронуты ни боеукладка, ни баки с горючим, ни механизмы. Погибли лишь люди, и вот как будто в последнем строю лежат они, танкисты, у гусеницы своей боевой машины. Блестят не успевшие заржаветь подковки на их каблуках...

А танк — живой — стоит посреди улицы, низко к мостовой опустив пушку, как бы скорбя по погибшему экипажу.

Заместитель командира роты старший техник-лейтенант Матюшкин садится в машину, заводит мотор, пробует механизмы управления — все нормально, все работает, танк послушен, он движется, разворачивав, исправно его оружие, радиостанция. Хоть сейчас в бой!

А людей уже нет.

* * *

В нашем полку был сильный командный состав: командиры танков, взводов, рот, старшие командиры. Был грамотный, слаженный штаб, толковые политработники, умелые техники, работоспособные тыловики. Но каждый бой требовал все новых и новых жертв.

В экипаже тяжелого танка «Иосиф Сталин» два офицера — командир танка и старший механик-водитель, и два сержанта — наводчик орудия и заряжающий, он же младший механик-водитель.

Кто видел танковый бой, тот знает, как страшно гибнут танкисты.

Если снаряд или «фауст» поразил боеукладку, баки с горючим, танк погибает мгновенно — взрывается, и ничего живого в нем и возле танка не остается. Экипаж погибает без мучений.

Однако бывает и так: пробил снаряд или «фауст» броню, тяжело ранены все члены экипажа, и машина горит, огонь идет к боеукладке, к бакам с горючим, а погасить его экипаж не в состоянии. Надо покинуть танк и до взрыва успеть отбежать на безопасное расстояние. Но у раненых танкистов уже нет сил отдраить люки, открыть их.

И слышишь крики заживо горящих людей. Помочь им нельзя: люки закрыты изнутри, можно, повторю, открыть только сваркой.

Дважды в сорок четвертом году мне пришлось испытать это лично. И дважды повезло: удавалось выпрыгнуть из горящего танка, остался жив. Так что картину эту и состояние людей, находящихся в горящем танке, представляю достаточно ясно. Не дай бог, как говорится... 

Нет более жестокого боя, чем танковый бой. Нет страшнее смерти, чем смерть в горящем танке. И нет больших потерь в командном составе, чем потери офицеров-танкистов.

Так и сейчас: примерно за две недели боев выбыла половина командиров танков. Одни сгорели вместе со своим экипажем, другие ранены и эвакуированы в госпиталь, третьи погибли от пуль и осколков.

Скромными холмиками братских могил отмечен огненный путь нашего полка от Одера до Берлина. Позволяет время — ставим на могилу маленькую пирамидку со звездочкой и танкошлемом. Но чаще всего — гильзу от 122-миллиметрового снаряда с выбитой фамилией погибшего.

Была и еще традиция: если танк сгорел, ставили на могилу экипажа крупнокалиберный пулемет ДШК, снятый с турели командирской башенки. Правда, в таких случаях сами похороны были чисто символическими: от людей оставался лишь прах, да находили оплавленные пряжки ремней... Бывало, что танк, сгорев, не взорвался, чаще всего потому, что нечему было взорваться, горючее на исходе, боеприпас израсходован. Тогда, открывая люки, мы видели: люди сидят на своих боевых местах, руки наводчика держат механизмы наводки... Но как прикоснешься, они рассыпаются.

Из армейского резерва прибывали новые офицеры, они с ходу принимали танки и вступали в бой. Учить их некогда: в то время людей узнавали в боях, и хорошо, если это были уже опытные вояки, понюхавшие пороху, — из госпиталей, с курсов усовершенствования.

В конце войны нас чаще всего пополняли младшими лейтенантами, выпускниками ускоренных военных училищ. Они были как на подбор — совсем молоденькие, узкоплечие... Из воротников командирских гимнастерок торчали длинные мальчишеские шеи с ложбинками сзади.

Воевали они с беззаветной, юношеской честностью и рвались сгоряча напролом, на кинжальный огонь противника. Неопытных, еще не успевших освоить фронтовую мудрость — их было особенно жаль. Старые танкисты деликатно старались подсказывать им правильные решения, во всем помогали.

* * *

Но, вообще говоря, танковые экипажи были, как правило, укомплектованы молодыми людьми. И командный состав у танкистов, в отличие от других родов войск, отличался молодостью.

Офицеры и сержанты, составлявшие любой танковый экипаж, сидели в одной стальной коробке. Воевали вместе, и если гибли, то тоже вместе...

Да, мы все были молодые, сильные и выносливые! Но особенно крепких ребят в экипажах «ИС» подбирали на должность заряжающих. Хотя наша 122-миллиметровая пушка имела раздельное заряжание — сначала в нее шел снаряд, затем гильза, — делать это в ограниченном пространстве танковой башни было не просто! Снаряд весит пуда два, гильза с зарядом — не меньше; и все это надо вынуть из боеукладки, поднести к люльке, дослать в казенник ствола, притом повторить много раз и быстро! Нужны недюжинно сильные руки, ноги, нужна мощная спина.

В нашем полку среди заряжающих был сержант Нагибауэр. Одной рукой он мог откинуть и удержать кормовую броню «ИС». А она весила не менее трехсот килограммов! И, как все силачи, Нагибауэр был добродушным, безотказным, да и смелым. После войны он признался, что по национальности — немец. Обрусевший, конечно. И этим вверг в некоторое смущение нашего уполномоченного контрразведки Авдонина.

Нагибауэра в полку любили. За феноменальную силу солдаты переименовали его в «Разгибауэра», и эта кличка будто присохла.

Но заряжающий должен быть не только сильным, а и умелым. От его сноровки зависит работа танковой пушки и спаренного пулемета.

Кажется, зарядить пушку просто: дослал снаряд, за ним втолкни гильзу, да так, чтобы, клацнув, закрылся клин затвора. Вот вроде бы все искусство. На деле же не так просто. Если дошлешь гильзу слишком резко, то между ней и снарядом останется воздух, как в велосипедном насосе, и этот воздух не дает гильзе дойти вперед всего на долю миллиметра! Заклинивает затвор пушки... Исправить это в бою — требуется время, а противник ведет огонь! Не ты его, так он тебя — вот логика танкового боя.

Мелочь?!

В критический момент боя такая «мелочь» может изломать судьбу танкового экипажа.

Такой случай у нас в полку был: погиб экипаж, и погиб танк «ИС».

* * *

Командира роты «ИС» капитана Позднякова я нашел на чердаке огромного дома. Отсюда с высоты все было видно дальше и шире, здесь легче дышалось и обдувал свежий воздух, без пыли.

Танки Позднякова вели огонь по железобетонному сооружению, похожему на башню старинного замка, только без зубцов. С такими «бункерами», как называли их немцы, мы уже сталкивались в Берлине, но удавалось их обходить, или с ходу разрушать. Этот был более капитальный, а высотой с четырехэтажный дом, и он прикрывал все подходы к Анхальтскому и Потсдамскому вокзалам, не давая нам продвигаться вперед.

Когда-то эти бункеры предназначались для противовоздушной обороты Берлина: на их плоские крыши ставили батареи 128-миллиметровых зенитных орудий.

Теперь их приспособили и к наземной обороне: амбразуры, прорезанные в стенах на разной высоте, исторгали мощный, многоярусный поток огня, в основном из крупнокалиберных пулеметов, пули которых легко пробивали стальную обшивку наших бронетранспортеров и легких броневиков. А с крыш бункеров зенитные орудия простреливали берлинские улицы на всю длину, сами оставаясь недосягаемыми для огня наших танков. Стены же бункеров — толщиной не менее полутора метров — снаряд нашей танковой пушки не пробивал. Только залповый огонь нескольких тяжелых танков, направленный в одну точку, мог проломить стену бункера.

...У Позднякова на чердаке пахло пылью и махорочным дымом. Капитан сидел у слухового окна, рядом на балке была пристроена коробка телефонного аппарата, и от нее непосредственно к танкам опускались алые ниточки трофейного телефонного кабеля. Сдвинув на затылок танкошлем, прижав к уху массивную микротелефонную трубку, Поздняков корректировал огонь своих танков.

Лицо его было бледно, измучено, темные глаза блестели.

Из слухового окна был виден скругленный угол фасада Анхальтского вокзала, наверху которого раскинул крылья хищный фашистский орел. Орел, растянутый в ширину, казался плоским, его головка с кровожадное изогнутым клювом была повернута к нам, в когтистых лапах зажата свастика. Со своей высоты орел, казалось, высматривал наши танки, и вот-вот взмахнет крыльями, бросится на атакующих...

К вокзалу надо прорваться, преодолев наземную оборону, а тут преграждает подходы мощная крепость-бункер, и до нее всего метров триста. На крыше бункера суетятся у пушек расчеты, бинокль позволяет рассмотреть и красные лица солдат, и расстегнутые воротники их кителей с малиновыми петлицами «Флакк-артиллери» — то есть зенитной артиллерии, и поблескивающие на петлицах знаки различия. У своих мощных орудий немцы пока еще действуют спокойно и сноровисто.

— Ловко придумали, черти! — сквозь зубы говорит ротный. — С земли не достанешь, они же в мертвом пространстве. И пробить эту стену не можем, сколько снарядов уже сожгли. Вот бы бетонобойными!..

— Какие еще бетонобойные?! Снимай с машин «ДШК» и давай их сюда, на чердак!

— О! Идея!

Крупнокалиберные пулеметы «ДШК» были на каждом танке. Установленные на вращающейся турели над люком командира танка, они в основном были предназначены для стрельбы по самолетам. В поле все было нормально: ствол «ДШК» торчал над башенкой, и, чтобы открыть огонь, командиру достаточно было поднять крышку люка и встать на сиденье в башне. Но здесь, в Берлине, «ДШК» цеплялись за все провода, особенно — трамвайные. Смотришь, идет по улице танк, тянет за собой плети сорванных проводов... Пришлось снимать пулеметы сверху и приторочивать к специальным кронштейнам сбоку башни.

— Поняли меня? Спускайтесь к танкам, организуйте, чтобы подняли к нам два-три пулемета, а старшему лейтенанту Степину я передам по радио, чтобы прислал сюда парочку «дегтярей». Как только ударим с чердака по зенитчикам, вы немедленно атакуете бункер!

— Не ожидая, пока подавите зенитные расчеты?

— Не ожидая! Зенитчики развернут стволы на нас! Этим моментом и надо воспользоваться.

— Есть! Ждать сигнала?

— Нет. Сами увидите. Быстро, как только можно, прорывайтесь за бункер и вот на эту улицу. — Шрифт на карте был мелкий, в полумраке не разберешь названия.— Ага... Анхальтер-штрассе. Там остановись и огнем с места обеспечь выдвижение танков Гатиятулина. Учти, во дворах могут быть танки противника. Так что будь осторожен. Не горячись!

— Понял. От вокзала не ударят нам во фланг? Вон, видите, — скверик...

— Ты прав! Но там соседи, тридцатьчетверки. На всякий случай все же один танк оставь, прикрыть перекресток. И еще раз прошу: дальше этого рубежа не двигайся. Жди Гатиятулина. Не обижайся, капитан! Но — я тебя знаю. Не горячись.

— Есть! Я не обижаюсь.

— Ну, вот и добро! Выполняй!

* * *

Сотрясая чердак, по немецким зенитчикам ударил тугой пулеметный залп.

Из «ДШК» стрелять без станков непросто, но танкисты сумели приспособиться, и пулеметы заработали дружно. Наводчики, упираясь локтями и коленями в стены, быстро свели пулевые трассы в огненный клин в одну точку на крыше бункера. Ребристые стволы «ДШК» уложили прямо на подоконники слуховых окон, удерживать их при стрельбе было тяжко, стрелять приходилось только короткими очередями, и пыль поднималась страшная. Зато наши пулеметы оказались выше немецких пушек, прицеливаться было удобно и огонь был смертельный, кинжальный, будто свинцовый смерч обрушился на площадку.

Немецкие зенитчики в это время вели огонь по наземным целям, стволы орудий были направлены вниз. Сперва они не поняли, в чем дело, замерли на своих местах. Но вот прозвучали гортанные окрики офицеров. Лихорадочно завертели маховичками наводчики. Обнаружив, откуда по ним стреляют, они пытались развернуть стволы в нашу сторону, но это непросто под пулеметным огнем, и один за другим зенитчики падали.

Воспользовавшись моментом, танки рванулись вперед; с высоты чердака они походили на черных юрких жуков!

Теперь все зависело от наших пулеметов: успеют немцы развернуть зенитки и открыть огонь — нам капут... В упор расстреляют нашу чердачную «ДЗОТ». Тогда и танкам несдобровать.

И у нас и у немцев расчет сейчас на быстроту. Кто кого?!

Могучая сила — сосредоточенный огонь нескольких пулеметов в упор. Что для них триста метров! Пули проносятся шквалами, волной, и там, где прошел этот клин, ничего живого не остается.

Вижу в бинокль перекошенные лица немцев: вот здоровенный малый, подхватив снаряд, успел дослать его в пушку, и в ту же секунду пушка ударила, рявкнула. С кончика ее ствола сорвался ярко-оранжевый шар, такой аккуратный... И полетел он прямо в меня... Так мне казалось! Снаряд разорвался со страшным треском, крыша раскрылась над нашими головами, на чердаке вдруг стало светло.

Другое орудие выстрелить не успело: конус трассирующих пуль накрыл наводчика и будто оторвал его от прицела, и зенитчик, падая, резко взмахнул руками. Еще орудие и еще наводчик. Фельдфебель. Он лихорадочно крутит маховички, его лопатки под курткой шевелятся. Но вот и его настиг колючий пунктирчик, фельдфебель дернулся на сиденье и успокоился, запрокинув лицо. И руки его упали.

С крыши бункера пушки уже не стреляли. Массивные их стволы замерли, как театральная декорация на фоне полуразрушенных зданий. Одна из пушек была отмечена намалеванными на стволе шестнадцатью белыми кольцами — очевидно, по количеству сбитых самолетов. Она уткнулась в небо, словно палец мертвеца...

Пулеметы, прерывисто лаявшие с нашего чердака, — он вспорот снарядами! — затихают один за другим. Можно и осмотреться.

— Все живы, хлопцы?

Все, кто был рядом со мной, уцелели. А на некотором удалении, где разорвался немецкий снаряд, лежал у разбитого ручного пулемета молоденький солдат в пятнистом маскировочном костюме. Каска, сорванная с головы, откатилась, русые волосы рассыпались, белая шея аккуратно подбрита, видимо, незадолго до этого боя парень подстригся. Белела полоска крепких молодых зубов.

Красивый был парень...

Несколько секунд я не мог ничего сказать. Потом спросил:

— А где второй номер?

— По-видимому, разорвало. А может, взрывом сбросило с чердака...

— Всем танкистам с «ДШК» — вниз! К машинам. Второй ручной пулемет пусть остается на чердаке. Кто командир расчета?

— Гвардии сержант Чорный! — отозвался хриплый голос.

Я увидал потемневшее лицо. Взгляд острый, проницательный, и правый глаз щурится, будто сержант еще видит противника, все продолжает целиться.

— Гвардии сержант Чорный! Не узнал тебя, прости!

— Где же узнать, товарищ гвардии подполковник! И вас не признают за командира полка. Пылища... — Чорный смущенно улыбнулся. — Мне долго тут быть?

— Ты, гвардии сержант, отвечаешь за эту крышу! — Я показал рукой крышу бункера. — Чтобы ни один черт туда не проник и не открыл оттуда огонь по нашим! Понятно?

— Есть! Там еще кто-то шевелится. А ну кто стрельнет!

— За этим и смотри. Затем и остаешься! Только своих не перебей, когда выйдут на крышу.

— Ну, что вы! Все будет «зер гут».

Глаза сержанта потемнели, и крепкий подбородок выдвинулся, придав лицу упрямство и жесткость.

* * *

— Что же вы, танкисты прорыва — «краса и гордость», не можете справиться с этой каменной бабой? — спрашивает командир 35-й стрелковой дивизии Смолин, кивая на бункер, перекрывающий улицу.

Я молчу...

— Ну, где же ваш знаменитый «танковый порядок»? А?

На подначку не обижаюсь. Знаю, что комдиву достается в эти дни, и от командарма и от комкора. По собственному опыту знаю, как это бывает обидно и часто несправедливо! Тем более, если в горячке боя.

— Зенитки на крыше бункера мы подавили, это для нас было главное, и танки пошли вперед. Что ж мне теперь, остановиться и дожидаться пехотинцев?!

— Не горячись, подполковник: себе вы путь пробили, верно. Но в этом хаосе без пехоты танки твои далеко не уйдут. И ты представь, скольких солдат у меня еще срежут пулеметы из бункера; надо их ликвидировать. Помоги, брат! Сталинградцы в долгу не останутся!

— Как? Можете подсказать?

— Если бы я знал... Есть один способ: пробить стену залпами.

— Бить в одно место, — вступает в разговор командующий артиллерией дивизии. — Несколько залпов, но все — в одну точку!

— Выводите, товарищ полковник, свою артиллерию на прямую наводку! И бейте. Вы же знаете, как у нас со снарядами!

— Это займет много времени. А танки могут ударить немедленно.

— В этом и все дело. — Смолин смотрит внимательно и серьезно. — Ну, что решил?

— Попробуем... Но чтобы пехота в подвалах не отсиживалась!

— Это мы обеспечим. — Он сильно, до боли сдавил мою руку.

* * *

Три залпа из пяти танков хлобыстнули один за одним, а бункеру хоть бы что. Он вздрагивает, как в ознобе, но все пулеметные точки живы и продолжают косить пехоту.

Лишь после четвертого залпа, когда рассеялся дым и сдуло облако пыли, в стене этой башни, в метре над землей зазияла рваная брешь!

В пролом тотчас ринулись автоматчики гвардии старшего лейтенанта Ивана Степина. Теперь участь башни предрешена. Одна за другой стихали амбразуры, гасли в них пляшущие огоньки пулеметов. Сперва внизу, потом выше, выше...

Только один боевой отсек — самый верхний — все еще жил. Оттуда хлестали длинные очереди крупнокалиберного пулемета, да коротко харкал МГ-42.

Степин по радио доложил: большая часть гарнизона бункера ушла под землю. Спрашивал, нужно ли их преследовать. Я приказал под землю не лезть, все равно их там не поймаешь; планов подземелья у меня не было.

Адъютант передал. Степин все понял.

— Хорошо. Спроси его. Юра, почему до сих пор не подавлен верхний отсек с пулеметами?

— Отвечает: вход туда перекрыт бронированными дверями. Говорит, принимает меры...

— Передай, что я перевожу свой наблюдательный пункт на крышу бункера. Пусть пошлет автоматчика встретить нас у пролома.

— Есть. Передаю!

— А теперь, Юра, тебе боевая задача. Снимай с «виллиса» пулемет «ДТ», бери запасные диски и жми на чердак, к сержанту Чорному. Мы сейчас будем на крыше бункера. Так чтобы он нас не угостил хорошей очередью из своего «дегтяря».

— Понял. А мне зачем пулемет? Вот «шмайссер».

— Останешься там с пулеметом, и, пока мы будем на бункере, ты и Чорный прикроете подходы к башне. Два пулемета — сила!

— От чего прикрыть?

— На случай, если пехота немцев пойдет от вокзалов. Понял? Чтобы мы не остались в ловушке.

— Так, может, не стоит туда НП подымать? — Младший лейтенант свел к переносице свои широкие, мохнатые брови.

— Потому и стоит. Для НП — хорошее место.

* * *

Зенитные пушки на крыше башни обслуживала орудийная прислуга из состава вермахта.. Зато, как выяснилось, в гарнизоне самого бункера были эсэсовцы из бригады «Лейбштандарт АГ» («Адольф Гитлер»). В каждом из этажей пулеметные амбразуры прорублены были с расчетом на круговую оборону. И возле всех амбразур стояли массивные железные столы, а на них на треногах пулеметы. На ворохах тускло поблескивавших стреляных гильз валялись убитые эсэсовцы. Не так уж их было много, но все в щегольском обмундировании и все рослые, молодые, красивые. Парни из личной охраны Гитлера.

— Что, старший лейтенант, никого живых нет? — спросил я Степина.

— Почему? Есть раненые, остальные ушли под землю. Раненых я приказал оттащить в нижний отсек, там они. Только одного еще не отцепили... Пойдемте, покажу.

На третьем этаже, в отсеке, обращенном амбразурой в сторону Белле-Аллиансе-плац, прислонившись к стене у покореженного пулемета, сидел рослый гауптштурмфюрер (капитан) СС. Он был ранен. Его почерневшие пальцы судорожно перебирали патронные гильзы.

— Вы что же оставили его одного? Наделает дел...

— Не наде-елает! — улыбнулся Степин. — Вы посмотрите на его левую руку! Под обшлагом!

Немец поднял руку. Мощное запястье, поросшее рыжеватой шерстью, было схвачено металлическим браслетом наручников. К стволу пулемета тянулась стальная цепочка.

— Прикован?..

Такого я еще не видал, хотя и слышал об этом, да и в газете читал.

— Яволь, господин офицер, при-ко-ван! — на ломаном русском языке ответил гауптштурмфюрер.

— Вас приковали?

— Нет... Добровольно... Каждый человек имеет слабость: он хочет жить... В нем борются два, — фашист показал два пальца, — два чувства — страх и долг. Но часто страх побеждает. И вот… — Он тряхнул зазвеневшей цепочкой.

— Степин, почему его не отцепили?

— Да никак не перерубят эту чертову цепочку!

— Ванадиевая сталь. — Немец поднял руку на уровень лица. — Очень твердая. Надо зубило... Но все равно.

— А почему спороли нарукавные нашивки СС, гауптштурмфюрер? — показал на его левый рукав, где у офицера СС бывает нашивка с названием дивизии. Вместо нее виднелась полоска невыгоревшей материи.

— Это... наказание, господин полковник. Это... незаслуженное наказание всех СС, — сказал офицер еле слышно, лицо его дернулось. — Это указание, наложенное фюрером на все СС. За то, что мы не смогли остановить русских, когда они прорвали наши позиции на Одере. Гитлер приказал: с позором спороть почетные нашивки. Он лишил нас этой привилегии.

— Всех? И высших фюреров?

— Да... — Губы эсэсовца плотно сомкнулись.

— Гауптштурмфюрер! Кто стреляет из верхнего отсека бункера? Почему не сдается?

— Это командный отсек. Дверь можно вскрыть только сваркой! Там должен быть штандартенфюрер, заместитель командующего обороной сектора «Зет».

— Ну и что?

— Он из старых борцов. Личный друг Гиммлера. — Язык офицера стал заплетаться. — Много на нем крови... Все равно смерть.

* * *

На верхнем ярусе бункера дело не клеилось: подавить пулеметы не удавалось.

— Что будем делать? А, братцы?..

— У меня предложение. Только рискованное... — наконец сказал Степин и сдвинул каску на затылок. — От крыши до верхней амбразуры всего метра два. Предлагаю спустить на веревках двоих добровольцев, на уровень амбразур. Они закидают сбоку амбразуры дымовыми шашками. Как в кирхе. Мы их прикроем огнем с крыши и подстрахуем.

— А что?! — пыхнув трубкой, заметил капитан Тертычный. — Лучший выход из положения, ей-бо!

— Думаешь, так просто? А если из развалин стрельнут? — Я кивнул в сторону кирхи. — Эти двое будут висеть на веревках, как селедки из того анекдота! 

— Надо рискнуть...

И в самом деле, других вариантов не было.

* * *

Веревок на бункере не оказалось, зато телефонного кабеля хоть отбавляй. Из него свили прочные жгуты, привязали к станинам зениток. На другом конце жгутов в двойные петли уселись взъерошенные, как воробьи, — они были без касок — два автоматчика, Пайзанский и Розенблюм. Я и сейчас будто вижу расширенные глаза обоих парней, их последнюю перед спуском затяжку махорочным дымом и как они после этой затяжки шагнули... 

Что у них было в мыслях?

Я остро жалел обоих, но жалость сейчас была неуместна: никто ничего не мог изменить.

Многие автоматчики вызвались добровольно спуститься на стену, но Степин выбрал этих двоих. 

Почему? 

Да просто он был уверен, что и Пайзанский и Блюм выполнят столь необычную задачу. Ребята проверены во многих боях, смельчаки, сообразительные, находчивые. Головы у них ясные, глаз верный, и ловкие, гибкие солдатские руки. А тут надо действовать точно и быстро, наверняка.

И еще: оба худые, щуплые, легкие, их нетрудно и спустить и поддерживать на весу. А если будет опасность — сразу поднять наверх.

* * *

С крыши бункера, находящейся на уровне примерно четвертого этажа, как на ладони были видны обе улицы и перебегающие от укрытия к укрытию пригнувшиеся фигурки солдат, наших и противника.

— Все ли на месте, ребята? Спички, зажигалки, ножи?

— Все на месте, — спокойно говорит Пайзанский. — Я готов!

— Орднунг! (Порядок, нем.) — ерничает Блюм и хлопает себя по бокам. — Ку-ка- рре-ку!

Оба, как по команде, вздохнули и с опаской уселись на краю, свесив ноги и схватившись руками за жгуты.

— Сейчас, сейчас! — Степин прикуривает две новые длиннющие цигарки и вставляет их ребятам в зубы. — Теперь поехали!

Мы со Степиным легли на край крыши. Командовал спуском Степин. Людей внизу почти не было: едва показывался кто-либо, под нами немелленно оживала пулеметная точка.

— Осторожно, товарищ гвардии подполковник. — Розенблюм поднял лицо, я увидал его озорные глаза. — Будем кидать гранаты, как бы взрывом не задело!

— Ты на амбразуру смотри, а не на меня.

— Яволь!

Из Тиргартен-парка вдруг засвистели мины: наблюдатели противника засекли-таки наши действия, холеры! Минометы находились в створе с нами, вспышки их выстрелов заметны при дневном свете; на фоне серого неба мы видели черные, быстро приближавшиеся тушки мин. В полете они слегка виляли. Когда траектория шла на понижение, их уже не было видно, а только взрывы рвались вблизи бункера, подымая султаны красного пламени и черного дыма. Трепаные хлопья дыма оседали в кронах деревьев. Осколки шлепали в стену бункера, к счастью, значительно ниже, чем висели наши автоматчики.

— Может, поднять вас? — крикнул Степин.

— Нет, тут не страшно. Вот если по крыше саданет!

Амбразура была совсем рядом — рукой подать. И жила. Ее пулеметы, простреливая пересекающиеся улицы, открывали огонь по любому челочку. Если человек падал и оставался недвижим, фашистские пулеметчики переносили огонь. Если же был еще жив, пулемет не останавливался, пока павший шевелится. Били наверняка, позиция для стрельбы отличная, и уже несколько наших пехотинцев, пытавшихся продвинуться вдоль улицы вперед, распластались на мостовой, настигнутые смертью.

Пайзанский и Блюм висели уже на уровне амбразур и приготовились бросать в них дымовые шашки и гранаты. Это поняли находящиеся в отсеке немцы: из раструбов амбразур выкатились две ручные гранаты. Громко щелкнув взрывателями, они полетели вниз и разорвались уже на земле.

—. Быстрее! Они там еще придумают что-либо!

— Зажигай дымшашки! — скомандовал Степин и, увидав, что фитили шашек уже дымят, крикнул: — Бросай!

Автоматчики взмахнули руками; один бросал левой рукой, другой правой, обе шашки влетели в амбразуры, а оттуда сразу же огрызнулись огнем пулеметы. Пули, ударившись о кругляши дымовых шашек, отбили их: шашки вывалились из амбразур и, дымя, полетели вниз.

— Придумали-таки, сволочи! — Белые от волнения лица ребят поднялись кверху.

Пайзанский рванул ворот гимнастерки, открылся острый кадык на го худой шее.

Я услыхал взволнованный голос Тертычного с противоположной стороны крыши:

— Товарищ гвардии подполковник! От вокзала к нам двигаются самоходки и танки! Открывать огонь?

С чердака, где остались наши ручные пулеметы, по немцам ударили Чорный и Гельфонд.

— Передай начальнику штаба, — крикнул я Пете Заварзину, который устроился со своей радиостанцией за пушкой, — пока я здесь, пусть берет управление полком на себя! —и вновь повернулся к добровольцам: — Хлопцы, быстрее! Там контратака! Готовы?

Оба молча кивнули, в руках у обоих опять дымились фитили шашек.

— Внимание! Приготовиться-я... Бросай! — закричал Степин.

А над нашими головами уже свистели и чиркали пули: джиу! Джиу! Фьють! Фьють! Фьють!

Тут, на высоте, они свиристели как-то иначе, чем на земле. От этого, правда, было не легче. Мы лежали на плоскости крыши, в мертвом пространстве, где сами пули были не страшны. А вот рикошеты! Рикошетируя от металла зениток и ударяясь о крышу, пули буквально визжали. Они были очень опасны, и вот уж на крыше бункера появились первые наши раненые автоматчики.

Пайзанский и Блюм бросали шашки уже без команд. Из амбразур повалил густой дым, а сквозь него все свистели пули немцев.

— Давай гранатами! — крикнул я.

— Чи-час! — сквозь зубы пропел Блюм.

Хлопцы освоили необычный способ ведения боя, приспособились с проволочным подвескам и действовали спокойно.

— Готовы! Вместе будем кидать? — тоже сквозь зубы спросил Пайзанский.

Закувыркались вниз сорванные с гранат предохранительные кольца и скобы, защелкали запалы, точно в амбразуры полетели круглые шарики гранат Ф-1. И где-то там, в глубине, прогремели взрывы. Пулеметы еще стреляли, но было заметно, огонь их стал малоприцельным.

— Гранатами! Огонь! — От волнения Степин привстал на колено. Еще взрыв. Из амбразур вылетели языки красноватого пламени, словно из пасти дракона.

Крупнокалиберный пулемет наконец замолк! Действовал уже только МГ-42.

В отсеке кто-то кричал: голос похож на женский.

— Вроде баба там! — удивленно воскликнул Блюм.

— Бей гранатами! Глуши их, потом разберемся!

Еще несколько гранат, и МГ-42 наконец захлебывается.

— Ну, как? — поднимает голову Пайзанский. — Кажется, пулеметам капут?

— Для надежности киньте туда, что осталось!

* * *

Внизу, на земле, немцы пошли в контратаку.

Ухают пушечные выстрелы наших танков, и снаряды, вычерчивая трассерами пологие траектории, несутся навстречу вражеским самоходкам и пехоте. С крыши наземный бой виден в непривычном ракурсе. Самоходки, к примеру, как будто стоят на месте, лишь по мелькающим бликам гусениц угадываешь их движение вперед. Рядом с ними брызжут из автоматов очередями маленькие, бегущие и, отсюда кажется, безобидные автоматчики. Бинокль приближает их искаженные криком красные лица.

— Товарищ командир! — сквозь грохот слышу голос парторга. — Откроем огонь из немецких зениток! Тут у них еще снарядов навалом. Мы же их с бункера перещелкаем, как в тире!

Предложение правильное. Ну, Тертычный, ну — молодец... Командую Степину посадить к орудиям автоматчиков, кто свободен. Но прицел исправен только на одной пушке.

— Наводить через стволы!

Через минуту заухали с бункера мощные выстрелы, заревели 128-миллиметровые пушки: «Трр-ах! Ах-ах! Гуу-гуу-гу!» Показалось, что башня под нами вот-вот опрокинется.

Для контратакующих это было громом с ясного неба.

Под прикрытием огня с крыши бункера двинулись вперед и наши «иэсы». Здорово вести пушечный огонь с такой высоты. Умно придумали немцы! Только сейчас я понял, как мы правильно сделали, обезвредив эту крепость. Если бы Смолин вовремя не сумел настоять на этом, много бы полегло перед бункером сталинградцев...

Когда вражеские снаряды ударяют в стену бункера, он весь содрогается, и мы на крыше чувствуем себя не очень уютно. Но, видимо, орудиям немецких самоходок не хватает угла подъема, чтобы стрелять по самой крыше.

От прямого попадания взорвалась передняя немецкая «Ягд-пантера». Почти одновременно подожжен и «Артштурм». Бьют наши танки, стреляем с бункера мы, длинными очередями хлещут пехоту врага пулеметы Чорного и Гельфонда. Здание бункера резонирует, словно огромный контрабас. Мы уже очумели от сумасшедшего грохота.

Но вот самоходки немцев попятились и медленно уползают. За ними, словно растворилась, уползла пехота, исчезли во мгле черные фигурки солдат.

— Ушли фашисты! — Лицо Тертычного расплылось в улыбке, глаза превратились в узенькие, хитроватые щелочки. — Стрелять еще? Снаряды остались!

— Огонь, хлопцы, по Потсдамскому вокзалу, до последнего снаряда. Сделаем презент Адольфу Гитлеру 

Когда Пайзанского и Блюма подняли на крышу, оба они без сил повалились на бетон. Дрожащие пальцы никак не могли скрутить цигарку, махорка так и сыпалась из рук.

— Ну что, орлы? — Степин достал папиросы.

Только что гремел бой, и вот уже тут, над бункером, тишина...

— Даже и вы закурили! — ехидно улыбнулся Степин.

Люди повернулись ко мне, молча смотрели, как я зажег папироску и неумело держу ее в пальцах.

Вдруг на крыше раздалось звонкое чириканье — воробьи появились! Сначала пара, за ними целая стайка.

* * *

4 мая 1945 года мы проезжали по Сарланд-штрассе. Зенитные орудия с крыши бункера были сброшены на мостовую, возле них играли берлинские мальчишки. Мальчишки всюду остаются мальчишками... Они выкрикивали слова военных команд и галдели, как настоящие солдаты-немцы. Командовал мальчишками голенастый веснушчатый паренек в коротких кожаных штанишках и длинных гольфах.

Мы подозвали его. Он щелкнул каблуками и застыл, уставившись в мои ордена.

...Через пару минут, когда мальчишки уже поделили между собой круглые плитки трофейного шоколада, я спросил:

— В бункере кто-нибудь есть?

— В бункере работают русские пиониеры!

— Пионеры?

— Саперы, наверное,— подсказал кто-то из наших.

— Они открыли дверь наверху! Мы можем показать герру команданту!

— Вы и там побывали?

— Яволь!

Мы поднялись на верхний этаж бункера. В отсеке, откуда стреляли пулеметы, висел смрад разложения. На жестком топчане лежала мертвая белокурая немка в черном мундирчике шарфюрера СС. Рядом привалился немолодой лысый офицер со знаками различия штандартенфюрера СС и золотым почетным нацистским значком. В свесившейся руке штандартенфюрера был зажат офицерский «вальтер».

На железных столах у закопченных амбразур стояли два пулемета с покореженными стволами...

* * *

Теперь, когда сражение охватило самый центр Берлина, зловещий гул стал еще тяжелей.

Опытное ухо по характеру такой «музыки» может определить, где идет бой, каковы его особенности и кто в нем участвует — какое оружие. Выстрелы пушек в «оркестре» боя — удары больших барабанов, разрывы — грохот и звон литавр, пулеметные очереди — барабанная дробь, а свист мин, снарядов и пуль — будто голоса духовых и струнных инструментов. Конечно, такое восприятие звуков на поле боя вырабатывается не сразу. Тот, кто впервые в бою, слышит не «музыку», а какофонию ужаса: ему кажется, что каждая пуля, каждый снаряд летят в него... Нет, не услаждали наш слух трагические мелодии трудных и невезучих боев сорок первого—сорок второго годов... Но теперь, в Берлине, — совсем другое дело! Теперь мы слышим «симфонию» боя, понимаем ее и, можно сказать, наслаждаемся ею!

* * *

После того как форсировали Ландвер-канал, наш путь разошелся с путем Первой гвардейской танковой бригады, хотя шумы боя, который средние танки вели где-то слева, прослушивались отлично. В этом грохоте появились вдруг новые, непривычные звуки тяжелых ударов стали о сталь. Потом мы поняли, что это удары гусеничных траков тридцатьчетверок о железнодорожные рельсы; а при разворотах боевых машин на рельсах раздавался ломающий ухо скрежет такой силы, что люди затыкали уши.

По мере нашего продвижения к центру звуки боя первогвардейцев становились все громче. На их пути поднимались жирные клубы вонючего дыма; горели цистерны с нефтью, шары огня взлетали в небо, а спустя минуту слышались взрывы — глухие удары, строчили там и пулеметы: танки, по-видимому, вели бой с пехотой противника.

И вот из коптящего облака, оглушительно хлопая траками, выскочили стремительные силуэты тридцатьчетверок. На башнях виднелись «ромбики» с опознавательными знаками Первой гвардейской.

Тотчас приказываю дать им навстречу опознавательные ракеты; чем черт не шутит — в горячке боя страсти накалены, танкисты могут по инерции выстрелить и в своих! Тем более, в этой мгле «ИС» с их длинным стволом, тяжелым набалдашником дульного тормоза можно принять за немецкие «Тигры». Такие случаи уже бывали.

Увидев наши ракеты, тридцатьчетверки остановились. Машины даже замерли на миг, их словно осадили «на скаку», и они изумленно клюнули пушками. Через минуту откинуты командирские люки, и под круглыми танкошлемами я узнаю дорогие мне лица капитана Шилова и лейтенанта Лени Паркова. Оба закопчены до предела: блестят лишь глаза да зубы. 

— Урра-а-а!— кричим мы.

— Ур-ра-аа! Ура-а! — отвечают первогвардейцы и, выпрыгнув из своих танков, бросаются к нам.

Трудно передать чувство, какое охватывает тебя, когда в самом пекле боя встречаешь старых, испытанных и верных товарищей! Совсем близко я вижу их лица и еще твердые от боевого азарта скулы, жесткие рты. Хлопцы сжимают свои «бронетанковые» объятия так, что трудно дышать!

— Тихо, вы! Командира раздавите! — притворно сердито кричит на них Стариков.

— Выдержит! Мы его знаем — смеются Шилов и Парков.

Только что люди насмерть бились с врагом, они убивали, и их старались уничтожить. Но вот радость встречи с товарищами, и они готовы чуть ли не прослезиться! Я чувствую, и моим глазам становится жарко...

Рядом хлобыщут разрывы мин, но не обращаем внимания: все, что кругом, как будто и не касается нас — так радостно было встретить друг друга.

— Живы, орлы?

— Мы-то живы. А Темника уже нет... — проговорил Леня Парков. — И других тоже. Многих! — Лицо лейтенанта становится сумрачным. — Скончался Темник.

— Кто командует бригадой? 

— Временно — начальник штаба полковник Катиркин.

Из дымового шлейфа выскочил еще один танк, его башня, вижу, уже разворачивается в нашу сторону и, словно принюхиваясь, шевелится черный зрачок его пушки.

— Леня! — кричит капитан Шилов. — Леня, дай ему ракету: сейчас выстрелит, хо-ле-ра!

А мне и радостно и страшно: по опыту знаю, как трудно не выстрелить, когда орудие уже наведено в цель. Представляю, что сейчас в башне этого танка, выскочившего из боя. Снаряд в казеннике орудия, наводчик наверняка «посадил» нас на угольник своего прицела, — вот-вот нажмет кнопку электроспуска... Но нет, все обходится. Взлетает ракета, танк останавливается, пушка круто задирает ствол.

— Ф-ф-фу, черт! Узнали! — отдувается Шилов. Лицо у него испуганное.

— Ты чего, капитан?

— Сдрейфил! Это же танк лейтенанта Толи Забелина, наводчиком у него старший сержант Гогуа. Вы же его знаете, товарищ подполковник, как он стреляет: первым снарядом в цель! Снайпер. Вот было бы дело, ай-яй-яй! — Капитан грозит танку кулаком и призывно машет танкошлемом.

Подбежал улыбающийся лейтенант Забелин. Многое мы пережили вместе с этим скромным командиром в прошлом году, во время Львовско—Сандомирской операции!

А из люка уже появились знаменитые на всю бригаду нос, усы и пронзительные глаза наводчика Гогуа.

— Давай сюда, кацо! — кричу я Акакию.

— Гамарджоба, генацвале! Чут-чут нэ выстрэлал! Ц-ц-ц-ц! — досадует старший сержант.

Мы обнялись.

Разговор тут пошел веселый, быстрый, с воспоминаниями.

— Помнишь, гвардии подполковник, как мы в прошлом году под Порыцком, да? — Ноздри большого носа Гогуа шевелились, на острых скулах выступили пятна темного румянца.

— Помню, генацвале! Если бы не ты!..

Между тем вокруг слишком часто заплюхали всплески минных разрывов. Пора воевать дальше.

— Ну, хлопцы, по коням! Пора. Имейте в виду: обе стороны Сарланд-штрассе — мои. А за вокзалы и все это рельсовое хозяйство будем драться совместно. Понадобится что — связывайтесь со мной по радио напрямую. Поможем огоньком. Ясно?

— Ясно. А мы вам чем?

— Прикройте наш левый фланг. Тут контратаки будут обязательно, просто так они в центр нас не пустят!.. Ну, бывайте! До встречи у рейхстага, Акакий!

Мы вновь обнялись и сильно, до боли пожали руки друг другу. Свидимся ли... Кто знает!

* * *

В боях на центральных улицах Берлина мы встретились с неожиданно грозной новой опасностью, которая подстерегала атакующих на каждом шагу. Это были падающие камни и кирпичи. Большинство домов еще раньше было повреждено здесь бомбардировками. Затем, дополнительно, — артиллерией. От орудийных выстрелов, взрывов снарядов и мин, тяжелого грохота и сотрясений, причиняемых сотнями боевых машин, сверху на головы рушились кирпичи, лепнина, куски штукатурки и целые блоки зданий.

По мере продвижения к центру с его массивными, старой кладки домами наши потери от падающих обломков быстро увеличивались, иногда превышая потери от огнестрельного оружия противника. Ранения же от камней были тяжелые, подчас тяжелее, чем от осколков и пуль...

Вообще в войну наши бойцы — тем более командиры — не очень-то любили надевать каски. Каска, конечно, хорошо защищала голову. Но от нее постоянно гудит в ушах, трудно слушать, трудно разговаривать. Под каской сильно резонируют звуки, особенно звуки выстрелов, взрывов. Но тут, в Берлине, даже танкисты, которым каски «не положены», старались их раздобыть, и когда приходилось действовать вне танка — напяливали каску на ребра танкошлема. В ход шли и тяжелые немецкие каски, причем из них предварительно выдирали мягкое «нутро».

А каска ведь только голову защищала, и то — от сравнительно мелких камней...

Разумеется, и самый крупный обломок, падавший сверху, не мог победить броню тяжелого танка, но если глыба обрушивалась на пушечный ствол, ломался подъемный механизм орудия и танк надолго выбывал из строя. Опасен был камнепад и для крупнокалиберного пулемета «ДШК», который крепился над командирским люком снаружи.

Тяжелый танк «ИС-2» весил 46 тонн и был оснащен двигателем мощностью 540 лошадиных сил. В бою, особенно уличном, на его пути встречались преграды и препятствия, которые боевая машина преодолевала с ходу. Можно себе представить удары и сотрясения, вызываемые продвижением даже одного танка! А если их десятки?! И выстрелы мощных танковых 122-миллиметровых пушек чудовищно сотрясали воздух и землю.

Противник хорошо это понимал и, чтобы вызвать обвалы, специально проводил артиллерийские огневые налеты по домам на нашей стороне. Обломки зданий были особенно опасны там, где падали отвесно — в удалении до трех — пяти метров от стен. Поэтому всем нашим танкам было предписано двигаться, несколько отступая от зданий. Вплотную к дому разрешалось подойти только при длительной остановке танка, чтобы за стенами укрыться от огня прямой наводкой. Во время боев в центре Берлина это правило старались соблюдать особенно строго, так как по мере приближения к центру города боевые порядки атакующих войск как бы сжимались, уплотнялись. Соответственно увеличению концентрации боевой техники увеличивалась и «каменная» опасность.

А тут еще в помощь нам выдвинули на прямую наводку мощные 203-миллиметровые гаубицы из резерва Верховного командования. Выстрел такой пушки — словно маленькое землетрясение. А низко летящий снаряд ее поднимает за собой ураган...

* * *

Отдавая приказ гвардии капитану Позднякову на атаку, я всякий раз не зря напоминал ему об осторожности. На это были свои причины... Дело в том, что капитан Поздняков в бою забывал обо всем на свете... Опасность пьянила его, возбуждала, он воевал с какой-то отчаянной дерзостью. Такой уж это был человек — командир первой роты «ИС». В бою Поздняков иногда забывал, что он — командир и должен быть в центре всего, что делает его рота.

Танкисты уважали смелость гвардии капитана и то, что воюет он честно и самозабвенно, без «показухи». В бою, каким бы жестоким он ни был, Поздняков не щадил себя нисколько. Это знали все в полку. Такие бойцы вызывают к себе симпатию.

Но с той же лихостью, без колебаний он мог бросить на кинжальный огонь противника и всю свою роту!.. Нельзя сказать, что командир не любил своих танкистов. Любил, конечно. Тяжело переживал гибель подчиненных... Но тем не менее потери у него были самые большие из всех рот прорыва. Просто Поздняков считал, что «на войне, как на войне» — потери должны быть неизбежно и обязательно и боевую задачу следует выполнить любой ценой. А победителей не судят.

Он и сам готов был погибнуть, это уж кому как повезет!.. Его девизом был мушкетерский клич «Вперед — без страха и сомненья!», эти слова были даже написаны на башне его танка. И, надо сказать, своей беззаветной храбростью, личной удачливостью в боях он увлекал людей. Особенно молодежь. Танк Позднякова не однажды получал боевые повреждения, но был цел, из боя выходил редко, экипаж был жив, как и сам лихой командир!

Трудно было «воспитывать» этого горячего и честного солдата. Сколько раз замполит, парторг и я беседовали с ним! Поздняков выносил такие беседы с трудом, еле сдерживал резкие ответы. В его темных, лихорадочно блестевших глазах вспыхивало непонимание и давнее раздражение: рота его свои боевые задачи выполняла всегда! Так о чем разговор?!

Подчиненные ему танкисты с гордостью называли себя и «поздняковцами» и «ротой смерти» — молодежь это любит, — но я-то знал: если по каким-либо причинам человека переводили из 1-й роты в другую, этот человек едва сдерживал радость. Хотя вообще из своих подразделений люди уходили нехотя: на войне ведь быстро сживаются и привыкают друг к другу, к командирам, к своей боевой технике.

Знал я и то, что автоматчики—танкодесантники нехотя шли на танки первой роты...

И это было понятно.

— Что, я — трус? Нет! Так в чем же дело? Что вы в конце концов от меня хотите?

— Хотим, чтобы командир первой роты «ИС» гвардии капитан Поздняков был мужественным командиром! А не только храбрым.

— Какая разница: мужественный, храбрый. Не нравлюсь, можете отчислить из полка. Все равно дальше фронта не загонят, меньше взвода не дадут.

— Ты не забыл, как погибли экипажи старшего лейтенанта Горохова и капитана Вовка под Лабесом? А был бы ты осторожнее, они и задачу бы выполнили, и живы остались...

— Что я мог тогда сделать?

— Вот именно... Был в том бою, мог сделать многое. Но не сделал. Люди погибли.

— Это война, а не танцы.

— Другие, что же, танцуют, воюет только Поздняков? Так, что ли? А неделю назад под Регенмантелем? Тоже два танка мы потеряли. И людей...

Поздняков не спорил. Молчал... Я чувствовал, что его не переубедил, но откомандировать из полка не хотел: такие, как Поздняков, обычно становятся хорошими командирами. За войну пришлось повидать командиров всех рангов. И я надеялся, что с Поздняковым все будет в порядке. 

Тем более, после каждой «воспитательной» беседы с Поздняковым я вспоминал первые годы своей фронтовой командирской деятельности, когда еще командовал отдельным батальоном. Сам кое в чем похож был на Позднякова. Так что... Одно лишь я твердо знал, война научила: командир должен прежде всего обладать мужеством. А личная храбрость, хотя и главная составляющая часть понятия «мужество», но ее одной мало. В мужество обязательно входят и осмотрительность, и хладнокровие, и чувство ответственности за подчиненных, да и способность командира не пасовать перед собственным начальством!

* * *

Вот и в этом бою: дерзко атакует рота гвардии капитана Позднякова. Ничего не скажешь, красиво пошли в атаку его тяжелые танки! И, как всегда, впереди — боевая машина с башенным номером командира роты. Бой он ведет безупречно — можно залюбоваться тем, как стремительно маневрирует танк в тесной улице, как умело стреляет из пушки и пулеметов! Да, можно бы было залюбоваться, если бы... Если бы танк Позднякова не проскочил вперед. Слишком далеко. Этого я и опасался: командир все больше и больше отрывался от боевого порядка своей роты, фактически он сам «залазил» в огневой мешок, устроенный противником.

Получилось, что увлекшемуся боем экипажу Позднякова уже невозможно ни продвигаться вперед, ни отойти на выгодный рубеж... Какая же это атака! Рота, вместо того чтобы продолжать атаковать противника, должна переключить усилия на спасение командирского танка.

Наверное, это понял и сам Поздняков. Его машина завиляла по улице из стороны в сторону, стремясь уйти от кинжального огня противника. Танк маневрировал с такой быстротой, что башня, стремясь удержать орудие на цели, не успевала разворачиваться синхронно корпусу машины. И набалдашник дульного тормоза словно пытался уцепиться за что-то, остановиться, чтобы брызнуть огнем... В смертельной кадрили крутились массивный корпус танка и его башня, — приплюснутая, с длинным жалом пушки...

Танец, наконец, прекращается, танк прижат огнем противника к стене большого, закопченного дома по левой стороне улицы. Над ним из окон второго этажа рвутся длинные языки коптящего пламени. А от вокзала и еще откуда-то справа к машине устремляются бордовые трассы пушечных снарядов. Танк, окруженный султанами ослепительно ярких взрывов, вынужден приникнуть к щербатой стене горящего дома... По специфически хлестким звукам выстрелов ясно, что лупят по танку скорее всего самоходки. Поздняков их, наверное, видит, его пушка огрызается. Но остальные машины 1-й роты не видят этих самоходок и потому не смогут помочь огнем попавшему в беду командиру.

— Поздняков! — кричу я по рации. — Поздняков, отходи! Отползай, мы постараемся прикрыть! Быстро, ну! Отползай!

Такое зло берет, что от волнения я забываю, что говорю в микрофон и больно бью кулаком по ограждению пушки. Что делать?..

* * *

Спина моя, с силой прижатая к перегородке, совсем одеревенела, ноги ноют, плечи болят, танкошлем зажал голову. С трудом повертываю ее к адъютанту. Младший лейтенант сидит на днище танка, съежившись, в полумраке боевого отделения его глаза поблескивают выжидательно. Командир отыскал его взглядом — значит, даст сейчас новое поручение, такова адъютантская служба. Он и есть офицер для особых поручений...

— Посмотри в перископ, Юрис! — говорю ему. — Видишь?

— Вижу танк капитана Позднякова!.. Рация не отвечает?

Рация командира роты «ИС» и в самом деле молчала. В моих наушниках трещало, скрипело, прорывались обрывки фраз по-немецки. Я понимал: экипажу сейчас не до радио. Мысленно представлял состояние четырех танкистов, запертых в броневой коробке, которая от ударов вся сотрясается и гудит-резонирует, словно колокол. Надо как-то отбиться и выжить. Но как?..

Танк еще цел. Он стоит в цветном ореоле огненных брызг: немецкие наводчики стараются вовсю. Это и понятно, поскольку каждый наш тяжелый танк сейчас представляет немалую и реальную угрозу для их обороны.

— Поздняков не отвечает, команды не принимает. Придется тебе бежать туда... Надо его спасать.

— Дело привычное. Что передать? — Гельфонд пытается выпрямиться, но в танке это непросто даже невысокому человеку.

— Передай мой приказ: зажечь дымовые шашки и под прикрытием дыма отойти назад, к своей роте. Пусть отползает задним ходом. Мы его прикроем. Все понял?

— Есть! Можно выполнять?

— Подожди. Возьми сержанта Охотина из разведвзвода. Он тебя будет прикрывать.— Открываю люк и убеждаюсь, что Охотин на месте.— Сержант Охотин! Бери свой ручник, пойдешь с адъютантом. Добраться к танку любой ценой! Понял, Охотин?..

— Есть!

Внешне Охотин спокоен, его бледное, с тонкими чертами лицо почти бесстрастно. Только по еле заметному прищуру век, да по дрогнувшим зрачкам можно понять его состояние — солдата, идущего почти на верную смерть...

— Разрешите мне идти впереди младшего лейтенанта? Добегу до камней, — он указывает на глыбу, валяющуюся посреди улицы, — открою огонь по окнам. Тогда пускай младший лейтенант выскакивает из башни и бежит к танку!

— Согласен. Пулеметных лент хватит?.. Бей по окнам без перерыва, не давай вести оттуда прицельный огонь. А мы прикроем тебя огоньком из танка. Давай, вперед!

— Если что... — Охотин не договаривает, переносит ремень пулемета на правое плечо, нахлобучивает каску на самые глаза и, спрыгнув с танка, бежит вдоль улицы. Бежит среди тысяч пуль, устремившихся в него...

— Давай, Юрис. Пора!

Сухо лязгнул люк, и, словно подброшенный, младший лейтенант вылетел из башни. И сразу же башня зазвенела, нас обдало раскаленной волной вонючего дыма: на броне взорвалась мина.

— Убило адъютанта! — закричал старшина Николашин. — Эх, черт, под мину попал. Накрыло...

Николашину досталось больше всех нас, лицо его опалило взрывом, и оно черно-багровое. Но он успел закрыть люк, прежде чем ударила вторая мина.

— Глаза целы?

— Вроде целы... Вижу.

— Погаси танкошлем, сверху резина горит. Ты точно видел, что Гельфонд погиб?

Ответить мне заряжающий не успел.

— Живы! Оба! Вижу в прицел! — радостно закричал наводчик орудия старшина Геннадий Быватов.

Теперь и я вижу в своем перископе Охотина и Гельфонда. С сердца точно камень свалился.

— Корецкий! Вперед, на ту сторону улицы! Быватов, огонь по окнам.

Стукнули шестерни, танк, присев на балансирах, скакнул вперед, загрохотал двигатель, заскрежетали гусеницы. Поверх головы бегущего впереди Охотина мы били по развалинам — туда, откуда густо строчили вражеские автоматчики противника. Отстав от разведчика метров на пятьдесят и то падая, то снова подымаясь, бежал зигзагами маленький Юра...

Разведчик уже достиг дома, возле которого стоял танк капитана Позднякова, когда неожиданно выстрелила пушка командира роты и одновременно по-медвежьи взревела 203-миллиметровая гаубица... Дом вздрогнул, словно живой, и стена, к которой прижимался танк, стала медленно валиться вперед.

Длинно, скрипуче, перекрывая шум боя, заскрежетали балки. Наружная стена как бы нехотя отрывалась от остова, по мере ее наклона оголялась и раскрывались все внутренние помещения дома — с мебелью, обоями, коврами... Это были столовые, кухни, гостиные, кабинеты и детские больших богатых квартир. Они открывались, словно на сцене, и стена вначале клонилась плашмя, как плоский щит театральной декорации. Но крен увеличивался, сверху отваливались обломки, потом и глыбы кирпичной кладки, лепнина. Опережая медленно падавшую стену и друг друга, они с грохотом ударили о мостовую. Спустя мгновение раздался раздирающий треск, всю плоскость стены прорезали трещины, она развалилась, обрушилась и погребла под собой и танк Позднякова и прятавшихся в доме немецких солдат и уже подбежавшего к танку сержанта Охотина с его пулеметом МГ-42...

Это было, как землетрясение. Над местом обвала поднялось красновато-серое облако пыли.

Казалось, тут было все кончено. Но сработал рефлекс. Не успев еще оценить происшедшего, я машинально переключил радиостанцию на передачу, скомандовал:

— Всем танкам вперед! Вперед! Быстро!

Громадным облаком пыли, непроницаемой для глаз противника, следовало воспользоваться как дымовой завесой. Что бы ни было, мы прорывались вперед, к конечной цели — рейхстагу.

Еще падали камни и вещи, в разноцветных развалинах дома слышались вопли... Но грохот танковых дизелей и оглушительный скрежет гусениц перекрыли все звуки на Сарланд-штрассе. Все танки полка прорыва разом пошли вперед!

Только на месте, где только что был танк гвардии капитана Позднякова, могильным курганом дымилась гора обломков... И облако дыма и пыли росло и ширилось.

Через несколько минут в моих наушниках хрипло, прерывисто прозвучал голос капитана Позднякова.

— Товарищ первый, что произошло с нами? Завалило?

— Да, завалило. Все живы?.. Из такого завала сами не выберетесь. Немедленно заглушите двигатель. Выключите вентилятор. Оставьте минимальное освещение: аккумуляторы экономьте для радиостанции. Сами старайтесь меньше двигаться, экономьте силы и воздух. Ждите.

Злость распирает меня. Но говорить стараюсь спокойно. Что нервировать попавший в беду экипаж! Они понимают свое положение. А сердце болит.

— Может, выбраться самим через десантный люк в днище? — не унимается Поздняков.

— Ни в коем случае! Над танком гора обломков и кирпичей. Не горячись, Поздняков. Вызволим!.. Из танка не вылазить. Рацию на прием!.. Все! Экономьте силы, они еще пригодятся.

Что мы танк высвободим — я не сомневался, это был вопрос времени. Беспокоило, как бы люди не задохнулись под этой грудой. Там еще что-то горело, выбивались клубы дыма. И, конечно, волновало главное: боевую задачу полку никто не отменял, ее надо выполнять, наступать. Я ведь не мог доложить: «Завалило один танк, разрешите приостановить наступление?»

Образовавшийся поперек Сарланд-штрассе завал теперь прикрывал нашу сторону от огня противника прямой наводкой из пушек и танков и от его пулеметов. Правда, то тут, то там рвались мины, но это уже немцы стреляли вслепую. Не видя нас, били по площадям.

Зато на противоположной стороне завала, куда удалось прорваться и где закрепились остальные танки 1-й роты, огневой бой разбушевался так, что дальше продвинуться нашим танкам было уже невозможно: противник подбросил на это направление несколько самоходных установок «Артштурм» со знаками СС.

Первой ротой теперь командовал командир второго взвода «ИС» капитан Филяев. Потеря одного танка, да и завал, образовавшийся на пути, основательно уменьшили и пробивную силу роты. Надо было, оценив сложившуюся обстановку, принять новое решение на наступление.

Я приказал штабу полка прибыть к месту завала, а сам выбрался из башни своего танка, спрыгнул на мостовую и ощутил, что ноги замлели и еле держат потяжелевшее тело.

* * *

На должность начальника штаба нашего полка майор Русанов назначен был в январе 1945 года, в разгар Висло-Одерской наступательной операции 1-го Белорусского фронта. Наш отдельный гвардейский полк тяжелых танков прорыва у командарма 1-й гвардейской танковой армии генерал-полковника М.Е. Катукова был, так сказать, «подручным». С ходу приходилось выполнять самые ответственные боевые задачи. Бои, бои и бой сменялись стремительными маневрами, изнурительными маршами. Давя своими гусеницами и прошибая огнем немецкую оборону в западной Польше и восточной Германии, мы не знали ни сна, ни отдыха.

В сложной оперативной обстановке без хорошего штаба управиться с полком трудно. Русанов принял должность «на ходу» — до этого был заместителем у опытного штабиста майора Головченко, — и сразу же выявились его старание, хорошие организаторские способности, добросовестность и честность.

Среднего роста, русоволосый, с открытым, прямым взглядом светлых глаз, он был красив мягкой, ясной славянской красотой, которая сразу располагает и привлекает к себе людей. Общительный, но вместе с тем очень требовательный и до педантизма аккуратный, майор смело высказывался по любому вопросу и мог отстаивать свое мнение. Но в то же время он был чрезвычайно дисциплинирован и исполнителен: если решение принято, Русанов твердо и последовательно проводил его в жизнь.

К тому же приучал и подчиненных. Не сразу офицеры штаба полка и командиры подразделений поняли молодого начальника штаба. Некоторые из наших командиров, привыкшие к недостаточно четкой работе штаба раньше, с назначением Русанова стали ко мне обращаться, апеллировать, добиваясь отмены того или другого распоряжения штаба полка. Но я поддержал Русанова и за всю нашу совместную работу ни разу не отменил ни одного из его распоряжений или приказаний, отданных от моего имени. Ведь штаб — это мозговой центр полка и все его действия направлены на выполнение решений командира. Престиж и авторитет начальника штаба среди подчиненных должны быть не меньшими, чем командира полка.

Оказанное не означает, что у Русанова все дела постоянно шли гладко, без сучка и задоринки; бывали случаи не вполне обоснованных распоряжений штаба или недостаточной их координации с другими службами. За упущения я строго спрашивал с начальника штаба, никогда не прощал. Но знали об этом только мы вдвоем: он и я.

Чем дальше, тем меньше огрехов было в работе майора Русанова. Штаб полка и его начальник стали надежными моими помощниками, я привык доверять им, как самому себе. Особенно помогало это в управлении боем.

Но вот парадокс: Русанов, воевавший почти с начала войны, не имел ни одной боевой награды!

Бывало так: ранит человека, его исключают из списка части, он вываливается из поля зрения начальников, и забывают представить его к награждению. Даже если заслужил... Первый свой орден, «Отечественной войны» 1-й степени, майор Русанов получил по нашему представлению. Трудно ему досталась боевая награда. И взволновала его до слез.

...Принимая новое решение в сложнейшей обстановке уличного боя, я хорошо понимал, сколько сил и энергии потребуется начальнику штаба полка и его офицерам, чтобы осуществить это решение.

Но в том, что приказ будет выполнен четко, не сомневался.

* * *

— Капитан Поздняков, как дела?

— Воздуха не хватает...

— А дым? 

— Есть... немного...

— Держитесь, ребятки! Завал растаскивают.

— Рота моя? В бою?

— Какой бой без командира. В первом эшелоне рота Гатиятулина... Все, связь кончаю. Ставь рацию на прием. Каждые полчаса включайся на передачу, докладывай одно слово: «Живы». Понял?

— Есть…

Голос Позднякова трудно было узнать. Сиплый, глухой...

Завал над погребенным танком высился не менее чем на четыре-пять метров, и пока спасатели довели шурф до башни, танкисты так обессилели, что едва смогли открыть люки... Словно на дне колодца мы увидели запрокинутые багровые лица людей, их налитые кровью глаза. Внезапный глоток света и воздуха заставил танкистов зажмуриться. Грязные, словно шахтеры в забое, мокрые от пота, они глотали воздух раскрытыми ртами, как рыбы.

Выбраться сами из башни люди Позднякова не смогли: не хватило сил... Им помогли, дали отдышаться, их затащили в подвал, где устроился штаб полка.

Постепенно капитан Поздняков и его экипаж пришли в себя, даже заулыбались, радуясь жизни. Еще бы! Выскочили из смертельной беды.

И у меня злость прошла. Люди спасены, это главное. А отчитывать капитана за лихость, неосторожность—не время, не место. Этот разговор не уйдет…

* * *

Примерно через час, когда в завале отрыли глубокую траншею, бронетягачи подцепили засыпанный «ИС» и отбуксировали в укрытие, а там над ним стали «колдовать» ремонтники и артиллеристы... К вечеру танк и экипаж Позднякова снова были в боевом порядке своей роты.

Удалось спасти и сержанта Охотина.

Ему повезло. Упавшие обломки стены образовали как бы «шалашик», который и накрыл сержанта... И, хотя придавило его основательно, и он был без сознания, но главное — жив! Ему оказали первую помощь и на маленькой тележке, которую тащила огромная собака, отправили в медсанбат 35-й гвардейской стрелковой дивизии.

Я впервые увидел такие санитарные собачьи упряжки только тут, в Берлине. Ими управляли девушки. На поле боя, лежа плашмя на низкой, вроде носилок, тележке с колесиками, девушка направляла к раненому «ездовых» собак — специально обученных здоровенных овчарок. Собаки и сами, впрочем, умели отыскивать раненых людей. На улицах Берлина они, визжа от страха, мчали тележки во весь опор. Там, где рвались снаряды или свистели пули, собака ложилась на живот и, прижимаясь к земле, тащила тележку к упавшему бойцу, ворошила его лапами, облизывала его лицо и ободряюще лаяла. Когда санитарка взваливала раненого на тележку, собака, будто понимая, что дело сделано, с радостным лаем мчалась обратно, в укрытие. Санитарка бежала рядом, держась за вожжи.

Такие упряжечки спасли в уличных боях много бойцов. Когда санитарка затаскивала тележку в укрытие и приступала к перевязке раненого, собака садилась на задние лапы и, склонив голову набок, наблюдала за действиями людей. При этом одобряюще виляла хвостом, а когда раненый от боли стонал — повизгивала и старалась лизнуть его лицо. Будто понимала что к чему и на собачьем языке говорила: «Ну, потерпи, потерпи... Я с тобой, в обиду не дам!»

* * *

На фронте самолеты противника не новость. Но когда бои шли в густонаселенных кварталах Берлина, фашистская авиация в них сперва не участвовала. Наверно, поэтому мы и не заметили, как появилась десятка «Хейнкелей», и только раздирающий вой бомб заставил нас взглянуть на небо.

«Хейнкель-111» — бомбардировщик не пикирующий, он бомбит обычно с довольно большой высоты. И самолеты в небе «подпрыгивали», когда от них отделялся бомбовый груз... Прерывистый гул их моторов похож на мычание, а бомбы с «ХЕ-111» летят густо, вроде коровьих «лепешек». И солдаты прозвали их «коровами».

Бомбы, сброшенные на нас, летели чуть косо. Приближаясь, они стремительно увеличивались, потом — страшный грохот, пламя, пыль и едкий вонючий дым Бомбовая «лепешка» накрыла не только наши боевые порядки, но и дом, где еще были фашисты...

Горят дома… Пронырливые языки огня, вырываясь из окон и дыр, лижут черные стены. От жаркой гари и чада горло сжимают спазмы и не хватает воздуха.

С начала штурма пожары в Берлине не прекращались, мы к этому уже успели привыкнуть. Но после взрывов тяжелых бомб началось словно извержение вулкана. Над мостовой закручиваются буранные смерчи раскаленного воздуха. Кое-где их воронки втягивают в себя домашнюю утварь, одежду книги, обломки мебели. Словно танцуя, смерчи передвигаются вдоль улицы. Когда спираль приближается, можно в ней разглядеть угольки, еще не успевшие рассыпаться и сохраняющие форму сгоревших предметов.

Черная, огненная буря. Кровавые сполохи пульсирующего света... Гул пожара перекрывал звуки выстрелов и разрывов, в горящих домах что-то рушилось, скрежетало, трещало, оттуда пыхали звездно-черные каскады и факелы дыма и искр. Жирный удушливый дым светился багровым огнем, зарево шевелилось, словно дышало. И улица, перекрытая дымом и пламенем, окаймленная почерневшими деревьями, казалась сумеречной, замогильной. Из огня и мрака порой доносились душераздирающие крики людей. Безысходные, отчаянные.

Прошло много лет, а я и сейчас иногда — ночами — вдруг, кажется, слышу эти вибрирующие ужасом вопли.

* * *

— Смотрите, товарищ гвардии подполковник! Гляньте вон туда!

Немного опускаю бинокль и сразу вижу в мутно-грязных сумерках пожарища две черные человеческие фигурки. Они вываливаются, словно из преисподней. Сквозь клубы гари бегут они, странно подпрыгивая и рукавами стараясь прикрыть лица.

Тотчас же от противника полоснула длинная пулеметная очередь, но бегущие не обращают внимания даже на пули, высекающие из мостовой разноцветные искры. Люди бегут и кричат, как будто за ними гонится сама смерть. Да так и есть в самом деле. Можно уже разобрать: «Хи-иль- фе! Ки-индер! Хильфе-е! Витте! Хи-и-льфе!..»

— Убьют ведь их, сволочи! — Николашин высунулся из люка и замахал руками.

Тут же возле него в броню ударило несколько пуль... Рикошетируя, пули заверещали «жз-иуу! дж-рррр-зззз!»

— Сержант, не подставляй голову. Это немцы.

Немцы были в гражданском, и, как ни странно, в них пока не попала ни одна пуля. Крики стали разборчивее:

— Хиль-фе-е! Хильфе, киндер! Киндер!

Немцы явно просили помощи. Они кричали о детях.

— Не, не добегут. Пулеметчик их все одно срежет. — Николашин притронулся к моему рукаву. — Может, поможем, а, товарищ гвардии...

Я приказал наводчику старшине Быватову ударить осколочным снарядом по пулеметной точке противника. Скорректировал прицел, глядя из открытого люка.

Ухнула пушка, лязгнула выброшенная гильза. Башня заполнилась пороховым дымом: второпях я забыл включить вентилятор. Пулемет на некоторое время захлебнулся. А когда я снова выглянул через люк, люди были возле танка: двое стариков немцев стояли на коленях, сложив руки, как при молитве. Глаза их были налиты ужасом.

— Что вам надо? Что случилось? Немцы разом подняли руки вверх.

— Герр командант! Гитлер капут! Гитлер капут!

— Это мы знаем. Говорите по очереди. И опустите руки.

— Я буду разговаривать. Я! — на ломаном русском языке заговорил старший из них, лет семидесяти.

Это, как выяснилось, хозяин аптеки, располагавшейся в первом этаже горящего дома. Он был в прошлую войну в русском плену, там научился объясняться по-русски. Второй немец несколько моложе, в прошлом вахмистр шутцполиции, теперь старший в бомбоубежище, что находится под пылающим зданием. Старики были страшно взволнованы. В бомбоубежище, говорили они, находится больше трехсот человек: женщины, дети и старики. Все выходы из подвала после бомбежки завалены, дом горит, выбраться невозможно, и в этом же самом подвале еще разместилось подразделение СС из «Лейбштандарта Адольф Гитлер», обороняющее этот участок. К командиру этого подразделения делегация стариков обратилась с просьбой разрешить и помочь им уйти из горящего дома. Однако эсэсовский командир арестовал делегацию, на глазах у всех расстрелял ее «за пораженческие настроения» и приказал под страхом смерти никому не уходить из бомбоубежища.

— Но сейчас, господин милостивый командант, — продолжал аптекарь, — там все погибнут! Мы вас умоляем спасти хоть детей! О-о-у! — Он со всхлипом вздохнул. — Пусть будет Сибирь. Пусть Сибирь! Но это лучше, чем сгореть в расплавленном асфальте, который, как лава, течет с улицы...

— Козуб, дай им попить, — сказал я ординарцу, заметив, что глаза старика прикованы к фляге, висевшей на ремне.

— Пейте. А вам-то как удалось выбраться из подвала?

— Надо спешить! Мы вышли через воздухозаборную шахту. Через вентиляцию...

— А эсэсовцы там?

— Но что можно сделать? Кроме вас, помочь не может никто. Просим поспешить...— Немцы снова поклонились, разом выпрямились, и, словно в строю, оба щелкнули каблуками.

Да, подумал я, кроме нас, этим несчастным людям никто не поможет.

* * *

Операцию по спасению детей я поручил командиру взвода разведки лейтенанту Тихонову. Знал я, что семья Тихонова погибла от рук немецких карателей на Смоленщине, поэтому счел нелишним напомнить ему:

— Дети есть дети, лейтенант. Не забывай. Надо их вытащить из пекла.

— Фашисты есть фашисты, — опустив голову, буркнул Тихонов.— У нас в деревне в колодец детей побросали, грудничков не пожалели. А сруб сверху досками заколотили. С-сволочи... Палачи. А я должен за их детей своих разведчиков на смерть вести?

Я оборвал лейтенанта и послал в его группу агитатора полка капитана Волкова, чтоб он был у Тихонова вроде комиссара. Но как хорошо поднимал я этого лейтенанта! И у меня в душе все кипело от тяжкой злобы.

В кармане гимнастерки лежало и обжигало сердце письмо из родного бело русского города Климовичи, а там рассказано, как за один только день 7 ноября 1941 года немцы расстреляли в нашем городе все «нежелательные элементы» — обитателей еврейского гетто, семьи партийных и советских работников. Уничтожили «с корнем» — и грудных детей и немощных стариков. Малышей каратели подбрасывали в воздух и, забавляясь, стреляли... Сверхчеловеки.

Во время кровавой бойни в Климовичах погибло немало моих родственников и знакомых. В одной лишь семье моей тетки погибло восемь человек... Я хорошо понимал чувства лейтенанта Тихонова. Да и у кого из советских людей не накипело на сердце за всю эту многотрудную войну! Четыре года мечтали, как придем в проклятую Германию и отомстим за все полной мерой!

И пришли. Помню серое январское утро, когда наши танки, преодолев мощные долговременные укрепления Мезеритцкого участка, вторглись в пределы самой Германии. Кто-то поставил на границе щит с надписью: «Вот она — проклятая Германия!». Прорыв наш был столь внезапным, что немецкие пограничники, которые направлялись на свои посты, приняли наши танки за свои!

Мы шли через редкую рощицу, под гусеницами была уже земля Германии, породившая фашизм и поднявшая знамя фашизма — смерть. Ну-у, берегись, немцы, думалось нам, и каждый помнил свое и общее горе, свои и общие беды и несчастья... И вот прошли пограничную полосу, увидали жилище немцев — домик дорожного мастера. А в доме две женщины — старуха и молодая и трое белобрысых мальцов. В глазах у женщины плещется ужас, в глазах детей — любопытство.

Куда подевалась злость?! Глаза детей будто приняли ее и замкнули на землю.

* * *

— Куда их девать, фриценят? — покусывая губы, спросил Тихонов.

— К нам в подвал. Стемнеет — переправим их через Ландвер-канал. Вас прикроет мой танк.

Я ставил задачу командирам, а рядом смирно стояли немцы-старики, и видно было, что в их головах не укладывается все это... Мой танк тем временем вылез из укрытия и изготовился к бою.

— Ну, камрады, вперед! — Разведчики следом за немцами бросились к дому.

Старики бежали, словно солдаты на учениях: вспомнили, значит, былую выучку!.. Теперь фашисты били вдоль улицы по бегущим не менее чем из трех пулеметов. Вот упал — не поднялся один наш солдат. Открыл огонь танк Костенко. Упал капитан Волков. Убит? Нет, снова вскочил — бежит зигзагами...

Из головы моей не выходили гневные слова Тихонова. И душа все горела, в памяти всплыл сентябрь сорок третьего года, бои за украинское село Котелевка. Ворвавшись в него после трудной атаки, мы едва успели погасить огонь у церкви, обложенной валом сухого хвороста и соломы. Огонь уже был высокий, уже гудел, и так же трещали немецкие пулеметы, рвались снаряды и мины... И как сейчас в Берлине, сквозь грохот боя из церкви выплескивались крики детей и женщин. Старая полудеревянная деревенская церковь была набита людьми, а ее двери и окна накрепко заколочены досками.

Тогда, в сорок третьем, мы вовремя подоспели, удалось быстро овладеть деревней, погасить огонь, спасти обреченных. Еще десять — пятнадцать минут, и было бы поздно... Это эсэсовцы из дивизии «Мертвая голова», мстя за свои боевые неудачи, согнали перед отступлением всех жителей села в церковь. И подожгли. Тогда мы успели.

А сколько раз приходилось видеть пожарища, в которых тлели груды углей, еще сохранившие форму человеческих тел — больших и маленьких? Видели и колодцы, набитые клубочками крошечных детских телец.

Может быть, тот разведчик, что упал сейчас на мостовую, спасает детей, отцы которых — фашисты подожгли церковь в Котелевке? Может быть, прав лейтенант Тихонов?

Вспомнишь — и злоба подкатывает к сердцу. Рука сама тянется к переключателю радиостанции: отозвать из огня хлопцев-разведчиков! Какое нам дело до этих немецких детей, женщин, стариков? Неужели еще за них отдавать свои жизни нашим ребятам? Разведчик упал и недвижим. А рядом, раскинув руки, лежит и старый немец-аптекарь, шляпа откатилась, на поднятом кверху лице поблескивают стекла неведомо как уцелевшего пенсне.

И вдруг услышал чье-то покашливание и слова, которые человек произнес как бы про себя:

— Э-ох, детки, детки! Что у нас, что тут, — всюду они одинаковые. За что мучаются, га?

Я оглянулся.

На меня смотрели страдающие глаза незнакомого пожилого красноармейца.

* * *

В первом человеке, который вылез из горящего подвала, я узнал капитана Волкова. Сверху на капитана падали искры огня и чуть ли не головни. Закутавшись с головой в мокрую плащ-палатку, Волков быстро принимал из чьих-то рук немецких детишек. Потом появились на свет два солдата и несколько женщин, работа пошла быстрее. Дети, в разноцветных, вязаных шапочках с помпонами, озирались и плакали, они жались к взрослым. А немецкие пулеметчики прямо неистовствовали, как будто дети виноваты были в очевидном крахе «тысячелетнего рейха».

Женщина отчаянно махала пулеметчикам белой тряпкой, но вот, схватившись за грудь, упала на землю. А фашистам ведь все отчетливо видно, не хуже, чем нам.

— Старший лейтенант Понькин, — запрашиваю по радио ближайший к дому танк. — Видите, что творится?

— Вижу! Открыть огонь?.. Попробую продвинуться на пару десятков метров вперед. Отвлеку на себя!

— Действуй! Постарайся корпусом танка прикрыть детишек и улицк. Иначе не доберутся до нас.

Загазовали танки взвода гвардии старшего лейтенанта Понькина, рванулись. По ним откуда-то из дыма ударили немецкие орудия. По сумеречной улице потянулась к нам низенькая цепочка детей, державшихся друг за друга. Впереди бежал капитан Волков, у него на руках две крошечные фигурки. За Волковым шлепали по парящим лужам остальные дети, еле видные от земли. В этом аду было трудно поверить, что эти пятнышки — живые существа. Позади цепочки детей отходила, отстреливаясь редкая цепь разведчиков.

У всех детей за плечами были приделаны крохотные рюкзачки. Некоторые падали и не поднимались. А из клубов дыма, скрывавших подвал, уже выползали те, что постарше, потом показались женщины и старики.

Если бы не отчаянные действия танковых экипажей старшего лейтенанта Понькина и старшего лейтенанта Золотова, вряд ли разведчикам удались бы доставить детей в безопасное место: казалось, вся энергия фашистских пулеметчиков была направлена против беззащитных. Но почти весь огонь приняли на себя эти две машины. Они, маневрируя в узком пространстве улицы, старались перегородить ее корпусами, прикрывали детишек и тоже стреляли куда-то в дым, очевидно, видя какие-то цели. Огонь немецких орудий был такой, что танкам стоять на месте никак нельзя. Я видел и слышал, как в танки били осколки снарядов и крупнокалиберные пули.

Танк Понькина вдруг закружился на месте, порванная гусеница, заблестев, растянулась по мостовой. Открылись люки, из башни выскочили старший лейтенант и заряжающий, за ними механик-водитель младший лейтенант Илья Ломанов. Понькин снова влез в танк и сел за механика, а Ломанов и заряжающий занялись гусеницей. Наводчик старшина Сухин стрелял непрерывно. Как он там управлялся одновременно и с заряжанием — один бог знает.

В последний момент, когда уже гусеница была натянута на катки и Ломанов бросил кувалду на корму, закричали дети. Что произошло, я не понял, а только увидал, что Ломанов с заряжающим бросились к ним, схватили по ребенку и побежали обратно к танку. И тут перед бегущими, опрокинув их на мостовую, взметнулись султаны минометных взрывов.

— Товарищ командир, помогу им! — закричал из башни командир моего танка старший лейтенант Костенко. Не ожидая моего согласия, танк двинулся навстречу Волкову и детишкам.

В это время танк Понькина чуть .отполз туда, где упали Ломанов и заряжающий, командир выскочил под пулеметный огонь. Автоматчики помогли ему быстро поднять и уложить на корму раненых танкистов. Он взял и детей.

* * *

Теперь сквозь шум боя в нашем подвале повсюду слышно тяжелое дыхание, вскрики и кашель многих людей. Плачут дети. Матери и бабушки их успокаивают. Некоторые женщины еще не отыскали своих детей, выведенных из горящего дома раньше. Что творится в душе матерей?.. И дети ищут и не находят «мутти»...

На немецкую землю пришла расплата за все содеянное фашистами.

— Му-утти!.. Мутти!..

Но мутти не отзывается... Нет мамы.

Как ни старались наши разведчики и танкисты, не всех детей удалось им вытащить из горящего убежища. И не всех спасенных довести до укрытия. Трагически, яркими пятнышками выделяются на мостовой их цветные, вязаные шапочки...

Последним прибегает в подвал лейтенант Тихонов. Яростно матерясь он гонит перед собой нескольких пожилых немцев.

— Шнелль, шнелль! Чтоб вы сгорели, фрицы проклятые! Шнелль!

— Тихонов, ты полегче... Старики все же, — возмущенно говорит капитан Волков.

— Товарищ капитан, а вы скажите это немецким пулеметчикам! — огрызается Тихонов. Увидав меня, угрюмо докладывает: — Товарищ гвардии подполковник, ваше приказание выполнено! Имею потери: один убит, двое ранены. Наши... За что солдат погиб? За этих...

Командир разведвзвода еще не остыл, не очухался и дышит тяжело; с надрывом. Дрожащими пальцами лихорадочно пытается скрутить цигарку, махорка просыпается на пол. Справившись, прикуривает от трубки парторга и опускается на подставленный кем-то патронный ящик.

...Первыми начали выползать из углов мальчишки. Словно маленькие зверьки, они вначале высовывали из норок свои излучающие любопытство, но пока еще настороженные мордочки.

Солдаты и командиры подзывали их и давали еду.

Дети остаются детьми: совесть у них чиста. Каким-то шестым чувством они понимают, что русские «панцер-золдатен» не причинят им вреда! А наши смотрят на них с состраданием... Даже старший сержант Плоткин, ворча себе под нос что-то сердитое, развязывает «сидор» и потихоньку, чтобы никто не видел, сует мальчишкам куски вывалянного в махорке сахара. Глаза его блестят подозрительно, и вокруг них собрались крупные ласковые морщины.

Немки забились по углам, подальше, тщетно пытались удерживать детей возле себя. Но разве удержишь?!

А я еще острее почувствовал, как дороги мне мои товарищи. Сердце радовалось за них. Невзирая на все, мы смогли остаться Людьми! Людьми с большой буквы, советскими.

— Да, — печально сказал вдруг Плоткин. — Счастье, когда в твоем доме дышит ребенок. У вас есть дети, товарищ гвардии подполковник?

— Нет, старший сержант, я еще не женат.

— Ничего-о, будут еще, дай вам бог уцелеть! А где мои детки? Где?..

* * *

Хорошо после сырого мрака подземелий снова оказаться на воздухе!

Вылезши из подвала, мы даже зажмурились от дневного, яркого света. Недавно казалось, что густо нашпигованный гарью и пылью берлинский воздух непригоден для дыхания. Теперь, после подземелий, мне сдается, что этот воздух сладок и вкусен. Солдаты дышат глубоко и жадно, на лицах медленно проступает румянец.

Впереди идут по развалинам младший лейтенант Муратов и два автоматчика: это наша «ГПЗ» — головная походная застава. Идут осторожно, пригибаясь, перебегая от укрытия к укрытию, присматриваясь к условным знакам, что нарисованы мелом и оставлены здесь разведчиками... Позади — я их не вижу — нас прикрывают капитан Волков и мой ординарец сержант Козуб.

У большого и почти неповрежденного дома стрелочка указывает вверх. Тут железная пожарная лестница, по ней наши разведчики взобрались на крышу, это ясно. Но нам-то на крыше делать нечего, а надо пробраться вперед, где застопорились танки.

Надо обходить дом.

— Держись левей, к Сарланд-штрассе.

Коротко щелкнул выстрел, и шедший впереди боец, не успев даже вскрикнуть, повалился ничком. Муратов предупредительно поднял руку.

Упавшего солдата за ноги подтянули назад, перевернули на спину. Пуля попала точно между глаз и убила его наповал. Муратов снял с головы каску и осторожно, на автомате выдвинул ее из-за угла дома. Надо было убедиться, что выстрел не случайный, а стрелял снайпер.

Вначале тишина, но вдруг снова — выстрел и пуля со звоном ударяла в каску. Снайпер! Сомнения нет... Теперь этот путь закрыт, искать снайпера в развалинах — долгое дело. А мы спешим.

— Что если залпом из нескольких «фаустов» пробить дыру в стене? И пройти через дом?

— Хватит у вас для этого «фаустов»?

— Должно хватить. У каждого автоматчика по трубе.

— Давайте.

Залп «фаустов» был дружный. Из стены, куда ударились кумулятивные гранаты, мгновенно пророс оранжевый бутон. Когда осела пыль, улетучился дым, мы увидали зияющую дыру и там, за ней, кусок освещенной комнаты. 

Автоматчики рванулись туда...

* * *

Посреди улицы стояла пятнистая «пантера» с разорванной гусеницей. Ее башня вращалась без остановки, а спаренный пулемет так же непрерывно харкал длинными очередями. Это было похоже на лихой аттракцион с фейерверком. Правее горела вторая «пантера», черный дым переплетающимися клубками поднимался над ее кормой.

Слева на перекрестке одиноко прижалась к мостовой наша сорокапятимиллиметровая противотанковая пушчонка. Орудийного расчета возле нее почему-то не было. В раскрытых ящиках тускло поблескивали цилиндрики снарядов. А метрах в тридцати впереди перед бункером лежала перевернутая набок и изуродованная взрывом другая такая же сорокапятка, одно ее колесо медленно вращалось, вокруг — убитые артиллеристы. Кроме того, среди улицы накренился набок немецкий бронетранспортер. Наши фронтовики называли эти машины «гробами». На броне, накрывающей радиатор «гроба», красовался его номер «SS900915», из кабины водителя полувывалился убитый с унтер-офицерскими галунами на воротнике шинели.

Совсем близко слышались автоматные очереди немцев и громкие команды их командиров. Судя по всему, фашисты пытались вновь овладеть бункером.

— Степин! Пару отделений с ручными пулеметами на ту сторону — к сорокапятке!

— Понял! — крикнул Степин. — Отделения Екатериничева и Чорного, за мной! — И первым бросился к пушке.

Позади вдруг раздались крики и топот солдатских сапог. Я оглянулся: сзади никого не должно быть. Но от пробоины в стене бежали артиллеристы с черными ромбиками истребителей танков на рукавах, все как на подбор — рослые, крепкие.

— Стой! Кто такие?

— Старший лейтенант Ивичев, командир истребительной противотанковой батареи из пехоты. Прибыл по вашему вызову! Что тут произошло, товарищ гвардии подполковник?

— А! Хорошо. Быстрее к тому орудию и — огонь! Немцы подходят, старший лейтенант. Отобьете атаку, доложите, где расчет.

— Есть! — козырнул Ивичев и, глянув в сторону исправной сорокапятки, даже присвистнул от удивления. — А ну, боги войны, за мной!

— Мне разрешите с ними? — спросил капитан Волков. — Что-то там не то... Я разберусь, помогу комбату. Да и похоронить бы надо погибших.

— Адъютант, вызывайте к рации начальника штаба. Какие новые данные об обстановке?

— Так я уже все узнал! Рота капитана Липаткина снова продвинулась. О!.. Слышите? Это его «коробочки».

Действительно, со стороны Вильгельм-штрассе слышались гул дизельных моторов и стук иэсовских траков.

* * *

Начальник разведки капитан Луговой бежал ко мне, тяжело прихрамывая. Он был без каски, лоб перебинтован окровавленным и обгорелым бинтом. Вблизи я увидел, что веки его тоже обгорели, а на месте бровей — опаленные рыжие завитки волос.

— Хорошо еще, глаза не повредило, — прохрипел Луговой. — Когда вон ту зверюгу приручали. — Он показал на горевшую «пантеру». — «Фаустом» обожгло.

— А что это за танец? — спросил я, глядя на «пантеру», у которой все вращалась башня, стрелял пулемет.

— Ту подожгли «фаустом», а эту решили взять живьем. Вот он! — Луговой кивнул на круглолицего разведчика Гусева, который наблюдал за стреляющей «пантерой» из подъезда, как кот за мышью.

Отверстие прицела в башне «пантеры» было заткнуто тряпками. Какие-то лохмы были накинуты и на смотровые отверстия механика и командира танка. Экипаж ничего не видел, не мог вести прицельный огонь.

— Когда артиллеристы разбили снарядом гусеницу, — пояснил Луговой, — Гусев прыгнул на корму и позатыкал им все смотровые приборы и щели. Теперь танк, как слепой, — стреляет кругом наугад!

Ослепнув, недавно еще грозная машина стала беспомощной. И двигаться ей невозможно — разбита гусеница! Вот и стреляют наугад, думают, помощь подоспеет.

По-видимому, от непрерывной и длительной стрельбы перегрелся ствол спаренного пулемета «пантеры»: пули, которые до этого вылетали узким, блестящим пучком, она стала как бы «выплевывать» во все стороны. Пулемет поперхнулся один раз, другой и... замолчал. Прекратила круговращение башня.

— Гусев, еще раз крикни им, пусть сдаются!

— Есть, товарищ капитан! — Разведчик, выбежав из подъезда, вспрыгнул сначала на опорный каток, а потом и на башню танка и застучал по ней прикладом автомата.

— Сдавайтесь! Аллес капут, ферштеен?

Никакой реакции. В танке словно все вымерли. Только, несколько раз пыхнув дымком, чихнул и опять замолк двигатель.

— Эй, фрицы! Дрей минутен! Сондерн—капут! Алсо: айн, цвай...

Досчитать до «дрей» Гусеву не пришлось. Люк приоткрылся, в щель высунулся грязный носовой платок. Потом появилось довольно упитанное лицо танкиста. На нем выделялись растерянные и напряженно-выжидательные глаза.

— Хенде хох! — закричал Гусев. — Давай-давай!

Один за другим немецкие танкисты пролезли через башенный люк и, скатившись с кормы, выстроились с поднятыми руками.

Для них война окончилась так.

...То ли в баках было мало горючего, то ли еще почему, но вторая «пантера» пока что не взорвалась. Хотя дым от моторной части валил интенсивно. Ясно было, пожар внутри танка все разгорался.

— А там есть живые! — закричал сержант Козуб. — Слышно, разговаривают!

— Чего лезешь к горящему танку? Под взрыв попасть хочется?

— Так люди же...

— Эту «пантеру» мы с крыши подожгли. «Фаустом»,— повторил капитан Луговой.

Что-то с громким шипением выплеснулось через жалюзи моторного отделения. Сразу же люди в танке закричали:

— Хильфе!

Тоненькие язычки пламени, которые стали выпрыгивать из всех щелей, жадно облизывали башню, и краска плавилась, вздуваясь и лопаясь пузырями. Пузыри загорались красноватым пламенем.

Огоньки подымались все выше и выше, люди внутри кричали отчаянно.

Помочь им было невозможно.

Потом над танком пыхнул огонь, и в воздух поднялся огненный шар, развертываясь огромными лепестками. Упругая волна жара бросила всех нас на землю...

Так война кончилась для экипажа этой «пантеры». Кончилась жизнь.

* * *

Не было в то время в Берлине подвала, где бы не укрывалось население. А в этом подвале, кроме детей, женщин и немощных стариков, сосредоточились наши солдаты—огнеметчики.

—. Резерв командира тридцать пятой гвардейской, — докладывает немолодой для своего звания младший лейтенант. — Ожидаем приказа!

— Что, приходилось уже применять? — спрашиваю, глядя на закопченные шланги, тянущиеся от ранцев с горючей жидкостью.

— В домах — нет. Опасно: дети, женщины. Огонь никого не щадит. А против танков и бункеров — бывало... Выжигаем фашистов, как клопов, — из всех щелей. Хорошая штука, только страшноватая. Как врубишь струю…

Дослушать младшего лейтенанта не пришлось: сильный взрыв бросил меня на пол. И словно огненный змей с шипением пронесся рядом, опалив сухим жаром затылок, шею и спину. Слепящая, короткая молния. Перехватило дыхание. На затылке затрещали волосы, едко запахло смоленым. Спустя несколько секунд я понял, что это взорвался огнемет. Видимо, от попадания снаряда.

На мгновение в подвале стало тихо, все увидели: в дальнем углу метался огненный шар — это горел человек с огнеметным ранцем. Пламя охватило его целиком, но огнеметчик был еще хорошо виден, — его опаленное взрывом лицо и черный провал рта. Наверное, в пламени не было воздуха, солдат силился крикнуть, но крика не слышно... После секундного общего оцепенения все, кто был в подвале, шарахнулись от горящего человека к выходу. Смрад горящей плоти заполнил все пространство: помочь уже никто не мог, живой костер пламенел на полу, человек не шевелился. А люди в панике устремились вон из подвала. Казалось, их охватило безумие. Кричали женщины. Кто-то упал, в неровном, пульсирующем свете мелькали багровые лица, блестели полные ужаса глаза.

У лестницы сразу образовалась свалка. А по низу растекалась горящая жидкость и нагоняла людей, поджигала одежду.

— Сто-ой! — Командир огнеметчиков выхватил пистолет, выстрелил в потолок. — Наза-ад. Огнеметы выноси.

Толпа не слушалась. Огонь разгорался быстро и сильно. И паника ширилась. Все рвались наружу, мешая друг другу в узком выходе из подвала.

Огненный язычок лизнул мою руку. Боль была острой, ни с чем не сравнимой. Едкий чад резал глаза, выжимая горячие слезы. Кто-то помог мне встать на ноги. По голосу узнаю: командир роты старший лейтенант Бердичевский. Да только что я сам видел, как ему выбило глаза! Кровь на лице Вердичевского засохла и походила на красно-коричневую маску. Вся его гимнастерка — тоже в панцире запекшейся крови. Но глаза блестят, значит, он видит?

— Давайте за мной! Сгорим!

— Если не остановим панику — сгорим.

— Как?! Смотрите, что делается. — Бердичевский тянул меня за ремень.

Решение пришло мгновенно, как в бою. Почти инстинктивно я сорвал с ремня гранату Ф-1, зубами вырвал предохранительное кольцо и, подняв «лимонку» как можно выше, заорал:

— Граната! На боевом взводе! Разожму пальцы — взрыв!

Люди остановились, тоже — все сразу. Это был переломный момент, я гаркнул что было сил:

— Смии-рно-оо! Слушай приказ!

Фронтовики понимали: если в подвале рванет Ф-1, конец придет всем — от осколков, взрывной волны. И не выскочить, на выходе — пробка. Стоит лишь моим пальцам разжаться...

— Бердичевский, Козуб! К выходу! Младший лейтенант, вытаскивайте огнеметы!

Кричу (командую!), смотрю на замерших людей, а сам чувствую, как в ладонь врезаются острые грани металла и от гранаты передается внутрь что-то колючее, холодное. Холодок гадюкой ползет к плечу и груди, к самому сердцу.

— Солдат, страхуй меня! — говорю ближайшему бойцу.

Тот, молча кивнув простоволосой головой, поднимает на уровень груди автомат и с лязгом отводит затвор.

— Очистить проход! Огнеметчики, бегом—вперед!

Притихли даже дети. Только тяжелое дыхание людей и треск огня. Толпа попятилась, освобождая проход. Но он еще очень узок.

— Освободить проход! Ну-у...— говорю я уже негромко, но с угрозой и выше подымаю гранату. — Огнеметчики — бегом! Остальным — гасить огонь, телогрейками, ногами, кто чем может!

Наконец-то последний огнеметчик покинул подвал, унося свой огненный груз! Солдаты гасят пламя. Оно, как живое, энергично вырывается из-под тряпок, в которые уже превратились телогрейки и шинели. Теперь надо вывести детей и женщин, киндер унд фрау! Лос! Лос!

— Вы и вы — стать к лестнице, автоматы — к бою!

Дым в подвале все больше, очень тяжело дышать, чувствую, вот-вот упаду... Все готовы сорваться. Стоят — на пружинах. Но соблюдается нужный порядок: накрывшись с головами, закутав в одежду детей, тихо, как мыши, бегут теперь к лестнице немки.

Ко мне протиснулся младший лейтенант — он остался в подвале, хотя мог уйти вместе со своими огнеметчиками. Встал рядом. Кто-то смятой телогрейкой сбивает с моих сапог подобравшееся пламя....

— Выдержите еще немного? — тихо спрашивает лейтенант-огнеметчик. — Рука затекла?

— Сейчас! Подождите, лейтенант! Взять раненых и всем в колонну по одному, на выход — марш! В колонну, по одному! Взять раненых!

Пошли солдаты! Змейкой, по одному. Люди поняли, что к чему. Народу в подвале заметно убавляется, остаются самые сильные. Некоторые надрывно кашляют. У многих лица до глаз закрыты портянками. Прежде чем замотать лицо, иные солдаты мочатся на портянку: так легче дышать!

Мне совсем плохо... А в голове одна мысль: граната! Надо продержаться. Надо продержаться...

— Младший лейтенант, страхуй мою руку.

В кисти начинается судорога, и я с трудом опускаю руку, но вставить чеку назад в запал уже не в силах. Чугун гранаты будто спаялся с кожей ладони.

Последние солдаты подбегают к лестнице, огонь они так и не погасили. Не удается вытащить и погибшего огнеметчика, его обугленные останки продолжают гореть, и ярко светятся угли — все, что осталось от человека!

Последнее в сознании — большая ладонь солдата-пехотинца. Она охватывает мой кулак с гранатой. Это хорошо, теперь взрыв исключен. Огромные, заскорузлые пальцы в белесых волосках быстро, но осторожно вставляют чеку в маленькую дырочку взрывателя и с силой загибают усики вокруг аккуратного запала, который невинно и безобидно торчит из ребристого тельца гранаты...

Очнулся я оттого, что что-то холодное лилось на голову, за воротник и прохладными змейками поползло по груди.

— Надо ему сделать искусственное дыхание, — прогремел чей-то знакомый голос.

Приоткрываю веки с трудом. Из окон подвала на улицу хлещет яркое, желтое пламя. Незнакомый солдат, стоя на коленях, старается ножевым штыком разжать мои зубы. Лезвие скользит, раздается противный скрип.

Русоголовая девушка-немка обеими руками поддерживала мою голову. Другая женщина, старая и седая, вся в морщинах, льет мне на губы воду из большой бутыли.

Вода холодила щеки, попадала на шею, грудь. И вдруг приятно забулькала во рту.

Немка — та, что держала мою голову, низко наклонилась, я ощутил ее теплое дыхание, упругость груди, удары сердца. И мое сердце забилось сильней...

Наши взгляды встретились.

Показалось, на меня глянула сама Жизнь.

Потом она улыбнулась.

— Ну, усэ! — забасил кто-то по-украински.— Глядыт пидполковнык на дывчину! Значит, не помрэ. Бу-удэ жить! Искусственного дыхания не трэба...

А девушка погладила меня по щекам и исчезла.

К вечеру этого дня тяжелые танки гвардии старшего лейтенанта Гатиятулина прорвались к скверу, где за красивой чугунной решеткой высилось большое здание. На карте Берлина весь этот квартал по конфигурации напоминал неправильную трапецию, плечи которой образовывали Вильгельм-штрассе и Сарланд-штрассе. Квартал, который находился южнее, тоже еще взят не был. Там шли бои особенно ожесточенные — в восточной его части, где эсэсовцы продолжали оказывать яростное сопротивление. На Вильгельм-штрассе, где наступала рота Липаткина, танки отстали и продвигались с трудом, нам пока что не удавалось сомкнуть танковые клещи, а самое неприятное было то, что сильные и непрерывные контратаки из обоих кварталов не позволяли продвигаться к рейхстагу, что было целью и откровенной мечтой каждого из участников штурма Берлина!

Я перевел свою оперативную группу и перенес свой НП ближе к головной роте Гатиятулина,

* * *

Достается же в этот день полку от противника! А мне еще и от начальства. На голову то и дело сыплются категорические приказы: «...немедленно овладеть рубежом... штрассе», «...вы держите всю армию...» — и так далее. Командиры соединений, вместе с которыми полку приходится действовать, не скупятся на резкие формулировки, подкрепляя их по телефону образными выражениями чувств.

Но начальство можно понять, всем хочется первыми водрузить флаг.

Вызовы к телефону отвлекали от руководства боем, и это нервировало: ведь надо было общаться с командирами боевых подразделений и самому видеть бой. То на танке, то на бронетранспортере, или «виллисе», а то и пешком мне приходилось мотаться с одного боевого участка на другой, ибо в условиях города видеть бой полка с одной точки невозможно. Никакие донесения не могли заменить мне личных наблюдений, а только дополняли их. Подолгу сидеть на одном наблюдательном пункте не приходилось, и вызвать меня к телефону было не так-то просто, хотя начальник связи всегда старался дать на НП «нитку» телефонного кабеля. Словом, по телефону в основном отдувался майор Русанов.

Сопровождал меня всюду и постоянно радист Петя Заварзин с неразлучной танковой рацией «10-РТ», если мы были на колесах, или — «РБ», если двигались пешком. Кроме него, со мной постоянно были мой адъютант, младший лейтенант Юра Гельфонд, ординарец сержант Павло Козуб и два-три разведчика.

Доставалось в бою всем этим товарищам, но больше всех — адъютанту, и до сих пор я не перестаю удивляться, как это ему тогда удавалось уцелеть! Ведь ему приходилось под огнем противника бегать к танкам, пробираться и к автоматчикам и пехотинцам, ведущим бой, к артиллеристам, к соседям: передать приказ, что-то выяснить или вызвать кого-то, да мало ли...

Адъютант — личный порученец командира. Ставишь ему задачу и сам видишь: смертельное дело, вряд ли уцелеет... И он это понимает. Вожмется мой Юра, побелеет его остренький нос, сдвинет автомат под руку и — вперед. Часто его бег сопровождали желтенькие трассы пулеметных очередей противника. Сердце замирало, когда я видел все это. Но война есть война, в бою все рисковали... Да и он привык к риску. Я взял к себе Гельфонда с должности командира танка, а в танке он был не раз подбит, не раз и горел, испытав все «прелести» танкистской судьбы. Надо было кому-то стать адъютантом командира, но не всякого возьмешь на эту должность, человек этот должен быть исключительно надежным и честным.

Командир 4-го гвардейского стрелкового корпуса генерал Глазунов прислал офицера своего штаба проверить, почему наш полк не продвигается вперед. Майор этот прибыл с грозным предписанием «расследовать и доложить» и с искренним желанием выполнить это как можно лучше.

Но когда побывал он в танковой роте капитана Липаткина, притом не в танке, а так, пешком, когда увидел своими глазами реальную боевую обстановку, да еще напоролся на снайпера и пролежал под его обстрелом минут двадцать, а после едва не погиб от взрыва немецкой гранаты, инспекторский запал у майора исчез. Он вышел из-под обстрела в продырявленной снайперской пулей пилотке, бриджи его висели лохмотьями, и смущенно сказал:

— Да-а! И как это вы выживаете в таком аду?

Наши ребята только посмеивались. Для них это была повседневность, фронтовой быт переднего края, когда расстояния, не простреливаемые прицельным огнем ручных пулеметов противника, бойцы считают уже «глубоким тылом», а бомбежки и артиллерийские обстрелы для них привычны. Каждому, в общем, — свое... У каждого на войне свой опыт.

— Так что докладывать комкору? — озадаченно спросил проверяющий. — Ума не приложу, товарищ гвардии подполковник!

— Возьмем этот рубеж, майор.

— Но как? Может, следует просить для вас подкрепления? Смотрите, какая мощная система противотанкового огня! Прорвете ли сами? 

— А вы думаете, с другими объектами было легче? Нет, брат, всюду было тяжело! Прорвемся и тут, так и доложите комкору. Придумаем способ. Доложите только объективно.

Майор уехал, однако нажим начальства не ослабевал.

* * *

Когда стемнело, пошел мелкий, теплый дождик, стало легче дышать. Но капли дождя, растворив частицы гари и мелкой кирпичной пыли, стали как будто вязкими, во рту от них был неприятный горько-кислый привкус.

Сарланд-штрассе, где стоял мой танк, неярко освещали ракеты и трассирующие пули. На блестящую от дождя мостовую падали резкие, угловатые тени разрушенных зданий и танков. В этом фантастическом освещении боевые машины напоминали каких-то доисторических чудовищ притаившихся в засаде. Хищные хоботы-пушки с массивными набалдашниками были вытянуты в сторону противника. Они словно прислушивались к чему-то...

У машин копошились люди. Жестяно шуршали на танкистах черные несгораемые куртки и штаны. Стучали кувалды, раздавались звон и скрежет металла. Густо пахло промасленной сталью, газойлем и оружейной щелочью. Люди готовились к новому бою.

Откуда у них брались силы? Днем — непрерывные бои, ночью — тоже без отдыха: танки надо обслужить и заправить, отремонтировать подбитые в бою, устранить неполадки, подготовить оружие и боеприпасы. А это ведь — кропотливый труд, который не только тяжел физически, но и технически сложен.

Требовательная машина — танк. Не очисти вовремя воздушные фильтры — заклинит двигатель; не подтяни гусеницу — она слетит во время движения, притом еще в самый неподходящий момент...

А подготовка оружия и боеприпасов? Был в нашем полку случай: из-за того, что с гильзы была небрежно снята осалка (консервирующая смазка), в бою заклинило затвор пушки, погиб экипаж лейтенанта Тихомирова. Из-за неаккуратно набитых дисков в бою может отказать пулемет. А сколько надо сил и сноровки только на то, чтобы уложить в танк снаряды?

Тяжек ратный труд танкистов, ох, как тяжек! Командиры-танкисты работают наравне с солдатами, больше некому. Только на должностях от командира батальона и выше полагается штатный командир танка. Остальным нет: он командир роты или взвода — он же и командир танка. Поэтому вкалывали товарищи командиры как следует, доставалось им больше, чем ротным и взводным в других родах войск. И люди были предельно измотаны.

Вот у подбитого танка действует группа ремонтников и танкистов. Руководит всей работой командир роты технического обеспечения (РТО) гвардии старший техник-лейтенант Владимир Грачев. Видимо, их засекли наблюдатели противника: мины с пронзительным воем летят откуда-то из зоосада и рвутся одна за другой, звук разрывов напоминает кваканье огромных лягушек, а после еще раздаются хлопки о стены. Это ударяют осколки.

Взрывы и осколки заставляют ремонтников падать на мостовую, но сам Грачев, кажется, не обращает внимания на опасность: ему некогда... Он инженер и должен оценить характер повреждения, принять правильное решение и так организовать работу, чтоб машину привели в боевое состоявшие тут же, под огнем противника. Времени у него в обрез, кланяться осколкам и пулям некогда. Он работает сам, рядом хлопочут гвардии старшие техники-лейтенанты Архипенко и Гаврилов, старшины Трубенок и Александров, сержанты и солдаты. Ремонтники одеты в черные замасленные комбинезоны и только по кое-где оставшимся цветным пятнам можно догадаться, что спецовки были когда-то другого цвета: синие, зеленые, бежевые... Замаслены они так; что блестят, как кожаные. В руках у людей инструменты, автоматы откинуты за спину, на ремнях — гранаты. Мешает, конечно, оружие, с ним неудобно, но жить-то хочется, а противник — кругом...

Подбитый «ИС» беспомощен: разворошенная броня, открытые люки, опущен ствол пушки... Рядом с ним ремонтная летучка, и в глубине ее фургона гудит токарный станок. Тут же приткнулся танковый тягач. Жалюзи моторного отделения танка подняты, радиатор снят. На стреле лебедки повис массивный агрегат танкового двигателя «В-2-ИС». Непривычен и жалок вид «раскуроченной» грозной машины: она словно человек без одежды...

Несколько ремонтников что-то исправляют в раскрытом моторном отделении: они с головой нырнули внутрь танка, наружу торчат только ноги. И эти ноги — в движении, только по ним можно догадываться, чем занят ремонтник в утробе танка. Не так и просто ему добираться до нужного места в тесноте моторного отделения.

— Что с машиной?

— Два попадания, товарищ гвардии подполковник! «Фаустом» в башню и бронебойным снарядом в борт! — Грачев показывает правую сторону башни, откуда во все стороны торчат разлохмаченные ошметки жестяного противокумулятивного экрана.

— Мотор меняете или ремонтируете?

— Нет, что вы-ы! Видите, дырка? Бронебойный взорвался внутри и полностью вывел двигатель из строя, отремонтировать нельзя, приходится ставить новый.

— А экипаж?

— Командир убит. Заряжающий... вон лежит, тяжело ранен.

Поодаль, на расстеленном танковом брезенте, лежали два танкиста в несгораемых куртках и таких же широких штанах. Лицо одного — убитого — было прикрыто. Второй тяжело и отрывисто стонал, большое тело дергалось от приступов боли, ступни его ног то сгибались, то разгибались. Возле него склонился военфельдшер Ткаченко, а ему помогал ремонтник, у самого голова перевязана белым бинтом, лицо багрово-черное от ожога.

— Где механик-водитель и наводчик? Живы?

— В танке... Работают. Позвать?

— Когда будет отремонтирован танк?

— Думаем к утру поставить в строй! — К нам подошел мой заместитель по технической части подполковник технической службы Макаров.

— А! Хорошо, что вы здесь! Что будем делать с экипажем? Сможете выделить кого-то из ремонтников, Аркадий Парфенович?

— Вы же видите... — угрюмо говорит Макаров. — Еле справляемся с ремонтом!

— Понимаю. Надо!

— Если надо... — От усталости и раздражения голос Макарова срывается на фальцет. — Придется... Вы ж всё равно заставите!

— Не обижайся, Аркадий Парфенович!

— Да я не обижаюсь. Грачев, где старшина, который удрал из резерва? Отдай его в экипаж. Пойдет заряжающим. Как его фамилия?

— Старшина техслужбы Павел Ряшенцев. Он тут.

— Все? Или мне тоже прикажете сесть за командира танка? — От обиды голос Макарова дрожит. Сказывается перенапряжение последних двух недель боев.

— Нет, не все! Самому садиться не надо. Все еще впереди: когда я сам сяду за командира машины, возьму тебя механиком-водителем. А сейчас давай без нервов. У меня они тоже есть, знаешь? Выделяй одного офицера-техника. Пока будет командиром танка. Понятно?

— Понятно! — Макаров подчеркнуто щелкает каблуками и козыряет. — Пойдет старший техник-лейтенант Архипенко.

Хороший офицер Макаров. Болеет за дело, смел, инициативен. Он и внешне красив, все, как говорится, при нем: высокий, стройный, черноволосый. Техническая должность позволяет ему быть подальше от передовой, подальше, значит, от смерти... А он всегда старается быть ближе к танкам. Танкисты его любят за это, а ремонтники побаиваются: строг «зампотех», спуску не дает. Но это на пользу делу; знаю, что Макаров с бронетягачами и ремонтными летучками всегда рядом с танками. В бою я всегда спокоен за техническое обеспечение полка. Хорошо, когда есть такие помощники!

Не сломило Макарова и тяжеленное горе: в нашем же полку в роте автоматчиков воевал его младший братишка, лет восемнадцати. Братья были сильно похожи друг на друга, здорово привязаны один к другому. Я понимал, как тяжело было старшему брату видеть и сознавать, что младший может в любую минуту погибнуть. Со мною тоже так было, когда воевал в 1-й гвардейской танковой бригаде; брат мой младший там же командовал минометным взводом. Он был моложе меня на шесть лет, еще мальчик, по существу, и я боялся и жалел его больше, чем себя. Но что можно было сделать в боевой обстановке? Только надеяться на лучшее... На судьбу. В то же время младшие братья — и мой и Макарова — старались быть достойными нас, старших, ну и лезли прямо на огонь, в самое пекло.

Мой брат в январе 1945 года был тяжело ранен в обе ноги в боях на реке Пилица. Конечно, я это пережил тяжело. И я не раз предлагал Макарову забрать «малыша Макарова» — так его звали автоматчики — в ремонтники. Но братья от такого варианта категорически отказались. Совесть им не позволила.

И вот младший Макаров убит в бою... Старший сам его похоронил. И сам сообщил матери... Тяжелое горе его не сломило, только лицо у старшего почернело и в темных глазах появился сухой, злой блеск. А работать он стал совсем одержимо.

Приехали полковые кухни. Шлепая по блестящим лужам, побежали к ним ротные старшины. От дождя и грязи их плащ-палатки одеревенели, шуршат и хлопают по голенищам сапог. За плечами горбятся ранцевые термосы, в руках — маленькие канистры для «наркомовских» ста граммов.

Как это кстати сейчас: и горячая пища и водка! Пожалуй, уже и не сто, а больше граммов придется на солдата: ведь водка выдана на бойцов, числившихся в ротах в начале истекших суток. А теперь, когда привезли и обед за прошедший день и — сразу — ужин, уже вторые сутки идут, и немало людей выбыло: кто убит, кто ранен. А водка осталась.

Не скупятся старшины, однако делят ее поровну: скрупулезно так наливают, стараются не потерять ни капли. Жалеют старшины бойцов, часто отдают им и свою норму...

Солдаты набрасываются на еду, уплетают ее, кто сидя на корточках, кто стоя у крыла танка, а кто — привалившись к стене.

Если прислушаться, всюду перестук солдатских ложек и котелков, аппетитное чавканье. Зубы крепкие, молодые. Смачный аромат «полевой каши», ее еще называют «суворовской», и ржаного хлеба пересиливает, кажется, все запахи войны!

Как хорошо после нечеловеческого напряжения дневных боев выпить немного водки и закусить горячим! Приятное тепло разливается по уставшему и озябшему телу: будто горячий уголек бросили в желудок. Отходят, ослабевают натянутые до предела струны. Вот когда понимаешь, что ведь зря придуманы эти «наркомовские» сто граммов: так ли, иначе ли — они помогали нам воевать.

Но велика солдатская мудрость — я никогда за все годы войны не видел, чтобы опытные солдаты пили водку перед боем. После боя — пожалуйста! А перед атакой — никогда. Не пили «старики» и не разрешали пить молодым, потому что знали: пьяному — море по колено. В хмельном угаре притупляется инстинкт самосохранения, человек перестает остерегаться смерти, может пойти на кинжальный огонь противника, на верную и бесполезную гибель.

Вместе с кухнями артиллерийские снабженцы привезли и раздает патроны к автоматам и ручным пулеметам, гранаты. Гранаты мы получаем двух типов: «Ф-1», они же «лимонки», и стандартную ручную «РГ-33».

Тут уже все проходит не так-то гладко. Каждый автоматчик и разведок старается набрать себе побольше — он заполняет патронами все, что возможно: подсумки, вещевые мешки, даже карманы! Из гранат предпочитают «лимонки»: они компактнее, чем «РГ-33», взрыв и убойная сила осколков у них значительно сильнее, да и бросать их здесь, в этих развалинах, сподручнее.

Так что, если с раздачей горячей пищи вполне управляются повара, выдачу боеприпасов твердо берут в свои прижимистые руки сами старшины рот.

Конечно, в этих последних боях мы не жалели боеприпасы. Но тут и у полка были свои ограничения: во-первых, нормы снабжения, а во-вторых, ограничивали возможности полкового транспорта. Особенно это касаюсь снарядов для танковых пушек. На них существовала жесткая норма расхода «БК» (боекомплект). Кроме того, снаряды подвозили в складской смазке, ее надо было перед загрузкой в танк тщательно отчистить. А снять толстый, загустевший слой «пушечного сала» с почти полутораметрового цилиндра снаряда и гильзы — далеко не просто!

* * *

Шло время... Начали к нам подтягиваться пехотинцы приданного стрелкового батальона. Бойцы были в мокрых плащ-палатках и шли гуськом по обочинам улицы. Палатки залубенели, по ним барабанил дождь.

Фашисты простреливали улицу, красно-желтые светлячки трассирующих пуль, словно стараясь догнать друг друга, неслись в ночной темноте. Ударяясь о камни стен, пули рикошетили, разбрасывали разноцветные искры, визжа, разлетались в разные стороны. Они прилетали из неожиданных направлений и ударяли плашмя, раны от их попаданий были похожи на ранения разрывными пулями.

Тишины не было, но по сравнению со звериным грохотом дневного боя было сравнительно спокойно. В перерывах стрельбы слышались голова немцев на той стороне и приглушенное звяканье их оружия.

История беспощадно прокручивала свое колесо... Кончалось существование «тысячелетнего рейха» и его «фюреров». Вглядываясь в мрачную темень Тиргартена, мы пытались представить себе, что где-то рядом в своем убежище сидит сам Гитлер: Фосс-штрассе, на которой находилась рейхсканцелярия, была совсем близка. Может быть, в эту минуту он смотрел в нашу сторону? Темень Тиргартена жила, за ее непроглядностью жили, казалось, тысячи глаз, наполненных злобой и ненавистью. Фашистам, запертым здесь, на малом участке правительственных кварталов, надеяться уже было не на что, и они были опасны, как крысы, загнанные в угол.

* * *

Возвратились из поиска разведчики. Вот они возле танка — худощавый, с лукавыми голубыми глазами старшина Иван Елисеев, широколицый, невозмутимый чуваш Гусев, остролицый таджик Халмухамедов. Разведчики все в пятнистых немецких маскировочных костюмах, капюшоны откинуты, на ремнях поблескивают немецкие «шмайссеры», у поясов — гирлянды ручных гранат. Курят, переговариваются. Рядом с ними связанный по рукам «язык», он штабс-фельдфебель, тоже молодой, худой, костистый, в разодранном френче, волосы раскудлачены, и он все встряхивает головой, чтобы откинуть их с глаз, пот скатывается по его грязному, окровавленному лицу.

Пленный жадно смотрит на самокрутки разведчиков и сглатывает слюну. Заметив это, Елисеев прикуривает сигарету, молча сует ему в губы. Немец благодарно кивает.

— Зачэм балаваиш, шайтан? — ворчит Халмухамедов.

— Ничего-о, пусть покурит. Солдат ведь тоже! — благодушно произносит Елисеев. — Перетрусил бедняга... Небось полные штаны наложил? А ну, Гусев, глянь!

Бесхитростный Гусев наклоняется к немцу, но под смех танкистов тут же выпрямляется и тихо, чтобы никто не услышал, ругается по-чувашски.

Много раз по проломам в стенах, по крышам, подвалам и канализационным тоннелям проникали эти отважные парни в расположение противника и всегда приносили точные и очень нужные разведывательные данные. Не одна медаль «За отвагу» перекочевала из полевой сумки адъютанта на гимнастерки разведчиков.

Во время войны мне как командиру отдельного полка представлено было право награждать солдат и сержантов боевыми медалями «За отвагу» и «За боевые заслуги». Особой любовью и уважением солдат пользовалась медаль «За отвагу».

* * *

Близилась полночь, когда командиры боевых подразделений и приданных частей прибыли на наблюдательный пункт для получения приказа на бой. Устали, вымокли до костей, но были полны оптимизма. Пошучивали, подтрунивали друг над другом. Юмор и на фронте — великая сила. Не будь его — солдатского юмора, — труднее было бы переносить фронтовые невзгоды. И в любом подразделении находились свои «хохмачи», свои «Василии Теркины»... 

Теперь, когда все собрались, особенно доставалось гвардии капитану Липаткину. Прославленный командир, Герой Советского Союза, ему доверено наступать по Вильгельм-штрассе, и — не может прорваться. И кто же его опередил? Совсем еще молодой, новичок в полку старший лейтенант Гатиятулин!

Высокий, худощавый Липаткин молча курил, иногда огрызался, поглядывал на Гатиятулина. Капитан — один из старейших и опытнейших: в полку командиров. Давно воюет, справлялся с самыми трудными боевыми задачами, истинный Герой, а тут на тебе, как заколдовали! Нет удачи в бою, и что сделаешь?..

Гатиятулин, молодой и красивый, с нежным румянцем на круглом белом лице, смущенно улыбался.

— Ничего, товарищ гвардии капитан! — говорил он, искренне сочувствуя Липаткину. — Пойдем на штурм, обязательно прорветесь.

Гатиятулин в полк прибыл в начале апреля, перед Берлинской операцией, на должности командира роты он заменил убывшего в госпиталь Героя Советского Союза капитана Гормозу. После такого командира нелегко было ему командовать. Да и опыта не было. Но уже в первых боях под Зееловскими высотами он поразил всех своей изумительной выдержкой и умением не теряться в самых тяжелых боевых ситуациях. Лицо его — круглое и улыбчивое — обычно было спокойным, и только по тому, как бледнели в момент опасности крылья его короткого носа, было видно, что очень непросто ему дается всегдашнее самообладание.

— Рафик, неужели тебе не было страшно? — спрашивали его товарищи после боя.

— Как это — не страшно?! О чем говоришь, дорогой?! Еще как страшно! Думаешь, умирать хочу, да? Не-ет. Делаю вид, что не страшно, чтобы люди не увидели, не дай бог.

Танки свои он бросал в атаку осмотрительно, умело использовал выгодные рубежи, не лез на рожон, но и не уходил от огневого боя, всегда стараясь при этом сберечь людей и машины. Во всех боях я видел башенный номер гатиятулинского танка в боевой линии его роты. Но никогда — сзади. Старший лейтенант истинно любил своих танкистов. Люди отвечали ему тем же, они быстро поверили молодому командиру и уважали его. За кроткий срок 2-я рота «ИС», которой командовал Гатиятулин, стала одни из самых надежных подразделений полка.

Старые танковые «аксакалы» ему по-хорошему завидовали, считая «везучим» в бою.

Но перед этим кварталом в центре Берлина застопорился и Гатиятулин.

* * *

Атаку полк начал залпом всех танковых орудий. Длинные очереди из спаренных и курсовых пулеметов огненным гребнем прочесывали улицы, сметая с них все живое. От выстрелов 203-миллиметровых гаубиц, которые поддерживали атаку, обваливались стены разрушенных зданий.

Стало светло, как днем. Головные танки ринулись вперед, вместе с ними поднялись автоматчики и приданные полку пехотинцы.

Обычно в ночном бою пехота атаковала молча, без «ура» — так попалось по уставу. Но здесь, в этой обстановке, солдаты пошли в бой с боевым кличем.

Тотчас из-за ограды сквера и зданий, расположенных в нем, исторгайся ливень огненных трасс. Фашисты стреляли из всех этажей. Маленький кометами летели навстречу огненные хвосты «панцер-фаустов», хлестко ухали противотанковые пушки, швейными машинками строчили пулеметы «МГ». Железные очереди танковых пулеметов в смертельном хоре сливались с частым и беспорядочным перестуком автоматов. В Тиргартен-парке и на Кениг-плац у рейхстага загромыхали немецкие пушки, завыли, словно ведьмы, их шестиствольные минометы. Хлесткие разрывы снарядов смешались с квакающими хлопками мин в грохочущий ураган. Грохот ночного боя, многократно усиленный резонансом пустых и разрушенных зданий, был нестерпим. На фоне гула звучали картавые выкрики немецких команд, зовы солдат и многоярусный мат...

Стремительно бегущие люди в развевающихся плащ-палатках походили на фантастических птиц. Вспышки взрывов высвечивали на стенах, как на громадных экранах, черные тени: то силуэт человека, то контур развалины, то голову в каске, а то и ствол пушки.

В нескольких местах автоматчики и пехотинцы преодолели ограду сквера и у горящего здания схватились с врагом врукопашную. Бьются прикладами, ножами, лопатами, касками. Схватываются и по-борцовски руками. Жестокая, фантастическая цветная картина ночного ближнего боя! Фрагменты этого боя высвечиваются, как освещенные фотовспышками. Боевой азарт, охвативший людей, понять невозможно! Это стихия боя, и это все надо увидеть собственными глазами. И страшно и какой-то восторг…

Выстрелы танковых пушек проявляют боевую «елочку» наших машин, от укрытия к укрытию они продвигаются к цели. Движутся очень быстро, скачками, откуда только силы берутся у моторов, чтобы так легко двигать сорокашеститонные махины!

Наконец-то я вижу, как от Вильгельм-штрассе вырвался первый «ИС» роты Липаткина. И будто невидимая рука тотчас же развернула веер огня противника. Часть пунктирных, жалящих трасс устремилась вправо, к прорвавшемуся танку. Танк резко остановился и, огрызаясь огнем, отполз в укрытие. Его самого я уже не вижу, но десантники с этого танка продолжают бежать вперед, к ограде. Выставили плюющие огнем автоматы и что-то кричат на бегу.

Из-за ограды навстречу им выбегает группа черных фигур в массивных надвинутых касках. Ими командует рослый эсэсовец с белым галуном воротнику мундира — шарфюрер.

Фашисты на бегу разделяются на две группы, выхватывают из голенищ своих коротких сапог ручные гранаты, швыряют в наших автоматчиков. Такую гранату швыряют, как биту в городках: секундная остановка, корпус резко откидывается назад и вправо, взмах рукой — и граната летит, словно палка, плашмя или, если бросок несильный, она кувыркается в воздухе.

Трудно определить, где наши солдаты, где немцы. Все сплелось. Мелькают приклады «ППШ», сверкают на быстрых взмахах лезвия малых саперных лопат, блестят солдатские ножи. Потом клубок рассыпается на сцепившиеся пары. Хорошо вижу ближнюю пару, оба сильны, и трудно им одолеть друг друга. Лица искажены яростью, в них одержимость стремлением убить врага!

Но вот наш боец оседлал фашиста, схватил за горло и с силой бьет головой о мостовую. Фашист пытается вывернуться, его тело извивается, но видно: силы уже покидают его, и ноги, ища опору, дергаются по камням... 

Только теперь узнаю в нашем бойце старшего сержанта Плоткина, командира отделения автоматчиков. Он с трудом поднимается с земли, но другой фашист бросается тут же на него, и, сцепившись, падают оба.

Недавно старший сержант получил из Белоруссии страшное известие о гибели всей семьи: жены, пятерых детей, родственников... Могу сказать: не искал этот суровый и несчастный человек возможности остаться в живых, не знал страха, лез всегда в самое пекло боя. Ненависть к врагу и непоправимое, безысходное горе владели им, притупили инстинкт самосохранения.

* * *

Идут по улице наши «елочки»: башни развернуты в сторону целей, низко опущены пушечные стволы, режут воздух очереди танковых пулеметов. Хобот орудия все время шевелится, наводчик ищет цель. Приседая на балансирах, танк резко останавливается, коротко доворачивается пушка — выстрел! Огонь, дым, пыль заволакивают машину, танк срывается и — бросок к следующему рубежу.

В ночном бою отлично видны трассы огня, устремленного в танк. Желтые «жучки» трассирующих пуль, крутые, багровые хвосты «фаустов», вишневые и голубоватые трассы бронебойных снарядов — все это словно мощным магнитом притягивается к танку. Самой машины ночью порой и не видно, ее выдают вспышки выстрелов и за кормой бордовые огоньки от выхлопных труб двигателя.

Звонко хлещут в броню осколки, и по сравнению с ними мягко, как спелые сливы, плющатся пули.

Из танка управлять боем вообще трудно: плохо видно. А ночью — еще труднее.

Нахлобучив танкошлем — без него в башне нельзя, голову расшибешь, — веду наблюдение через перископ и смотровые щели командирской башенки. Этого недостаточно, периодически надо открывать люк и высовываться из башни. Но и тут ограничение: длина шнура танкошлема, .подключенного к радиостанции и переговорному устройству. А сделать шнур длиннее нельзя: в критическую минуту в нем можно запутаться. Такие случаи были. Нельзя и отключить шлемофон — теряешь управление.

Правда, есть другая танковая радиостанция «10-РТ», она смонтирована на «виллисе». Но в таком бою на открытой машине не усидишь. Поэтому, когда управляю из танка, радист мой Петя Заварзин — солдатские прозвища у него «Кляйнпетер», «Сынок» — сидит в подвале, работает на начальника штаба.

Зато, когда есть возможность командовать не из танка, тут уж «Кляйнпетер» — главная скрипка, а мой «ИС», как послушный боевой конь, плетется сзади. Он охраняет НП и его радиостанция работает лишь на прием.

Бывают, конечно, такие обстоятельства, что и командирскому танку приходится вступать в огневой бой. Тогда, чтобы не терять управления, переключаю свой танкошлем на рацию, а экипаж ведет бой, переговариваясь по внутреннему переговорному устройству «ТПУ». В такие моменты в танке главную роль играет наводчик орудия, он сидит в башне в полуметре впереди меня. Всякое случается, бывает, и командиру роты, полка приходится действовать как линейному командиру танка, даже вступать в поединки с танками противника. На войне как на войне!

Управлять боем из танка мешает не только плохой обзор. Броня как бы экранирует тебя от людей. Нет непосредственного контакта с подчиненными, сидишь в своей башне, как в крепости: и самому не выйти и к себе никого не вызовешь... Однако приходится: в ближнем бою, маневренном, быстротекущем...

Сейчас, когда наши танки получили хоть небольшую возможность развернуться и маневрировать в прилегающих скверах, в ходе боя должен был наступить переломный момент. И надо было наладить более эффективное управление боевыми порядками полка. Одно дело, когда бою подчиненные только слышат своего командира по радио, совсем другое — когда они его и слышат и видят, как говорится, «в лицо». Короче, принимаю решение управлять боем с открытого наблюдательного пункта.

Вылез из башни и словно вынырнул из-под воды: неизмеримо шире обзор, громче и звонче все звуки боя.

* * *

Сложная и быстротечная штука — танковый бой. Противник тоже силен: чуть ты замешкался, чего-то не успел, тут же он влепит тебе снаряд. Умение, сноровка и быстрота необходимы в бою постоянно, всему экипажу. Именно — экипажу, потому что танк — это как бы единый организм из четырех человек плюс машина. В умелых руках экипажа танк — грозная сила. Но и танкисты противника обучены не хуже нас. В бою идет состязание не на жизнь, а на смерть. Солдат против солдата, командир против командира. А против танка — все!

Почти всю войну на фронте, командовал батальоном, полком, бригадой, побывал в тысячах боев — больших и малых, кажется, должен привыкнуть к виду смерти. Нет... Жалко людей. На фронте умереть куда проще, чем остаться жить. Война сжигает человека в один миг, а в танковом бою — особенно. И сейчас, в этом штурме, глядя на свои танки, я стараюсь мысленно отвести от них снаряды противника, как будто это от меня зависит! Даже мышцы напрягаются: ну-у!.. И возникает воспоминание боя, бывшего два дня назад.

...Ярко-вишневая пологая трасса бронебойного снаряда, разбросав ворох искр, словно воткнулась под погон башни танка. Прямое попадание!.. Почти сразу из вентиляционных отверстий, словно желтые кинжальщики, выставились языки пламени. Удлиняясь и загибаясь кверху, они становятся ярче и ярче.

Экипаж жив: резко отброшена крышка командирского люка, из узкого отверстия протискивается танкист, а с ним вырывается столб коптящего пламени. Танкист уже по пояс высунулся из башни. Это командир танка лейтенант Смирнов, москвич, уже немолодой человек. Он без танкошлема, по лысой голове течет кровь, на фоне огня она кажется черной...

Правый люк тоже открывается, из него пытается выбраться заряжающий. А там, внутри танка, еще два человека... Заряжающему трудно, видимо, он ранен, вылез по грудь и снова проваливается в светящуюся глубину башни, потом опять появляется. Что-то его держит, не дает вывезти, может быть, зацепился за что-нибудь.

Левой рукой он прикрывает лицо, правой пытается сорвать горящий танкошлем. Танкист уже почти выбрался из башни, но вдруг поток трассирующих пуль протыкает его. Переломившись в поясе, он повис на башне, и руки словно хотят дотянуться до земли. Танкошлем упал, горят длинные волосы, пламя мерцает и жадно лижет чернеющее лицо.

Идущий уступом сзади танк старшего лейтенанта Бокова быстро вырывается вперед. Его орудие, развернутое по левому борту, стреляет с ходу, длинными очередями бьют пулеметы, огнем и корпусом своей машины Боков пытается прикрыть товарищей, дать им возможность выскочить из горящей машины, спастись. На войне, в бою каждого кто-то в какой-то момент поддержал или выручил. Нет фронтовика, который не помнит таких случаев. Молодцы Боков и его механик Геннадий Солоницын. Смело и самоотверженно, не медля секунды, бросились на помощь экипажу Смирнова.

Но помочь уже нельзя... Ураганный огонь, охватив всю машину, дошел до боеукладки и баков с горючим. Мощный столб пламени приподнял и опрокинул многотонную башню. Танк с сорванной башней охвачен коптящим, багровым пламенем...

Для нашего полка это был самый последний танк, погибший вместе со всем экипажем в Великой Отечественной войне.

* * *

Чем дольше идет бой, тем тяжелее нам достается каждый метр берлинской земли. Скоро начнет светать, а мы никак не можем ворваться в свой объект. Приходится вводить в бой второй эшелон приданного стрелкового батальона. А это новые потери. Жалко людей, потери у пехотинцев большие. И кто знает, что ожидает нас там, внутри квартала, резерв надо иметь обязательно. Без него — опасно.

Прорыв танков гвардии капитана Липаткина по Вильгельм-штрассе резко изменил боевую обстановку, теперь квартал охвачен справа и слева, противнику тяжелее вести оборонительный бой. Труднее ему подбрасывать подкрепления и маневрировать.

В бою наступил момент, когда необходимо быстро и энергично нарастить усилие в атаке.

Внимательно вслушивается в мой приказ командир резервной роты «ИС» старший лейтенант Бердичевский. Именно вслушивается, по-другому не скажешь: вообразите себе человека, голова которого напоминает футбольный мяч, столько на ней намотано бинтов. Бинты загрязнились, на них выступают ржавые пятна крови. В этом шаре темнеют отверстия, за которыми угадываются рот, нос, уши, а в глубине поблескивают глаза.

На такую голову не налазил никакой танкошлем. Наушники и ларингофоны пришлось вынуть из шлема и вбинтовать их прямо в повязку; и гарнитура импровизированного «бинтошлема» болталась где-то у поясного ремня. Но все это позволило старшему лейтенанту почти нормально работать с радиостанцией и пользоваться танковым переговорным устройством.

Правда, сейчас, когда он вне танка, Бердичевский, чтобы слышать и говорить, оттягивал бинты от ушей и рта. Речь его больше напоминала клекот и шипение, чем человеческую. Все же понять его было можно.

После взрыва снаряда и случая с огнеметами, когда он был ранен в лицо, мы считали, что Бердичевский в полк уже не вернется, и ротой вместо него стал командовать тоже отличный и храбрый офицер гвардии старший лейтенант Понькин.

Но вот автоматчики охраны ведут ко мне высокого, худого человека в окровавленной гимнастерке — без документов и с забинтованной головой... Бердичевского мы опознали с трудом. Оказалось, он попал в медсанбат стрелковой дивизии, там очухался, пришел в себя и... сбежал в полк. 

Я ругал его за побег из санбата, а старший лейтенант, пытаясь сохранить стойку «смирно», что-то шипел и виновато разводил длинными руками. Сердиться на него было невозможно, а вид его был и смешной и трагический. Провоевавший всю войну, он считал для себя невозможным выбыть из полка, когда она, эта война, шла к концу. Пришлось оста вить Бердичевского в боевом строю, назначив командиром резерва. Теперь наступила очередь вступать в бой и резерву.

В полку это был уже не первый случай. Я смотрел на командира; и думал: ну сколько же у него духовных и физических сил! Серьезно раненный, имея теперь уже полную возможность и право выжить, почему он сам неостановимо лезет в гущу боя, возможно, и на смерть?!

Приложив руку к забинтованной голове и четко повернувшись кругом, старший лейтенант направился к своим танкам.

* * *

Из подвалов выводят пленных эсэсовцев. Сцепив на затылке руки, они идут мрачной, черной колонной. Наши солдаты молча и ненавидяще смотрят на этих головорезов: сколько же зла они наделали?!

Но пленные — это пленные, и во взглядах солдат я вижу еще и гадливость, презрение. Слышны возгласы;

— Давай, давай, партайгеноссы! Дранг нах остен, шакалы!

Среди пленных странная группа. Высокий офицер в черной эсэсовской шинели с ромбиком «СД» на рукаве и молодая женщина, тоже в форме СС, а между ними — мальчик. Ему лет восемь. Веснушчатое лицо, черная курточка и штанишки, шнурок на груди — вроде аксельбанта. Пальчики тоже сцеплены на затылке...

Эсэсовец идет молча, губы его сжаты, смотрит перед собой. Женщина, опустив голову, что-то тихо говорит мальчику, потом опускает руку, гладит его по лицу, и мальчик расцепляет пальцы, опускает свои руки, хватает ладонь матери. Но мужчина, не повернув головы, зло рявкает, руки мальчика и женщины снова подымаются, пальцы они сцепляют в замок на затылках. «Орднунг» — порядок должен быть и в плену, так надо понимать рявканье фашиста!

Приказываю пленным остановиться, опустить руки. Мальчик смотрит на нас, запрокинув веснушчатую мордочку, голубые глаза полны слез и ужаса, вот-вот он заплачет. Мужчина шипит на него:

— Ру-ди!

И мальчик по-солдатски дергается в стойку «смирно».

Подошли экипажи ближних танков, молчат, смотрят... Мальчик, не выдержав, хватается за черную шинель женщины и прижимается к ней.

Кто-то докладывает:

— Классическая арийская семья! Отец, мать и младший сын. Старший сын где-то воюет в «Гитлерюгенд». Семейка... Родители — оба офицеры «СД», участвовали в обороне вот этих кварталов. А маленький Руди — «Пимф», это организация младших школьников. Шнурок-аксельбант на его курточке обозначает какое-то пимфовское звание; солдаты добродушно шутят — «микрофюрер»!

Эсэсовец вытягивается, щелкает каблуками, обращается ко мне:

— Господин офицер! У меня последняя просьба: расстреляйте нас вместе! — Голос его отрывист и сух, в плоских глазах — холодный блеск.

Мать смотрит с ужасом и прижимает к себе мальчика. Слезы с лица она вытирает черной пилоткой, на которой оскалил зубы череп эсэсовской кокарды. Сколько наших детей послали на смерть вот эти двое? Таких же малышей, как их Руди? Думали ли эти нелюди, что они творят и что настанет день, придет возмездие?

Смотрю на наших солдат и вижу — у них такие же мысли, как и у меня. Вот бледный, измученный боем гвардии капитан Филяев. Все в полку знают — у него погибли родственники, капитан люто ненавидит фашистов, он был в бою безжалостным. Пристально смотрит Филяев на мальчика, из-под танкошлема струится пот, веки дергаются.

А эсэсовец ждет, вытянувшись в струну.

— С вами разберемся позже, ответите по заслугам. А с детьми не воюем!

— Наш Руди тоже воевал, как солдат, господин офицер. Прошу еще раз — расстреляйте нас вместе!

— С детьми не воюем. Если есть родственники, дайте адрес, передадим им вашего Руди. А с вами дело другое. Вы в плену. Прощайтесь с ребенком.

Закричал мальчишка, навзрыд заплакала мать. Офицер так и не прикоснулся к сыну. Взял жену за рукав, молча стал в колонну и, не оглядываясь, зашагал по улице.

Хлопцы мои, все как один, вдруг задымили цигарками. Руди громко плакал, глядя на удаляющихся родителей. Молча подошел к нему капитан Филяев, погладил по белобрысой головенке, взял за руку и увел к своим танкам.

...Через несколько дней, когда бои закончились, я увидел этого Руди в полковом медицинском пункте. На его светловолосой голове красовалась наша пилотка с красной звездой. Уже после Победы капитан Филяев — он почему-то больше всех принял к сердцу судьбу маленького немца — отвез его в комендатуру Берлина для передачи родственникам. Танкисты обеспечили мальчонку «приданым» — одеждой, бельем и продуктами.

Больше мне не пришлось его видеть, мы ушли из Берлина 12 мая.

Какова его судьба? Кем он стал? Непросто ведь складывались людские жизни в послевоенной, разбитой и поверженной стране. Тяжелые жернова войны, как бы продолжая вращаться по инерции, немало еще искорежили судеб... В одном уверен: человеческое отношение наших танкистов не могло не оставить доброго следа в душе ребенка.

* * *

На востоке, на фоне чуть посеревшего неба за полночь проявились резкие контуры развалин, апрельский рассвет был ранним. Земля, несмотря ни на что, продолжала вращаться!

Противник контратаковал, не ожидая, пока совсем рассветет. Собственно, контратаки длились всю эту ночь. Снова звенели разбитые стекла, захлебывались автоматы, бухали пушки вражеских самоходок — «артштурмов», со всех сторон гудели наши танковые моторы. Знакомые и неясные картины ночного боя.

Отразили и эту — рассветную — контратаку, и вновь продвинулись вперед на два десятка метров. Теперь в наших руках часть огромного фешенебельного отеля и кусок примыкающего к нему сквера, из окон отеля, с чердака, из подвала его северной части хлещет пулеметный огонь. Обвалившиеся стены обнажили богатые интерьеры, словно витрины шикарного магазина. Мебель покрыта пухом из вспоротых осколками подушек. Пух носится в воздухе, медленно оседает на землю. Раскачивается огромная люстра и даже слышен серебряный звон ее хрустальных подвесок... Голубоватая ванна висит на стене. Вычурная кровать, аккуратно заправленная, чудом осталась стоять на кусочке пола.

Пламя, вырываясь из окон, лижет верхние этажи. В одном месте огонь уже пробивается через крышу. Из задымленного окна выпрыгивают два солдата. Один, видимо, еще жив, он разбился не насмерть, пытаясь подняться, машет рукой, в ней носовой платочек... 

И вдруг, что это? Из подвала массивного дома выставилось на древке белое полотно: кто-то размахивал им. Послышались крики: «Битте, парламентеур! Битте! Парламентеур!»

Приказываю танкистам прекратить огонь. Парламентера надо принять. За всю войну ни разу не доводилось иметь дело с парламентерами противника!

Из-под земли неуверенно вылез обершарфюрер СС с большим белым флагом в руке. Поднялся на ноги, положил автомат, встал к нам лицом и начал быстро махать своим флагом из стороны в сторону.

Спустя минуту показались еще двое: один — в форме СС, другой — в шляпе и цивильном костюме, в руках белые флажки. Подняв их, они строевым шагом направились к нам, в то место, где мой ординарец сержант Козуб выставил красный сигнальный флажок. Мы ведь не приглашали парламентеров и белых флагов навстречу решили не выставлять, нам с ними говорить не о чем!

Обычно историки, описывая капитуляцию Берлина, начинают с попытки переговоров Зейферта и Кребса: это было уже в следующую ночь, на первое мая. А сперва появились вот эти двое.

Эсэсовский оберштурмбанфюрер подошел к флажку в сопровождении пожилого человека в очках, бывшего белогвардейца, бывшего, как он доложил, ротмистра лейб-гвардии. Вид эсэсовца был внушительный: ясные, холодные глаза, прямой «арийский» нос, властная осанка. Он картинно отдал мне честь по-фашистски — вытянутой вперед и вверх рукой. Я на такое приветствие не ответил. Ротмистр, представляясь, изобразил на худом, небритом лице радостную улыбку, как будто всю жизнь он ждал этой встречи.

Пока белогвардеец переводил, офицер стоял, вытянувшись. Речь шла о временном перемирии «...для сбора раненых — наших и ваших...».

— Скажите своему эсэсовцу, что мы с ним разговаривать не будем. Мы СС не признаем как воинское подразделение. Это палачи.

— Но, господин подполковник,.. — по-немецки начал офицер.

— Никаких «но». Если ваши командиры желают вести какие-либо переговоры, пусть пришлют офицеров вермахта. Все.

— Господин полковник! — взмолился вдруг переводчик, — Разрешите мне остаться со своими?!

Я смотрел на старого человека: какая судьба!

— С каких это пор мы стали «своими»? Идите-ка лучше... Я бы сказал вам покрепче, но вы ведь парламентер.

Белогвардеец сник, съежился, потерял военную выправку, плечи его опустились.

— Да... — произнес он тихо.

Назад, к своим, оба парламентера возвращались далеко не парадным шагом.

* * *

Перелом в боях за центральные кварталы обозначился к утру тридцатого апреля.

Это почувствовалось и по попытке немцев получить «...перемирие для сбора раненых...». Понимали мы, что это лишь наивная и бесполезная хитрость противника: вымотались фашисты.

Но вместе с тем, как сообщил мне начальник штаба 8-й гвардейской армии генерал Белявский, стало известно, что «вожди» третьего рейха готовят сильную группу для прорыва из осажденного Берлина к союзникам. Еще надеются выжить!.. Потом позвонил командующий бронетанковых войск армии генерал Вайнруб, предупредил, чтобы полк готов был действовать в случае, если главари фашистской Германии действительно попытаются прорваться в нашем направлении.

Перед нами догорали четыре «Артштурма», подожженные при отражении последней вражеской контратаки, на мостовых валялись трупы эсэсовцев из бригады «Лейбштандарт АГ», стонали раненные в ночных боях, которых противнику не удалось подобрать. Немецкие снайперы не давали и нашим санитарам подбирать этих несчастных. Мало того, открывали огонь по своим же раненым, если кто из них пытался ползком добраться наших позиций.

Впереди было самое сердце «тысячелетнего рейха». В районе почтамта и канцелярии Гитлера вели бой пехотинцы 5-й Ударной армии, к нам пробрался от них капитан для связи и взаимодействия. А в сквере южнее массивного здания солдаты рыли братскую могилу… Хоронили погибших в последних боях танкистов и пехотинцев.

Убитые лежали ровной шеренгой. По танкистской традиции их лица были открыты: «чтобы в последний раз увидели небо». Знакомая фронтовая картина, но сердцу от этого не легче... 

Тело гвардии старшего сержанта Плоткина отыскал его закадычный друт — тоже командир отделения автоматчиков — сержант Чорный; сцепившись в мертвом объятии, лежали на мостовой старый наш Плоткин и рыжий эсэсовец. В груди старшего сержанта торчал широкий эсэсовский кинжал с готической надписью «Брот унд блют!» (Хлеб и кровь). Скрюченные пальцы Плоткина сжимали горло фашиста.

Сержант Чорный до войны — скрипач, играл в оркестре московского театра. Будто наперекор своей фамилии был он седым, и только брови — густые, лохматые — антрацитово-черные. Немолод, худой, с изможденным лицом и всегда печальными глазами. На нем короткая, видавшая виды шинель, а тонкие икры его ног — в солдатских серых обмотках.

Свою старую скрипку в потертом и замызганном футляре Чорный сумел пронести по всем фронтам, где ему довелось воевать. Между боями, в минуты солдатского отдыха он играл и бойцы любили слушать его скрипку. В полку все старались ее сберечь, потому, наверное, она в этом пекле и сохранилась.

Играл Мирон Чорный замечательно, был настоящим артистом. Только трудно было представить его не в шинели, а в смокинге, белой сорочке... Не раз пытались его забрать из полка в наш армейский и даже во фронтовой ансамбль, но не удалось никому: несмотря на строгость приказов. Чорный категорически отказывался их выполнить, а если ему грозили карами, говорил:

— А что?! Дальше фронта никакой военный трибунал меня не отправит! Никуда от своих хлопцев не уйду... Если буду жив!

И воевал артист всю войну на танке, командуя отделением автоматчиков. Солдаты любили, ценили его за смелость и мудрость. И скрипку берегли и, как могли, берегли своего командира.

Теперь Чорный стоял у края братской могилы, среди других погибших лежало там тело его лучшего друга. Рядом застыли автоматчики эскорта. Чуть поодаль была и братская могила для немцев.

Прижав скрипку к подбородку, Чорный играл... Его стальной шлем и автомат лежали на земле.

В нескольких десятках метров отсюда гремели выстрелы. А тут, в этом сквере возле развалин, звучала печальная и красивая мелодия: старший сержант играл полонез Огиньского...

Эту музыку любил весь полк.

Небо как будто специально на короткое время очистилось от туч. Крутом декорацией стояли безжизненные дома. На закопченном и грязном лице сержанта слезы промыли извилистые дорожки; по небритому подбородку они скатывались на скрипку.

Молча стояли солдаты. Вокруг могилы торчали аккуратно подстриженные кустики, почти до земли опустили ветви плакучие ивы. Щебетали берлинские птицы: для них войны не было, а к шуму боев они успели привыкнуть. Им надо было устраивать жилье, заботиться о потомстве.

Между тем полковые автоматчики и пехотинцы приданного полку батальона откуда-то приводили и ставили в строй все новых и новых пленных. Немцы со страхом смотрели на погребение наших бойцов. Что роилось в их головах?

Сняли каски наши автоматчики и пехотинцы, обнажили головы танкисты. Сняв свои каски, настороженно застыли пленные немцы.

Я бросил первую горсть земли...

Строго лежали убитые. Они отдали все. И кому-то еще предстояло... Война не окончилась!

А над развалинами Берлина неслись щемящие звуки музыки.

* * *

Теплый, солнечный день 8-го мая 1945 года был одним из тех ясных дней, какие наступили в Берлине сразу же после пасмурного второго мая, когда окончательно пала столица фашистской «империи».

— Смотрите, товарищ гвардии подполковник!

Я посмотрел, куда указывал адъютант: в скверике между двумя домами стоял наш сгоревший «ИС».

Корпус его от окалины стал совсем бурым, ствол орудия почти касался земли. На броне мостились мальчишки.

Старый боевой товарищ. Надо было бы остановиться, пойти хоть дотронуться до брони! Но мы ехали в колонне машин от Темпельгофского аэродрома в Карлсхорст — туда, где должна быть подписана капитуляция. Остановиться и выбраться из этого кортежа невозможно. Я снял пилотку, мы молча проехали мимо, и я увидел за танком могильный холмик. На нем стояла гильза от 122-миллиметрового снаряда, на гильзу надета стальная каска...

И вновь как будто нахлынул вихрь все длящегося в памяти боя... Внезапно я понял: нет, брат, война для тебя не окончится! Годы, проведенные на переднем крае, лица погибших товарищей — это не оставит нас никогда! Бок о бок, плечо в плечо пройдут они с нами до самого конца нашей, жизни...

* * *

Из Карлсхорста в свой полк я. вернулся уже под утро 9-го мая 1945 года. Танки — с зачехленными пушками — стояли на перегороженной шлагбаумами Кениг-штрассе, в фешенебельном районе Берлина Целендорфе.

Никто не спал: все знали, куда меня вызвали, ждали моего возвращения. Ничего определенного о конце войны не было известно, а различные слухи.

Все лишь догадывались: ПОБЕДА!

Не успел я проехать шлагбаум, солдаты и командиры бросились к «виллису».

— Победа! — крикнул я из машины. — Победа! Войне конец!

Больше ничего произнести был не в состоянии: спазмы перехватывали горло, к глазам прихлынула жаркая волна, невозможно было сдержаться...

Сквозь пленку слез я увидел, как старшина Иван Елисеев, который стоял на посту у шлагбаума, сдернул рывком с плеча автомат «ППШ», поднял высоко над головой... Автомат с потертым и исцарапанным прикладом словно плясал в его руках, а Елисеев не отпускал спусковой крючок, пока в диске не осталось ни единого патрона! Когда автомат перестал стрелять, разведчик недоуменно глянул на отошедший назад затвор...

Наверное, это была самая безобидная, самая радостная и самая длинная, самая последняя его автоматная очередь за всю войну. Это надо было видеть.

Что потом, помню, как в сладком тумане. Мой «виллис» со всеми, кто в нем сидел, оторвали от мостовой и понесли...

Возле танков машину снова поставили на колеса и принялись за меня: какие там звания, ранги, субординация! Вытащили из машины и под громкое «Ура » и «Победа!» стали подбрасывать в воздух.

Сопротивляться было бесполезно, впервые за время войны полк вышел из повиновения! Качали меня, качали других командиров, качали отличившихся в боях — не помню уж, сколько времени все это продолжалось, когда, наконец, меня опустили на землю и отпустили, мостовая закачалась под ногами, пришлось схватиться за крыло танка.

Потом кто-то посреди улицы, напротив здания школы, в котором размещался немецкий госпиталь, разжег большой костер, и к нему со всех танков понесли пропитанную маслом ветошь, и каждый бросал ее в огонь, свечой полыхавший в память о погибших товарищах...

Все окружили костер, на время настала тишина, в которой слышались лишь потрескивание огня да тяжелое дыхание людей. Блестели глаза, танкисты, автоматчики, разведчики вглядывались в подымающееся пламя, тысячи искр гасли в воздухе...

— Салют, хлопцы! — Я достал из кобуры свой «ТТ», с которым не расставался с июля сорок первого. Он был настолько потерт, что и воронения почти не осталось. Ветеран!

— Три залпа? — спросил майор Русанов.

— По обойме! По целой обойме, товарищ гвардии подполковник! — закричали танкисты, все вооруженные пистолетами.

— По целой обойме. Огонь!

Рассыпчатый треск пистолетных выстрелов соединился с треском цыкающего костра. И снова тишина: каждый вспоминал о своем.

— Посмотрите на госпиталь, — тихо сказал Стариков.

Все оконные стекла в госпитале были залеплены, словно белыми пятками, лицами раненых немцев...

Кто-то запел «Священную войну». Все подхватили. И загремела в Берлине набатная песня первого, самого трудного года Великой Отечественной... А на востоке, где Родина, небо позолотил наступавший рассвет.

Начинался первый день Мира.