sci_psychology ЛевШильник Шизо и Цикло.Присмотрись,кто рядом с тобой.Психологический определитель

Все люди разные, и каждый человек особенный. Общительные экстраверты и замкнутые интраверты, экспрессивные холерики и эмоциональные меланхолики, угрюмые шизотимики и печальные циклотимики - все это наши друзья, родственники, сослуживцы, люди, с которыми мы сталкиваемся на улице, в общественных местах, на отдыхе...

Книга опытного врача и блестящего популяризатора Льва Шильника поможет читателю составить психологические портреты окружающих. Присмотрись, кто рядом с тобой...

Для широкого круга читателей.

ru
Litres DownloaderLitres Downloader 10.03.2008litres.rulitres-1625471.0

Лев Шильник

Шизо и цикло.

Присмотрись, кто рядом с тобой

Психологический определитель

Дано мне тело – что мне делать с ним,

Таким единым и таким моим?

Осип Мандельштам

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ ОТ АВТОРА

В свое время немецкий психиатр Эрнст Кречмер обратил внимание на очевидную связь физической конституции с психической. Оказалось, что среди шизоидов (странных, замкнутых и чудаковатых субъектов) преобладают люди астенического телосложения, а среди циклоидов (жизнелюбов, бонвиванов и весельчаков) – пикнического. Подробную характеристику этих психологических типов и обстоятельный разбор кречмеровской типологии читатель найдет в тексте. Здесь же достаточно сказать, что под шизоидами и циклоидами следует в данном случае понимать абсолютно здоровых людей, но имеющих отчетливые характерологические особенности определенного знака. Если шизоиду суждено заболеть психически, то почти всегда это будет психоз шизофренического круга, циклоид же более склонен к развитию депрессивных состояний. Таким образом, термины «шизоид» и «циклоид» говорят всего лишь о большей или меньшей вероятности того или иного душевного расстройства (это ни в коем случае не приговор, и никаким детерминизмом здесь даже не пахнет). Полагая, что так называемая средняя норма – не более чем умозрительная абстракция, Кречмер разместил все богатство психологических типов на шкале «шизо – цикло».

Справедливости ради следует сказать, что Кречмер не был первопроходцем в полном смысле этого слова. Еще в глубокой древности делались попытки увязать психику и со-матику (от греч. soma – тело) в единое целое. Древнегреческий врач Гиппократ за 400 с лишним лет до рождения Христа создал учение о темпераментах, а из-под пера великого Аристотеля выходили, например, такие определения: «Человек, который близ висков имеет мясистый лоб и надутые щеки, бывает храбр, высокомерен, сердит и весьма тупых понятий». Уже в новое время «пристегнуть» физическую конституцию к тем или иным особенностям характера пробовали основоположник физиогномики Иоганн Каспар Лафатер, творец френологии Франц Йозеф Галль и многие другие, но Эрнст Кречмер впервые поставил дело на истинно научную основу. Впоследствии его пионерские работы были продолжены многими выдающимися зарубежными и отечественными психологами и психиатрами (Юнг, Шелдон, Ганнушкин и др.). В наши дни получили широкое распространение типологические модели акцентуированных характеров в духе Леонгарда и Личко.

Многие исследователи нередко грешили неумеренной абсолютизацией отдельных сторон человеческой психики. Одни говорили об основополагающей роли наследственных задатков (отсюда, в частности, «растут ноги» некогда весьма популярной теории о врожденном преступнике итальянца Чезаре Ломб-розо), а другие, наоборот, настаивали на примате социального. Дескать, психика новорожденного младенца – это чистая доска, tabula rasa, на которой воспитатель волен писать все, что угодно. Среда – ваятель, а биологическая почва – косная материя. Подобного рода дихотомия давно стала историей, и в наши дни ни одному серьезному ученому не придет в голову разрушать двуединство биологического и социального в природе человека.

Все эти увлекательные вещи, о которых пойдет речь в нашей книге, – строение тела и характер, психологические типы и темпераменты, френология, физиогномика, гипноз, феномен гениальности и многое-многое другое – так или иначе являются предметом психологии и психиатрии. Исключение составляет только первая глава, в которой коротко рассказывается о проблемах антропогенеза – происхождения рода человеческого.

Эта тема нам представляется тем более необходимой, что в последние годы возобладала тенденция рассматривать вид Homo sapiens вне его эволюционных и биосферных связей. Строгую науку все чаще подменяют замшелыми религиозными догмами. Причем сплошь и рядом критикой дарвинизма, эволюционной теории и современной биологии занимаются люди, не смыслящие в этих вопросах, извините, ни уха ни рыла. Справедливость должна быть восстановлена, поэтому мы не только коснемся биологических «корешков» венца творения, но и поговорим о сложных формах поведения высших животных, которые несводимы к голому инстинкту и из которых, без сомнения, вырос человеческий интеллект.

Если же уважаемому читателю, несмотря ни на что, все-таки неприятно происходить от обезьяны, он может пропустить эту главу безо всякого для себя ущерба.

ОТ ПЕЧКИ

Начать придется от печки – с набившей оскомину байки о Пчеле и Архитекторе. Ее мораль незамысловата: животные изготавливают свои орудия и строят жилища, повинуясь инстинктивной программе, не зная заранее, что получится, а человек, прежде чем соорудить самый примитивный шалаш или обтесать непослушный камень, должен все это сначала проделать у себя в голове. Человек действует, опираясь на разум и строя план.

Слово «инстинкт» употребляется в быту как символ всего самого дурного и низменного в человеке. То есть венец творения не должен подчиняться темным голосам подсознания, не подобает ему это. Но биологи и этологи (специалисты, занятые изучением поведения животных) рассматривают инстинкты иначе. Под ними понимаются просто врожденные программы поведения. Даже первокласснику ясно, что компьютер, не снабженный программами, всего лишь бесполезная груда железа. Так и головной мозг, чтобы начать функционировать, должен иметь некоторый набор специфических программ: как узнавать задачи и как их решать, как учиться и чему учиться. Любое животное (и человек здесь не исключение) появляется на свет с большим набором очень сложных и тонких разнообразных программ, которые передаются по наследству из поколения в поколение. Естественный отбор их непрерывно тасует и комбинирует. Неудачные программы безжалостно выбраковываются, удачные – получают путевку в жизнь. Эволюция сурова: она не знает снисхождения, она предельно несентиментальна, и лестница живых существ, протянувшаяся из прошлого в будущее, полна гекатомбами невинных жертв. Это неудачники, не сумевшие приспособиться; их программы оказались недостаточно совершенными, и поэтому равнодушная природа без сожаления указала им на дверь.

Теперь вернемся к басне о Пчеле и Архитекторе. Вышеприведенная трактовка предполагает безусловный водораздел: инстинктивное поведение животных и рассудочное – человека. Этология на этих кабинетных теориях поставила жирный крест. Оказалось, что даже полностью инстинктивные программы по-своему не заперты для индивидуальных открытий. Аисты по своей врожденной программе ищут для постройки гнезда сломанное бурей дерево. Когда появились высокие кирпичные трубы, программа по ошибке принимала их за сломанное дерево, и некоторые аисты стали вить гнезда на трубах. Дальше – больше: их дети, запечатлев, на чем помещалось родительское гнездо, уже вовсю пользовались трубами. В наши дни аисты «открыли», что опоры линий электропередачи тоже замечательно подходят для этой цели.

Можно привести пример инстинктивного поведения подлинно высокого класса, когда животное совмещает части двух разных программ, в обычной жизни никак не связанных. Те, кто держал дома неразлучников (это вид попугаев), знают, что эти птицы, находясь в естественных условиях, выстилают гнездо длинными листьями травы – в соответствии с программой, которая содержит в себе подходящий для строительства гнезда образ травы. Оказавшись в неволе, неразлучники поступают так: из обыкновенной бумаги они нарезают клювом ровные длинные полоски (необходимо заметить, что программа надкусывания и нарезания тоже врожденная, но она, что называется, совсем из другой оперы). Если не знать о существовании врожденных программ, то действия неразлучников можно принять за совершенно разумные.

Еще более впечатляет поведение больших синиц. (Эта история хрестоматийна, она вошла чуть ли не в каждый учебник по этологии.) Около 50 лет назад большие синицы в Англии научились выковыривать картонные затычки из бутылок с молоком, которые было принято оставлять при входе в дом. Самое удивительное заключалось в том, что скоро (правильнее сказать – со скоростью распространения такой информации по миру) точно такой же прием стал обнаруживаться у синиц и в других странах. С тех пор синицы уверенно соревнуются с людьми в сфере пищевых технологий: когда появились пробки из фольги, птицы тут же научились их легко открывать; когда молоко спряталось в коробки, синицы быстро приноровились вскрывать коробки самых замысловатых форм; когда молоко начали упаковывать в непрозрачные пластиковые емкости – быстро нашли управу и на них. Птицы поняли, что молоко – штука очень хитрая, умеющая менять обличия и изощренно прятаться. Однако они, синицы, тоже не лыком шиты: у них всегда достанет изобретательности решить задачу, которая только на первый взгляд кажется неразрешимой. Это пример по-настоящему творческого подхода: отбор изначально предполагал приемы успешной ловли насекомых, но когда оказалось, что «диапазон приемлемости» можно легко расширить, птицы не преминули этим воспользоваться.

Не менее удивительны бобры – одновременно превосходные дровосеки и плотники, землекопы, гидростроители и гидрологи.

Умело выявив все наземные и подземные стоки на маленьком лесном ручейке и надежно их перекрыв, как заправские инженеры-гидротехники, бобры создают обширное водное зеркало, питаемое разветвленной сетью искусно оборудованных каналов. Ни сложный рельеф местности, ни песчаный или глинистый грунт не являются помехой для этих впечатляющих гидросооружений. Специалисты, которым довелось познакомиться с планами бобровой мелиорации, в один голос говорят, что в каждом конкретном случае было найдено нетривиальное и оптимальное для данных условий решение, требующее не только немалых знаний (их дает инстинктивная программа), но и глубоких творческих раздумий при поиске лучшего варианта среди многих возможных.

Инстинктивная основа поведения животных очень часто настолько поддержана комбинированием, памятью, научением и подражанием, что о слепом следовании примитивной программе говорить не приходится. В естественных условиях интеллект, сознание или разум – называть это можно как угодно – не противостоит инстинкту, а сотрудничает с ним. Это справедливо и в отношении наших далеких предков, которые были не беднее инстинктами, чем любые другие животные. Множество инстинктов, которые унаследовал человек, не только не успели разрушиться, но, более того, они не исчезнут никогда. По одной очень простой причине: потому что они до сих пор нужны, потому что они по-прежнему исправно служат потребностям вида, составляя фундамент новой, рассудочной деятельности. Эта последняя развивалась не на пустом месте, а отталкивалась от врожденных программ.

Мы привыкли думать, что изготовление каменных орудий – безусловный признак разумности наших очень далеких предков. Классики полагали, что орудийная деятельность – надежный критерий, позволяющий однозначно ответить на этот сакраментальный вопрос. Но жизнь, как это часто бывает, оказалась много сложнее кабинетных схем.

Прежде всего, орудия орудиям рознь. Если мы посмотрим на верхнепалеолитические или неолитические каменные изделия – все эти бесчисленные иглы, шильца, скребки и остроконечники, изготовленные с небывалым тщанием и мастерством, – то будем вынуждены почтительно склонить голову: такие орудия мог смастерить только такой человек, который ничуть не глупее нас с вами. Мне, скажем, подобных орудий не сделать – я просто не знаю, с чего начать. Нужно долго учиться у мастера.

А теперь разглядим нижнепалеолитические орудия, создававшиеся на протяжении почти двух миллионов лет: от оббитых по олдувайской технологии галек хабилисов (Homo habilis – человек умелый) до ручных рубил питекантропов и мустьерской техники неандертальцев. Прогресса здесь почти не видно. Даже орудия неандертальцев, сосуществовавших с человеком современного типа на протяжении по крайней мере 20 тысяч лет, весьма примитивны и мало чем отличаются от древнейших рубил. Современный человек без всякой подсказки осваивает эту технологию за несколько вечеров. Любой зоолог, знающий поведение животных, скажет вам, что для такого дела увеличивать мозг незачем: была бы рука подходящего строения да острый глаз.

Обыкновенный большой пестрый дятел, добывая корм, ежедневно выполняет уйму сложнейших действий, отнимающих у него не менее пяти часов. Подробное описание его деятельности займет очень много места, поэтому ограничимся перечислением основного: а) выдалбливание своего рода «кузницы» – конического углубления в стволе дерева для заклинивания шишки; б) нахождение и отрывание (для этого существует несколько способов) новой шишки; в) освобождение «кузницы» от предыдущей шишки, уже очищенной; г) размещение новой шишки на «рабочей поверхности»; д) разбивание ее чешуи точно нацеленными боковыми ударами и т. д. Достаточно сказать, что для разбивания еловой шишки требуется около 1500 точных дозированных ударов, а всего за день дятел выполняет их почти 40 тысяч. Подобным высококвалифицированным трудом он занят не один миллион лет, но в умники так и не выбился. Таким образом, если рассматривать древнейших людей исключительно с точки зрения их орудийной деятельности, ничто не мешает считать их умными приматами, научившимися оббивать камни в соответствии с инстинктивной программой (это не исключает того, что в других формах своей деятельности, о которой мы ничего не знаем, наш далекий предок проявлял много больше интеллекта).

Хрестоматийная фраза «труд создал человека» годится в лучшем случае для поучения нерадивого отпрыска, но никак не объясняет того долгого, извилистого и во многом случайного пути, который вывел одну из линий человекообразных обезьян в люди. Не имея возможности разбирать здесь сложнейшие вопросы антропогенеза, скажем только одно: громадным отрывом от всех остальных животных человек обязан прежде всего членораздельной речи. Именно она позволила передавать от поколения к поколению все возрастающий и практически любой по содержанию объем информации. В результате успех группы или популяции стал зависеть не столько от набора генов, сколько от качества и количества знаний, полученных внегенетическим путем. Тем самым человек невольно связал отбору руки и так и остался во многом недоделанным, неотшлифованным, обремененным наследием многочисленных, часто противоречивых врожденных программ.

Это пространное отступление понадобилось нам исключительно для того, чтобы точно указать место, которое человек разумный занимает на лестнице живых существ. Несмотря на то, что вид Homo sapiens является в значительной степени продуктом общественного развития, несмотря на противотанковые ежи и рогатки второй природы, намертво, казалось бы, отгородившие его от свободной игры стихий, биологические корни человека никуда не делись и время от времени властно напоминают о себе. Самые тонкие душевные движения и высокие порывы, которые мы привыкли считать сугубо человеческим приобретением, при детальном исследовании уводят нас глубоко вниз – в те пласты, которые мы делим с нашими далекими предками.

КРОВЬ И ЖЕЛЧЬ

«Черт простого народа большей частью худой, с тонкой козлиной бородой на узком подбородке, между тем как толстый дьявол имеет налет добродушной глупости. Интриган – с горбом и покашливает. Старая ведьма – с высохшим птичьим лицом. Когда веселятся и говорят сальности, появляется толстый рыцарь Фальстаф с красным носом и лоснящейся лысиной. Женщина из народа со здравым рассудком низкоросла, кругла как шар и упирается руками в бедра. Словом, у добродетели и у черта острый нос, а при юморе – толстый. Что мы на это скажем?»

Таким забавным вступлением начал свою серьезную книгу «Строение тела и характер» Эрнст Кречмер (1888—1964), немецкий психиатр, психолог и гипнотизер-виртуоз. Он появился на авансцене мировой психологической науки в двадцатые годы теперь уже прошлого столетия, когда Зигмунд Фрейд (1856—1939) возводил величественное здание психоанализа, а Иван Петрович Павлов (1849—1936) завершал постройку системы условных рефлексов. С великолепной небрежностью он объединил психологию, антропологию и эндокринологию; и даже видавшая виды физиогномика – искусство читать тончайшие душевные движения по выражению лица и моторике пациента – тоже была тут как тут. (О физиогномике, впрочем, мы поговорим в свое время отдельно.)

Будучи психиатром, Кречмер, конечно, танцевал не от печки, а от болезни. Имея дело с бесконечной вереницей больных и их родственников, он задался целью сравнить представителей двух главных «больших» психозов – шизофрении и маниакально-депрессивного, иначе циклотимии. Шизофрения – в переводе с греческого «расщепление души» – тяжелое психическое страдание, выражающееся прежде всего в утрате эмоционального контакта с окружающими (так называемая эмоциональная холодность) и различных расстройствах мышления. Шизофреническая симптоматика может быть продуктивной (бред, галлюцинации, своеобразные состояния сознания и т. д.) и негативной, когда эмоциональные расстройства выступают на первый план. Циклотимия, или «круговое настроение», проявляется колебаниями настроения – от крайнего возбуждения к депрессии, и наоборот.

Кречмера поразила, разумеется, не симптоматика как таковая – как профессионал он был с ней достаточно хорошо знаком. Его удивил склад личности больных, атмосфера, царящая в семьях, и даже особенности их (больных) телосложения. Шизофреники и циклотимики откровенно избегали друг друга, они как будто бы задались целью не иметь между собой ничего общего. Прослеживая родственников больных в рядах поколений, Кречмер все дальше и дальше уходил от узкого клиницизма. Он неожиданно увидел, что так называемая средняя норма – чистейшей воды абстракция и нормой не является; он понял, что в любом заурядно здоровом человеке при минимальной наблюдательности не составит никакого труда разглядеть соответствующие радикалы в их зачаточном состоянии. Дело только в том, что у здорового человека они сбалансированы и не бросаются в глаза, но стоит хотя бы немного переместиться по шкале влево или вправо, как переменчивая мозаичность темпераментов пропадает и на поверхность властно выползает нечто, позволяющее надежно отграничить одну группу от другой. Так родилась знаменитая ось «шизо – цикло».

Поскольку речь зашла о темпераментах, о связи психики и соматики, необходим небольшой исторический экскурс. (К Кречмеру мы еще вернемся.)

Темперамент – это одна из наиболее длительно изучаемых психологических категорий. История исследования темперамента насчитывает не менее двух с половиной тысяч лет. Сам этот термин в научный обиход ввел древнегреческий врач Гиппократ (460—377 до н. э.). Гиппократ развивал учение о том, что темперамент определяется пропорцией четырех важнейших жидкостей организма: крови, слизи, желчи и черной желчи. Преобладание крови соответствует сангвиническому темпераменту (от лат. sanguis – «кровь»), слизи – флегматическому (от греч. phlegma – «слизь»), желчи – холерическому (от греч. chole – «желчь»), черной желчи – меланхолическому (от греч. melanos chole – «черная желчь»). В понятие темперамента Гиппократ включал как физиологические, так и психологические черты. Типология Гиппократа – первая в истории науки классификация темпераментов. Позже ее развил древнеримский врач Гален (130—200), она подробно изложена в его известном трактате «De temperamentum». Слово «темперамент» в переводе с латыни означает «соразмерность, надлежащее соединение частей».

Согласно Гиппократу и Галену сангвиник отличается высокой активностью и богатой жестикуляцией, он подвижен, впечатлителен, быстро на все реагирует и относительно легко переживает неприятности. Холерик чрезвычайно активен и энергичен, резок и стремителен в движениях, крайне импульсивен, в эмоциональных ситуациях проявляет несдержанность, вспыльчивость и гневливость. Меланхолик замкнут, склонен к глубоким внутренним переживаниям; его отличают низкий уровень активности, повышенная эмоциональная чувствительность и ранимость. Флегматик тоже малоактивен, но по-другому, без эмоциональной неустойчивости меланхолика; он медлителен, невозмутим, ровен, спокоен и склонен к постоянству чувств и настроений.

Эта четырехчленная классификация человеческих темпераментов пережила века и в известной мере не потеряла своего значения и сегодня. Скажем, выдающийся отечественный психолог Л. С. Выготский в своей книге «Педагогическая психология» тоже приводит эту схему, ссылаясь на детальную характеристику, данную К. Н. Корниловым (применительно к детям).

«Вот ребенок сангвинического темперамента: он худощав, строен, изящен. В своих движениях он слишком быстр и подвижен, даже суетлив; он хватается с горячностью за всякое новое предприятие, но, не имея настойчивости довести его до конца, быстро к нему охладевает. Ум его живой и острый, но недостаточно глубокий и вдумчивый. Его чувства быстро нарастают, но они захватывают его слишком поверхностно; он жизнерадостен, любит наслаждения и стремится к ним. В общем, милое прелестное дитя, без тревожных дум о будущем, без глубоких сожалений о прошлом.

Несколько иного склада ребенок флегматического темперамента. Физически упитанный, он медлителен в своих движениях, даже инертен и ленив. Его ум, последовательный, вдумчивый и наблюдательный, блещет осведомленностью в ущерб оригинальности и творчеству. Его чувства не горячи, но постоянны; в общем – добродушное уравновешенное дитя, так мало доставляющее хлопот своим родителям и воспитателям.

Полную противоположность этим двум слабым типам детей составляют два остальных – сильных типа. Вот ребенок холерического типа. Худощавый и стройный, он слишком решителен и быстр, а потому часто опрометчив в своих движениях. Он смел, настойчив и резок в осуществлении своих замыслов. Его острый, проницательный и насмешливый ум слишком категоричен в своих выводах. Его чувства слишком страстны и резки в проявлении своих симпатий и антипатий. Он властолюбив, мстителен и склонен ко всякого рода борьбе. Ребенок наиболее беспокойный и наименее уравновешенный, доставляющий так много забот своим руководителям, но зато при благоприятных условиях воспитания много обещающий в будущем.

Иного склада ребенок меланхолического темперамента: сумрачный и не по летам серьезный, он медлителен и основателен в проявлениях своей воли. С сильным, глубоким и вдумчивым умом, он непреклонен и настойчив до фанатизма в своих излюбленных взглядах. Крайне впечатлительный, мрачный и замкнутый, он редко проявляет свои чувства. Это рано состарившееся дитя, так мало похожее на жизнерадостного ребенка, внушает своим руководителям и невольное уважение, и затаенную боязнь за его будущее» (К. Н. Корнилов, 1921 г.).

Впредь мы постараемся избегать столь пространных цитат. Вышеприведенный пассаж был выбран с двоякой целью: во-первых, чтобы дать более или менее исчерпывающую характеристику четырех классических темпераментов, а во-вторых, чтобы проиллюстрировать субъективную зыбкость подобных истолкований. Нам, к примеру, флегматик видится совсем по-иному. Флегматик – существо эпически спокойное, живущее по принципу «тише едешь – дальше будешь». Он не делает лишних движений, он – сама невозмутимость, полнейшее торжество принципа экономии. Флегматик, разумеется, ни в коем случае не баловень судьбы, как сангвиник, но, с другой стороны, он не собирается вырывать ее милости силой, подобно холерику. Мимозоподобная чувствительность меланхолика ему также чужда. Он никуда не торопится, он просто ждет. Поэтому судьба относится к нему с почтительным равнодушием, точно так же, как и он к ней. Флегматик – истинная вещь в себе, непостижимая и загадочная. В нем нет даже намека на слабость, и остается совершенно непонятным, почему автор вышеприведенных строк поместил флегматика в разряд слабых типов.

Четыре варианта человеческих темпераментов нашли свое отражение и в учении И. П. Павлова о типах нервной системы. В соответствии с этим учением каждый тип нервной системы представляет собой совокупность трех основных свойств нервных процессов – силы, уравновешенности и подвижности. По силе раздражительного и тормозного процессов могут быть выделены сильный и слабый типы нервной системы, по уравновешенности нервных процессов – уравновешенный и неуравновешенный, а по их подвижности – подвижный и малоподвижный типы нервной системы. Эта конструкция позволила И. П. Павлову установить четыре основных типа нервной системы: живой, безудержный, спокойный и слабый, которым он дал следующую характеристику.

Живой тип характеризуется наличием сильной нервной системы, хорошей уравновешенностью возбудительного и тормозного процессов и их подвижностью, выражающейся в быстрой смене этих процессов (сильный, уравновешенный, подвижный).

Безудержный тип характеризуется наличием сильной нервной системы, отличаясь неуравновешенностью основных нервных процессов, а именно – преобладанием процессов возбуждения над процессами торможения (сильный, неуравновешенный).

Спокойный тип характеризуется наличием сильной нервной системы, уравновешенностью процессов возбуждения и торможения, но вместе с тем малой их подвижностью: процессы возбуждения и торможения у этого типа медленно и с трудом сменяют друг друга (сильный, уравновешенный, инертный).

Слабый тип характеризуется наличием слабой нервной системы, малой работоспособностью нервных клеток, их быстрой истощаемостью. Этот тип нервной системы отличается слабым течением процессов возбуждения и торможения неадекватно силе получаемых раздражителей, а в отдельных случаях даже срывом в работе нервных центров, появлением при воздействии сильных раздражителей так называемого запредельного торможения вместо нормального возбудительного процесса (слабый).

Если сопоставить типы нервной системы по Павлову с четырьмя темпераментами Гиппократа, мы увидим такое соответствие: живой тип – сангвиник, безудержный тип – холерик, спокойный тип – флегматик, слабый тип – меланхолик.

Отрадно, конечно, что флегматик перекочевал из категории слабых типов в категорию сильных (в противоположность схеме К. Н. Корнилова), но вот с сангвиником приключилась незадача. В физиологической классификации Павлова он занимает самое привилегированное положение: и сильный, и подвижный, и уравновешенный. Поэтому описание этого типа, данное замечательным наблюдателем характеров XVII века Жаном де Лабрюйером, вызвало бы у Ивана Петровича негодование (справедливости ради следует сказать, что Лабрюйер запечатлел крайний вариант сангвиника). Впрочем, судите сами:

«Руффин начинает седеть, но он здоров, со свежим лицом и быстрыми глазами, которые обещают ему еще двадцать лет жизни. Он весел, шутлив, общителен, беззаботен, он смеется от всего сердца, даже в одиночку и без всякого повода, доволен собою, своими близкими, своим небольшим состоянием, утверждает, что счастлив; он теряет единственного сына, молодого человека, подававшего большие надежды, который мог бы стать честью семьи, но заботу оплакивать его предоставляет другим; он говорит: "У меня умер сын, это сведет в могилу его мать", а сам уже утешен. У него нет ни друзей, ни врагов, никто его не раздражает, ему все нравятся, все родные для него; с человеком, которого он видит в первый раз, он говорит так же свободно и доверчиво, как с теми, кого он называет старыми друзьями; и тотчас же посвящает его в свои шуточки и историйки; с ним можно встретиться и расстаться, не возбудив его внимания: рассказ, который начал передавать одному, он заканчивает перед другим, заступившим место первого».

Как вам, уважаемый читатель, такой субъект? Личность, что и говорить, малопривлекательная. Но ведь в каком-то смысле он здоровее и счастливее разных прочих, потому что начисто лишен отрицательных эмоций. Он приятен в общении и великолепно приспособлен к действительности. Он легкий человек: все идет мимо него, ничуть не задевая его крепкой, живой натуры. Уравновешенность нервных процессов (по Павлову) выше всех похвал. Остается только преклоняться. С другой же стороны, это самое настоящее уродство, нечто вроде анальгезии – патологического отсутствия болевой чувствительности. Только если в последнем случае страдает тело, то здесь мы имеем какую-то катастрофическую неспособность к сопереживанию, к простейшим душевным движениям, элементарное отсутствие такта.

Впрочем, нас с вами не должен смущать некоторый разнобой в интерпретациях, потому что все теории, как заметил отечественный классик устами своего героя, стоят одна другой. Известный психиатр Владимир Леви, скажем, вообще относится к «школьным» темпераментам без должного уважения. В своей увлекательной книжке «Я и Мы» он, в частности, пишет о том, как вознамерился было написать о них целую главу, но когда «циничнейший наполеоновский министр Фуше, как флегматик, попал на одну доску с добрейшим Иваном Андреевичем Крыловым, а античный герой Геракл очутился в одной компании с тем злополучным павловским псом, который чуть что мочился под себя» (оба оказались меланхоликами), эту бесплодную затею пришлось оставить.

ЗНАМЕНИТАЯ ОСЬ КРЕЧМЕРА

Нам с вами, уважаемый читатель, уже давно пора вернуться к Эрнсту Кречмеру с его нашумевшей дихотомией «шизо – цикло». Если в середину этой шкалы, рассуждал Кречмер, поместить обычного среднего человека, то можно считать, что радикалы «шизо» и «цикло» находятся у него в относительном равновесии. Другими словами, такой человек имеет примерно равные шансы (впрочем, очень и очень небольшие) заболеть шизофренией или приобрести маниакально-депрессивный психоз. По одну сторону оси располагается шизотимик, а по другую – соответственно циклотимик (маниакально-депрессивный психоз иначе называют циклофренией, а его легкую форму – циклотимией).

«Тимос» в переводе с греческого означает «дух, душа», поэтому термин «шизотимик» можно объяснить приблизительно так: человек, чувствующий себя на шизофренический манер. Звучит неуклюже, но смысл понятен – это субъект, в психоэмоциональном складе которого брезжит некий шизофренический «довесок» (шизорадикал, по Кречмеру). Патологией здесь, разумеется, даже и не пахнет; такой человек абсолютно здоров, просто вероятность выдать психоз шизофренического круга у него несколько выше, чем у гармоничного среднего, стоящего в центре шкалы.

Еще дальше по эту же сторону кречмеровской оси стоит шизоид. Тут уже присутствует некоторая грань; при неблагоприятных условиях или даже спонтанно этот тип может сравнительно легко проделать шизофренический психоз. Более того, даже вне патологического процесса субъекты этого типа вызывают у обычного человека ощущение некоторой необычности, странности, непохожести на других (шизик какой-то, говорят в народе). Но вся штука в том, что и такой человек совершенно здоров. Он совсем не обязательно должен заболеть, просто в семьях классических шизоидов в ряду поколений гораздо чаще, чем в среднем, встречаются случаи истинной шизофрении. Но (повторимся) и шизотимик, и шизоид вполне здоровые и социально адаптированные субъекты, хотя и принято выделять шизоидную психопатию, однако это уже явная патология, относящаяся к аномалиям характера.

Аналогичным образом по другую сторону шкалы располагаются циклотимик и циклоид. Чем больше мы удаляемся от центра в эту сторону, тем ощутимее становится цикло-радикал, проявляющийся в волнообразных колебаниях настроения и эмоционального тонуса. Разумеется, границы между этими категориями в значительной мере условны, подобно тому как предельно размыта грань между здоровьем и болезнью.

Но и это еще не все. Кречмер связал психические особенности человека, некоторые черты его характера с физической конституцией. Он отмечал, что у больных, страдающих циклотимией, чаще встречается так называемое пикническое телосложение: широкая грудь, коренастая фигура, крупная голова, большой живот, нередко избыточный вес. У больных шизофренией, напротив, преобладает астеническая конституция: худощавость, узкая грудная клетка, удлиненное лицо, длинные руки и ноги, тонкие, изящные кисти. Хотя слово «астеник» в буквальном переводе с греческого означает «лишенный силы», на практике дело обстоит не совсем так, поскольку астеники нередко оказываются очень сильными людьми – как физически, так и психически.

ЦИКЛО

Пикническому конституциональному типу, по Кречмеру соответствует циклоидный темперамент. Это люди общительные, адекватно реагирующие на внешние стимулы, принимающие жизнь такой, какая она есть. Это очень земные люди и преимущественно практики, живущие по принципу: живи сам и давай жить другим. В группе циклоидных характеров Кречмер выделил несколько подгрупп, связанных широкими переходами и вместе с тем наблюдающимися иногда одновременно у одного и того же субъекта: 1) болтливо-веселые; 2) спокойные юмористы; 3) тихие, душевные люди; 4) беспечные любители жизни; 5) энергичные практики.

Типичным представителем циклоидного психоэмоционального склада является, как мы уже говорили, классический синтонный пикник. Поэтому имеет смысл познакомиться с этим психофизиологическим типом подробнее. Дать адекватное определение понятию синтонности нелегко. Проще всего перевести его как «созвучный» или «соразмерный». Таким образом, синтонный пикник – это плотный, созвучный (соразмерный) человек. Очень часто он толстяк, но толстяк своеобразный. Никто и никогда (даже при очень большой тучности) не назовет его жирным; больше всего, пожалуй, ему подойдет определение «полный». И при очень большом избыточном весе такие люди не лишены известной грациозности. У них большая круглая голова с наклонностью к лысине (у мужчин), короткая и крепкая шея, широкое выразительное лицо с закругленными чертами.

У классических пикников никогда не бывает длинных и острых носов.

Причина их удивительного изящества заключается, по меткому определению Владимира Леви, в особого рода двигательной одаренности. Вот как Леви описывает своего приятеля, типичного синтонного пикника: «Когда он садится в кресло, это целая поэма, это непередаваемо, это очаровательно, это вкусно. Как он себя размещает, водружает и погружает!» Это очень точное и к тому же поэтическое описание. Мышечный тонус пикника меняется быстро и своевременно, поэтому он замечательно владеет своим телом: его движения непринужденны и хорошо согласованны, осанка естественна, а речь богата выразительными интонациями. Под стать всему этому и почерк – плавный, равномерный, слитный, с сильными колебаниями нажима. Зазубрин, острых углов и размашистых «хвостов» в полстраницы у них не найти никогда.

Такая удивительная гармония моторных навыков сочетается с гармонией психологической. Как раз в этом и заключается пресловутая трудноопределимая синтонность. В психологической науке существует термин «эмпатия», который обычно переводят как «вчувствование». Неподдельный синтонный пикник обладает такой способностью в высшей степени. С ним поразительно легко общаться. Вы только что познакомились и подсознательно подозреваете необходимость некоторой «притирки», потому что так бывает почти всегда. Но ничего подобного не происходит – беседа непринужденно и ненавязчиво катится сама собой. Складывается впечатление, что вы знаете этого человека давным-давно, никаких шероховатостей, заусенцев или даже некоторой неловкости, столь, казалось бы, естественных при шапочном знакомстве, нет и в помине. При этом у вас не возникает впечатления поверхностности или формальной вежливости со стороны хорошо воспитанного человека: собеседник совершенно искренне проникается вашими проблемами, с готовностью разделяет любые ваши переживания и тревоги, охотно говорит о своих неприятностях и готов их обсудить. Вы понимаете друг друга буквально с полуслова, но в вашем общении нет даже и тени фамильярности.

Психологически синтонный пикник весьма характеристичен. Это жизнелюб, бонвиван, человек насквозь земной и житейский. Он всех знает, и все знают его; у него масса знакомых, с которыми он поддерживает как минимум приличные отношения. Он всегда готов помочь и советом, и делом – свой парень, надежный и всегда готовый прийти на помощь, если потребуется. Это человек, на которого можно положиться. Высокие абстракции, изысканные парадоксы и теоретическая заумь решительно не для него. Такие вещи оставляют его вполне равнодушным, что ни в коей мере не говорит о его интеллектуальной ограниченности. Живое дело – вот что ему требуется! Такое дело, где нужно соображать, перестраиваться, быстро переключаться с одного на другое, короче говоря, действовать в условиях жесткого дефицита времени. Здесь он чувствует себя как рыба в воде, это его стихия. Из таких людей получаются прекрасные организаторы и менеджеры, а при наличии художественной одаренности – превосходные артисты, ораторы и конферансье. «Все эксцентричное, фанатическое им чуждо», – писал Кречмер о таких людях. Их отличает какая-то особенная жизненная теплота, сочувственное и внимательное отношение ко всему, какая-то очень естественная человечность.

Но есть у циклотимика и свой скелет в шкафу. Время от времени он скисает (помните о волнообразных колебаниях настроения?), делается квелым и потухшим, напоминая сдутый воздушный шарик. В такие моменты он особенно охотно предается самобичеванию. Все у него не так, дела валятся из рук, ничего не выходит, и вообще жить не хочется – хоть в петлю. Разброс таких реакций весьма широк: от просто плохого настроения, которое со временем нормализуется само собой, до тяжелых депрессивных реакций, когда без помощи психиатра не обойтись.

Прежде чем покончить с «циклоидной» частью кречмеровской шкалы, хотелось бы сказать несколько слов о гипоманьяке – фигуре редкой и даже немного пугающей, представляющей собой обыкновенного циклоида в полном и предельном его развитии. Сначала договоримся о терминах. Слово «маньяк» употребляется здесь отнюдь не в обывательском смысле, когда так называют людей безудержных и неуправляемых, одержимых сильнейшими страстями, часто опасными и неприемлемыми для общества. В нашем случае это исключительно медицинская дефиниция. Под манией, или маниакальностью, психологи и психиатры понимают состояние, противоположное депрессии, сопровождающееся повышенным эмоциональным тонусом. В этом смысле гипоманиакальностью принято обозначать состояние, промежуточное между обычным и маниакальным, а конституциональный гипоманьяк – это человек, для которого такой повышенный эмоциональный тонус является нормой.

Такие люди всегда очень заметны. Их темперамент не знает границ, бьющая через край энергия захлестывает собеседника с головой (через короткое время вы начинаете ощущать себя убогой трансформаторной будкой рядом с гигантской атомной электростанцией, работающей на полную мощность). Эти люди бешено тратят себя, чудовищно много работают, предаются разнообразным излишествам и почти никогда не устают. Сколько бы энергии гипоманьяк ни выплеснул вовне, у него всегда остается еще; исчерпать это бурлящее варево из планов, замыслов и прожектов, кажется, нет никакой возможности. В сочетании даже с небольшой одаренностью это нечто праздничное: находчивость соседствует с моментальной и точной наблюдательностью, непрерывные анекдоты и байки сыплются как из рога изобилия, на ваших глазах рождаются искрометные реплики и экспромты. Здесь можно было бы подумать даже о некоторой эксцентричности, если бы она не была столь естественной, ненатужной, нутряной, проистекающей от широты и цельности натуры.

Эти люди легко взбираются на самый верх общественной лестницы, но редко задерживаются там надолго – мешает природная живость характера. Однако падение их нисколько не обескураживает: циклотимный гипоманьяк готов все начать с нуля, благо энергии у него хоть отбавляй. Избыток жизненных сил позволяет ему падать и вновь подниматься бесчисленное множество раз. Сергей Довлатов блестяще описал такой психологический тип в одной из своих замечательных новелл. Борис (родной брат Довлатова) был патологически не способен к размеренному существованию. Весь его жизненный путь – это движение по причудливой синусоиде. Делая карьеру, он проявлял чудеса изобретательности, чтобы вскарабкаться на самый верх. Но как только он своего добивался (это происходило не раз и не два), ему делалось смертельно скучно. Он или влипал в какую-нибудь нелепую историю, или сознательно выкидывал очередной дикий фортель. Результат не заставлял себя долго ждать: он стремительно валился вниз, а очухавшись, все начинал сначала. Ситуация типа «упал – отжался». В упомянутом рассказе он в конце концов загремел на тюремные нары, но даже такой провал не смог выбить его из колеи. Борис великолепно обжился на зоне и даже сумел сделать неплохую карьеру по лагерным меркам. Едва ли не вся лагерная администрация ходила в его хороших приятелях. Довлатов, приехав к брату на свидание, был поражен его невозмутимостью. Мы полагаем, что этот очаровательный эпизод заслуживает воспроизведения.

Итак, в комнате свиданий пять человек: сам Довлатов, его многострадальный брат, их тетка, жена брата (Лиза) и их маленькая дочка...

«А брат все смотрел на меня. Потом сказал: – На тебе отвратительные брюки. И цвет какой-то говнистый. Хочешь, я сосватаю тебе одного еврея? Тут в зоне один еврей шьет потрясающие брюки. Кстати, его фамилия – Портнов. Бывают же такие совпадения...

Я закричал:

– О чем ты говоришь?! Какое это имеет значение?!

– Не думай, – продолжал он, – это бесплатно. Я выдам деньги, ты купишь материал, а он сошьет брюки... Еврей говорит: "Задница– лицо человека!" А теперь посмотри на свою... Какие-то складки...

Мне показалось, что для рецидивиста он ведет себя слишком требовательно...

– Деньги? – насторожилась тетка. – Откуда? Я знаю, что в лагере деньги иметь не положено.

– Деньги как микробы, – сказал Борис, – они есть везде. Построим коммунизм – тогда все будет иначе.

– Погляди же на дочку, – взмолилась Лиза.

– Я видел, – сказал брат, – чудная девка...

– Как, – говорю, – у вас с питанием?

– Неважно. Правда, я в столовой не бываю. Посылаем в гастроном кого-нибудь из сверхсрочников... Бывает – и купить-то нечего. После часу колбасы и яиц уже не достанешь... Да, загубил Никита сельское хозяйство... А было время – Европу кормили... Одна надежда – частный сектор... Реставрация нэпа...

– Потише, – сказала тетка.

Брат позвал дежурного сверхсрочника. Что-то сказал ему вполголоса. Тот начал оправдываться. К нам долетали лишь обрывки фраз.

– Ведь я же просил, – говорил мой брат.

– Я помню, – отвечал сверхсрочник, – не волнуйся. Толик вернется через десять минут.

– Но я же просил к двенадцати тридцати.

– Возможности не было.

– Дима, я обижусь.

– Боря, ты меня знаешь. Я такой человек: обещал – сделаю... Толик вернется буквально через пять минут...

– Но мы хотим выпить сейчас! Я спросил:

– В чем дело? Что такое? Брат ответил:

– Послал тут одного деятеля за водкой, и с концами... Какой-то бардак, а не воинское подразделение.

– Тебя посадят в карцер, – сказала Лиза.

– А в карцере что, не люди?!»

Но лучше всего циклотимный гипоманьяк ориентируется в ситуации неопределенной, когда ежеминутно требуется решать уравнения со многими неизвестными, когда открывается простор для инициативы, а правила игры меняются на ходу, когда нужно быстро принимать решения и стремительно переключаться с одного на другое, делать десяток дел сразу и все их держать в голове. Тогда ему нет равных, здесь он царь и бог. Создается впечатление, что колебания и сомнения ему неведомы, но это не совсем так: просто в силу своей психофизической организации он умеет замечательно с ними справляться, а кроме того, благодаря исключительной подвижности нервных процессов, недоступной простому смертному, успевает в единицу времени совершить максимальное число проб и ошибок и выбрать оптимальное решение.

Такие люди великолепные ораторы и мастера разговорного жанра, способные неограниченное время удерживать внимание многотысячных аудиторий. Магнетическим воздействием своей личности они могут увлекать за собой массы, но все-таки настоящих вождей из них, как правило, не получается: это немыслимо без истовости и фанатизма, которые являются необходимой составной частью эпитимного радикала. Вот там бушуют уже поистине ураганные страсти, и едва ли не все великие деятели – Цезарь, Магомет, Лютер, Пётр Великий, Наполеон – эпилептики.

Но циклотимный гипоманьяк тоже не лыком шит. Мировая история пестрит именами таких людей. Пожалуй, первый, кто приходит на ум, – это Дюма-отец, гигантский толстяк-сатир, написавший десятки томов приключенческой прозы. Люди подобного типа всегда живут шумно и широко. Если волею судьбы им суждено оказаться в больших начальниках, то возглавляемое ими учреждение начинает пухнуть, как на дрожжах: раздуваются штаты, выбиваются новые ставки, как грибы растут новые корпуса, следуют друг за другом непрерывной чередой симпозиумы, конференции и коллоквиумы, при этом содержательная часть такой кипучей деятельности нередко отходит на второй план. На низких уровнях эта публика тоже весьма заметна – ловкие авантюристы, деляги, хитроумные политиканы и обаятельнейшие подлецы. Все великосветские проходимцы – от Казановы и Сен-Жермена до Калиостро – безусловно, из их числа.

Ну а как же обстоит дело с пресловутым скелетом в шкафу? Тут, что называется, как карта ляжет. Многие из таких субъектов могут на подъеме прожить всю свою жизнь и благополучно скончаться на руках родных и близких. Если же депрессия все-таки случается, то это почти катастрофа. Депрессия у гипоманьяка, коль скоро суждено ей развиться, протекает, как правило, исключительно тяжело, вплоть до так называемого меланхолического неистовства, когда больной наносит себе тяжелейшие физические травмы, чтобы только заглушить невыносимые душевные страдания.

ШИЗО

Настало время обратить внимание на другой фланг кречмеровской шкалы, где расположились шизотимик с шизоидом. Тут вместо лоснящейся циклоидной лысины появляется шизотимная, словно выеденная мышами. Но еще типичнее пышная шевелюра при сухом лице аскета и астеническом телосложении. Чеканный профиль и острые скулы, худощавость, удлиненные пропорции и тонкие музыкальные пальцы... Причудливая ломкая пластика и неадекватная мимика. Ни дать ни взять Ида Рубинштейн с картины Валентина Серова, перекрученная вокруг собственной оси, с неизгладимой печатью декаданса на бледном лице.

Мы сейчас коротко описали «ядерный», как говорят психиатры, вариант шизотимной конституции. Живая жизнь, как водится, много сложнее. Чистые типы вообще встречаются нечасто. В клинике вы найдете, кроме типичных астеников, и атлетов, и всевозможных диспластичных (неладно скроен, но крепко сшит, говорят в народе), и даже пикников, только каких-то не таких. Что поделаешь – шизофрения многолика, велик и разброс среди шизофренических типов.

Почти в любом учебнике можно прочитать примерно следующее. Шизоиды живут преимущественно событиями внутренней жизни, а их эмоции колеблются между полюсами эмоциональной сензитивности и тупости (нечувствительности). Первые отличаются повышенной ранимостью, сентиментальностью, обидчивостью, тонкостью чувств, мимозоподобностью натуры. Они непроизвольно отталкиваются от грубой житейской прозы, уходя в мир внутренних переживаний. Вторые, тяготеющие к полюсу эмоциональной нечувствительности, отличаются холодностью, неприступностью, сдержанностью, равнодушием. При этом характерная черта любого шизоида – аутизм (погруженность в себя). Причины их необщительности различны – от робости и тревоги до подчеркнутой холодности и активного неприятия других.

Казалось бы, не поспоришь, но вышеприведенная выжимка далеко не исчерпывает богатейшую палитру шизотимических типов и вдобавок грешит изрядным упрощенчеством. Все верно: среди шизоидов попадаются и мимозоподобные, и эмоционально тупые. Но есть, скажем, тип, получивший название «плотоядного» (он замечательно представлен на полотнах мастеров Ренессанса), – энергичный, остроумный, язвительный, повышенно эротичный, с острым индуктивным умом. Владимир Леви пишет о нем так: «Может дать внезапный, буйный психоз, но опасность шизофренического распада ничтожна, очень сильный тип». Попробуйте найти здесь хотя бы тень мимозоподобности или эмоциональной холодности! А хрестоматийная сладкая парочка, кочующая из учебника в учебник? Дон Кихот и Санчо Панса – классический шизоид в сопровождении не менее классического циклоида. Никто никогда не сомневался, что рыцарь Печального Образа проходит по ведомству акцентуаций шизоидного круга (как минимум), но где же здесь пресловутая мимозоподобность? Это идеалист до мозга костей, готовый жизнь положить за други своя, непреклонный боец, разящий все окружающее во имя торжества неких абстрактных принципов, падающий и поднимающийся вновь. Да, эти принципы часто нелепы и невразумительны, даже смешны, но кто упрекнет нашего героя в холодности и равнодушии? Нет, что-то здесь не так.

Кстати говоря, необщительность шизоидов, ставшая притчей во языцех, тоже не более чем миф. Никто не собирается ломиться в открытую дверь: некоторый аутистический «рудимент» в их поведении, безусловно, имеет место, особенно по сравнению с классическими циклотимиками. Но дело заключается все-таки не в наличии или отсутствии коммуникабельности как таковой, а в качестве этого процесса. Задушевной циклотимической непринужденности, когда беседа катится как по маслу, а партнер понимает вас с полуслова, от шизоида вы не добьетесь никогда. Некоторая отчужденность и дистанция остаются всегда, даже если с обеих сторон прилагаются самые искренние усилия. Если же шизотимик стремится преодолеть свою замкнутость во что бы то ни стало, то получается неуклюжее самораздевание, только усиливающее неловкость. Естественности нет и в помине. Эрнст Кречмер сказал очень точно: «Обычный человек чувствует вместе с циклотимиком и против шизотимика».

Пожалуй, только одно качество роднит всех шизотимиков: очевидное тяготение к теоретическим построениям, абстрактным схемам и заковыристым классификациям в ущерб эмпирике и конкретике. Этим, к сожалению, зачастую грешат даже глубокие умы. Как известно, Георг Гегель в ответ на упрек, что некоторые положения его всеобъемлющей философской концепции не соответствуют фактам, ответил: «Тем хуже для фактов».

Итак, каков все-таки портрет типичного шизоида? Они обыкновенно импонируют – как люди странные и непонятные, от которых не знаешь, чего ждать. Их мимика либо бедна, либо преувеличена до гримас. Пластика или предельно вычурна и манерна, или назойливо стереотипна, или, наконец, просто скудна до крайности. Общей чертой моторики шизоидов можно считать отсутствие гармоничности, естественности и эластичности. Нет и удивительной двигательной одаренности синтонного пикника. Походка стремительная, летящая, с какими-то нелепыми вывертами и подскоками либо, наоборот, скованная и несколько неуклюжая. Встречаются среди них люди, поражающие почти военной выправкой (но при этом никогда не бывшие на военной службе), двигающиеся наподобие деревянных кукол, («...я заметил, что он не размахивал руками – верный признак некоторой скрытности характера». Так М. Ю. Лермонтов устами своего героя описывает походку Печорина, который является безусловным alter ego[1] автора, типичного, кстати сказать, шизоида.)

Речь шизоидов или подчеркнуто модулированная, скандированная, по типу чтения вслух «с выражением», или, наоборот, невнятная, бормочущая, переходящая в лихорадочную скороговорку. Так читал свои стихи поэт-футурист Велимир Хлебников (по воспоминаниям современников): начинал бодро и размеренно, затем скатывался в невнятное бормотание, а потом вдруг неожиданно обрывал себя на середине строки и со словами «ну и так далее» сходил со сцены. У других в построении речи преобладают напыщенность, патетичность и витиеватость.

Почерк шизоидов представляет богатый материал для изучения. Он либо чрезвычайно отчетливый, с отдельно стоящими аккуратными буквами, либо нарочито причудливый, с особым наклоном букв и всевозможными завитками, либо неряшливый, стелющийся, неуверенно-детский. Очень часто встречаются зубчатые острые линии. Шизоидный почерк был у Лермонтова, Ницше, Скрябина, Суворова.

В работе шизоиды редко следуют чужим указаниям, упрямо делая все так, как им нравится, руководствуясь иной раз чрезвычайно темными и малопонятными соображениями. Некоторые из них вообще оказываются неспособными к профессиональной деятельности, особенно к службе под чужим началом. Могут немотивированно отказаться от выполнения задания, часто меняют место работы без достаточных на то оснований и т. д. Все это страшно мешает их карьере. Чудаки и эксцентрики, они могут решительно разорвать последние нити, связывающие их с обществом, и податься, например, в бродяги. Среди последних всегда присутствует некоторое количество шизоидов, которые выбрали этот путь из-за неумения и нежелания втиснуть свою оригинальную и не выдерживающую подчинения личность в узкие рамки культурной жизни. С другой стороны, надо иметь в виду, что при наличии художественной или интеллектуальной одаренности шизоиды способны к чрезвычайно большим достижениям, особенно ценным благодаря их независимости и оригинальности.

Владимир Леви, описывая своего приятеля студенческих лет, ставшего впоследствии известным иммунологом, дал очень выразительный портрет классического, честного шизоида. «Уже тогда я еще безотчетно, но безошибочно ощутил, что ты эмоционально – иностранец и всегда им останешься. Это ощущаю не я один, а все в той мере, в какой они сами туземцы, и ты это знаешь. Какое-то время я был твоим гидом-переводчиком, и, видимо, неплохим, раз я все еще тебе нужен.

Самую захудалую столовую твое появление превращает в таверну; сигарета в твоей руке приобретает всю возможную романтическую нелепость». И далее: «Своеобразием своих манер ты производишь впечатление неотразимо психопатическое. Между тем ты один из самых душевно здоровых людей, которых я знаю».

Кречмер, набрасывая широкими мазками палитру шизотимических типов, выделил три их разновидности:

повышенно чувствительных (сензитивный тип);

чрезмерно активных, настойчивых, склонных к образованию сверхценных идей (экспансивный тип);

пассивных бездеятельных созерцателей (вялый тип).

Мы не будем подробно разбирать кречмеровскую типологию, а скажем только, что почти всем шизоидам свойственны известная холодность, отчужденность и некоторая замкнутость, своеобразная отгороженность от окружающих. С таким человеком можно прожить бок о бок не один десяток лет, так толком его и не узнав. Главная общая их черта – эмоциональная сухость, сочетающаяся с парадоксальностью мышления, эмоций и представлений.

Диапазон шизоидных характеров очень широк. Мы найдем тут ледяных аристократов с утонченными манерами и низкими страстями, патетических идеалистов не от мира сего и холодных, властных трибунов, неумолимо идущих к ведомой им одним цели буквально по головам. А рядом, в несомненной генетической близости, обнаружатся никчемные бездельники, взрывчатые, возбудимые, вспыхивающие, как порох, эмоционально тупые. Здесь же окажутся субъекты с паранойяльным складом личности (паранойя переводится как «околоумие») – жуткие склочники и сутяги, всегда взвинченные, ни с кем и нигде не уживающиеся, находящиеся в состоянии перманентной борьбы со всем миром и «могущие покрыть своими письмами и заявлениями всю поверхность земного шара» (В. Леви).

При наличии высокой интеллектуальной одаренности это небожители и аристократы духа (Ньютон, Кант, Спиноза, Тейяр де Шарден), творцы высоких абстракций и изысканных парадоксов, в разреженном воздухе которых трудно дышать обычному человеку. Великие реформаторы и революционеры, готовые во имя торжества своих идей, всегда однозначно понятых, перерезать глотку всему человечеству, тоже очень часто из их числа. Все почти непреклонные фанатики от религии и политики – Кальвин, Робеспьер, Ленин, Троцкий – подпадают под эту категорию. В скобках заметим, что с вождем мирового пролетариата все обстоит не так просто: ленинская взрывчатость и брутальность позволяют заподозрить в нем скорее эпилептоида, но шизорадикал здесь, несомненно, тоже присутствует.

О содержании шизоидной психики вообще говорить очень трудно, так как поведение шизоидов не дает о нем, как правило, никакого представления. Здесь как никогда уместно высказывание Кречмера о том, что «многие шизоиды подобны лишенным украшений римским домам, виллам, ставни которых закрыты от яркого солнца, но в сумерках их внутренних покоев справляются пиры». Это тем более справедливо, что даже в том случае, когда вы имеете дело со сравнительно примитивной натурой, лишенной высоких интеллектуальных порывов, вы все равно моментально натыкаетесь на некую неистребимую грань, разделяющую личность надвое. Поверхность и глубина, очевидное и подтекст... Казалось бы, никаких подземных источников нет и в помине, а вот на тебе: за кадром упорно остается нечто неуловимое, прячущееся от яркого света. Возможно, все дело в особенностях глубинной организации психики. Циклотимик в каждый отдельно взятый момент занят чем-то одним, вполне определенным (это было показано в психологических исследованиях). Его внимание хорошо распределяется во времени, но с трудом – в пространстве. Шизотимик же, напротив, легко растекается мыслию по древу: одновременно читает и слушает, поддерживает беседу, а думает при этом о своем. Со стороны это выглядит как отрешенность.

Очень важно помнить, что большинство шизоидов крайне своеобразно приспосабливаются к действительности. Мир для них предстает отраженным в кривом зеркале: отдельные части они видят отчетливо, но вот пропорции между этими частями искажены до неузнаваемости. Особенно трудно им проникнуть в душевный мир других людей; как раз тут проходит, если можно так выразиться, фундаментальный водораздел между особенностями циклоидной и шизоидной психики. То, что у циклотимика получается само собой, требует от шизоида поистине титанических усилий. Чужие переживания для него – тайна за семью печатями. Кречмер назвал эту их специфическую особенность «аффективным резонансом». У шизоидов часто можно обнаружить тонкое эстетическое чувство, большой пафос и способность к самопожертвованию в вопросах принципиальных и общечеловеческих, но понять горе и радость реальных людей, даже своих близких, им труднее всего. Все их душевные движения, даже самые элементарные, протекают по крайне запутанным и извилистым путям, образуют чрезвычайно причудливые ассоциативные сочетания, подвергаясь совершенно непонятным, на первый взгляд, извращениям.

Под стать эмоциональной дисгармонии и течение интеллектуальных процессов. Если мышление циклотимика конкретно и пластически образно, то у шизотимика преобладают схемы, абстракции и символика. Налицо полное торжество общих принципов. Упрямые факты не лезут в умозрительную схему? Что ж, они будут либо проигнорированы, либо втиснуты туда с кровью, как в прокрустово ложе, невзирая ни на что. Несогласие с очевидностью редко смущает шизоида, и он безо всяких колебаний назовет черное белым, когда этого потребуют его формальные построения. Особенно следует подчеркнуть стремление к сближению далековатых понятий, которые в действительности ничего общего между собой не имеют. Этот своеобразный дефект логического чувства нередко приводит к тому, что мысль шизоида движется к цели необыкновенно извилистым путем, через пень-колоду по принципу «левой рукой – правое ухо».

Если же учесть тот факт, что шизоиды, как правило, мало внушаемы и даже более того – упрямы и негативистичны, то мы сможем легко ответить на сакраментальный вопрос, почему среди выдающихся ученых, особенно в сфере точных наук, так много людей с отчетливым преобладанием шизорадикала. Творчество выдающихся ученых – глубокомысленных метафизиков, систематиков, гениальных революционеров в науке, опрокидывающих замшелые парадигмы, – почти обязательно несет на себе печать некоего благородного безумия. Тут можно вспомнить известное высказывание Нильса Бора по поводу гипотезы, представленной на суд уважаемого синклита, что теория эта, разумеется, безумна, но весь вопрос в том, достаточно ли она безумна для того, чтобы быть истинной.

Обычный человек, в меру социализованный и критичный, склонен сомневаться в достоверности полученных им результатов, особенно если они принципиально расходятся с общепринятыми представлениями. Слишком велико давление среды, особенно важно мнение коллег. Шизоида такие пустяки не трогают. Будучи человеком «кривой логики», а также в силу полнейшего равнодушия к мнению окружающих (он всегда знает, как надо) и благодаря своей уникальной способности к неожиданным сопоставлениям несопоставимых вещей, он легко идет ва-банк, с бестрепетной отвагой преображая (иногда до неузнаваемости) лицо той дисциплины, в которой работает. Излишне говорить, что одних только шизоидных черт характера для такого подвига недостаточно. А вот если к железобетонной уверенности в собственной правоте присоединяются оригинальный талант и высокий профессионализм, то образовавшаяся в результате гремучая смесь творит чудеса, создавая подлинных революционеров в любых областях знания.

А всегда ли так плоха пресловутая кривая логика? Некоторый процент чудаков просто необходим. И слава богу, что живут на свете люди, хронически не умеющие мыслить стереотипно, потому что без этого необходимого витамина (о фундаментальной науке мы даже не говорим) невозможно себе представить, например, сколько-нибудь серьезной поэтической оригинальности. Между прочим, люди с так называемым дефектом логического чувства хороши еще и тем, что им можно беспрепятственно вывалить любую галиматью, не успевшую отлиться во что-то удобоваримое. Они (и только они) вас как раз поймут и оценят, потому что вообще замечательно понимают все неясное.

Кстати говоря, было бы весьма любопытно проследить соотношение радикалов «шизо» и «цикло» в искусстве. Кречмер, например, полагал, что полнокровная реалистическая проза – это безусловная вотчина циклотимиков (Бальзак, Золя, Рабле), а моральное проповедничество – удел шизотимиков par excellence[2] (Шиллер, Руссо). Здесь нужно быть вдвойне осторожным, потому что столь тонкие материи, зыбкие и неоднозначные, оставляют широчайший простор для разного рода субъективных истолкований. Но кое-что тем не менее брезжит: утонченные эстеты, озабоченные в основном формальной стороной дела и стилистическими изысками (достаточно назвать Чюрлениса или Дали), тяготеют все-таки преимущественно к шизотимному полюсу.

Сказанное, конечно, не означает, что можно ставить знак равенства между одаренностью и тем или иным типом характера. Собственно, об этом мы уже говорили. Характерологические особенности могут в лучшем случае ускорить (или, наоборот, затормозить) развертывание творческих потенций индивида. Еще Кречмер отмечал, что психопатия – не входной билет на Олимп наук и искусств, что имеются высокоинтеллектуальные и слабоумные психопаты, так же как и высокоинтеллектуальные и малоодаренные обычные люди. Проиллюстрируем эту нехитрую максиму двумя примерами.

Первый случай был описан чешским психиатром Стухликом. В течение нескольких лет он наблюдал талантливого математика, заболевшего шизофренией. По словам больного, много лет назад, когда он был совсем молодым человеком, на окраине деревни, где он тогда жил, потерпел аварию летательный аппарат неизвестного типа. Весь экипаж погиб, а в живых осталась только одна девушка, которая впоследствии стала женой больного. От нее он узнал, что это был космический корабль, прилетевший с планеты Астрон. С тех пор жизнь больного решительно переменилась. Он приступил к составлению словарей и грамматик основных языков, распространенных на мифической планете. Он рисовал географические карты, готовил пространные сводки и толстенные справочники, касающиеся народонаселения далекой планеты, ее экономической и политической жизни. Дошло до того, что больной составил даже расписание поездов на одной из крупнейших железнодорожных станций Астрона. Наиболее полно был разработан язык исхи (выдуманный, разумеется, самим больным). Грамматика этого языка оказалась настолько подробной и пригодной к практическому использованию, а словарный состав – столь обширным, что больной без труда разговаривал на языке исхи и даже написал на нем несколько повестей и романов. Другие языки находились в стадии разработки. Профессиональные лингвисты, приглашенные в качестве экспертов, оценили работу, проделанную больным, очень высоко. Они в один голос заявили, что такой труд свидетельствует не только о незаурядном даровании автора, но и о его блестящей профессиональной подготовке в сфере прикладной и теоретической лингвистики. Свою выписку из истории болезни Стухлик закончил так: «Больной заявляет, что создаст столько языков, сколько захочет...»

Теперь случай номер два, свидетелем которого был автор этих строк в студенческие годы. В Пермской областной психиатрической больнице находился в то время один пожилой шизофреник (он был родом из деревни и имел четыре класса образования, а отрекомендовался в начале беседы специалистом по нефти и хлебу). Согласно его оригинальной концепции, кровь людей и животных, скопившаяся в подпочвенных пустотах, после ряда сложных метаморфоз превращается в нефть. Каким-то хитроумным способом, в духе «кривой логики» шизофреника (сейчас уже трудно вспомнить детали), вся эта петрушка увязывалась с урожаем зерновых.

Резюме: несмотря на несопоставимый уровень в плане общего образования и профессиональной подготовки, герои этих двух историй почти что близнецы-братья. И в том и в другом случае мы видим родовые черты шизофренического способа мышления: формирование сверхценной идеи, парадоксальная логика «шиворот-навыворот», тяготение к абстрактным схемам в ущерб деталям, некритичность и негативизм.

А как дело обстоит с тем, что у добродетели нос острый, а у юмора – толстый? (Помните игривый кречмеровский пассаж, которым мы начали предыдущую главу?) Другими словами, как быть с чувством юмора, которое, вне всякого сомнения, является одной из важнейших характеристик личности? Казалось бы, жизнерадостный циклоид должен в этом вопросе дать сто очков вперед сухарю шизотимику. С одной стороны, убийственно серьезные люди, так называемые агеласты (как, кстати говоря, и ипохондрики, что часто совпадает), тяготеют преимущественно к шизотимному полюсу. Но при более пристальном взгляде на проблему такая удобная и логичная схема немедленно рассыпается в пыль. Конечно, если речь идет о юморе сочном, полнокровном, земном, о торжестве материально-телесного (вспомним хотя бы Франсуа Рабле!), то это родовая вотчина циклотимика. А вот тончайшую иронию, парадоксальное остроумие, ядовитую сатиру, уничтожающую язвительность мы в избытке обнаружим у классических шизоидов. За примерами далеко ходить не надо – тут и Гоголь, и Свифт, и Бернард Шоу. Что поделаешь, каждому свое...

А вот меньше всего юмора вроде бы у эпитимиков, хотя и здесь я бы не стал спешить с выводами. (Можно вспомнить Наполеона Бонапарта, как-то сказавшего актеру-трагику Тальма, у которого он в молодости брал уроки: «Я, конечно, наиболее трагическое лицо нашего времени».)

Кречмеровская дихотомия в свое время произвела эффект разорвавшейся бомбы и была моментально подхвачена многочисленными последователями. Работы сыпались как из рога изобилия. Выдающийся отечественный психиатр Пётр Борисович Ганнушкин (1875—1933) нашел подход Кречмера плодотворным и заметно расширил его типологию. Вдобавок кречмеровская классификация характеров пересекалась в ряде пунктов с учением Ганнушкина о пограничной психиатрии, которое он в ту пору усиленно развивал. Были дополнительно описаны эпилептоиды, психастеники, группа истерических характеров и еще несколько типов.

Не обошлось, разумеется, и без критики, в которой было много как справедливого, так и несправедливого. Больше всего Кречмера упрекали за то, что он двигался по направлению от патологии к норме. Что, теперь едва ли не каждого нужно считать потенциальным шизофреником или эпилептиком? Почему для описания характера здорового человека столь обильно привлекается психопатологический материал? С другой стороны, и классическая четырехчленная классификация темпераментов, восходящая к Гиппократу и Галену, и многочисленные типизации характеров по другим критериям (и павловская схема, о которой мы писали выше, в том числе) – далеки от совершенства. Ну и кому же удалось до конца объяснить человека со всеми его потрохами?

Не в меру ретивым критикам, которые бьют Кречмера и его последователей за то, что они якобы переусердствовали по части психопатологии, можно многое возразить. В самом деле: когда говорят о «нормальной личности» или «нормальном характере», то невольно впадают в некоторое противоречие, поскольку само слово «личность» подчеркивает индивидуальное, особенное, противоположное норме или середине. Решительно то же самое относится и к характеру. Когда говорят о наличии у кого-то того или иного характера, то тем самым неизбежно указывают на известную однобокость его психической организации, дают понять о присутствии в его психике некоторой дисгармонии. В переводе с греческого слово «характер» означает «черта, особенность». Характер – это как раз именно то, что отличает одного человека от другого, поэтому наличие каких-то преобладающих черт характера уже само по себе говорит об отсутствии равновесия во взаимоотношении отдельных сторон душевной деятельности. Ведь если бы мы имели под наблюдением человека с идеально-нормальной психикой (что, конечно, абсолютная утопия), то вряд ли можно было бы говорить о наличии у него того или иного характера, потому что в его душевной организации нет ни единой черточки, выделяющей его из общего ряда. Вот как пишет об этом Ганнушкин: «Ясно, что изучение характеров может быть плодотворным только в том случае, если оно выйдет из узких рамок нормальной психологии и будет руководствоваться данными, кроме того, патопсихологии. Все это совершенно ясно уже a priori[3] , но то же самое становится совершенно определенным и незыблемым из данных опыта. Если взять любое описание характеров или темпераментов, хотя бы то, которое сделано знаменитым Кантом (имеется в виду «Антропология» Иммануила Канта. – Л. Ш.), если вдуматься и вчитаться в это описание, если сопоставить его с нашим клиническим опытом, то нужно будет прийти к совершенно определенному выводу, что описание так называемых нормальных темпераментов до мелочей совпадает с описанием психопатических личностей, взятым из клинической психиатрии; можно сказать даже больше, что правильное понимание этих типов, этих темпераментов сделалось возможным только с тех пор, когда в основу этого понимания была положена психиатрическая точка зрения».

Мы не имеем здесь намерения подробно разбирать расширенную типологию Кречмера, поэтому в заключение коротко остановимся только на одной группе – эпилептоидах. Уже из самого термина видно, что эпилептоид находится в таком же отношении к эпилепсии, как шизоид к шизофрении. Попросту говоря, эпилептоид – значит похожий на эпилептика. «С крестом на шее, с Евангелием в руке и камнем за пазухой» – так охарактеризовал этот тип классик немецкой психиатрии Эмиль Крепелин. Это высказывание часто вспоминают, когда очерчивают эпитимный характер – сочетание брутальности, угодливости, педантичности и вязкости.

В описаниях старых психиатров исчерпывающе представлен омерзительный облик эпитимика: чрезвычайно жестокий, лживый, вспыльчивый, льстивый, обуреваемый страстями и непреклонный в достижении своей цели, сладострастный ханжа и ревнивец, но при этом педант, патологически обстоятельный, прилипчивый и вязкий. Очень неприятный и тяжелый человек. Достоевский нарисовал целую галерею таких типов – достаточно сравнить Ставрогина, Смердякова и Федора Карамазова. Достоевский был не только гениальным психопатологом, но и сам, как известно, страдал эпилепсией, поэтому у него так все убедительно получилось. Владимир Леви абсолютно прав: «Разумеется, нельзя понять Достоевского через одну эпилепсию, но неистовое дыхание "священной болезни" слышится в каждой его строчке...»

Классический портрет эпилептоида – это образ Порфирия Владимировича Головлева (по прозвищу Иудушка) у Салтыкова-Щедрина. Говорят, что великий русский сатирик писал с натуры, имея в виду своего родного брата, тяжелого эпилептика. Получился идеальный тип, хоть сейчас в учебник: и вязкость, и обстоятельность, и слащавость, и шутки-прибаутки, и бесконечные литоты – все тут как тут. Позволим себе небольшую цитату:

« – Метель-то, видно, взаправду взялась, – замечает Арина Петровна (мать Иудушки Головлева. – Л. Ш.), – визжит да повизгивает!

– Ну и пущай повизгивает. Она повизгивает, а мы здесь чаек попиваем – так-то, друг мой маменька! – отзывается Порфирий Владимирыч.

– Ах, нехорошо теперь в поле, коли кого этакая милость Божья застанет!

– Кому нехорошо, а нам горюшка мало. Кому темненько да холодненько, а нам и светлехонько, и теплехонько. Сидим да чаек попиваем. И с сахарцем, и со сливочками, и с лимончиком. А захотим с ромцом, и с ромцом будем пить.

– Да, коли ежели теперича...

– Позвольте, маменька. Я говорю: теперича в поле очень нехорошо. Ни дороги, ни тропочки – все замело. Опять же волки. А у нас здесь светленько, и уютненько, и ничего мы не боимся. Сидим мы здесь да посиживаем, ладком да мирком. В карточки захотелось поиграть – в карточки поиграем; чайку захотелось попить – чайку попьем. Сверх нужды пить не станем, а сколько нужно, столько и выпьем. А отчего это так? Оттого, милый друг маменька, что милость Божья не оставляет нас. Кабы не он, царь небесный, может, и мы бы теперь в поле плутали, и было бы нам и темненько, и холодненько... В зипунишичке каком-нибудь, кушачок плохонькой, лаптишечки...»

Эти люди упрямы, вспыльчивы, нетерпимы к мнению окружающих. Их аффективная установка почти всегда имеет несколько неприятный, окрашенный плохо скрываемой злобностью оттенок, на фоне которого время от времени по ничтожному поводу развиваются бурные вспышки неудержимого гнева, нередко ведущие к опасным насильственным действиям. В семейной жизни это несносные тираны, устраивающие скандалы по пустякам и постоянно делающие домашним всевозможные замечания. Необыкновенная пунктуальность эпитимика проистекает из его категорической убежденности, что все нужно делать именно так, а никак не иначе. Это люди чрезвычайно активные, сверхсоциабельные, идущие к цели напролом, во все вмешивающиеся и всюду ищущие конкретных виновников. Они склонны к образованию сверхценных идей, необыкновенно последовательны, в своей правоте не сомневаются никогда. Такого человека можно остановить только выстрелом из ружья. В плане соматической конституции значительная часть эпилептоидов отличается своеобразным атлетически-диспластическим телосложением. При наличии интеллектуальной одаренности эпитимик способен достичь очень больших высот. Неукротимая, бьющая через край энергия в сочетании с невероятным упорством в достижении своей цели позволяет таким людям буквально сворачивать горы.

Среди выдающихся исторических деятелей немало людей этого типа – Александр Македонский, Цезарь, Магомет, Пётр Великий, Наполеон.

На этом мы оставляем Кречмера в покое и переходим к другим типологиям, авторы которых стремились (при построении собственных схем) по возможности избавиться от угнетающей связи с клиникой.

ПОСЛЕ КРЕЧМЕРА

Личностный подход к типологии характеров разработал швейцарский психолог и психиатр Карл Густав Юнг (1875—1961), знаменитый ученик 3. Фрейда, рано рассорившийся с учителем. Он развивал традиционное представление о структуре характера как о преобладании эмоциональных, интеллектуальных и волевых функций и создал учение о типах направленности личности. В своей книге «Психологические типы» он впервые заговорил об экстравертах и интравертах (экстраверт буквально означает обращенный вовне, а интраверт – обращенный внутрь). Экстраверсия или интраверсия, по Юнгу, – это своего рода базовая энергетическая характеристика личности.

Вкратце все сводилось примерно к следующему. Есть два способа приспособления к миру. Первый – перманентная экспансия: распространяйся, расточайся, распахивайся, множь контакты. Второй – наоборот: ограничивай контакты, уходи в себя, отгораживайся от мира, скукоживайся, сиди в своей раковине (мой дом – моя крепость). На эти колышки Юнг нанизал традиционное разделение людей на мыслительных, эмоциональных, чувственных (сенсорных) и интуитивных. В результате у него получилось восемь типов – четыре экстравертированных и четыре интравертированных.

Подход Юнга оказался весьма продуктивным и был быстро подхвачен многочисленными последователями. Сегодня от Юнга ушли достаточно далеко, а эту шкалу взяли на вооружение и физиологи, и социологи. Стало модно говорить даже об экстравертивных и интравертивных цивилизациях и культурах. Современные Соединенные Штаты, скажем, рассматриваются как пример ярко выраженной экстравертивной цивилизации, а дальневосточные культуры (Китай, Япония) в рамках этой модели интравертивны. Таким образом, здесь намечается интересный выход в социальную психологию (понятие «социальный характер» мы еще разберем в соответствующей главе).

Другой подход предложил американский психолог Уильям Герберт Шелдон (1898—1977). В известном смысле он шел вслед за Кречмером, так как тоже усматривал связь между психической конституцией человека и строением тела, но при этом стремился очистить проблему от связи с патологией. Шелдон предложил типологию характеров, отталкивающуюся буквально от зародышевой плазмы, от самых первоначальных этапов онтогенеза. По его мнению, физический и психический облик человека зависит от того, в каком соотношении оказались элементы трех основных зародышевых листков, или зачатков.

Вот перед нами эндоморф – человек с мягкими и плавными обводами, обширным животом, объемистыми полостями и внутренними органами больших размеров. Нередко отмечается избыток жировой клетчатки. К этому типу близок кречмеровский пикник. Такое телосложение, по Шелдону, формируется в результате преобладающего развития внутреннего зародышевого листка – энтодермы.

Если же преимущественно развивается средний зародышевый зачаток – мезодерма, из которого образуются мышцы, кости и связки, то получается мезоморф – человек с прямоугольными формами тела, широкими плечами и грудной клеткой, сильно развитой мускулатурой, то есть тип потенциально атлетический.

А вот при избыточном развитии эктодермы (наружного зародышевого листка), дающей начало коже, нервам и мозгу, формируется эктоморф – человек с изящными, удлиненными пропорциями и слабым развитием подкожной клетчатки. Поверхность у него преобладает над массой, он близок кречмеровскому астенику.

Шелдон практиковал количественный подход. Телосложение каждого человека было представлено оценкой, состоящей из трех цифр, которые отражали степень выраженности компонентов телосложения – соматотип. На психическом уровне Шелдон выделяет три основных темперамента, которые соответствуют определенным типам телосложения.

Висцеротоник (в буквальном переводе – человек с «внутренностным темпераментом») общителен, благодушен, терпим, обладает несколько замедленными реакциями. Сон его глубок. Он предпочитает комфорт и покой, любит поесть, привержен ко всему семейному и традиционному и плохо переносит одиночество.

Соматотоник (человек «телесного темперамента») энергичен, прям, агрессивен, с уверенными и четкими движениями, громко говорит. Он вынослив, малочувствителен к боли, спартански переносит лишения. Любит риск и физические упражнения, очень деятелен, властен, стремится к доминированию, часто бестактен.

Церебротоник (человек «мозгового темперамента») отличается быстрой реакцией, сдержанностью, некоторой скованностью в движениях. Он скрытен, в общении лишен непосредственности, иногда тревожен, говорит тихо, легко устает. Сон у него неустойчивый. Он сопротивляется стереотипному и банальному, предпочитает одиночество и умственную деятельность.

Можно было бы предположить, что эндоморф – это всегда висцеротоник, мезоморф – соматотоник, а эктоморф – церебротоник. На практике это, разумеется, далеко не всегда так, жизнь оказывается сложнее схем. Чистые типы вообще встречаются достаточно редко. Шелдон убедительно показал, что такая прямая, лобовая взаимозависимость отсутствует, но существует статистическое тяготение. Другими словами, висцеротоник с большей вероятностью окажется преимущественно эндоморфом, соматотоник – мезоморфом, а церебротоник – эктоморфом. При честном самоанализе почти любой человек (вне зависимости от типа телосложения) без труда обнаружит у себя какие-то черты всех трех шелдоновских темпераментов.

Выводы Кречмераи Шелдона неоднократно подвергались экспериментальной проверке. И хотя не обошлось, разумеется, без критики, в целом исследователи пришли к заключению, что между телосложением человека и его темпераментом существует статистически достоверная связь.

Учение И. П. Павлова о темпераменте мы здесь разбирать не будем, поскольку прежде достаточно о нем говорили. Напомним только, что Павлов выдвинул и обосновал гипотезу, согласно которой центральным звеном темперамента, его стержнем являются некоторые фундаментальные свойства нервных процессов. К этим свойствам относятся сила процессов возбуждения и торможения, уравновешенность нервных процессов и их подвижность. Четыре основных типа комбинаций этих свойств Павлов описал как четыре типа высшей нервной деятельности.

В дальнейшем учение Павлова было дополнено и развито, и в настоящее время для составления подробной психологической характеристики четырех традиционных типов (холерик, сангвиник, флегматик, меланхолик) принято выделять следующие основные свойства темперамента: сензитивность, реактивность, активность, соотношение реактивности и активности, пластичность и ригидность, темп реакций, экстраверсию и интраверсию, эмоциональную возбудимость.

Сензитивность определяется тем, какова наименьшая сила внешних воздействий, необходимая для возникновения какой-либо психической реакции, и какова скорость возникновения этой реакции.

Реактивность характеризуется степенью непроизвольности реакций на внешние или внутренние воздействия одинаковой силы (критическое замечание, обидное слово, даже резкий звук).

Активность – усилия личности, направленные на преодоление препятствий и достижение цели (настойчивость, целенаправленность, сосредоточение внимания).

Соотношением реактивности и активности подчеркивается, на что личность ориентирована в большей мере: на случайные внешние обстоятельства или на глубинные внутренние (цели, намерения, убеждения).

Пластичность и ригидность свидетельствуют о гибкости человеческого поведения или, наоборот, о его инертности и косности.

Темп реакций характеризует скорость психических и нервных процессов, темп речи, динамику жестов, быстроту мышления.

Экстраверсия и интраверсия определяют зависимость реакций личности или от внешних впечатлений (экстраверт), или от образов, представлений и мыслей, связанных с прошлым и будущим (интраверт).

Эмоциональная возбудимость дает представление о величине воздействия, необходимого для возникновения эмоциональной реакции.

Подытоживая сказанное в этой главе, заметим: в настоящее время можно считать надежно доказанным, что темперамент – это врожденная и генетически наследуемая часть личности.

ФИЗИОГНОМИКА И ПРОЧЕЕ

Наверное, нам удалось достаточно убедительно показать, что психологический склад личности имеет самое непосредственное отношение к внешнему облику, то есть к соматической конституции. Интуитивно эта связь между психикой и физикой была угадана еще в незапамятные времена. Начало практической характерологии тонет во тьме веков.

Аристотель и Платон предлагали определять характер человека, отыскивая в его внешности черты сходства с каким-нибудь животным, а затем отождествляя его характер, как в восточном гороскопе, с характером этого животного. Так, по мнению Аристотеля, толстый, как у быка, нос означал лень, широкий нос с большими ноздрями, как у свиньи, – глупость, нос, как у льва, – важность, а торчащий, как у вороны, – неосторожность. Конечно, великий систематик не мог ограничиться исключительно носом. Скажем, волосы тонкие, как шерсть у коз, овец и зайцев, должны означать робость, а волосы жесткие, как у львов и кабанов, – храбрость. Или вот такой пассаж: «Те, у коих пуп не на середине брюха, но гораздо выше находится, недолговечны и бессильны». Или: «У кого руки простираются до самых колен, тот смел, честен и свободен в обращении». А вот еще: «У кого широкий рот, тот смел и храбр».

Гай Юлий Цезарь тоже не чурался физиогномии. Предвосхищая позднейшие построения позитивистской науки XX века, он (если верить Шекспиру) не особенно привечал Кассия, своего будущего убийцу:

Хочу я видеть в свите только тучных,Прилизанных и крепко спящих ночью.А Кассий тощ, в глазах холодный блеск.Он много думает, такой опасен.(У. Шекспир.)

Альберт фон Больштедт, средневековый схоласт, искушенный в каббале и алхимии и прозванный за свою всеобъемлющую эрудицию Великим, тоже отдал дань науке распознавания людей по их внешности. Мы не станем утомлять читателя бесчисленными извлечениями и приведем только две цитаты:

«Наклонность женщины к блуду узнается по подъятию век ея».

«Кто вертит головою во все стороны, тот совершенный дурак, глупец, суетный, лживый плут, занятый собою, изменчивый, медлительного рассудка, развратного ума, посредственных способностей, довольно щедрый и находит большое удовольствие вымышлять и утверждать политические и светские новости».

Все это, разумеется, не более чем детский лепет. Совершенное торжество субъективности, которую всеми правдами и неправдами пытаются втиснуть в прокрустово ложе надуманных схем. Однако во все эпохи появлялись на свет люди, загадочным образом умевшие «прочитать» человека, оттолкнувшись от его походки, мимики, пластики; бесчисленное множество черт и черточек, ускользающих от посредственного наблюдателя, давали им богатую пищу для размышлений.

Отцом характерологии стал Теофраст, любимый ученик Аристотеля, составивший объемистый трактат, в котором он дал описание 30 типов с точки зрения преобладания нравственных черт – типы льстеца, болтуна, труса, лицемера и т. д. На протяжении многих столетий этот трактат, написанный ярко и выразительно, считался образцом типологии характеров. Лишь в XVII веке переводчик Теофраста французский моралист и писатель Жан де Лабрюйер (в свое время мы на него уже ссылались) представил на суд публики новое сочинение под названием «Характеры, или Нравы нынешнего века». К этой проблематике обращались многие выдающиеся философы – К. Гельвеций, Д. Дидро, Дж. С. Милль, в работах которых развивается этический подход к феномену характера, поднимаются вопросы о его природе и месте в структуре личности.

Так в муках рождалась физиогномика (от греч. physis – «природа», gnomon – «знающий») – учение о связи между внешним обликом человека и его принадлежностью к определенному типу личности, благодаря чему по внешним признакам могут быть установлены психологические характеристики этого типа.

Иоганн Каспар Лафатер (1741—1801), богослов, философ и проповедник из швейцарского города Цюриха, по праву может считаться отцом физиогномики – подозрительной дисциплины, до сих пор не получившей прав гражданства, балансирующей на грани искусства и науки. У Лафатера мы, конечно, не найдем нелепых «простирающихся до колен рук», он шагал в ногу со временем. У него все тонко, изысканно и парадоксально. Скажем, ямка, раздваивающая узкий подбородок, который выступает вперед «каблуком», свидетельствует об особой живости и сатирической злости ума при благородстве души и т. п. А о гениальности Гёте, по мнению Лафатера, в наибольшей степени свидетельствует его нос, который «знаменует продуктивность, вкус и любовь – словом, поэзию».

При определении характера человека физиогномисты использовали самые различные признаки. Так, помимо носа внимание уделялось рту человека. Лафатер в своей «Физиогномике» писал: «Все, что содержит человеческое естество, вложено в его уста. Как в спокойном состоянии, так и в бескрайнем разнообразии своих движений они содержат целый мир характеров. Они – главная резиденция разума и безумия, силы и слабости, добродетели и порока, деликатности и грубости человеческой, они – резиденция любви и ненависти, искренности и лицемерия, смирения и гордости, истины и лжи». Другой физиогном – некто Делестр – полагал, что степень сжимания губ прямо пропорциональна твердости характера; расслабленные губы – признак обладания «женскими» чертами характера (мягкость, любезность), поэтому чем в большей степени это проявляется, тем определеннее будут наши выводы (у глупого человека, например, рот вообще открыт). Даже когда человек смеется, на его лице рефлекторно возникает своего рода маска, соответствующим образом связанная с характером. Улыбка может быть самодовольной, сладкой, счастливой, светлой, холодной, насмешливой, кроткой, глупой и пр. Характер человека проявляется не только в мимике, но и в речи. Причем ее содержание не менее важно, чем форма. Мастера художественной прозы нередко показывали характер героев своих произведений через их речь. Оклик Простаковой: «Лежит! Ах, она бестия! Лежит! Как будто благородная!..» – свидетельствует о бессердечности, грубости и жестокости «благородной» дворянки по отношению к преданной ей Еремеевне.

Но вернемся к Лафатеру. На его сеансы съезжалась вся великосветская Европа. Опубликовав несколько физиогномических трактатов, он стал фантастически популярен. Карамзин, путешествуя по Европе в 90-х годах XVIII века, специально заручился рекомендательными письмами, чтобы посетить его дом. Подробное описание своих бесед с благочестивым пастором он оставил в «Письмах русского путешественника».

Этот уроженец Цюриха, длиннорукий и длинноногий, напоминающий взволнованного журавля, отличался цепкой зрительной памятью и совершенно исключительной, поражающей воображение наблюдательностью. В очередной раз позволим себе процитировать Владимира Леви.

«Как-то стоя у окна в доме приятеля, молодой Лафатер обратил внимание на проходившего по улице гражданина.

– Взгляни, Поль, вон идет тщеславный, завистливый деспот, душе которого, однако, не чужды созерцательность и любовь к Вечному. Он скрытен, мелочен, беспокоен, но временами его охватывает жажда величественного, побуждающая его к раскаянию и молитвам. В эти мгновения он бывает добр и сострадателен, пока снова не увязнет в корысти и мелких дрязгах. Он подозрителен, фальшив и искренен одновременно, в его речах всегда в трудноопределимой пропорции смешаны правда и ложь, ибо его никогда не оставляет мысль о производимом впечатлении... Приятель подошел к окну.

– Да это же Игрек! – Он назвал фамилию. – Ты с ним давно знаком?

– В первый раз вижу.

– Не может быть! Откуда же ты узнал его характер? И главное, абсолютно точно!

– По повороту шеи».

Этот эпизод якобы послужил Лафатеру толчком к началу деятельности на поприще физиогномики. Проницательность Лафатера не знала границ и была совершенно нечеловеческой. ...Приезжий красавец аббат очаровал всех жителей Цюриха, но Лафатеру решительно не понравился. Через короткое время аббат совершил убийство. ...Дама из Парижа привезла к нему на прием дочь. Только глянув на нее, Лафатер наотрез отказался отвечать. Мать настаивала. Тогда Лафатер написал короткую записку, вложил ее в конверт и взял с дамы слово, что она распечатает его не раньше чем через полгода. За это время девочка умерла. Мать вскрыла конверт. Там лежала записка: «Я скорблю вместе с вами». И так далее и тому подобное... Сам граф Калиостро боялся этого человека. Великий проходимец не захотел с ним встретиться, несмотря на неоднократные просьбы со стороны Лафатера.

Развивая тему, можно вспомнить и Галля. Австрийский врач, сын венского торговца, Франц Йозеф Галль (1758—1828) создал диковинную науку – френологию (определение душевных задатков человека по строению черепа). Установив, что разные отделы мозга отвечают за разное (это была вполне строгая наука), и полагая, что череп – это одежда мозга (а через одежду, как известно, можно многое прощупать), Галль пришел к выводу (совершенно фантастическому), что мозговые структуры неизбежно должны найти свое адекватное воплощение на черепной крышке. Череп был картирован подробнейшим образом, и на его поверхности обнаружилось множество шишек – органы остроумия, осторожности, прозорливости, престол любви и т. д. Эти штудии представляют в наши дни исключительно исторический интерес, но все же, все же... Рассказывают, что, ощупывая череп шестнадцатилетнего Франсуа Шампольона, расшифровавшего через пару десятков лет египетские иероглифы и уже тогда полиглота (наш френолог об этом ничего не знал), Франц Галль воскликнул: «Какой гениальный лингвист!»

Что можно сказать по этому и другим поводам? Разумеется, череп здесь абсолютно ни при чем, как и Лафатеровы трактаты в сопровождении богатого иллюстративного материала, выполненного в старинной филигранной технике. Это всего-навсего человекоощущение, психогностика (называйте как угодно) – загадочный процесс, упорно ускользающий от формализации и строгих описаний, искусство и наука в одном флаконе. Сергей Эйзенштейн в своей книге «Неравнодушная природа» рассказывает о гадальщиках, работавших в банкирских домах дореволюционного Китая. Они оценивают кредитоспособность клиента. Пристально вглядываясь в посетителя и с пулеметной скоростью выбрасывая палочки, гадальщик по их расположению выносит свой вердикт. Совершенно очевидно, что палочки в данном случае – не более чем артефакт, причиндал, хитроумный фокус-покус. Гадальщик является незаурядным практическим психологом и физиогномом: перебирая бирюльки, он внимательнейшим образом изучает клиента во всем разнообразии его индивидуальных проявлений и особенностей внешнего облика (по-латыни это называется habitus) и приходит к вполне определенному решению.

Давно и хорошо известно, что некоторые диагнозы опытные врачи ставят, что называется, навскидку и редко при этом ошибаются. Есть даже такой обиходный термин – «дыхание смерти». Больной хорошо себя чувствует, у него прекрасные анализы, а врач, глядя на него, не может отделаться от мысли, что этот человек скоро умрет. Проходит несколько дней, и прогноз сбывается тютелька в тютельку. Тут нет никакой мистики: разноплановая информация перерабатывается без участия сознания, в свернутой форме, а наверх, как озарение, всплывает готовый ответ. «Мы инстинктивно знаем ужасно много», – писал Лев Толстой. Обосновать свою догадку врач может не в большей степени, чем гадальщик китайского банка.

«Один мой знакомый доктор, – рассказывает Владимир Леви, – обедая в диетической столовой, развлекался тем, что ставил на ходу диагнозы: вот этот – гастритик, этот – колитик, это печеночник, это язвенник... Он проверял себя, вступая в разговоры.

– Ну хорошо, печеночник желтушен, колитик бледен, а язву-то как ты ухитряешься ставить без рентгена? – допытывался я.

– Habitus...»

Примерно из той же оперы утверждение, что первое впечатление о человеке нередко оказывается самым верным. Может быть, мастера психогностики тем и отличаются от простых смертных, что (помимо наблюдательности и опыта) умеют доверять своим чувствам и бестрепетно вторгаются в те неуловимо-зыбкие материи, к которым наука пока еще только отыскивает пути.

Испокон веков наблюдательных людей занимал взгляд и его связь с теми или иными характерологическими особенностями. Еще древние говорили: «Глаза – это зеркало души». Аристотель указывал, что большие и добродушные, но выпуклые глаза являются признаком глупости. Лев Толстой различал, например, хитрые глаза и глаза лучистые, взгляд светлый, грустный, холодный, безжизненный. Он писал: «Есть люди, у которых одни глаза смеются, – это люди хитрые и эгоисты. Есть люди, у которых рот смеется без глаз, – это люди слабые, нерешительные, и оба эти смеха неприятны». Можно вспомнить и Лермонтова.

«Во-первых, они (глаза Печорина. Л.Ш.) не смеялись, когда он смеялся! Вам не случалось замечать такой странности у некоторых людей?.. Это признак – или злого нрава, или глубокой постоянной грусти. Из-за полуопущенных ресниц они сияли каким-то фосфорическим блеском, если можно так выразиться. То не было отражение жара душевного или играющего воображения: то был блеск, подобный блеску гладкой стали, ослепительный, но холодный; взгляд его – непродолжительный, но проницательный и тяжелый, оставлял по себе неприятное впечатление нескромного вопроса и мог бы казаться дерзким, если б не был столь равнодушно спокоен».

В настоящее время под эти чисто беллетристические факты пытаются подвести научные доказательства. Американские психологи Дж. Глайв и Э. Клери после пятилетнего изучения черт характера примерно десяти тысяч детей (репрезентативная выборка!) доказали, что дети с темными глазами обладают большей жизненной силой, инициативностью и более неспокойным характером, нежели дети со светлыми глазами. У взрослых возможны некоторые отклонения. Вот что утверждают авторы, характеризуя людей по цвету глаз.

Люди с темно-голубыми глазами весьма настойчивы, но имеют склонность к сентиментальности. Они легко поддаются настроению, долго помнят обиды, бывают капризны, иногда их поступки непредсказуемы.

Люди с темно-серыми глазами упрямы и смелы. Они настойчивы и добиваются своего, несмотря на разного рода трудности. Бывают вспыльчивы и злопамятны. Ревнивы, большей частью однолюбы.

Те, кто обладает темно-карими глазами, веселы, остроумны, вспыльчивы, но отходчивы. Они влюбчивы, но не очень постоянны. Как правило, общительны, любят юмор, легко сходятся с людьми. Нередко поступают опрометчиво, после чего мучительно раскаиваются.

Обладатели светло-карих глаз застенчивы, склонны к уединению, мечтательны, тяжело переносят нанесенную им обиду. Трудолюбивы, старательны, на них можно положиться – они не подведут.

Синие глаза свидетельствуют о романтических наклонностях, но в то же время – об эгоизме и самомнении. Синеглазые люди легко поддаются порывам, но быстро остывают. Их несомненная положительная черта – правдивость.

Что касается людей с зелеными и серо-зелеными глазами, то, как уверяют наши психологи, в большинстве случаев они имеют сильную волю, они решительны и неуклонно идут к своей цели. Отличаются постоянством, но бывают жесткими и несговорчивыми.

А вот как некоторые современные психологи характеризуют женщин по позе, которую они принимают, сидя на стуле.

Если женщина предпочитает сидеть на краешке стула, сжав колени, то она очень активна, жизнерадостна и непоседлива. Постоянно хватается за все сразу, никогда не доделывая начатое до конца. Слишком нетерпелива, но зато вовлекает в любое начинание даже тех, кому никакая работа не по душе. Весь день у нее проходит в хлопотах, но конца им не видать и в последующие дни.

Скрещенные в области колен и выдвинутые вперед ноги и лежащие на коленях руки обличают тип эгоистичных, самодовольных, самовлюбленных женщин. Такая женщина старается привлечь к себе внимание и стремится показать себя умнее других во всех вопросах. Если это ей не удается, она становится агрессивной или же уединяется в укромном месте. Чересчур любопытна.

Вытянутые вперед ноги, одна чуть впереди другой, говорят о неустойчивом и неуживчивом характере. Эти женщины считают, что они знают все, и лишь в исключительных случаях признают свои ошибки. Их стремление непременно убедить собеседника в собственной правоте быстро вызывает отторжение. Но аргументы их, если подойти к вопросу непредвзято, нередко неотразимы, а во многих вопросах логика часто бывает на их стороне.

Вам это ничего не напоминает, уважаемый читатель? Альберт Великий еще в средние века писал ничуть не хуже и гораздо лаконичнее (помните?): «Наклонность женщины к блуду узнается по подъятию век ея». Пусть каждый решает сам, как относиться к таким упражнениям.

Несколько слов о хиромантии, которая всегда была родной сестрой физиогномики и традиционно занимала не менее почетное место в ряду наук о человеке. Хиромантия (от греч. cheir – «рука» и manteia – «гадание, пророчество») – учение, претендующее на истолкование характера и предсказание судьбы человека по кожному рельефу ладоней.

Хиромантия известна с глубокой древности, но наибольший ее расцвет приходится на XVI—XVIII века, когда во многих европейских университетах существовали даже кафедры хиромантии. В своих истоках эта сомнительная дисциплина тесно связана с астрологией, поскольку главными опорными пунктами на ладони объявляются семь холмов – по числу небесных тел, испокон веков известных древним (Солнце, Луна, Меркурий, Венера, Марс, Юпитер, Сатурн).

Эта ископаемая наука давным-давно сдана в архив и до последнего времени не привлекала внимания сколько-нибудь серьезных исследователей, пока изучение эмбрионального развития пальцевых узоров в связи с наследственностью не дало толчок рождению новой отрасли знания – дерматоглифики. Было, в частности, показано, что формирование рисунка ладоней каждого человека, как и развитие мозга, происходит на третьем-четвертом месяце внутриутробного развития и обусловлено набором генов, полученных от родителей. При этом те или иные хромосомные дефекты и девиации плода соответствующим образом отражаются не только на психике и соматике будущего ребенка, но и на кожном рисунке его ладоней. Поэтому хиромантию в ее современном «изводе» следует рассматривать скорее как анатомическую или физиологическую особенность организма, и она тем самым может быть поставлена в один ряд с конституциональным направлением в характерологии, ярким представителем которого был уже хорошо нам знакомый Эрнст Кречмер.

К сожалению, в настоящее время ни антропология, ни анатомия, ни психология не располагают никакими сколько-нибудь достоверными данными о том, что характер человека всерьез зависит от строения тела, типа лица, цвета глаз и т. д. Кое-какие результаты в этом направлении, как мы убедились, получены, но они все-таки в большей степени касаются самых общих вопросов типологии. Что же касается индивидуального характера конкретного человека, то здесь многое определяется, вне всякого сомнения, средой и воспитанием (хотя «почву» со счетов сбрасывать тоже не рекомендуется). Следует ли из этого, что определение характера человека на основании изучения его внешности невозможно? Вероятно, есть смысл вспомнить высказывание Чарлза Дарвина о том, что для физиогномиста существенно знать, что «...каждый индивидуум сокращает преимущественно только определенные мускулы лица, следуя своим личным склонностям. Эти мускулы могут быть сильнее развиты, и поэтому линии и морщины лица, образуемые их обычным сокращением, могут сделаться более глубокими и видимыми». Связь между внешностью человека и складом его характера можно отчетливо проследить как на примере героев литературных произведений, так и на полотнах великих мастеров портрета. Однако научная психология исходит из положения, что эта связь ни в коем случае не является однозначной. Те или иные детали в строении лица, складки, морщины и т. п. могут иметь самое различное происхождение. И здесь нельзя не согласиться с А. В. Петровским, который говорил, что причиной слегка приоткрытого рта может быть не только глупость человека, но и глухота, и больная носоглотка, и состояние напряженного внимания.

Выдающийся отечественный физиолог Н. А. Бернштейн говорил о почерке как о разновидности навыкового движения. Ни для кого не секрет, что некоторые наши моторные навыки удивительно стабильны и отражают, по всей видимости, какие-то существенные черты нашей психофизиологической организации. Исходя из этого, казалось бы, более ценной в диагностическом отношении по сравнению, скажем, с физиогномикой можно считать графологию – науку, которая рассматривает почерк как разновидность выразительных движений, отражающих психологические свойства пишущего. На первый взгляд, здесь должно быть меньше произвола и субъективизма и больше возможностей для формализации. Графологические сведения, накапливаемые веками, устанавливали связь между двумя рядами фактов – особенностями почерка и характером. Некоторые связи были довольно очевидны: «Чудак (оригинал) пишет своеобразно, поэтому его легко и узнать». Другие не столь ясны: «Сильный наклон выражает большую впечатлительность».

В те времена, когда письмо было профессиональным искусством – каллиграфией, казалась очевидной связь письма не только с техникой, умениями и способностями автора, но и с его духовным и нравственным обликом. К бедняге каллиграфу предъявлялись самые суровые требования по части выдержки и аскетизма, поскольку для безукоризненного выполнения обязанностей требовался человек не только с безупречным самоконтролем, но и с жесткой внутренней организацией, чтобы из психики в письмо не проникло ничего лишнего, ничего, что могло исказить предустановленную гармонию. В настоящее время не подтверждаются однозначные связи между графическими признаками письма и якобы соответствующими им чертами характера. Наиболее достоверно установлена зависимость почерка от эмоционального состояния и некоторых типологических свойств высшей нервной деятельности. Специфические особенности почерка служат для диагностики некоторых психических заболеваний. Например, почерк больных шизофренией нередко отличается вычурностью или нарочитой стилизованностью.

Против таких вещей возражать трудно. Понятно, что крупное и размашистое письмо свидетельствует об избытке энергии, общительности и непринужденности, а мелкий стесненный почерк говорит о расчетливости и осмотрительности. Русские графологи, скажем, обратили внимание, что почерк Есенина в последние годы жизни, омраченные тяжелейшим алкоголизмом и необратимым душевным распадом, переменился радикально: из связного и гладкого он превратился в какую-то окрошку, где каждая буква жила своей собственной жизнью.

Точно так же понятно, что разнообразные выверты на письме могут сказать многое о психоэмоциональном состоянии пишущего. Чрезмерно вычурный почерк часто имеют люди недалекие и тщеславные, а разнообразные причудливости нередко выявляются у душевнобольных и психопатов. У предприимчивого и энергичного человека будет беглый и связный почерк, а у мечтателя – разорванный. Наклон влево позволяет заподозрить претенциозность и стремление к самоутверждению на каждом шагу. И так далее, и тому подобное.

Но когда читаешь, что закрытое «о» будто бы свидетельствует о замкнутости, а открытое – о доверчивости и деликатности, остается только развести руками. Когда Зуев-Инсаров (знаменитый русский графолог) пишет, что чрезмерно длинные хищные петли на буквах «у», «р» и «д» свидетельствуют о нелогичности мышления, это не лезет ни в какие ворота. Скажем еще раз: по почерку можно определить эмоциональное состояние пишущего и некоторые, самые общие особенности его психофизиологии, но не более того. О тонком анализе характерологических особенностей здесь речи идти не может.

ТЕМПЕРАМЕНТ И ХАРАКТЕР

В первой главе мы намеренно не давали строгих дефиниций характера и темперамента, потому что соотношение двух этих составляющих психофизиологического облика человека – во многом вопрос не до конца проясненный.

Характер нередко сравнивают с темпераментом, а в некоторых случаях и подменяют эти понятия. Мы могли не раз в этом убедиться, когда, например, рассматривали типологию Эрнста Кречмера. В психологической науке среди господствующих взглядов на взаимоотношения характера и темперамента можно выделить четыре основных направления:

1 Отождествление характера и темперамента (Э. Кречмер, А. Ружицкий).

2 Противопоставление характера и темперамента, подчеркивание антагонизма между ними (П. Викторов, В. Вирениус).

3 Признание темперамента элементом характера, его ядром, неизменной частью (С. Л. Рубинштейн, С. Городецкий).

4 Признание темперамента природной основой характера (Л. С. Выготский, Б. Г. Ананьев).

Но коль скоро мы об этом заговорили, необходимо дать более или менее строгие определения обоим понятиям. Многообразию человеческого поведения в различных жизненных ситуациях мы обязаны своеобразному сочетанию различных подструктур нашей личности: эмоциям, воле, характеру, интеллекту, мотивам, отношениям и т. п.

Темперамент – это одна из таких подструктур. Понятием «темперамент» охватывается совокупность динамических и эмоциональных характеристик личности. В число динамических характеристик включают такие, как скорость протекания психических процессов и их устойчивость (к примеру, скорость мышления и устойчивость внимания), ритм и подвижность нервных процессов (то есть быстрота их смены). Динамические характеристики определяют энергетический уровень поведения – интенсивность, скорость, темп. К числу эмоциональных характеристик поведения относят такие свойства, как импульсивность, эмоциональную возбудимость, реактивность, силу эмоций, тревожность и др.

Отличительной чертой темперамента является его устойчивость. Это означает, что темперамент мало подвержен изменениям как на протяжении всей жизни, так и в каких-либо конкретных ситуациях. Он является взаимодействием двух факторов – наследственности и среды, причем наследственность в данном случае играет едва ли не определяющую роль. Поэтому утверждение, что в процессе воспитания темперамент может быть принципиально изменен, является верхом наивности и неграмотности. Это базовая, стержневая основа нашей личности, крайне жесткая и стабильная. Можно сказать, что это биологический фундамент, на котором строится наша личность. Какая-то корректировка фундаментальных свойств личности, по всей видимости, возможна, но весьма и весьма незначительная.

Характер – более широкое понятие, означающее совокупность устойчивых индивидуальных особенностей личности, складывающихся на протяжении жизни, обусловливая типичные для нее способы поведения. Природа характерологических свойств исключительно сложна. Первооснову характера, или его внутреннее ядро, составляют стержневые врожденные нравственно-духовные побуждения и склонности. Вокруг этого стержня структурируются волевые, эмоциональные и интеллектуальные свойства, образующие другое ядро – генотипическое, или природное. На основе нравственно-духовных и природных свойств развертывается процесс усвоения социального опыта – поведенческих стереотипов, установок, реакций. Так понимал формирование характера выдающийся русский психолог Александр Фёдорович Лазурский (1874-1917).

Существуют и другие подходы. Создатель психоанализа Зигмунд Фрейд, например, объяснял динамический потенциал характерологических черт сублимацией различных форм либидо. Психоаналитическая типология склонна связывать характер со стадиями психосексуального развития. Другую направленность динамическая теория приобрела в трудах выдающегося психолога XX века Эриха Фромма (1900—1980). Фундаментальную основу характера человека он видит в специфических типах его отношений с миром. Эти ориентации определяют суть характера, выражают способ проведения психической энергии.

Чтобы не утонуть в деталях и истолкованиях, коротко сформулируем два генеральных направления в развитии характерологии. Одно из них – духовно ориентированное (по Лазурскому) и оперирующее понятиями «побуждение», «нравственно-духовные склонности», «диспозиции» – мы уже коротко рассмотрели. Второе, гораздо более близкое автору этих строк, исходит из того, что за поведенческими характерологическими проявлениями лежат пласты глубинных индивидуальных свойств и побуждений человека. Такой подход очень четко прослеживается в работах Сергея Леонидовича Рубинштейна (1889—1960). Понятия «потребность», «мотив», «мотивация» являются ключевыми в его естественнонаучной методологической ориентации.

Откровенно говоря, жесткое разграничение характера и темперамента, стремление дать каждому из них строгие дефиниции нам кажется достаточно неплодотворным. В свое время мы уже писали, ссылаясь на П. Б. Ганнушкина, что исчерпывающе истолковать характер, оставаясь в рамках нормальной общей психологии, не представляется возможным. Побуждения, потребности, нравственно-духовные склонности – вещи, конечно, очень важные, но имеющие, на наш взгляд, в большей степени узкотеоретический интерес. Высокие абстракции и громоздкие схемы с нанизыванием разнообразных ядер мало что объясняют. На практике они работают плохо. Поэтому мы убеждены, что без привлечения обширного психопатологического материала исследователю не обойтись. Данные клиники нередко позволяют увидеть привычное в новом свете, и тогда многое становится на свои места. Такой подход можно было бы назвать психиатрическим, объединяющим характер с доминирующими природными свойствами темперамента. В этом направлении немало сделано: большую известность и широкое практическое применение получили типологические модели акцентуированных характеров К. Леонгарда и А. Е. Личко. Например, Личко описывает такие типы акцентуаций характеров у подростков, как гипертимный, циклоидный, лабильный, астеноневротический, сензитивный, психастенический, шизоидный, эпилептоидный, истероидный, неустойчивый и конформный. Ниже мы разберем эту типологию достаточно подробно.

Разумеется, мы не настолько наивны, чтобы полностью отождествлять темперамент и характер. Очевидно, что последний в значительно большей степени определяется средой в самом широком смысле этого слова и легче поддается коррекции. Но отрывать его от «почвы», от врожденных структур, наследуемых генетически, было бы большой ошибкой. Здесь нужен, безусловно, комплексный подход.

Имея в виду все вышесказанное, мы все-таки будем рассматривать характер в основном в рамках традиционной психологии, как это обычно принято.

Не подлежит никакому сомнению, что общим моментом для характера и темперамента является зависимость от психофизиологических особенностей человека, прежде всего – от типа нервной системы. Формирование характера весьма существенно зависит от свойств темперамента, более тесно связанного со свойствами нервной системы. Характер развивается на базе темперамента. Темперамент определяет в характере такие черты, как уравновешенность или неуравновешенность поведения, легкость или трудность вхождения в новую ситуацию, подвижность или инертность реакций и т. д. Однако темперамент не предопределяет характер. У людей с одинаковыми свойствами темперамента может быть совершенно различный характер. Особенности темперамента могут способствовать или противодействовать формированию тех или иных черт характера. Так, меланхолику труднее воспитать у себя смелость и решительность, чем холерику; холерику сложнее выработать у себя сдержанность, чем флегматику; флегматику надо потратить больше сил, чем сангвинику, чтобы стать общительным, и т. п.

Однако, как считает Б. Г. Ананьев, если бы воспитание заключалось лишь в совершенствовании и укреплении природных свойств, то это привело бы к чудовищной односторонности развития. Специализация воспитания, например, меланхолика могла бы привести лишь к тому, что он превратился бы в гипермеланхолика, в мимозоподобное существо. Старательное культивирование свойств флегматика могло бы дать в финале малоподвижный вариант умственной деятельности, сопровождающийся отсутствием гибкости, и т. п. Этого не происходит, поскольку по мере развития личности и под давлением социума соотношение характера и темперамента претерпевает некоторые изменения. Целенаправленная и сознательная коррекция некоторых своих характерологических черт постепенно начинает приносить плоды. Вероятно, И. П. Павлов имел в виду именно это, когда отличал флегматиков деятельных от флегматиков ленивых.

Свойства темперамента могут в какой-то степени даже приходить в противоречие с характером. У П. И. Чайковского склонность к меланхолическим переживаниям преодолевалась одной из основных особенностей его характера – работоспособностью. «Работать нужно всегда, – говорил он, – и каждый честный артист не может сидеть сложа руки под предлогом, что он не расположен. Если ждать расположения и не пытаться идти навстречу к нему, то легко можно впасть в лень и апатию. Со мной очень редко случаются нерасположения. Я это приписываю тому, что одарен терпением, и приучаю себя никогда не поддаваться неохоте. Я научился побеждать себя».

У человека со сформировавшимся характером темперамент перестает доминировать безраздельно, а становится динамической стороной личности. Здесь же следует отметить влияние, оказываемое на формирование характера динамическим стереотипом, то есть системой условных рефлексов, образующихся в ответ на устойчиво повторяющуюся систему раздражителей. На формирование динамических стереотипов у человека в различных повторяющихся ситуациях влияет его отношение к окружающей обстановке, в результате чего могут изменяться процессы возбуждения и торможения, подвижность нервных процессов, а следовательно, и функциональное состояние нервной системы. Необходимо отметить также определяющую роль в образовании динамических стереотипов второй сигнальной системы, через которую осуществляются социальные воздействия.

В конечном счете черты темперамента и характера органически связаны и взаимодействуют друг с другом в едином целостном облике человека, образуя неразделимый сплав – интегральную характеристику его индивидуальности.

Когда пытаются очертить характер конкретного человека, то говорят, как правило, не о том, что он поступил мужественно или, скажем, проявил редкую порядочность и откровенность. Говорят проще и прямее: это человек смелый, правдивый и откровенный, имея в виду, что названные качества – неотъемлемые свойства личности данного человека, черты его характера, которые почти всегда проявляются в соответствующих обстоятельствах. Знание характера человека позволяет с высокой вероятностью предвидеть его действия и поступки. О человеке с характером нередко говорят: «Он должен был поступить именно так, он не мог поступить иначе – такой уж у него характер».

Сплошь и рядом бывает так, что случайные душевные движения или импульсивные поступки решительно расходятся с базовыми чертами личности. Ориентироваться имеет смысл только на существенные и устойчивые черты. Если человек, к примеру, недостаточно вежлив в стрессовой ситуации, то это еще не означает, что грубость и несдержанность – неотъемлемые свойства его характера. Порой даже очень веселые люди могут испытывать чувство грусти, но от этого они не становятся нытиками и пессимистами.

Характер не остается неизменным, раз и навсегда заданным – он непрерывно изменяется на протяжении индивидуальной жизни. Заметную роль здесь играют общественные условия и конкретные жизненные обстоятельства. Формирование характера, как правило, происходит в группах, отчетливо различающихся по своей направленности и ценностным установкам (семья, дружеская компания, школьный класс, спортивная команда, трудовой коллектив и пр.). В зависимости от того, какая группа является для личности референтной и какие ценности преимущественно культивирует в своей cреде, у ее членов будут развиваться соответствующие черты характера. Последние также будут зависеть от позиции индивида в группе, от того, как он в ней интегрируется.

Решающим для понимания характера является взаимоотношение между общественно и личностно значимым. Каждый социум формулирует свои собственные задачи, которые он полагает существенными и необходимыми. Именно на них происходит «обкатка» характеров. Поэтому такое понятие, как «характер», теснейшим образом связано с решением этих объективно существующих задач, с тем, как личность себя по отношению к ним позиционирует. Таким образом, характер – это не просто элементарное проявление твердости или упорства (упорство может обернуться обыкновенным упрямством), а направленность на общественно значимую деятельность. Именно направленность личности лежит в основе единства, цельности, силы характера. Умение внятно сформулировать жизненные цели – главное условие выработки характера. Бесхарактерному человеку свойственно отсутствие или разбросанность целей. Однако характер и направленность личности – это не одно и то же. Добродушным и веселым может быть как порядочный и высоконравственный человек, так и человек с низкими и нечистоплотными помыслами. Направленность личности накладывает отпечаток на все поведение человека. И хотя поведение определяется не одними только побуждениями, а целостной системой отношений, в этой системе всегда что-то выдвигается на первый план, доминируя и придавая характеру человека своеобразный колорит.

В сложившемся характере ведущим компонентом является система убеждений, определяющая долгосрочную направленность поведения человека, его настойчивость в достижении поставленных целей, уверенность в справедливости и важности дела, которое он выполняет. Особенности характера тесно связаны с интересами человека, но только при том условии, что эти интересы устойчивы и глубоки. Поверхностность и неустойчивость интересов нередко сопряжены с большой подражательностью, с неким личностным дефектом в плане самостоятельности и цельности. И наоборот, глубина и содержательность интересов свидетельствуют о целенаправленности и настойчивости личности. Сходство интересов не предполагает аналогичных особенностей характера. Так, среди рационализаторов можно обнаружить людей веселых и грустных, скромных и навязчивых, эгоистов и альтруистов.

Показательными для понимания характера могут быть также привязанности и интересы человека, связанные с его досугом. Они раскрывают неожиданные грани характера: например, Л. Н. Толстой увлекался игрой в шахматы, И. П. Павлов – городками, а Д. И. Менделеев на досуге делал чемоданы. Доминируют ли у человека духовные или материальные потребности и интересы, определяют не только помыслы и чувства личности, но и направленность его деятельности. Не менее важно и соответствие действий человека поставленным целям, так как личность характеризуется не только тем, что она делает, но и тем, как она это делает. Характер может быть адекватно понят только как определенное единство направленности и образа действий. Люди со сходной направленностью могут идти совершенно разными путями к достижению целей, используя для этого свои собственные, особенные приемы. Это несходство как раз и определяет специфику личности. Черты характера, обладая определенной побуждающей силой, ярко проявляются в ситуации выбора действий или способов поведения. С такой точки зрения в качестве черты характера можно рассматривать степень выраженности у индивида мотивации достижения – его потребность в достижении успеха. В зависимости от этого для одних людей характерен выбор действий, обеспечивающих успех (инициативность, соревновательная активность, стремление к риску и т. д.), в то время как для других более характерно стремление просто избегать неудач (нежелание рисковать, боязнь ответственности, стремление избежать любых проявлений активности и т. д.).

Наиболее объективные и неопровержимые данные о характере человека дают не паспортные данные, не черты внешнего облика, не его непроизвольные действия, а сознательное поведение. Разнообразие человеческих характеров велико. Это сразу становится видно при выполнении любой работы: один делает все быстро, другой – медленно и основательно, тщательно обдумывая и действуя наверняка, а третий сразу же принимается за дело, не утруждая себя ненужными размышлениями, и только спустя какое-то время, не решив проблему с наскока, спохватывается и координирует свои действия с учетом сложившихся обстоятельств. Эти особенности, выделяемые в поведении человека, называют чертами, или сторонами, характера. Любая черта есть некоторый устойчивый стереотип поведения.

Однако черты характера не могут быть произвольно вырваны из типичных ситуаций, в которых они проявляются; как было отмечено выше, в некоторых ситуациях даже вежливый человек может быть грубым. Поэтому любая черта характера – это устойчивая форма поведения в связи с конкретными, типичными для данного вида поведения ситуациями.

По мнению Ю. М. Орлова, наряду с ситуациями, в которых обнаруживается определенная личностная черта, ее существенной характеристикой является вероятность того, что данный вид поведения в данной ситуации состоится. О какой-либо черте характера только тогда можно говорить как об устойчивой, если вероятность ее проявления в определенной ситуации достаточно велика. Однако вероятность означает, что эта черта проявляется не всегда, в противном случае речь шла бы просто о механическом поведении. Такое понимание черт характера очень напоминает стереотипный навык, привычку: стремление в определенных условиях всегда действовать определенным образом. Такая черта, как альтруизм, может проявляться в привычке оказывать помощь всем, кто в ней нуждается. Привычка не всегда может перейти в черту характера, это лишь предрасположенность к действию соответствующим образом. Черта характера включает в себя определенный способ мышления, понимания. В совершение любого поступка включаются волевые механизмы, задействуются чувства. Привычка насквозь стереотипна и не испытывает потребности в этих компонентах. В то же время, обусловливая поведение человека, черта характера в поведении и формируется. Чтобы стать альтруистом, надо постоянно оказывать людям помощь, хотя первый альтруистический поступок мог быть вызван случайным порывом. Формирование черт характера не может быть оторвано от формирования мотивов поведения. Мотивы поведения, реализуясь в действии, закрепляясь в нем, фиксируются в характере. Каждый действенный мотив, который приобретает устойчивость, по мнению С. Л. Рубинштейна, – это в потенции будущая черта характера в ее генезисе. В мотивах черты характера выступают впервые еще в виде тенденций, действие переводит их затем в устойчивые свойства.

Наиболее общие свойства характера располагаются по осям: сила – слабость; твердость – мягкость; цельность – противоречивость; широта – узость. Если под силой характера понимают ту энергию, с которой человек преследует поставленные цели, его способность страстно увлечься и развивать большое напряжение сил при встрече с трудностями, умение преодолевать их, то слабость характера связывают с проявлением малодушия, нерешительности, «астеничности» в достижении цели, неустойчивости взглядов, трусости и т. д. Твердость характера означает жесткую последовательность, упорство в достижении целей, отстаивании взглядов и т. д., в то время как его мягкость проявляется в гибком приспособлении к меняющимся условиям, достижении цели за счет некоторых уступок, нахождении разумных компромиссов. Цельность или противоречивость характера определяется степенью сочетания ведущих и второстепенных черт характера. Если ведущие и второстепенные черты гармонируют, если отсутствуют противоречия в стремлениях и интересах, то такой характер называют цельным; если же они резко контрастируют, то – противоречивым. Когда хотят выделить свойство, свидетельствующее о разносторонности стремлений и увлечений человека, разнообразии его деятельности, то говорят о широте или полноте характера. О таком человеке можно сказать, что ничто человеческое ему не чуждо. Как правило, это люди экспансивные, умеющие всегда с большой душевной щедростью тратить себя так, что при этом они не только не теряют, а наоборот, обогащаются. В противоположность им люди с «узким» характером склонны к самоограничению, сужению сферы своих интересов, притязаний, деятельности.

При этом единство характера не исключает того, что в различных ситуациях у одного итого же человека могут проявляться различные и даже противоположные свойства. Человек может быть в одно и то же время нежным и требовательным, мягким и уступчивым и одновременно твердым до непреклонности. И единство его характера может не только сохраняться, несмотря на это, но именно в этом и проявляться.

Характер долгое время отождествляли с волей человека, выражение «человек с характером» рассматривалось как синоним выражения «волевой человек». Воля связана преимущественно с силой характера, его твердостью, решительностью, настойчивостью. Когда говорят, что у человека сильный характер, то тем самым как бы хотят подчеркнуть его целеустремленность и волевые качества. В этом смысле характер человека лучше всего проявляется в преодолении трудностей, в борьбе, то есть в тех ситуациях, где в наибольшей степени проявляется волевое начало. Но характер не исчерпывается силой, он имеет содержание, ее направляющее, определяя, как в различных условиях будет функционировать воля. С одной стороны, в волевых поступках характер складывается и в них же проявляется: волевые поступки в значимых для личности ситуациях переходят в характер человека, закрепляясь в нем в качестве относительно устойчивых его свойств; эти свойства, в свою очередь, обусловливают поведение человека, его волевые поступки. Волевой характер отличается определенностью, постоянством и самостоятельностью, твердостью при осуществлении намеченной цели. С другой стороны, нередки случаи, когда слабовольного человека называли «бесхарактерным». С точки зрения психологии, это не совсем так – и у безвольного человека есть определенные черты характера, такие, например, как боязливость, нерешительность и т. д. Использование понятия «бесхарактерный» означает непредсказуемость поведения человека, указывает на отсутствие у него собственной направленности, внутреннего стержня, который бы определял его поведение. Его поступки вызваны внешними воздействиями и не зависят от него самого.

Своеобразие характера сказывается и в особенностях эмоциональной жизни. На это указывал К. Д. Ушинский: «Ничто, ни слова, ни мысли, ни даже поступки наши не выражают так ясно и верно нас самих и наше отношение к миру, как наши чувствования: в них слышен характер не отдельной мысли, не отдельного решения, а всего содержания души нашей и ее строя». Связь между чувствами и свойствами характера человека также взаимная. С одной стороны, уровень развития нравственных, эстетических, интеллектуальных чувств зависит от характера деятельности и общения человека и от сформировавшихся на этой основе черт характера. С другой – сами эти чувства становятся устойчивыми особенностями личности, составляя таким образом характер человека. Уровень развития чувства долга, чувства юмора и других сложных чувств является весьма показательной характеристикой человека.

Особенно большое значение для характерологических проявлений имеет взаимоотношение интеллектуальных черт личности. Глубина и острота мысли, необычность постановки вопроса и его решения, интеллектуальная инициатива, уверенность и самостоятельность мышления – все это составляет оригинальность ума как одну из сторон характера. Однако то, как человек использует свои умственные способности, будет существенно зависеть от характера. Нередко встречаются люди, имеющие высокие интеллектуальные данные, но не дающие ничего ценного именно в силу своих характерологических особенностей. Примером тому служат многочисленные образы лишних людей в мировой литературе (Онегин, Печорин, Рудин и др.). О Рудине было сказано метко: «Гениальность в нем, пожалуй, и есть, но натуры никакой». Таким образом, реальные достижения человека зависят не от одних абстрактно взятых умственных способностей, а от специфического сочетания особенностей интеллекта и характерологических свойств.

Однако большинство индивидуальных проявлений, образующих характер человека, являются комплексными и практически не поддаются классификации по отдельным свойствам и состояниям (как, например, злопамятность, подозрительность, щедрость и пр.). В то же время отдельные качества волевой (решительность, самостоятельность и т. д.), эмоциональной (оптимизм, жизнерадостность и т. д.) и интеллектуальной (глубина ума, критичность и т. д.) сфер могут быть рассмотрены как составные особенности характера человека и использованы для его анализа. Все черты характера имеют между собой закономерную взаимозависимость. Если человек смел, то есть основания предполагать, что он будет обладать инициативностью (не боясь неблагоприятного исхода при реализации задуманной им идеи), самоотверженностью и щедростью. От человека общительного можно ожидать стремления поделиться своими переживаниями, конформности, доверчивости, дружелюбия и пр.

В самом общем виде все черты характера можно разделить на основные, ведущие, задающие общую направленность развитию всего комплекса его проявлений, и второстепенные, определяемые основными. Так, если рассмотреть такие черты, как нерешительность, боязливость и альтруизм, то при преобладании первых человек прежде всего постоянно опасается, «как бы чего не вышло», а все попытки помочь ближнему обычно оканчиваются внутренними переживаниями и поисками оправдания. Если же ведущей является вторая черта – альтруизм, то человек внешне ничем не проявляет колебаний, сразу идет на помощь, контролируя свое поведение посредством интеллекта, но при этом иногда может испытывать сомнения по поводу правильности предпринятых действий.

Знание ведущих черт позволяет отразить суть характера, показать его основные проявления. Писатели и художники, желая дать представление о характере героя, прежде всего описывают его ведущие, стержневые черты. Так, А. С. Пушкин вложил в уста Воротынского (в трагедии «Борис Годунов») исчерпывающую характеристику Шуйского – «лукавый царедворец». Некоторые герои литературных произведений настолько глубоко и верно отражают определенные типические черты характера, что их имена стали нарицательными (Хлестаков, Манилов, Обломов, Рахметов и т. д.).

Хотя всякая черта характера отражает одно из проявлений отношения человека к действительности, это не значит, что всякое отношение будет чертой характера. Лишь некоторые отношения в зависимости от условий становятся чертами характера. Из всей совокупности отношений личности к окружающей реальности следует выделить характерообразуюшие формы отношений. Важнейшей отличительной чертой таких отношений является решающее, первостепенное и общее жизненное значение тех объектов, к которым относится человек. Эти отношения одновременно выступают основанием классификации важнейших черт характера.

Характер человека проявляется в целой системе отношений:

1 В отношении к другим людям (при этом можно выделить такие черты характера, как общительность – замкнутость, правдивость – лживость, тактичность – грубость и т. д.).

2 В отношении к делу (ответственность – недобросовестность, трудолюбие – леность и т. д.).

3 В отношении к себе (скромность – самовлюбленность, самокритичность – самоуверенность, гордость – приниженность и т. д.).

4 В отношении к собственности (щедрость – жадность, бережливость – расточительность, аккуратность – неряшливость и т. д.).

Следует отметить определенную условность данной классификации и тесную взаимосвязь, взаимопроникновение указанных аспектов отношений. Например, если человек проявляет грубость, то это касается исключительно межчеловеческих отношений; но если при этом он работает учителем, то здесь уже необходимо говорить о его отношении к делу (недобросовестность) и об отношении к самому себе (самовлюбленность).

Несмотря на то что указанные отношения выступают важнейшими с точки зрения формирования характера, они не одновременно и не сразу становятся его чертами. Существует известная последовательность в переходе этих отношений в свойства характера, и в этом смысле нельзя поставить в один ряд, допустим, отношение к другим людям и отношение к собственности, так как само содержание их выполняет различную роль в реальном бытии человека. Определяющую роль в формировании характера играет отношение человека к обществу, к людям. Характер человека не может быть раскрыт и понят вне коллектива, без учета его привязанностей в форме чувств товарищества, дружбы, любви и т. д.

В характерологическом отношении наиболее существенно не столько количество, сколько качество: на какой основе и как устанавливает человек контакт с другими людьми, как относится он к людям различного общественного положения – к вышестоящим и нижестоящим, к старшим и младшим, к лицам другого пола. При длительном общении взаимное воздействие людей друг на друга накладывает часто властный отпечаток на их характер; при этом возможно как взаимное уподобление, когда люди в результате длительной совместной жизни становятся похожими друг на друга, так и возникновение черт противоположных, но взаимодополняющих одна другую. Однако в качестве ведущих выступают такие отношения, такие формы общения, которые формируются в содержательной деятельности.

Взаимоотношения человека с другими людьми выступают определяющими в отношении к деятельности, порождая повышенную активность, напряжение, рационализаторство или, напротив, успокоенность, безынициативность. Отношение к другим людям и к деятельности, в свою очередь, обусловливает отношение человека к собственной личности. Оценочное отношение к другому человеку является основным условием самооценки. Отсюда следует, что отношение к другим людям не только выступает важной частью характера, но и составляет основу формирования самосознания личности, обязательно включая и отношение к себе как деятелю, зависящее прежде всего от самой формы деятельности. При изменении деятельности не только меняются предмет, методы и операции этой деятельности, но происходит вместе с тем и перестройка отношения к себе как деятелю.

Несмотря на то что характер относят к индивидуальным особенностям личности, в структуре характера можно выделить черты, общие для определенной группы людей. Даже у самого оригинального человека можно найти какую-то черту (например, необычность, непредсказуемость поведения), обладание которой позволяет отнести его к группе людей с аналогичным поведением. В данном случае следует говорить о типическом в чертах характера. Н. Д. Левитов считает, что тип характера – это конкретное выражение в индивидуальном характере черт, общих для некоторой группы людей. Действительно, как уже отмечалось, характер не является полностью врожденным, он формируется на протяжении жизни и в ходе деятельности человека как представителя определенной группы и определенного социума. Поэтому характер человека – это всегда в значительной степени общественный продукт, чем и объясняются сходства и различия в характерах людей, принадлежащих к различным социальным группам.

В индивидуальном характере отражаются многообразные типические черты– национальные, профессиональные и возрастные. Так, люди одной этнической принадлежности испытывают на себе воздействие специфических особенностей национальной культуры, быта и языка. Поэтому люди одной национальности по образу жизни, привычкам, нравам, характеру могут заметно отличаться от людей другой национальности. Эти типические черты нередко фиксируются обыденным сознанием в различных установках и стереотипах. У большинства людей есть стандартный образ представителя той или иной национальности: американца, шотландца, итальянца, немца, китайца и т. д. Типические черты при желании можно без труда разглядеть в самых различных группах. Сравнительно несложно описать типичный характер учителя, врача или военного, но в то же время следует иметь в виду, что каждый типический характер имеет свои индивидуальные черты. К примеру, в мировой литературе существует много образов скупцов (Плюшкин, Гобсек, Скупой рыцарь и т. д.), но при этом каждый из них – индивидуальность.

Несмотря на устойчивость, тип характера обладает определенной пластичностью. Под влиянием жизненных обстоятельств, воспитания, требований общества тип характера изменяется и развивается. Достаточно проследить динамику развития характера человека, посвятившего себя педагогической деятельности. Последовательно проходя этапы профессионального роста (студент на педагогической практике, молодой учитель, опытный педагог, завуч, директор), он какие-то черты характера теряет, приобретая одновременно новые, свойственные следующей возрастной или профессиональной группе.

Универсальной классификации характеров пока еще никому создать не удалось. Основания для типизации, как правило, вводятся исследователем или заинтересованным лицом, для того чтобы в соответствии с имеющейся задачей разделить людей на группы по преобладающим качествам. Так, сходные характеры могут наблюдаться у людей, имеющих доминирующие волевые или эмоциональные качества. Соответственно делят характеры на типы: волевой (активный, целеустремленный, деятельный); эмоциональный (действующий под влиянием порыва, переживаний); рассудочный (оценивающий все с точки зрения разума).

Карл Густав Юнг предложил классифицировать характеры в зависимости от принадлежности к экстравертированному или интравертированному типу. Первый тип характеризуется преимущественной ориентацией личности на окружающий мир, объекты которого, подобно магниту, притягивают к себе интересы и жизненную энергию субъекта, что в известном смысле ведет к принижению личностной значимости явлений его субъективного мира. Экстравертам свойственны: импульсивность, инициативность, гибкость поведения, общительность. Для интравертов характерны: сосредоточивание на явлениях собственного внутреннего мира (которым они придают высшую ценность), необщительность, замкнутость, склонность к самоанализу, затрудненная адаптация. Существуют также классификации, выделяющие конформный и самостоятельный, доминирующий и подчиняющийся, нормативный и анархический типы и пр.

Помимо того что число черт характера чрезвычайно велико (так, в словаре русского языка С. И. Ожегова их около полутора тысяч), каждая из характерологических черт имеет разную количественную степень выраженности. Каждый человек честен, откровенен, весел, самолюбив, щедр и т. д., но мера честности, откровенности, веселости, самолюбия, щедрости у каждого своя. Например, даже когда говорят о щедрости человека, за этим могут стоять в самом простом варианте следующие градации: не очень щедрый; щедрый, но не очень; щедрый и очень щедрый и т. д.

Чрезмерную выраженность отдельных черт характера и их сочетаний, представляющую крайние варианты нормы, называют акцентуацией характера. Практически акцентуация – это предельная величина, крайний вариант проявления нормы. Акцентуированным характерам свойственна повышенная уязвимость лишь к определенного рода психотравмирующим воздействиям, адресованным к так называемому «месту наименьшего сопротивления» данного типа характера при сохранении устойчивости к другим. Это слабое звено в характере человека проявляется только в ситуациях, предъявляющих повышенные требования к функционированию именно этого звена. Во всех других случаях, не затрагивающих уязвимых точек характера, индивид ведет себя без срывов, не доставляя неприятностей ни окружающим, ни себе.

В зависимости от степени выраженности различают явные и скрытые (латентные) акцентуации характера. Явные, или выраженные, акцентуации относятся к крайней границе нормы и отличаются стабильными характерологическими чертами. Скрытая акцентуация представляет собой обычный вариант нормы, выраженный слабо или не выраженный совсем. Такие акцентуации могут возникать неожиданно, под влиянием ситуаций определенного типа и психотравм, предъявляющих повышенные требования к месту наименьшего сопротивления, в то время как психогенные факторы иного рода, даже тяжелые, не только не вызывают психических расстройств, но могут даже вовсе не выявить каких-либо характерологических особенностей. Оба типа акцентуаций могут переходить друг в друга под влиянием различных факторов, среди которых важную роль играют особенности семейного воспитания, социального окружения, профессиональной деятельности и т. д.

Поскольку акцентуации характера граничат с соответствующими видами психопатических расстройств, их типология базируется на детально разработанной классификации подобных расстройств в психиатрии, отражая тем не менее и свойства характера психически здорового человека. В связи с тем, что большая часть акцентуаций характера оформляется к подростковому возрасту и нередко наиболее ярко проявляется именно в это время, целесообразно рассмотреть классификацию акцентуаций на примере подростков. Такая типология, предложенная А. Е. Личко, включает в себя следующие акцентуации:

Гипертимный тип. Подростки этого типа отличаются подвижностью, общительностью, склонностью к озорству. В происходящие вокруг события они всегда вносят много шума, любят неспокойные компании сверстников. При хороших общих способностях они обнаруживают неусидчивость, недостаточную дисциплинированность, учатся неровно. Настроение у них всегда хорошее, приподнятое. Со взрослыми, родителями и педагогами у них нередко возникают конфликты. Такие подростки имеют много разнообразных увлечений, но эти увлечения, как правило, поверхностны и быстро проходят. Подростки гипертимного типа зачастую переоценивают свои способности, бывают слишком самоуверенными, стремятся показать себя, прихвастнуть, произвести на окружающих впечатление.

Циклоидный тип. Он характеризуется повышенной раздражительностью и склонностью к апатии. Подростки данного типа предпочитают находиться дома одни, вместо того чтобы проводить время со своими сверстниками. Они тяжело переживают даже незначительные неприятности, на замечания реагируют крайне раздражительно. Настроение у них периодически меняется от приподнятого до подавленного (отсюда название данного типа) с периодами примерно в две-три недели.

Лабильный тип. У подростков этого типа крайне изменчиво настроение, причем оно зачастую непредсказуемо. Поводы для неожиданного изменения настроения могут быть самые ничтожные, например, кем-то случайно оброненное обидное слово, чей-то неприветливый взгляд. Все они «способны погрузиться в уныние и мрачное расположение духа при отсутствии каких-либо серьезных неприятностей и неудач». От сиюминутного настроения этих подростков зависит многое в их психологии и поведении. Соответственно этому настроению настоящее и будущее для них может расцвечиваться то радужными, то мрачными красками. Такие подростки, когда они находятся в подавленном настроении, крайне нуждаются в помощи и поддержке со стороны тех, кто мог бы их настроение поправить, кто способен их отвлечь и приободрить. Они хорошо понимают и чувствуют отношение к ним окружающих людей.

Астеноневротический тип. Этот тип характеризуется повышенной мнительностью и капризностью, утомляемостью и раздражительностью. Особенно часто повышенная утомляемость проявляется при выполнении трудной умственной задачи.

Сензитивный тип. Ему свойственна повышенная чувствительность ко всему: к тому, что радует, и к тому, что огорчает или пугает. Эти подростки не любят больших компаний, слишком азартных, подвижных и озорных игр. Они обычно застенчивы и робки при посторонних людях и потому часто производят впечатление замкнутых. Открыты и общительны они бывают только с теми, кто им хорошо знаком, общению со сверстниками предпочитают общение с малышами и взрослыми. Они отличаются послушанием и обнаруживают большую привязанность к родителям. У таких подростков могут возникать трудности в плане адаптации в кругу сверстников, а также нередко развивается комплекс неполноценности. Вместе с тем у них довольно рано формируется чувство долга, обнаруживаются высокие моральные требования к себе и окружающим людям. Нехватку способностей они часто компенсируют выбором сложных видов деятельности и повышенным усердием. Эти подростки разборчивы в выборе друзей и приятелей, обнаруживают большую привязанность, предпочитают товарищей, которые старше их по возрасту.

Психастенический тип. Эти подростки характеризуются ранним интеллектуальным развитием, склонностью к размышлениям, рассуждениям и самоанализу. Такие подростки, однако, нередко бывают больше сильны на словах, чем в деле. Самоуверенность у них сочетается с нерешительностью, а безапелляционность суждений – со скоропалительностью действий, предпринимаемых как раз в те моменты, когда требуются осторожность и осмотрительность.

Шизоидный тип. Его наиболее существенной чертой является замкнутость. Эти подростки не очень тянутся к сверстникам, предпочитают быть одни, находиться в компании взрослых. «Духовное одиночество нисколько не тяготит шизоидного подростка, который живет в своем мире, своими необычными для детей этого возраста интересами». Такие подростки нередко демонстрируют внешнее безразличие к другим людям, отсутствие к ним интереса. Они плохо понимают состояние других людей, их переживания, не умеют сочувствовать и сопереживать. Их внутренний мир зачастую наполнен различными фантазиями, особыми увлечениями. Во внешнем проявлении своих чувств они достаточно сдержанны, не всегда понятны для окружающих, прежде всего для своих сверстников, которые их, как правило, не очень любят.

Эпилептоидный тип. Эти подростки часто плачут, изводят окружающих, особенно в раннем детстве. «Такие дети, – пишет А. Е. Личко, – любят мучить животных, ...избивать и дразнить младших и слабых, издеваться над беспомощными и неспособными дать отпор.

В детской компании они претендуют не просто на лидерство, а на роль властелина». Их типичные черты – жестокость, себялюбие и властность. В группе детей, которыми они управляют, такие подростки устанавливают свои жесткие, почти террористические порядки, причем их личная власть в таких группах держится в основном на добровольной покорности других детей или на страхе. В условиях жесткого дисциплинарного режима они чувствуют себя нередко на высоте, «умеют угодить начальству, добиться определенных преимуществ, завладеть... постами, дающими в их руки... власть, установить диктат над другими». Истероидный тип. Главная черта этого типа – эгоцентризм, жажда постоянного внимания к своей особе. У подростков данного типа выражена склонность к театральности, позерству, рисовке. Такие дети с трудом выносят, когда в их присутствии хвалят их товарища, когда другим уделяют больше внимания, чем им самим. «Желание привлекать к себе взоры, слушать восторги и похвалы становится для них насущной потребностью». Для таких подростков характерны претензии на исключительное положение среди сверстников. Поэтому, чтобы оказать влияние на окружающих, привлечь к себе их внимание, они часто выступают в группах в роли зачинщиков и заводил. Вместе с тем, будучи неспособными выступить как настоящие лидеры и организаторы дела, завоевать себе неформальный авторитет, они часто и быстро терпят фиаско.

Неустойчивый тип. Его иногда неверно характеризуют как слабовольный, плывущий по течению. Подростки данного типа обнаруживают повышенную склонность и тягу к развлечениям, причем без разбора, а также к безделью и праздности. У них отсутствуют какие-либо серьезные, в том числе профессиональные, интересы, они почти совсем не думают о своем будущем.

Конформный тип. Данный тип демонстрирует бездумное, некритическое, а часто конъюнктурное подчинение любым авторитетам, большинству в группе. Такие подростки обычно склонны к морализаторству и консерватизму, их жизненное кредо – «быть как все». Это тип приспособленца, который ради своих собственных интересов готов предать товарища, покинуть его в трудную минуту, но что бы он ни совершил, он всегда найдет оправдание своему поступку, причем нередко не одно.

Чтобы лучше разобраться в сущности отмеченных акцентуаций, можно рассмотреть их литературные аналоги. Так, у Гавроша из романа «Отверженные» В. Гюго можно предположить акцентуацию гипертимного типа; у Сонечки Мармеладовой из романа «Преступление и наказание» Ф. М. Достоевского – эмотивный склад характера; у шекспировского Отелло – застревающий; у Миледи из романа «Три мушкетера» А. Дюма и мольеровского Тартюфа – истероидный; у Дмитрия Карамазова – резко выраженный возбудимый (близкий к психопатии); у Ромео и Джульетты – экзальтированный; у Санчо Пансы из «Дон Кихота» Сервантеса – экстравертированный. Следует иметь в виду, что чистые типы встречаются редко (мы уже не раз писали об этом), значительно чаще можно обнаружить смешанные формы акцентуаций.

Как правило, при правильном воспитании акцентуации характера со временем сглаживаются и несколько компенсируются. Но при сложных психогенных ситуациях, длительно воздействующих на «слабое звено» характера, акцентуации могут не только стать почвой для острых аффективных реакций, но и явиться условием развития психопатии.

Психопатия (от греч. psyche – «душа» и pathos – «болезнь») – патология характера, при которой у субъекта имеются выраженные и стойкие характерологические изменения, препятствующие его адекватной адаптации в социальной среде. В отличие от акцентуаций, психопатии, как видно из определения, носят стабильный характер, проявляются во всех ситуациях и препятствуют социальной адаптации индивида. Реакции акцентуированной личности (по сравнению с реакциями психопата) более тесно связаны с психотравмирующими факторами, при этом сохраняется определенный самоконтроль. Так, развязный и грубый в семье подросток-акцентуант понимает, что вести себя подобным образом с малознакомыми людьми нельзя. Он пьянствует со сверстниками, но если в семье пьянство не поощряется, старается приходить домой трезвым. Для психопата таких ограничений не существует.

Так как психопатия развивается на основе акцентуации характера, то и различия между отдельными видами психопатий имеют названия, соответствующие акцентуациям (циклоиды, шизоиды, эпилептоиды, астеники и т. д.). Причины возникновения психопатий можно разделить на две большие группы: 1) заболевания (травмы головного мозга, инфекции, интоксикации, психотравмы и т. д.); 2) врожденная неполноценность нервной системы, вызванная наследственными факторами, родовой травмой и пр. Такие психопатии называют конституциональными, или истинными. Они проявляются уже в детском возрасте в виде различных нарушений эмоционально-волевой сферы, хотя интеллект при этом может быть сохранен. Изучение различных форм психопатии свидетельствует об отсутствии четких критериев патологии. По мнению П. Б. Ганнушкина, между психопатическими особенностями и соответствующими им «простыми человеческими недостатками» разница большей частью только количественная.

Когда говорят о наличии у кого-то определенного характера, тем самым указывают на известную однобокость его психической организации, известную дисгармонию психики. По сути дела, о нормальном «идеальном» человеке нельзя сказать, какой у него характер, так как все его поведение является простой реакцией на внешние воздействия.

Следует также отметить расплывчатость и неопределенность границ и между отдельными психопатиями. Выделяемые формы психопатий большей частью представляют собой искусственный продукт схематической обработки того, что наблюдается в действительности. В то же время поведение психопатов одного типа может быть различным: один параноик может быть всемирно признанным ученым, а другой – душевнобольным. Один психопат – одаренный и популярный поэт, а другой – никчемный бездельник.

Имеет смысл затронуть вопрос о связи психопатических особенностей личности с интеллектуальной или художественной одаренностью. Исходя из того что в нерезкой форме те или иные психопатические особенности присущи всем так называемым «нормальным» людям, понятно, что чем резче выражена индивидуальность, тем ярче становятся и свойственные ей психопатические черты. Вероятно, именно поэтому среди людей высокоодаренных, с развитой эмоциональной жизнью и богатой фантазией присутствует значительное количество несомненных психопатов. В профилактике психопатий самым существенным средством является воспитание, но и оно нередко оказывается беспомощным перед полным отсутствием волевых «тормозов» у одних и могучим напором влечений, разрушающих личность, у других.

Характер не является застывшим образованием, он формируется на протяжении всей жизни. Анатомо-физиологические задатки, как было показано, не предопределяют абсолютно однозначно развитие того или иного характера. Признание же зависимости характера от таких факторов, как внешний облик, конституция тела, дата рождения, имя и т. п., ведет к признанию невозможности сколько-нибудь существенным образом изменять и воспитывать характер. Однако вся практика воспитания опровергает тезис о постоянстве характера, подобные случаи возможны лишь в случае патологии личности.

Характер, несмотря на свою многогранность, лишь одна из сторон, но не вся личность. Человек способен подняться над своим характером, способен изменить его. Личность может бросить вызов обстоятельствам и стать другой (если, конечно, она не скрывает свое бессилие за фразой «такой уж у меня характер»).

Становление характера со временем обусловлено, конечно, и тем, каким он был раньше. Даже при самых крутых изменениях в жизни характер обычно все же сохраняет известное единство в основных наиболее общих его чертах. Но характер не является фатально предопределенным, хотя он и обусловлен объективными обстоятельствами жизненного пути человека, однако сами эти обстоятельства могут меняться под влиянием поступков человека.

Самовоспитание предполагает, что человек способен освободиться от излишнего самомнения, может критически посмотреть на себя, увидеть свои недостатки.

Большую помощь в воспитании характера оказывают более опытные люди, и здесь важно найти пример, достойный для подражания. На Востоке говорят: «Если есть ученик, учитель найдется». В этом заложен глубокий смысл. Никакой учитель не в состоянии научить того, кто не хочет учиться. Тот же, кто учиться хочет, всегда найдет, на кого ему равняться, с кого брать пример. Характер человека формируется во взаимодействии с другими. Но тот, кто берется помочь другим, сначала должен сам продемонстрировать пример целеустремленности, активности, организованности и стойкости. Здесь нельзя забывать о механизмах подражания, которые в первую очередь распространяются на негативные проявления поведения. Сначала мать, отец, другие члены семьи, потом воспитатели в детском саду, сверстники, учителя и т. д. являются потенциальными наставниками. Однако реальное воздействие на характер возможно лишь при условии референтности воспитателя для воспитанника.

Пример для подражания необязательно должен быть реальным. Это может быть киногерой или герой литературного произведения, отличающийся глубокой принципиальностью и исключительной твердостью характера, герой войны, передовой ученый. Живые образы стойких, целеустремленных характеров дает многовековая история России. Для примера достаточно указать на М. В. Ломоносова и А. В. Суворова, жизнь которых является своего рода школой воспитания характера.

ДАВЛЕНИЕ СРЕДЫ

Социальный характер – проблема культурной антропологии, связанная с влиянием общества на личность. В 30-е годы XX века Р. Мертон выделил преобладающие типы личности в разные эпохи социокультурных изменений, которые фиксируют в себе культурные влияния. Он исходил из принципа, что любые структуры выполняют две задачи: 1) определяют цели общества; 2) обеспечивают пути их достижения. Были выделены следующие типы: конформный (принимает культуру, цели и институциональные цели); новатор (принимает только цели); ритуалист (принимает только средства); изолированный (отходит и от цели, и от средств); мятежник (пребывает в нерешительности относительно целей и средств).

Эрих Фромм в своей книге «Душа человека» (1964), трактуя понятие «социальный характер», пишет: «С помощью этого понятия я обозначаю ядро структуры характера, свойственное большинству представителей данной культуры, в противовес индивидуальному характеру, благодаря которому люди, принадлежащие к одной и той же культуре, отличаются друг от друга».

Р. Линтон и А. Кардинер заменяют понятие «социальный характер» понятием «основная личность». А. Инкелес и другие используют также понятие «модальная личность». Получается, что социальный характер – это совокупность существенных признаков, свойственных определенной группе людей и являющихся продуктом общественного развития. Основной тип личности отражает важнейшие ценности данной культуры наилучшим образом и осуществляет (по Г. Оллпорту) «постоянное давление в направлении определенной культурной модели (традиции, ожидания, стереотипы обучения), что приводит к формированию такого типа личности, которая в зрелом возрасте отражает основные черты национального и социального характера».

А. Кардинер полагает воспитание детей «первичным институтом» и видит в нем существенное значение для формирования типа личности. Схема Кардинера предусматривает и механизмы этого развития: культурные традиции – обучение ребенка (единые программы) – взрослая основная личность. Таким образом, основная личность – это группа поведенческих и психологических характеристик (склонности, представления, способы связи с другими), которые делают индивида максимально восприимчивым к определенной культуре и идеологии и которые позволяют ему достигать адекватной удовлетворенности и устойчивости в рамках существующего порядка.

Любопытная классификация социальных характеров предложена Дэвидом Рисменом в его работах «Одинокая толпа», «Лица толпы» и др. Рисмен связывал «дрейф» социального характера с такими факторами, как изменение общественной структуры и отношений, урбанизация, демографический взрыв и влияние средств массовой коммуникации. Он выделил три типа характеров (в диахронии): 1) доиндустриальный тип, ориентированный на традиции и обычаи (консерватизм, конвенциальность, конформность); 2) индустриальный тип, предполагающий личность, ориентированную на себя (целеустремленность, предприимчивость, позитивное лидерство, долгосрочные жизненные цели, четкое разграничение труда и отдыха); 3) тип, обусловленный выраженной бюрократизацией современного постиндустриального общества, ориентированный на других (вовне). Поведение такой личности, испытывающей повышенную потребность в информации, направляется модой и другими институтами современного общества, так или иначе имеющими отношение к массовой культуре. Итогом такого развития может стать (в идеале) автономная личность, которая относительно неконформна, более свободна в своих культурных запросах и ставит перед собой рациональные цели. Заметим, что такой безудержный оптимизм вызывает у нас некоторое недоумение: пока что мы видим только угнетающую нивелировку личности под воздействием всепроникающего масскульта, и совершенно непонятно, каким образом предполагается получить из деревянной куклы, которую дергают за ниточки со всех сторон, «неконформную личность, свободную в своих культурных запросах».

Блестящий анализ вышеупомянутой основной личности, или социального характера определенного исторического периода, был дан в теории авторитарной личности, разрабатывавшейся в рамках психоаналитического направления (Эрих Фромм, Теодор Адорно и др.). Авторитарное поведение не равносильно авторитарной личности (например, учитель, наказывающий весь класс, может не быть авторитарным человеком, а просто следует правилам, принятым в данной среде). Фромм стоит у истоков концепции авторитарной личности. Адорно работал позднее: начал свои исследования в Германии, в 30-е годы XX века, а завершил в Соединенных Штатах Америки, куда ему пришлось эмигрировать. Материала хватало с избытком и там и тут. По сути дела, им было предпринято изучение психологии фашизма. Адорно попытался ответить на вопрос, в какой мере в популяции представлен авторитарный радикал; другими словами, насколько конкретный человек склонен поддаваться пропаганде фашистского толка.

Сначала была поставлена задача выявления пессимизма или оптимизма по поводу исхода войны. В основе черт авторитарной личности лежит портрет человека, который сформирован жесткой окружающей средой. Получился следующий перечень таких личностных черт: консерватизм, агрессивность, ненависть к интеллигенции и представителям других этнических групп, жажда власти, примитивные стереотипы в мышлении, конформность, ориентация на власть и силу в межличностных отношениях. В результате был сформулирован синдром авторитарной личности:

1 Конвенционализм – следование традициям рядового обывателя в силу несформированности ценностей.

2 Авторитарное подчинение – психологическая потребность жить в рамках определенной властной системы, иметь сильного лидера, подчиняться и подчинять.

3 Авторитарная агрессивность – неосознаваемая, возникающая из враждебности к внутригрупповым властям (сначала к родителям) агрессивность.

4 Интрацептивность – повышенная чувствительность, мягкость, сентиментальность; отсутствие ее проявляется в нетерпимости к слабодушию, фантазиям и т. п. Это результат тесных рамок сознания. Человек боится собственных чувств и мыслей, боится, что бесповоротно разрушатся и без того слабые ценности. Противоположная ей черта – антиинтрацептивность.

5 Суеверие и стереотипность – тенденция перекладывать ответственность на внешние силы и стремление мыслить в жестких категориях.

6 «Сила» и «мощь» – компенсация слабости демонстративной силой.

7 Деструктивность и цинизм – осознаваемая агрессивность, выражающаяся в неверии в возможность конструктивных решений при отсутствии веры в идеалы.

8 Чрезмерные нетерпимость и ханжество в вопросах секса.

9 Проекция – как преобладающий защитный механизм.

Дополнительные черты: неспособность признавать вину, стремление рассматривать межличностные отношения в терминах власти и статуса, а не дружбы и любви, садомазохизм.

Близкий по своим психологическим убеждениям к фрейдизму, Адорно видит в авторитарности результат развития пресловутого эдипова комплекса – ранней враждебности к отцу, которая потом вытесняется в подсознание и переносится на других. У Адорно получилось следующее:

Высокий авторитаризм

1 Грубая запугивающая дисциплина.

2 Родительская любовь направлена на демонстрацию одобряемого поведения.

3 Иерархическая структура семьи.

4 Забота о статусе семьи.

5 Ориентация на силу.

6 Безоговорочное восхищение родителями.

7 Ригидность личности.

Низкий авторитаризм

1 Разумная дисциплина.

2 Безусловная любовь.

3 Равноправная структура семьи.

4 Истинная забота.

5 Ориентация на эмоциональный фактор в личных отношениях.

6 Реалистическая оценка родителей.

7 Подвижность, пластичность личности.

Такое толкование (в духе эдипова комплекса) проясняет, откровенно говоря, немного, так как фашистские режимы взращивают в людях авторитарность вовсе не обязательно через авторитет отца или семьи. Кроме того, среди авторитарных личностей немало женщин.

Давайте присмотримся к теории Адорно внимательнее. Как социолог он, конечно, не мог не заметить, что склонность к авторитарности, стереотипность мышления и националистические предрассудки, словно тени, следуют друг за другом. Центральным инструментом его исследований помимо всевозможных анкет и интервью стала знаменитая Ф-шкала, составленная из типичных фашистских высказываний (с контрольной примесью антифашистских). Вот некоторые из них:

«Слишком многие люди сегодня живут неестественно и дрябло, пора вернуться к основам, к более активной жизни».

«Фамильярность порождает неуважение».

«Послушание и уважение к авторитетам – главное, чему надо учить детей».

«Нашей стране нужно меньше законов и больше бесстрашных неутомимых вождей, которым бы верили люди».

«Книги и фильмы слишком часто обращаются к изнанке жизни; они должны сосредоточиваться на внушающих надежды сторонах».

До боли знакомо, уважаемый читатель, не правда ли? Нечто подобное доводилось слышать едва ли не каждому от радетелей сильной руки, которых в нашей стране сегодня более чем достаточно. У Адорно, разумеется, была другая аудитория – он изучал социально-психологический облик американцев. В ходе подобного тестирования у него получились люди с высокими и низкими Ф-показателями, а отсюда уже было рукой подать до определенных типов личности, разместившихся по всей шкале. Присмотримся.

Вот скромный мелкий служащий, всегда и всем недовольный. На работе его обходят и затирают. Боится засилья нацменьшинств: они жадные, хитрые, стоят друг за друга горой, все захватили. Но к личным знакомым это не относится, они хорошие люди... Такой тип Адорно определил как поверхностно враждебный: это самые заурядные обыватели, легко принимающие на веру самые дикие предрассудки без малейшей критики и размышлений. Чем хуже им живется, тем сильнее враждебность. Они составляют основную массу оболваненных при любых режимах, но в то же время способны спокойно выслушать доводы против.

Здесь же, на высоком полюсе Ф-шкалы, располагается конформист. Опять ничего особенного: настоящий мужчина, все как у всех, принципиально не желает выделяться. Плетью обуха не перешибешь. Высоко оценивает существующий режим. С инородцами не желает иметь ничего общего, они для него чужаки.

А вот и сама авторитарная личность. Позволим себе небольшую цитату: «Работа только тогда доставляет мне удовольствие, когда есть люди, для которых я всегда прав, которые мне подчиняются беспрекословно». Рос в строгой патриархальной семье. В детстве его часто наказывали, поэтому тайно ненавидел отца. Но это все в далеком прошлом: он давным-давно вырос и отца боготворит (ненависть вытеснена глубоко в подсознание). Авторитет отца непререкаем, как точно так же непререкаема власть любых вышестоящих инстанций.

Это человек, у которого слепое преклонение перед авторитетом сочетается с сильнейшей жаждой власти. Он ревностный служака, методично делающий карьеру. Охотно и с удовольствием подчиняется, но умеет и требовать подчинения от других. Строго и с наслаждением наказывает, а получая выволочку от начальства, сам испытывает какое-то извращенное удовольствие. Понижение в должности для такого человека трагедия. Подчиненные его смертельно боятся, он с ними строг до крайности, рассчитывать на снисхождение с его стороны – пустой номер. Но самым пышным цветом его жестокость расцветает, когда дело касается жертв, санкционируемых верховной властью или самим обществом. Сюда обрушивается весь запал злобы, в них он усматривает все черты подсознательно ненавидимого отца. Такого человека отличает жесткая стереотипность мышления и часто – тщательно скрываемая сексуальная неудовлетворенность, приобретающая вид высокоморального ханжества.

Авторитарная личность настолько заинтересовала социологов, что они разработали специальные тесты, позволяющие оценивать авторитарность количественно. Полный «джентльменский набор» встречается сравнительно редко, но отдельные черточки регистрируются у многих. Очень любопытен «кошачье-собачий» тест (его приводит В. Леви), прекрасно иллюстрирующий крайнюю стереотипность мышления. Испытуемому предлагается серия картинок. Сначала на картинках кошка, но постепенно, от картинки к картинке, кошка неуловимо меняется, ей придаются отдельные собачьи черты. Наконец, на последнем изображении от кошки уже практически ничего не остается. Но для авторитарной личности это все равно кошка.

Помните, мы говорили об эпитимике – взрывчатом, властном, настойчивом субъекте? Авторитарность и эпитимность, по всей видимости, как-то связаны, хотя далеко не однозначно. Встречаются эпитимики авторитарные и неавторитарные, но, как бы там ни было, связь все же просматривается.

Посмотрим теперь на другой полюс Ф-шкалы. Здесь мы найдем полную противоположность авторитарного эпитимика, так называемую легкую натуру. Такой человек доброжелателен, открыт, снисходителен; он живет весело и легко, предрассудки и стереотипы ему несвойственны. Сразу вспоминается сангвиник-циклотимик – синтонный, гибкий, легко применяющийся к обстоятельствам. В свое время мы о нем достаточно писали. В нем нет и следа жесткости и однозначности эпитимика, зыбкость и неопределенность – его стихия, тут он прекрасно себя чувствует и ориентируется. Но иногда, как заметил Адорно, такие легкие натуры могут примкнуть и к фашистам, как раз в силу своей сговорчивости и готовности все оправдать.

Мы не ставим перед собой задачи дать подробную характеристику всех психологических типов, выделенных Теодором Адорно. Коснемся только еще трех, разместившихся на «положительном» полюсе Ф-шкалы. Это мятежный психопат, чудак и функционер-манипулятор.

Так называемый мятежный психопат – это подонок и хулиган, разболтанный и инфантильный субъект без внутреннего стержня. Неспособный к устойчивым отношениям и постоянной работе, он сам толком не знает, чего хочет. Протестующий против любых авторитетов, он в то же время охотно следует за сильным лидером. Грубая сила – это единственное, чему он поклоняется, а мягкость и интеллигентность вызывают у него злобу и рефлекторную агрессию. Склонный к бессмысленному разрушению и актам немотивированной жестокости, он является главной ударной силой всех погромов и путчей.

Чудак, или причудливый тип, – странная личность, явный шизоид или параноик, непризнанный гений и графоман, всюду видящий заговоры и происки враждебных сил, организующий конспиративные секты и кружки, где собираются фанатики-единомышленники. Бывает фантастически эрудирован.

Едва ли не самая опасная фигура – функционер-манипулятор, соединяющий трезвую практическую рассудочность с полнейшей бесчувственностью. Холоден, рационален, аккуратен и эмоционально пуст. Очень последователен, все любит раскладывать по полочкам, питает страсть к разного рода классификациям, вплоть до самых нелепых. Его божество – это метод, общий принцип, строгая и стройная организация. Предельно циничный игрок, но не азартный, а холодный, расчетливый, безукоризненно логичный. К врагу ненависти не испытывает, это просто объект, который должен быть уничтожен максимально быстро и полно. Сам марать рук не любит, предпочитая действовать тотальными методами, без личных контактов. Националистический предрассудок для него всего лишь точка приложения сил, ненависти к чужакам он не питает. Если завтра обстоятельства изменятся и будет востребован иной подход, он с готовностью перестроится, не испытывая при этом никаких внутренних колебаний. Своего рода философ: есть разные нации, которые естественным образом враждуют друг с другом. Что поделаешь, надо так надо, обычная работа, ничуть не хуже других.

Хотелось бы коротко коснуться типологии социальных характеров Эриха Фромма, имя которого мы достаточно часто упоминали в этой главе. Он сформулировал ее еще в 1947 году; она давно стала весьма популярной в западных странах, а сейчас обретает «второе дыхание» и в России. Фромм предлагает два типа характеров, которые рассматривает как плодотворные и неплодотворные ориентации социальных типов. Плодотворность – это фундаментальная поведенческая установка на реализацию своих сил и творческих возможностей, которая предполагает внутреннюю свободу, независимость, высокую ответственность за свои поступки и принятые решения. Неплодотворная ориентация, напротив, базируется на зависимости от других людей и склонности получать блага от них или за счет них.

Неплодотворная (рецептивная, или берущая) ориентация неявно предполагает, что источник всех благ лежит вовне, а единственный способ их обрести – просто-напросто получить из этого источника. Люди с неплодотворной ориентацией характера стремятся быть любимыми, а не любить. Такова же их склонность и в интеллектуальной деятельности: они ориентированы на восприятие идей, а не на их созидание; настойчиво ищут поддержку, помощь, хорошие условия, возможность опереться на усилия окружающих. При благоприятных условиях в характере людей этого типа формируются такие положительные свойства, как скромность, обаяние, почтительность, вежливость.

Эксплуататорская (или овладевающая) ориентация отличается тем, что люди, ею наделенные, не рассчитывают получать жизненные блага в дар, но готовы отнимать их силой или хитростью. Каждый человек оценивается по степени его полезности. Цинизм, зависть и ревность – характерные черты людей этого типа. Но и здесь не исключен вариант благоприятного развития, и тогда такие люди становятся активными, уверенными в себе, требовательными.

Стяжательская (или сберегающая) ориентация характера базируется на установке бережливости и скупости. Главная установка – как можно больше уволочь в закрома и как можно меньше отдать. Другая характерная черта – педантичная аккуратность. При благоприятном развитии это практичные, осторожные и терпеливые люди, устойчивые к стрессам.

Рыночная (или обменивающая) ориентация в качестве доминирующей развилась в условиях рыночной экономики. Она получила ускоренное развитие в связи с формированием так называемого «личностного рынка» – своеобразного феномена последних десятилетий. Успех в этой сфере зависит в значительной степени от того, насколько хорошо человек умеет себя преподнести или продать, насколько он привлекателен и респектабелен в роли своеобычного товара. Средства массовой информации на все лады демонстрируют психологические портреты и жизненные истории преуспевающих людей, показывают, каким ты должен быть, если хочешь зарабатывать большие деньги. Но даже здесь есть позитивный выход: личности с высоким нравственно-духовным потенциалом обнаруживают положительные черты рыночной ориентации характера: целеустремленность, энергичность, динамичность, контактность, раскованность, остроумие.

Характеры плодотворной ориентации базируются на принципиально иной установке – они намереваются творить, заботиться и брать на себя ответственность. Данная ориентация проявляется также в плодотворном мышлении. Фромм подчеркивает ее ведущие характеристики: стремление проникать в суть вещей, активный интерес к объекту мышления, его целостное и объективное видение.

В заключение остается отметить, что характер – это емкое психологическое образование. Его стержень составляет сочетание как врожденных, так и благоприобретенных свойств. Проявления характера многоплановы, но ведущими и определяющими являются поступки, осознанные линии поведения.

ВОЛАНД И БЕРЛИОЗ

Давайте вспомним Михаила Булгакова. В романе «Мастер и Маргарита» есть замечательный эпизод – беседа Воланда с покойным Берлиозом, которого зарезало трамваем на Патриарших прудах. Дело происходит на великом балу у сатаны.

«Прихрамывая, Воланд остановился возле своего возвышения, и сейчас же Азазелло оказался перед ним с блюдом в руках, и на этом блюде Маргарита увидела отрезанную голову человека с выбитыми передними зубами...

– Михаил Александрович, – негромко обратился Воланд к голове, и тогда веки убитого приподнялись, и на мертвом лице Маргарита, содрогнувшись, увидела живые, полные мысли и страданий глаза. – Все сбылось, не правда ли? – продолжал Воланд, глядя в глаза головы, – голова отрезана женщиной, заседание не состоялось, и живу я в вашей квартире. Это – факт. А факт – самая упрямая в мире вещь. Но теперь нас интересует дальнейшее, а не этот уже свершившийся факт. Вы всегда были горячим проповедником той теории, что по отрезании головы жизнь в человеке прекращается, он превращается в золу и уходит в небытие. Мне приятно сообщить вам, в присутствии моих гостей, хотя они и служат доказательством совсем другой теории, о том, что ваша теория и солидна и остроумна. Впрочем, ведь все теории стоят одна другой. Есть среди них и такая, согласно которой каждому будет дано по его вере. Да сбудется же это! Вы уходите в небытие, а мне радостно будет из чаши, в которую вы превращаетесь, выпить за бытие».

Вера – великая вещь и может иногда творить подлинные чудеса. Мы знаем, что под гипнозом у некоторых людей можно вызвать ожоговый волдырь, приложив к коже холодный пятак и внушив человеку, что он раскален докрасна. Знаем, что, внушив полную деревянность мышц, загипнотизированного можно положить между двух стульев таким образом, чтобы он касался их только пятками и затылком, да еще и посадить сверху двух человек. Будем ли мы после этого удивляться, что с помощью внушения и гипноза иногда вылечиваются головные боли, насморк, экзема, язва желудка, заикание, недержание мочи и множество других так называемых психосоматических расстройств? Что в редчайших, исключительных случаях под воздействием внушения и самовнушения удается добиться рассасывания опухолей, роста и выпадения волос?

Человеческая психика – до сих пор тайна за семью печатями. Конечно, психологам, нейрофизиологам и психиатрам за последние сто лет многое удалось показать и объяснить, но глубинные, тектонические пласты нашей личности остаются пока столь же недоступными, что и земные недра.

Не только психологам, но даже этнографам, изучающим архаические культуры, регулярно приходится сталкиваться с удивительными психическими феноменами.

Например, крепкие и безукоризненно здоровые австралийцы (имеются в виду аборигены – коренное население Южного континента) быстро чахнут и умирают, если догадываются, что колдун из соседнего племени навел на них кость (навести кость – то же самое, что сглазить). Африканские шаманы танцуют на раскаленных углях и не думают обжигаться, но могут в два счета умереть, если по ошибке убьют животное, которое мифологическая традиция числит неприкасаемым. История, приключившаяся с одним юным африканцем, давно уже стала хрестоматийной: садясь в лодку, он нечаянно раздавил паука и тут же умер от паралича дыхания, потому что этот паук был священным предком его рода.

Ну а о чудесах, которые проделывают индийские йоги, наслышаны все – посредством самовнушения эти ребята вызывают у себя такие эффекты и состояния, каких удается добиться только у сомнамбул под гипнозом. (Сомнамбулизм – это своего рода гипнотический максимум, самая глубокая фаза гипноза, достижимая примерно у 20 % людей.) Они умеют увеличивать и уменьшать частоту сердечных сокращений, изменять температуру тела и состав крови, воздействовать на обмен веществ. Могут впадать в состояние, напоминающее коматозное, когда не прослушивается сердце, оставаться в нем длительное время и произвольно из него выходить. В предгорьях Гималаев европейским путешественникам доводилось видеть йогов, которые сушили на своем теле простыни, вымоченные в ледяной воде горных рек (так называемые йоги-респы). При этом от них клубами валил пар, как от хорошей печки. Рассказывают, что йоги могут умереть, просто-напросто внушив себе это. Во всяком случае, так уверяют сами йоги.

Не менее известно, что человек иногда может жить исключительно одной верой, когда организм настолько изношен, что врачи только разводят руками – этот больной должен был умереть давным-давно. Прекрасный пример такого самовнушения приводится в интересной книге Л. Л. Васильева «Таинственные явления человеческой психики».

«В конце второй мировой войны То-Рама был тяжело ранен осколком гранаты. В полевом госпитале его состояние было признано безнадежным – об этом говорили врачи, и он это слышал: его переместили в палату смертников. "Тогда, – пишет в своей статье То-Рама, во мне что-то восстало... Я стиснул зубы, и у меня возникла только одна мысль: «Ты должен остаться жить, ты не умрешь, ты не чувствуешь никаких болей», и все в том же роде. Я повторял себе это бесконечное число раз, пока эта мысль не вошла настолько в мою плоть и кровь, что я окончательно перестал ощущать боль. Не знаю, как это случилось, но произошло невероятное. Врачи покачивали головами. Мое состояние стало со дня надень улучшаться. Так я остался жив только с помощью воли. Спустя два месяца в одном из венских госпиталей мне была сделана операция без общего наркоза и даже без местного обезболивания, достаточно было одного самовнушения. И когда я вполне оправился, я выработал свою систему победы над самим собой и пошел в этом отношении так далеко, что вообще не испытываю страданий, если не хочу их испытывать"...»

То-Рама – это псевдоним. Настоящая фамилия этого человека совсем другая, он родом из Австрии, инженер по профессии и впоследствии много выступал в цирках, демонстрируя свое искусство. Что и говорить – случай, конечно, удивительный и редчайший. Вдобавок прекрасная иллюстрация возможностей и техники самовнушения. Другое дело, что достичь подобных высот куда как непросто. Поражающие воображение способности индийских йогов – это результат особого образа жизни и ежедневных изнурительных тренировок на протяжении многих лет. Многие из них замечательно выглядят – гораздо моложе своих лет, что вполне естественно, поскольку постоянное пребывание на свежем воздухе, регулярные физические упражнения и умеренность в еде никакого вреда, кроме пользы, принести не могут.

Трудно сказать, в какой мере богатейшее наследие индийской йоги может быть востребовано современной технологической цивилизацией западного типа. Какие-то отдельные ее элементы, например техника аутотренинга или специальные позы, представляющие собой своего рода статическую акробатику, вне всякого сомнения, могут быть «пересажены» на чужую почву относительно безболезненно. А вот приживется ли в наших негостеприимных краях сей экзотический цветок целиком – это еще большой вопрос. Более того, необходимость такого насильственного «привоя» совсем не очевидна.

На наш взгляд, уместно будет процитировать по этому поводу Владимира Леви:

«Я убеждаюсь еще раз, что настоящая йога – это прежде всего особый образ жизни и образ мыслей. Это совсем иная система ценностей. Настоящий йог постоянно думает о своем здоровье, о своем теле и своем духе. Большую часть времени он проводит уединенно, часами сидит в позах, отрабатывает дыхание, сосредоточивается на различных ощущениях и представлениях, прочищает полости тела водой и так далее. Конечная его цель – достижение высших экстазов. Все это требует уйму времени и неотступных усилий. Это, если хотите, профессия. Гармония с самим собой и овладение собой и есть высшая ценность и цель йога, притом в религиозной оболочке».

Выводы, уважаемый читатель, делайте сами.

Внушение вездесуще. Оно часто опирается на механизм непроизвольного коллективного подражания, что особенно наглядно проявляется у детей. Впрочем, взрослые тоже не исключение. Попробуйте кашлянуть в тишине читального зала, и вам сразу же начнут отвечать – один, другой, третий... Столь же заразительна зевота – это известно всем, кто сидел на лекции или в концертном зале. В самых разных ситуациях развивается двигательное соучастие – понаблюдайте хотя бы за болельщиком перед экраном телевизора, когда его любимая команда атакует ворота соперника.

Кстати говоря, прекрасным примером взаимного двигательного заражения являются спиритические сеансы. Люди усаживаются за круглый стол и выкладывают руки на его поверхность. Среди них обязательно есть медиум – человек, умеющий общаться с потусторонним миром. Постепенно стол приходит в движение, а его ножки начинают выстукивать дробь. Теперь духам можно задавать любые вопросы, поскольку медиум хорошо знает эту условную азбуку. Иногда ответы буквально ошеломляют, но никогда не бывают такими, чтобы их не мог дать хотя бы один из присутствующих. Происходит некий своеобразный резонанс подсознаний. Впрочем, сообразительный скептик может легко разоблачить фокус, если спросит что-нибудь вроде «в каком году родился Кант» или «когда умер Гегель».

В средние века случались настоящие психические эпидемии, основным симптомом которых чаще всего были судороги. В XIV веке по улицам европейских городов бродили огромные толпы людей, неистово дергавшихся в пляске святого Витта. К ним присоединялись новые и новые бесноватые, выкрикивавшие ругательства и непристойности и с пеной у рта без сил валившиеся на мостовую. Умиротворить этот шабаш удавалось призванием музыкантов, игравших медленную и спокойную музыку. Подобным же образом в монастырях, приютах и странноприимных домах отдельные судорожные припадки вызывали настоящую эпидемию беснования и приписывались нечистой силе.

Американский писатель Эдгар Аллан По предпослал своему рассказу «Золотой жук» такой эпиграф: «Глядите! Хо! Он пляшет, как безумный. Тарантул укусил его...» Эти строки позаимствованы из комедии «Все не правы» английского драматурга Артура Мерфи. Что здесь имеется в виду? В старину существовало поверье, что человек, которого укусил тарантул, впадает в оцепенение. В Италии XVI века вспыхнула самая настоящая эпидемия застывания, охватившая тысячи людей. Вывести их из этого состояния могла только все убыстрявшаяся музыка – болезнь как бы «вытанцовывалась». Говорят, что от этой бешеной стремительной музыки, дававшей столь замечательный лечебный эффект, и произошла тарантелла. Впрочем, существует и прямо противоположное мнение: якобы укус тарантула вызывал болезнь под названием тарантизм, основным проявлением которой как раз и был беспрерывный и безумный танец...

Терапевтические возможности внушения были осознаны еще в незапамятные времена. «Талифа куми!» – властно ронял Спаситель (то есть встань и иди), и паралич как рукой снимало.

В Евангелиях вообще много примеров весьма эффективной психотерапии:

«Когда же Он пришел в дом, слепые приступили к Нему. И говорит им Иисус: веруете ли, что Я могу это сделать? Они говорят Ему: ей, Господи! Тогда Он коснулся глаз их и сказал: по вере вашей да будет вам. И открылись глаза их».

Обратите внимание на оговорку Христа – «по вере вашей». Она очень существенна. Ответственность перекладывается на плечи исцеляемого: прозрел – это я сотворил чудо, остался слеп – сам виноват, не сумел толком поверить... Психотерапевтам все это хорошо известно, так удается излечивать и стойкие параличи, и глухоту, и слепоту, если, конечно, отсутствуют признаки органического поражения. Сила внушения не беспредельна: слово оказывает лечебный эффект только при функциональных расстройствах, когда, например, зрительные пути абсолютно сохранны, но подверглись глубокому торможению.

Внушение и гипноз (а гипноз – это всего-навсего частный случай внушения) имеют богатую традицию. Скажем, сохранился так называемый «папирус гностиков» (II век новой эры), где описаны многие классические приемы погружения в гипнотический сон. Специально отобранные гипнабельные служители храма, находясь в гипнотическом трансе, с помощью величественных жрецов изрекали легковерной толпе указания богов. Некоторые психотерапевтические методы воздействия известны со времен глубокой древности и поныне культивируются и практикуются в архаических обществах колдунами, знахарями и шаманами всех мастей. Подобного рода традиционную медицину можно определить как сочетание прямого внушения (вера в могущество колдуна и его целительные способности является здесь главным фактором терапевтического воздействия) и косвенного (ритуальные обряды, заклинания, магические пляски и пр.). Очень большую роль играет манипуляция состояниями сознания. Добиться так называемых измененных состояний сознания позволяют наркотические снадобья, длительное воздержание от пищи и особые действия, направленные на достижение эффекта сенсорной депривации. Под последней понимается ограничение внешних стимулов, поступающих через органы чувств, своего рода сенсорный голод.

Один из столпов структурной лингвистики, выдающийся французский этнограф и мифолог Клод Леви-Строс подробно описал ритуальный обряд, который практикует одно из индейских племен Южной Америки при трудных родах. Шаман разыгрывает перед роженицей целое представление, в котором процесс родов выгладит как сражение с духами, а отдельные эпизоды этого сражения соответствуют различным фазам родов. Этот сценарий призван дать пациентке нечто вроде путеводной нити, позволяющей упорядочить хаотический поток телесных ощущений и вызвать соответствующие физиологические реакции. Шаман, пишет Леви-Строс, «дает роженице язык, способный непосредственно сообщать о неформулируемых состояниях, которые не могут быть выражены иным путем», и поясняет, что переход к такому словесному выражению стимулирует ход физиологического процесса. Шаман является своего рода профессиональным «отреагирователем», он буквально ставит себя на место роженицы.

Известный французский психотерапевт Леон Шерток в своей книге «Непознанное в психике человека» уделяет много места исследованию Леви-Строса. В шаманском обряде Леви-Строс находит немало общего с психоанализом, но игнорирует не менее существенный, по мнению Шертока, фактор – изменения, происходящие в состоянии сознания роженицы. Между тем назойливая повторяемость заклинаний и обдуманность приемов, переключающих все внимание пациентки на личность шамана, – как раз те самые элементы, что характерны для техники погружения в гипноз.

Европейская наука нового времени заинтересовалась гипнозом сравнительно поздно – во второй половине XVIII века, когда австрийский врач Франц Месмер ввел представление о «животном магнетизме». Он утверждал, что между людьми существует связь, осуществляемая посредством особой энергии – «магнетического флюида» и что с помощью этого флюида один человек может вызвать у другого значительные психические и соматические изменения. В практическом отношении месмеровский метод сводился к ряду физических воздействий (так называемых пассов), провоцирующих «исцеляющие кризы». Их лечебное действие Месмер объяснял гармоничным перераспределением флюида, поскольку полагал, что большинство болезней происходит как раз от его неравномерного распределения.

Последователи Месмера довольно скоро заметили, что главным звеном в магнетических сеансах являются отнюдь не пресловутые кризы, представляющие собой дополнительный и далеко не самый существенный феномен. У некоторых больных наблюдалось нечто вроде летаргии при сохранении способности ходить, говорить и т. п. Другими словами, они были просто-напросто загипнотизированы. Один из учеников Месмера, маркиз де Пюисегюр, сосредоточил внимание именно на этом феномене, разработав в конце концов собственную, довольно сложную методику. Кстати говоря, он же впервые обнаружил явление постгипнотического внушения.

Но все-таки подлинным новатором в деле изучения гипноза следует считать английского врача середины XIX века Брэда, предложившего принципиально иные подходы. В частности, он утверждал, что для погружения в гипнотический сон нет никакой необходимости в пассах, а вполне достаточно фиксации взгляда на блестящем предмете при одновременном словесном внушении. Таким образом, теория животного магнетизма, объясняющая гипнотический эффект циркуляцией вымышленного флюида, была окончательно предана забвению. Именно Брэд предложил и сам термин «гипноз» (от греч. hypnos – «сон»), и с этого времени гипноз широко входит во врачебный обиход.

Что мы знаем о гипнозе сегодня? Классическое, имеющееся едва ли не во всех учебниках определение гласит, что гипноз – это фрагментарный сон, частичное торможение коры больших полушарий головного мозга. Однако современные электрофизиологические исследования показали, что природу не только гипнотического, но и естественного сна нельзя объяснить исключительно торможением коры. Тем более не выдерживает серьезной критики в свете новейших данных нейрофизиологии попытка упрощенно трактовать гипноз как парциальное (частичное) бодрствование отдельных участков коры мозга, пока другие спокойно спят. При электроэнцефалографических исследованиях испытуемых, находящихся в глубоком гипнозе, от всех областей коры регистрируется хорошо выраженный альфа-ритм – типичная доминирующая активность коры здорового бодрствующего человека. Иногда наблюдаются и медленные волны – показатели сна, но не следует забывать, что загипнотизированный довольно легко переходит из гипнотического сна в естественный. Кое в чем эти состояния действительно весьма схожи (особенно внешне), но в то же время чем-то принципиально различаются.

Одним словом, окончательного ответа на все эти вопросы нет. Гипноз и сегодня представляет собой загадку, в особенности еще и потому, что связь между соматическим и психическим проявляется в нем с исключительной силой. Достаточно вспомнить внушенные ожоги и гипнотическую анестезию (обезболивание с помощью гипнотического внушения).

Упоминавшийся нами Л. Шерток пишет:

«В этом смысле гипноз создает нам особенно благоприятную возможность – или, если хотите, необходимый обходной путь – для проникновения в еще закрытые для нас области психического функционирования».

Понятно, что такие факты, как неизвестно откуда взявшаяся способность свободно объясняться на чужом языке (при изначальных весьма скромных способностях) или внезапно прорезавшийся шахматный талант на фоне откровенно любительской игры, требуют своего объяснения.

Давайте начнем с малого – с внушенных ожогов и феномена гипнотической анестезии. Волей-неволей приходится признать, что современное состояние наших знаний не позволяет нам объяснить (даже гипотетически) механизм подобных явлений. С одной стороны, психическая составляющая подобного рода феноменов сомнений вроде бы не вызывает: по некоторым данным, появление ожогового волдыря возможно только у тех людей, которым довелось в свое время пережить подлинный и несомненный ожог. Нам остается предположить, что организм, по всей видимости, нуждается в своеобразной «подсказке» в виде уже готовой модели патологических изменений. Однако вопрос, откуда этот волдырь взялся, все равно остается без ответа.

Было бы просто замечательно, если бы дело сводилось к переживанию исключительно субъективного (читай: галлюцинаторного) болевого ощущения. Но ничего подобного! Мы наблюдаем бесспорные органические изменения, развившиеся в отсутствие экзогенного (внешнего) фактора, что представляет собой абсолютный нонсенс. Остается предположить, что центральная нервная система в некоторых случаях способна действовать чисто эфферентно (нисходяще), моделируя реальный экзогенный стимул.

К сожалению, удовлетворительного объяснения всех этих трудностей как не было, так и нет. Все, что имеется в нашем распоряжении, – лишь гипотезы, более или менее убедительные. Некоторого прорыва можно было бы ожидать в связи с успехами иммунологии, но и тут все далеко не так просто. Казалось бы, роль психологических факторов в генезе аллергических заболеваний, таких как бронхиальная астма или крапивница, сегодня признается всеми. Более того, имеются успешные попытки экспериментально вызывать приступы крапивницы путем простого упоминания о таких ситуациях, а с точки зрения патофизиологии не существует фундаментального различия между образованием волдыря при крапивнице и пузыря при ожоге.

Специалисты обычно различают два типа вмешательства психики в соматику – так называемую истерическую конверсию и соматизацию в собственном смысле этого слова. В первом случае органический симптом является прямой реализацией психического представления, при соматизации же в собственном смысле он обусловлен неким эмоциональным напряжением, психотравмирующей ситуацией. Таков, например, механизм образования язвы желудка: конфликтная ситуация влечет за собой напряжение, которое, многократно повторяясь, стимулирует желудочную секрецию, что и приводит в конечном счете к язвенному поражению. Вся проблема в том, что истерическая конверсия, по единодушному мнению специалистов, может затрагивать только произвольно регулируемую поперечно-полосатую мускулатуру, а вот механизм истинной соматизации не реализуется в представлении и дает нейровегетативные нарушения или задействует гладкие мышцы, недоступные сознательному управлению. Таким образом, психосоматический симптом в противоположность симптому конверсии не несет символической нагрузки.

Наш эксперимент с ожогом решительно противоречит этой дихотомии. Механизм здесь бесспорно конверсионный, поскольку представляет собой прямую материализацию представления (внушение ожога), а возникновение пузыря неразрывно связано с деятельностью нейровегетативной системы. Точно так же известно, что посредством гипнотического внушения можно останавливать кровотечение (такие опыты проводились), которое, разумеется, не поддается произвольному регулированию. Как со всем этим быть – одному Богу известно, поэтому мы не станем более углубляться в непролазные дебри ученых дискуссий, но отметим только одно: тот факт, что можно словом спровоцировать тканевые, гуморальные и даже иммунологические изменения, сам по себе представляет чрезвычайно большой интерес.

Не меньше вопросов порождает и гипнотическая анестезия, то есть обезболивание посредством гипнотического внушения. Вот далеко не полный перечень хирургических вмешательств, при которых обезболивание достигалось исключительно с помощью гипноза: удаление аппендикса, кесарево сечение, операции на желудке, резекция грудной железы, удаление простаты, сердечная хирургия. Леон Шерток рассказывает о проведенных им опытах по гипнотическому обезболиванию, позволяющих сделать вывод, что с помощью гипноза снимается боль, о чем, вне всякого сомнения, свидетельствует отсутствие таких болевых проявлений, как рефлекс отдергивания или мимика, обозначающая восприятие боли. Кроме того, и сами испытуемые по окончании процедуры заявляют, что боли не испытывали.

Однако не все так просто и однозначно. Опыты по восстановлению памяти показывают, что восприятие болезненной информации (ее распознавание пациентом), по всей видимости, имеет место, но претерпевает качественное изменение. Грубо говоря, пациент осознает боль, но она не доставляет ему страданий. Впрочем, вопрос этот крайне запутанный и нуждается в дополнительных исследованиях.

Давайте оставим в покое высокую теорию и обратимся к живым гипнотическим картинкам. Помните, мы уже упоминали о сомнамбулизме – своего рода гипнотическом максимуме? Настоящих сомнамбул сравнительно немного – от 5 до 20 %, по данным разных авторов. Это удивительное состояние. Человек, находящийся в глубоком гипнозе, может наслаждаться рыбной ловлей посреди комнаты, загорать на солнышке, растянувшись на кровати, рвать с пола невидимые цветы или с наслаждением слушать пение соловья (в комнате полная тишина). Взрослого человека можно превратить в шестилетнего ребенка, и он будет с упоением выводить детские каракули; если «сделать» его новорожденным, у него появится сосательный рефлекс, а глаза станут пустыми и плавающими. Молодую женщину перевоплощают в глубокую старуху, и она моментально сгибается, бредет, едва передвигая ноги, старчески садится. Руки трясутся, изменяются взгляд и голос. Перед нами абсолютно гениальная игра, невероятная подлинность переживания.

Гипнотизер обычно предлагает ситуационную модель в общем виде, а все существенные детали домысливаются самим испытуемым. Психика как бы раздваивается: одна ее часть глубоко спит, а другая – легко управляема и находится в высшей степени бодрствования. Человеку в ходе испытания можно внушить любую галлюцинацию (он без труда увидит зверя, каких не бывает в природе), несуществующую боль или, наоборот, подавить восприятие реальной боли, сделать кислое соленым, а соленое – сладким. Внушение в сомнамбулическом состоянии способно пробудить такие глубинные, потаенные следы памяти, о существовании которых не подозревает ни гипнотизер, ни сам загипнотизированный. Можно без труда оживить прочно забытые сцены и переживания из далекого прошлого. Известна хрестоматийная история о том, как пожилой венгр, мальчиком угнанный с Украины в Германию во время Великой Отечественной войны, с помощью врача-гипнотизера вспомнил свои настоящие имя и фамилию, разыскал родное село и мать.

У сомнамбул удается достичь полного гипнотического перевоплощения личности. Вот как об этом пишет Владимир Леви:

«Все, что угодно. Можно перевоплотить О. С. (пациент В. Леви. – Л. Ш.) в фельдмаршала Кутузова или Наполеона. В Рафаэля или в Паганини. В маленького ребенка или столетнего старика. Можно – в чернокожего короля, дать ему имя Уага-Дуга, и он забудет свое. Можно – в любого зверя или в птицу, в дневную или ночную. В собственную жену или дочь. В неодушевленный предмет, в чайник или будильник. В букву. В воздух».

С сомнамбулами можно творить настоящие чудеса. Например, всем психиатрам известен феномен так называемого отсроченного (постгипнотического) внушения. Загипнотизированному внушается, что через определенное время (минуты, часы, дни – принципиального значения не имеет) он совершит некие действия. Причем до наступления «момента икс» испытуемый не подозревает о том, что ему приказано что-то выполнить (из соображений подстраховки такую локальную амнезию можно подкрепить специальным внушением). Но вот бьет назначенный час, и внушение исподволь начинает просачиваться на поверхность. Самое интересное при этом – что любая, сколь угодно нелепая ситуация облекается в привычные одежды и разыгрывается на редкость естественно.

Владимир Леви в книге «Охота за мыслью» рассказывает, как он внушил одной своей пациентке, что через десять – пятнадцать минут после сеанса гипноза она наденет его пиджак. Идет время, больная и врач спокойно беседуют о том о сем, и ничего ровным счетом не предвещает перемен в поведении пациентки. Неожиданно она начинает зябко ежиться и оглядываться по сторонам. Все очень натурально – на коже появляются мурашки, хотя в комнате совсем не холодно. Что-то прохладно, растерянно говорит больная, я совсем замерзла. Вы не позволите на минуту набросить ваш пиджак? Все происходит само собой, нет даже и тени натяжки: звучит мотивировка – холодно, и налицо неподдельное, видимое невооруженным глазом ощущение холода. Удивительная непринужденность!

Любое внушение покоится на авторитете внушающего. Без этой малости не получится ничего. Конкретная ситуация не играет никакой роли – это может быть сеанс гипноза, шаманский обряд или публичное выступление харизматического лидера. Главное – авторитет, лицо сугубо компетентное в непонятном по определению. Хорошо известно, что для некоторых больных, особенно тревожно-мнительных и неуверенных в себе, обыкновенный профессорский обход – сам по себе уже огромная целительная сила, даже если профессор всего лишь обронит пару слов и похлопает больного по плечу. Авторитетный и уважаемый врач может лечить обыкновенной дистиллированной водой – на этом строится эффект плацебо (в буквальном переводе с латинского – «понравлюсь»). Дело в том, что любой лекарственный препарат помимо своего специфического действия неявно содержит в себе и некий психотерапевтический компонент. Особенно наглядно это проявляется в тех случаях, когда больному дают обыкновенную глюкозу, но говорят, что это новое сильнодействующее средство, прекрасно себя зарекомендовавшее в клинических испытаниях. И результат не заставляет себя долго ждать – плацебо-эффект налицо! Здесь в одной упряжке выступают даже два авторитета сразу – авторитет врача и безличный авторитет науки.

При этом очень важна предварительная подготовка, когда больной находится в томительном ожидании. Знахари и колдуны испокон веков использовали для повышения внушаемости предваряющие основную процедуру загадочные манипуляции – так нагнетается ожидание. Прекрасный пример такого рассчитанного докторского поведения приводит Игорь Губерман в своей книге «Прогулки вокруг барака». В отделении уже больше года лежит больной, страдающий полной обездвиженностью на нервной почве. Каталепсия в чистом виде – мужик валяется пластом, руки-ноги его не слушаются, и самопроизвольно он не в состоянии совершить ни малейшего движения. Однажды ему сообщают, что через некоторое время его будет консультировать очень талантливый доктор, который такие состояния щелкает как орехи. Но доктору все недосуг. Завтра, завтра, завтра, говорят больному, ну вот завтра уж точно придет... Так его мурыжат дней десять. И когда наконец наступает «час икс», в палату входят несколько незнакомых врачей, образуя почтительный живой коридор. Следом в развевающемся халате влетает долгожданное светило, подбегает к постели больного и дает команду: «Встать!» (То же самое, библейское – «Талифа куми!» – встань и иди!) И каталептик послушно сел в кровати, а потом встал, помогать ему почти не пришлось.

Вернемся к сомнамбулам. Еще одна цитата из Владимира Леви, чтобы показать, что это такое – глубочайшая фаза гипноза.

«Вот это самое ощущение испытываешь, работая с сомнамбулом: фантастический полет в психике...

– Давайте-ка с вами пройдемся на лыжах. Смотрите, какой чудесный лес. Какой снег!

– Да. (Восхищение во взгляде. Любовно оглядывает стены, мебель, потому что теперь это деревья, сказочно убранные зимой.)

– Надевайте лыжи.

Быстрые, четкие, пластичные движения. Раз... раз... одну галлюцинаторную лыжу, другую – прямо на свои обычные ботинки, это не смущает: раз сказано "надевать лыжи", значит он уже в лыжных ботинках.

– Готовы?

– Сейчас, крепление поправлю... Все.

– Поехали. Вот по этой лыжне. Вы вперед, я за вами.

Пошел. Сильно, ловко отталкивается галлюцинаторными палками. У стены делает поворот, идет вдоль, опять поворот. Обходит диван. (Это поваленная ель.) Пантомима в духе Марселя Марсо, с подлинной гарантией подлинности переживания, той же, что в сновидении, даже еще больше».

Нередко у тех, кто знакомится с чудесами гипноза, возникает естественный и тревожный вопрос: а как далеко может зайти гипнотическое овладение личностью? Насколько вероятна опасность умышленной злостной манипуляции? Можно ли использовать гипноз в преступных целях?

Вопросы далеко не праздные и окончательно не проясненные. Имеющийся в нашем распоряжении материал достаточно противоречив. Однажды французский гипнолог Коке вложил своей сомнамбуле в руку игральную карту и, внушив, что это нож, приказал заколоть его (Коке). Внушение было выполнено беспрекословно. Когда же Коке дал в руки сомнамбуле вполне реальный нож, пациент замахнулся и, выронив нож, забился в истерике. Как это расценивать? Откровенно говоря, это методически слабо, поскольку гипнотизер создал конфликтную ситуацию на пустом месте: приказал себя убить без всяких на то оснований...

Куда более убедительный результат получил немецкий врач Кауфман. Он дал сомнамбуле пистолет, велел выйти на улицу и застрелить полицейского. Все было выполнено тютелька в тютельку. Патрон, разумеется, был холостым, так что никто не пострадал, но шуму поднялось много. Кауфмана даже привлекли к суду. Оправдываясь, врач говорил, что своим экстравагантным опытом он наглядно продемонстрировал возможность преступного использования гипнотического внушения. Но оппоненты возражали: убийства произойти не могло, поскольку в подсознании испытуемого накрепко засела мысль о невозможности преступления – врач не мог толкать его на убийство по определению.

Если суммировать немногочисленные экспериментальные данные подобного рода, напрашивается вывод, что насильственный гипноз вроде бы возможен, особенно при некоторой интеллектуальной недостаточности и соответствующей настроенности пациента. Во всяком случае, по мнению Владимира Леви, оптимизм гипнологов, настаивающих на полной невозможности преступных внушений, представляется необоснованным (по крайней мере, у сомнамбул).

Но паниковать вряд ли имеет смысл. Использование гипноза в преступных целях маловероятно хотя бы потому, что существует множество гораздо более дешевых и менее трудоемких способов насилия и обмана.

КОЕ-ЧТО О ГЕНИЯХ

Феномен гениальности, а если говорить шире – исключительной интеллектуальной одаренности, занимал человечество испокон веков. Относительно того, откуда берутся гении и что они собой представляют, ясности не было никогда. Диапазон оценок более чем широк. Очень часто гениальность рассматривалась как нечто потустороннее, иррациональное, внеприродное, подвластное только высшим силам. «Гении падают с неба», – писал французский ученый-энциклопедист Дени Дидро. Соотечественник Дидро, выдающийся натуралист Жорж Бюффон, с ним не был согласен: гений – это прежде всего бесконечное терпение и необыкновенная выдержка. А вот слова немецкого философа Артура Шопенгауэра: «Сутью гения является способность видеть общее в частном, беспрестанно влекущее вперед стремление к изучению фактов и ощущение подлинно важного». Шотландский историк Томас Карлейль был предельно прост: «Гениальность – это необычайная способность преодолевать трудности». В связи с этим можно вспомнить и Альберта Эйнштейна, одного из величайших физиков всех времен и народов: «У меня нет никакого таланта, а только упрямство мула и страстное любопытство». Очень похоже, что создатель теории относительности не думал шутить и говорил совершенно серьезно. Большой энциклопедический словарь, как и полагается всякому словарю, сух и строг: он определяет гениальность как наивысшую степень проявления творческих сил человека. Но наиболее удачной, на наш взгляд, представляется следующая дефиниция, устанавливающая вдобавок своеобразную табель о рангах: «Талант поражает цель, в которую никто другой попасть не может, а гений – которую никто не видит». Лаконизм здесь счастливо сочетается с точностью и неочевидной глубиной.

Продолжать в таком духе можно бесконечно. Давайте перестанем растекаться мыслию по древу и попытаемся расставить точки над «i».

Итак, что же такое есть гений? Обычно в это слово вкладывается два переплетающихся смысла. Один из них – социально-исторический: гений – это тот, кто совершает нечто исключительно ценное и сверхзначимое. Поворотный пункт, эпохальное открытие, новые горизонты... Другой – психофизиологический. Человек с возможностями, неизмеримо превосходящими средние. Блеск, оригинальность, поражающая воображение способность увидеть неявное в давно привычном и вместе с тем небывалые простота и естественность. Высшая степень одаренности, загадочный психический феномен.

Волею судеб способности распределяются среди людей до обидного неравномерно, и общепризнанные гении здесь вовсе не исключение. В зависимости от удельного веса так называемых специальных способностей и волевых качеств Владимир Леви в свое время предложил разделить всех гениев на гениев от бога и гениев от себя. «Гении „от бога“, – пишет он, – Моцарты, Рафаэли, Пушкины – творят, как поют птицы, страстно, самозабвенно и в то же время естественно и непринужденно. Они, как правило, вундеркинды; в начале жизненного пути судьба им благоприятствует, и их обязательное трудолюбие сливается воедино со стихийным, непроизвольным творческим импульсом. Огромная избыточность „специальных“ способностей проявляется у них на фоне сравнительно скромных волевых качеств».

С Леви трудно не согласиться. Насколько можно судить, волевые качества, скажем, Моцарта были более чем скромными, чтобы не сказать больше. Работа служила для него исключительно удовольствием, неизбывным и непрерывным. Но зато через всю его биографию проходит мощное волевое влияние отца, который был образцовым отцом вундеркинда – учитель, воспитатель и импресарио сына.

В категорию гениев «от бога», вне всякого сомнения, попадает великий французский математик Эварист Галуа (1811—1832), положивший начало развитию современной алгебры и убитый на дуэли двадцати одного года от роду. Его научное наследие – буквально несколько работ, написанных весьма коротко. Из-за новизны содержащихся в них идей они были не поняты современниками и опубликованы впервые только в 1846 году. Труд, обессмертивший имя Галуа, был закончен за 13 часов – в ночь перед дуэлью. Его исключительные способности проявились очень рано. Достаточно сказать, что «Начала» Евклида (в современном изводе это геометрия за 5-й и 6-й классы) он освоил за неполную неделю. Школьный учитель юного Галуа писал своему приятелю: «В моем классе учится математическое чудовище».

Некоронованный шахматный король Пол Чарлз Морфи (1837—1884) тоже был вундеркиндом. Обыграв еще в очень нежном возрасте всех американских мастеров, он отправился покорять Европу. На протяжении неполных трех лет, с 1857-го по 1859-й, он играл с неизменным успехом, легко побеждая именитых европейских шахматистов. Англичанин Стаунтон, считавшийся первым среди равных, уклонился от встречи с юным американцем. Немец Адольф Андерсен, заслуженно получивший титул гения шахматной комбинации, победитель первого в истории шахматного международного турнира и объективно сильнейший шахматист Европы в то время, поднял брошенную перчатку и проиграл с разгромным счетом – семь поражений при двух победах. После этого Морфи заявил, что готов играть с любым шахматистом планеты, давая вперед пешку F7. Оскорбленный до глубины души шахматный синклит ответил гробовым молчанием на эту дерзость. Не дождавшись соперников, Морфи вернулся в Америку, отошел от шахмат и вскоре умер. Причиной смерти стала душевная болезнь.

Выдающийся французский поэт Артюр Рембо (1854—1891) блистательно дебютировал в шестнадцатилетнем возрасте. Enfant terrible[4] французской поэзии писал стихи ровным счетом три года. За это время он успел исколесить едва ли не всю Европу, подружиться и рассориться с Верленом и по праву заслужить титул лучшего поэта Франции. К девятнадцати годам ему все смертельно надоело, и в поисках приключений он уехал в Абиссинию. До конца жизни Рембо без особого успеха работал коммивояжером и никогда больше не писал стихов. Умер в Марселе, в госпитале для бедных, в полнейшей нищете.

Создатель евгеники, английский психолог и антрополог Фрэнсис Гальтон (1822—1911) в возрасте двух с половиной лет научился читать, а к четырем годам знал наизусть таблицу умножения. Французский философ Огюст Конт (1798—1857) в пятнадцать лет выдержал экзамен в Парижскую политехническую школу, а в двадцать лет стал одним из виднейших философов своего времени. Великий Рене Декарт (1596—1650) придумал свои знаменитые координаты в семнадцатилетнем возрасте, а во время службы в армии (22—23 года), в промежутках между боями и походами написал несколько блестящих философских произведений.

Гении «от себя» – совсем другой коленкор. Развитие у них медленное, иногда запоздалое, а судьба нередко складывается сикось-накось. В исторической веренице людей этого типа мы видим косноязычного Демосфена, сделавшегося величайшим оратором и трибуном: превозмогая свой дефект, он выходил на морской берег и, набив рот галькой, часами произносил речи, стараясь перекричать шум прибоя. Здесь наш соотечественник Михайло Ломоносов, пришедший пешком в Москву из Холмогор и мучительно преодолевавший свою великовозрастную неграмотность; здесь болезненно самолюбивый Джек Лондон, поднявшийся с полууголовного дна и написавший несколько сборников очаровательных рассказов; здесь душевнобольной Ван Гог, научившийся живописи к тридцати годам и создавший за семь отпущенных судьбой лет сотни полотен и рисунков, ставших классикой постимпрессионизма после его смерти (при жизни он продал одну-единственную картину); здесь, наконец, композитор Вагнер, овладевший нотным письмом лишь в двадцать лет.

Многие из этих людей в детстве производили впечатление малоспособных и даже тупых. Изобретатель паровой машины Джеймс Уатт и блестящий сатирик Джонатан Свифт учились в школе из рук вон и считались законченными лентяями и бездарями. Исааку Ньютону плохо давались школьная физика и математика, а про Вальтера Скотта профессор университета сказал: «Он глуп и останется глупым». Чарлзу Дарвину отец говорил: «У тебя только и есть интерес, что к стрельбе, возне с собаками и ловле крыс, ты будешь позором для себя и своей семьи». Самохарактеристику Альберта Эйнштейна мы уже цитировали. Как известно, творец теории относительности тоже учился ни шатко ни валко – что в школе, что в университете...

Гениев «от себя» отличают огромная воля, колоссальная жажда знаний и феноменальная работоспособность. Владимир Леви пишет: «Работая, они достигают вершин напряжения, преодолевают свои физические и психические недуги, и на самом творчестве их, как правило, лежит отпечаток какого-то яростного усилия. Им не хватает той очаровательной непринужденности, той великолепной небрежности, что свойственны гениям "от бога": на уровень гениальности их выносят страсть и мастерство, рождаемое требовательностью к себе. Нельзя, конечно, сбрасывать со счетов исходный заряд дарования, и у них что-то должно питать веру в себя: может быть, какое-то смутное чувство нераскрытых возможностей... Но бесспорно: на этом полюсе впереди всего саморазвитие и самоопределение».

Биографии некоторых гениев «от себя» могут создать у простодушного читателя своеобразную иллюзию вседозволенности. Дескать, нужно вкалывать по полной, не щадя живота своего, и трудолюбие вкупе с прилежанием рано или поздно вынесут тебя на гребень успеха. По-своему это даже справедливо, потому что, как известно, под лежачий камень вода не течет. Но если говорить о достижениях высшего порядка, то, очевидно, одного голого усердия здесь недостаточно. Против природы не попрешь. Чтобы в живых образах проиллюстрировать водораздел, разграничивающий гениев и простых смертных, имеет смысл обратиться к биографии одного из самых великих деятелей истории нового времени – Наполеона Бонапарта.

Наполеон Бонапарт (1769—1821) заслуженно снискал себе славу гениального стратега. В первой половине XIX века ему просто не было равных. Русский военный историк генерал Драгомиров писал о Бонапарте: «У него была чисто демоническая способность заглянуть в душу противника, разгадать его духовный склад и намерения». Речь идет о вдохновении особого рода, о поразительной, поистине дьявольской интуиции. Этим совершенно необходимым для всякого полководца качеством Бонапарт был наделен в полной мере. Сам он часто любил повторять: «Вдохновение – это быстро сделанный расчет». Интуиция – загадочная штука. Мыслительный процесс здесь свернут, неочевиден, а переработка информации происходит на подсознательном уровне. Поскольку промежуточные звенья этого акта не осознаются, «наверх» всплывает готовое решение в виде озарения. С подобными вещами приходилось сталкиваться практически любому мало-мальски опытному шахматисту. Бывает так, что позиция на доске не поддается до конца расчету (или на это просто нет времени), и тогда игрок действует по наитию. При беглом взгляде на расположение фигур возникает ничем не мотивированная уверенность, что нужно сделать вполне определенный ход, который обязательно приведет к выигрышу. И хотя анализа ситуации не было, принятое решение, как правило, оказывается безошибочным.

Отечественный психолог Б. М. Теплов в своей блестящей работе «Ум полководца» подробно разбирает проблему так называемого практического интеллекта. До сих пор, пишет он, психологию в основном занимали вопросы абстрактного мышления, за единственный образец принималась работа ученых, философов и вообще теоретиков. Между тем в жизни мыслят не только теоретики, и любая война – это прежде всего война интеллектов. Теплов убедительно показывает, что ум полководца – одно из самых сложных проявлений человеческого ума, потому что ответственные решения должны приниматься в условиях жесткого дефицита времени. Понятно, что роль интуиции возрастает в таких случаях колоссально.

Мы не ставим перед собой цели обстоятельно разобрать все военные кампании Бонапарта. Коротко остановимся только лишь на одной из них – кампании 1814 года, которую военные теоретики полагают одной из самых блистательных с точки зрения стратегического творчества императора. К началу 1814 года союзники вторглись во Францию и обложили Наполеона со всех сторон. У него было только 47 тысяч солдат против 230 тысяч у неприятеля, да еще почти столько же двигалось союзникам на подмогу. Император действовал как всегда – стремительно и безошибочно. По мере возрастания опасностей у него только прибавлялось энергии и решимости. Он провел не меньше десяти сражений и во всех одержал победу, имея каждый раз в 4-5 раз меньше войск, чем его противник. Историк Е. В. Тарле пишет: «Эти изумительные, следующие одна за другой блестящие победы уже совсем погибавшего, казалось, Наполеона и заставляли их с тревогой думать о том, что же будет, если этот человек, которого они единодушно и уж давно считали первым полководцем всемирной истории, останется на престоле, отдохнет, соберется с новыми силами? Кто справится с ним тогда, через год, через два?»

Растерявшиеся союзники заговорили о перемирии. Дважды они обращались с этим предложением к Бонапарту, но император отклонил их. «Я взял от 30 до 40 тысяч пленных; я взял 200 пушек и большое количество генералов», – писал он Коленкуру и заявлял при этом, что может примириться с коалицией только на основании оставления за Францией ее «естественных границ» (Рейн, Альпы, Пиренеи). Даже по отзывам неприятельских наблюдателей и мемуаристов, Наполеон в этой, казалось, совсем безнадежной кампании 1814 года превзошел самого себя. Он нетерпеливо подгонял своих маршалов: «Какие жалкие оправдания вы мне приводите, Ожеро! Я уничтожил 80 тысяч врагов с помощью новобранцев, которые были еле одеты... Если ваши 60 лет вас тяготят, сдайте командование!» Один из его генералов впоследствии вспоминал: «Император никак не желал понять, что не все его подчиненные – Наполеоны».

К началу марта у Наполеона уже было больше 75 тысяч солдат, а союзники продолжали терпеть поражение за поражением, и неизвестно, чем бы кончилось дело, если бы они не прислушались к мудрому совету корсиканца Поццо ди Борго, давнего и смертельного врага Бонапарта. «Цель войны – в Париже, – сказал он. – Пока вы будете думать о сражениях, вы рискуете быть разбитыми, потому что Наполеон всегда будет давать битвы лучше, чем вы, и потому что его армия, хотя и недовольная, но поддерживаемая чувством чести, даст себя перебить до последнего человека, пока Наполеон около нее. Как бы ни было потрясено его военное могущество, оно еще велико, очень велико, больше вашего могущества. Но его политическое могущество уничтожено». Не сражайтесь с Бонапартом в поле, говорили другие знающие люди, сколько бы у вас ни было войск, победить его вы все равно не сможете...

А теперь, уважаемый читатель, взвесьте все pro et contra[5] и решите для себя самостоятельно, всегда ли трудолюбие и усердие могут быть залогом успеха.

Существует необозримое море литературы о высшей психической одаренности. Расходясь в трактовках и истолкованиях этого загадочного феномена, почти все исследователи единодушны в одном: за все время существования человеческой цивилизации насчитывается примерно около четырехсот бесспорных гениев, творчество или деяния которых оказали решающее влияние на ход мировой истории. Эти люди – своего рода бродильный фермент (или необходимый витамин), обеспечивающий поступательное движение социума. Именно они совершают открытия, пишут великие книги, создают новые смыслы и предлагают нетривиальные технологические решения. Стоит только вынуть из живого тела всемирной истории этих творцов и подвижников, как величественное здание человеческой культуры зашатается, подобно карточному домику, и немедленно рухнет.

Выдающийся отечественный генетик доктор биологических наук В. П. Эфроимсон (1908—1989), автор серьезного труда «Биосоциальные факторы повышенной умственной активности», много занимался проблематикой психической одаренности и тоже пришел к выводу, что история мировой культуры сохранила имена примерно четырехсот гениев.

Причем среди этой разношерстной публики тоже имеется своя табель о рангах. Первые позиции в этом списке займут так называемые общепризнанные гении, имена которых у всех на слуху. Это Шекспир и Гёте, Александр Великий и Наполеон Бонапарт, Моцарт и Бах, Пушкин, Гоголь и Толстой, Дарвин и Мендель, Ньютон и Эйнштейн... В зависимости от пристрастий, интересов и профессиональных склонностей каждый читатель сверстает свой список, но вряд ли в нем будет больше полутора десятков имен. За гениями первого ряда следует приблизительно сотня деятелей и творцов высочайшего уровня, но несколько менее известных. Подножие этой пирамиды образуют около трехсот несомненно гениальных личностей, прославившихся в более специальных областях.

Эфроимсон пишет, что в ходе своих исследований он неожиданно натолкнулся на такой примечательный факт: среди великих мира сего достаточно часто встречаются некоторые наследственные болезни. Во всяком случае, плотность этого признака среди выдающихся персон несопоставимо выше, чем в среднем в популяции. Эфроимсон назвал эти особенности «стигмами» гениальности и выявил их ровным счетом пять. Слово stigma в переводе с греческого означает «клеймо, пятно»; в древности так называли специальные метки или клейма на теле рабов и преступников. Возможно, некоторым из наших читателей доводилось также слышать о стигматах христианских фанатиков: у ревностных верующих с истерическим складом психики накануне Пасхи открывались на ладонях и стопах кровоточащие раны. Перечислим эфроимсоновские стигмы высшей психической одаренности.

Во-первых, у гениев в десятки раз чаще, чем в среднем в популяции, отмечается наследственно обусловленный повышенный уровень мочевой кислоты в крови. В своем клиническом выражении повышенное содержание уратов (так называют соли мочевой кислоты) приводит к их отложению в тканях с последующим развитием воспалительных и деструктивно-склеротических изменений. Механизм действия этого фактора и его связь с высокой умственной активностью достаточно хорошо изучены и будут подробно изложены ниже.

Во-вторых, это редчайший и опять же передающийся по наследству синдром Марфана (его еще иногда называют «синдромом Авраама Линкольна»), частота которого в обычной популяции не превышает одного случая на тысячи и даже десятки тысяч людей. А вот среди тех самых четырехсот выдающихся деятелей им страдали по крайней мере пятеро. Механизм его действия и тип наследования также хорошо изучены.

В-третьих, это так называемый синдром тестикулярной феминизации, или наследственный синдром Морриса («синдром Жанны д'Арк»), а также весьма близкое к нему по механизму биохимического действия повышенное содержание мужских половых гормонов (андрогенов) – гиперандрогения.

В-четвертых, это отличающая многих гениев психофизиологическая особенность – так называемая гипоманиакальная депрессия, в некоторых случаях доходящая до психической патологии. Читатель должен помнить, что в начале этой книги мы немало внимания уделили циклоидам и циклотимикам – людям с волнообразными колебаниями настроения и эмоционального тонуса, а также описали конституционального гипоманьяка – фигуру редкую, феерическую, наделенную чудовищной, бьющей через край энергией. Гипоманиакальность – дефиниция сугубо медицинская и означает состояние, промежуточное между маниакальностью и нормой. Таким образом, конституциональный гипоманьяк – это человек, для которого подобное состояние является обычным, «рабочим». Механизм действия четвертого фактора в общих чертах понятен, однако работы тут еще непочатый край, поскольку интимная механика протекания психических процессов изучена крайне недостаточно.

Пятый фактор, пишет Эфроимсон, строго говоря, трудно назвать фактором. Это, скорее, чистой воды стигма. Речь идет о часто встречающейся большой или даже огромной высоте лба у гениев. В чем тут дело, не вполне ясно, поскольку очевидно, что сам по себе высокий лоб никак не может быть причиной выдающихся умственных способностей. По всей вероятности, это всего лишь внешнее проявление неких морфологических особенностей строения головного мозга, что каким-то образом связано с творческими потенциями человека.

Прежде чем перейти к подробной характеристике эфроимсоновских стигм, необходимо сделать два небольших отступления.

Когда мы говорили о гипомании выдающихся личностей, находящейся на грани с психической патологией, то не имели в виду поставить знак равенства между гениальностью и безумием. В конце XIX века итальянский судебный психиатр и криминалист Чезаре Ломброзо (1835—1909) выпустил книгу под названием «Гениальность и помешательство», в которой попытался обосновать весьма сомнительную идею, что выдающиеся умственные способности и психические болезни растут из одного корня. В свое время книга имела шумный успех, но в наши дни теоретические выкладки бойкого итальянца безнадежно устарели. Разумеется, не подлежит сомнению, что процент «странных» людей среди великих умов выше среднего в популяции, но само по себе наличие радикала с любым знаком (шизо– или цикло– в данном случае значения не имеет) еще не дает оснований говорить о психической ненормальности гениев. Нам уже приходилось писать о том, что так называемая средняя норма – не более чем математическая абстракция, и практически у каждого субъекта можно без особого труда выявить те или иные радикалы в самых разных пропорциях и смешениях. Не будем спорить: удельный вес акцентуантов, психопатов и даже душевнобольных среди общепризнанных гениев ощутимо превышает средние показатели, но это еще не повод заявлять, что душевная болезнь и выдающиеся умственные способности – по сути одно и то же. Проблема не так проста, как кажется на первый взгляд, поэтому примитивный лобовой подход Ломброзо грешит излишней прямолинейностью (как, кстати говоря, и его знаменитая некогда теория о врожденном преступнике).

Другая распространенная ошибка – недооценка достижений древних и отказ им на этом основании в праве именоваться великими. Нелепо предъявлять претензии, скажем, Пифагору, что он решал задачи, понятные и доступные сегодня школьникам. Любые оценочные критерии следует помещать в конкретный социально-исторический контекст и соотносить с уровнем знаний определенной эпохи. Как и все мы, гении живут не в безвоздушном пространстве. Точно так же нас не должны удивлять цинизм Никколо Макиавелли или бешеный нрав и явно уголовные наклонности Бенвенуто Челлини, поскольку этих людей сформировала вполне определенная социальная среда. Не следует ждать от титанов Возрождения подлинного демократизма или строгой политкорректности. Нам представляется, что это вещи элементарные и самоочевидные, поэтому лучше оставить в покое «аморализм» и «пороки» наших предков и перейти к обстоятельному рассмотрению пяти стигм В. П. Эфроимсона.

1 Подагра. Подагра – хроническое заболевание, обусловленное нарушением обмена пуринов и характеризующееся отложением солей мочевой кислоты (уратов) в тканях с развитием в них воспалительных и деструктивно-склеротических изменений. Подагра была прекрасно известна еще Гиппократу, что вовсе не удивительно, поскольку от всех прочих артритов ее отличают характерные признаки: легко определяемые на ощупь отложения кристаллов уратов в тканях, воспалительный процесс в очаге поражения и часто возникающие острые боли в большом пальце ноги. Древнеримский врач Гален полагал, что подагрой страдал легендарный Эдип; по некоторым данным, подагриками были Александр Македонский, Птолемей и многие другие выдающиеся деятели античности.

Давным-давно было подмечено, что приступы подагры провоцируются обильной мясной пищей и употреблением вина. Поэтому в XIX веке ее стали считать болезнью обжор и пьяниц. С другой стороны, неоднократно отмечалось, что подагрой часто болеют короли и принцы, выдающиеся полководцы и просто умные люди. В 1739 году француз Мошерош даже издал брошюру под названием «О благородной подагре и сопровождающих ее добродетелях». Но только в 1927 году английский историк Г. Эллис попытался объективно разобраться в непростых связях этого недуга с творческой активностью его носителей. В своей книге «История английского гения» он самым тщательным образом проанализировал биографии 1030 выдающихся англичан и нашел среди них 55 больных подагрой. Именно Эллис выявил своеобразный набор характерологических черт, присущих выдающимся подагрикам: «Они подчеркнуто мужественны, глубоко оригинальны, очень энергичны, упорны, не знают отдыха и спешки вплоть до решения своей проблемы. Их общую физическую и умственную энергию можно назвать прямо замечательной».

Однако вплоть до середины XX столетия эта загадочная связь между выдающимися творческими достижениями гениев и подагрой, которой они болеют несравненно чаще простых смертных, оставалась неясной. И только в 1956 году были обнародованы два фундаментальных факта: во-первых, выяснилось, что мочевая кислота, избыточное содержание которой в крови приводит к подагре, по своей химической природе чрезвычайно близка к таким общеизвестным стимуляторам умственной деятельности, как кофеин и теобромин, в избытке содержащимся в чае и кофе, а во-вторых, было показано, что мочевая кислота отсутствует в крови почти всех млекопитающих, так как расщепляется специальным ферментом – уриказой. Но у обезьян и человека уриказы или очень мало, или совсем нет, в результате чего содержание мочевой кислоты в крови может достигать значительных величин. Было даже высказано предположение, что исчезновение уриказы сыграло заметную роль в прогрессивной эволюции приматов и становлении человека, поскольку накопление мочевой кислоты стимулировало психическую активность и способствовало наращиванию мозговой мощи.

Организм человека в норме содержит около 1 грамма мочевой кислоты, а вот у подагрика ее количество доходит до 20—30 граммов. Понятно, что постоянное присутствие такого мощного биостимулятора не проходит для организма бесследно. Необходимо отметить, что повышенный уровень уратов в крови, как правило, наследуется; если он при этом не сопровождается подагрой, то такое состояние принято называть гиперурикемией. Женщины обычно подагрой не болеют, а общее содержание уратов у них в среднем меньше, чем у мужчин, но предрасположенность к гиперу-рикемии (и подагре в том числе) может передаваться по наследству и через женщин. Частота подагры среди мужского населения в странах с достаточным потреблением мяса и алкоголя не превышает 0,3 % (то есть три человека на тысячу), а вот среди 1030 выдающихся англичан Эллиса эта цифра больше почти в 200 раз – 5,3 %.

Эфроимсон пишет, что история Европы буквально пестрит именами выдающихся подагриков и Россия тут не исключение. Подагрической характерологией обладали создатель Московского централизованного государства Иван III, оба его сына и внук Иван Грозный. Можно как угодно относиться к этим персонам, но не подлежит никакому сомнению, что они были выдающимися историческими деятелями, особенно Иван III Великий – фигура во всех отношениях замечательная.

Имеются прямые указания на подагру Бориса Годунова, да и вся его характерология свидетельствует об этом совершенно недвусмысленно. По всей видимости, этот недуг его и погубил, а пресловутые «мальчики кровавые в глазах» пусть остаются на совести А. С. Пушкина, разделявшего заблуждение своей эпохи. С легкой руки Романовых Годунов вошел в историю как бесчестный интриган, карьерист и убийца, что весьма далеко от истины. Вся его беда и вина заключается в том, что в свое время он постриг в монахи будущего патриарха Филарета, отца Михаила Фёдоровича, вступившего на престол в 1613 году. «Горе побежденным» – так говаривал галльский вождь Бренн еще в IV столетии до рождения Христа, взявший Рим штурмом и бросивший при подсчете выкупа на чашу с гирями свой тяжелый меч... Здесь не место разбирать заслуги Бориса Годунова перед отечеством, достаточно только сказать, что он был одним из величайших государственных мужей в истории России и достоин стоять в одном ряду с такими фигурами, как Иван III и Пётр Великий. Современник о нем писал: «Во всей стране не было равного ему по мудрости и уму».

Между прочим, имеются свидетельства, что амстердамский плотник и первый российский император Пётр Великий тоже страдал подагрой, а среди других участников Северной войны печатью этого недуга были отмечены шведский король Карл XII и Август II Сильный, курфюрст саксонский и король польский. Если обратиться ко временам более близким, можно без особого труда отыскать еще несколько подагриков. Так, например, страдали подагрой Людвиг ван Бетховен и Иван Сергеевич Тургенев. Резюмируя, следует сказать, что самой по себе гиперурикемии, взятой в чистом виде, для великих свершений определенно недостаточно – необходима еще и одаренность. Можно перечислить сколько угодно биологических и социальных факторов, которые сведут практически к нулю гиперурикемический стимул, но выявленная закономерность тем не менее наводит на определенные размышления.

2 Синдром Авраама Линкольна. Синдром Марфана, или синдром Авраама Линкольна, – наследственная болезнь, обусловленная аномалией развития соединительной ткани и характеризующаяся сочетанием поражений опорно-двигательного аппарата (очень длинные конечности, арахнодактилия, то есть «паучьи» пальцы и др.), подвывиха хрусталиков и вегетативно-сосудистых расстройств. Эту болезнь иногда еще называют наследственным диспропорциональным гигантизмом, и на примере Линкольна аутосомно-доминантный тип ее наследования просматривается особенно наглядно – мать выдающегося американского президента и три его сына тоже страдали синдромом Марфана.

Эти люди сразу обращают на себя внимание. У них чрезвычайно тонкие и длинные руки и ноги при относительно коротком худощавом теле, длинные и тонкие «паучьи» пальцы, легко отгибающиеся назад, крупные кисти и стопы. Нередко отмечается аневризма аорты – тяжелая сердечная патология. Но высокий рост, диспластичность, непомерно длинные конечности – это всего лишь кажимость, мелкая рябь на поверхности неподвижных вод, внешнее проявление подспудных потаенных процессов. Куда как важнее физиология и биохимия. Все дело в том, что при синдроме Марфана в крови повышено содержание катехоламинов – физиологически активных веществ, некоторые из которых (адреналин, норадреналин) являются гормонами коры надпочечников. Катехоламины принимают важное участие в приспособительных реакциях организма, а особенно мощный их выброс происходит при стрессе – универсальном психофизиологическом ответе организма на действие сильных внешних раздражителей. За счет катехоламиновой подпитки мобилизуются все внутренние ресурсы, и человек в таком состоянии способен переносить колоссальные психические и физические нагрузки. Слово «стресс» в буквальном переводе с английского означает «напряжение», а автором учения о стрессе является знаменитый канадский физиолог Ганс Селье (1907—1982). В наши дни принято говорить об общем адаптационном синдроме.

Но если при стрессе происходит одномоментный выброс катехоламинов, то при синдроме Марфана их содержание в крови повышено постоянно, поэтому одаренные носители этого синдрома отличаются редкой работоспособностью, чрезвычайно деятельны и способны к длительному и напряженному интеллектуальному труду.

Прислушаемся к современникам Авраама Линкольна. При его исключительной худобе и типичном для синдрома Марфана слабом развитии мускулатуры он обладал невероятной физической силой и выносливостью – был и борцом, и лесорубом. Мы имеем полное право предположить, что его блестящий ум, находчивость, красноречие и остроумие, его замечательные интеллектуальные и физические данные не в последнюю очередь связаны с высоким уровнем адреналина в крови. В давней и не очень давней истории мы без особого труда обнаружим немало людей сходного типа.

Сразу же приходит на память великий датский сказочник Ханс Кристиан Андерсен – непомерно длинный и нескладный субъект с огромными кистями и стопами. Костлявая громадина Шарль де Голль, участник движения Сопротивления в годы Второй мировой войны и президент Франции в 1958—1969 годах, человек необычайной физической силы и выносливости, – тоже достойный представитель этого племени. По мнению Эфроимсона, можно считать почти доказанным наличие синдрома Марфана у величайшего военного теоретика, историка и писателя Базиля Лиддела Гарта, сухощавого гиганта со сплюснутым с боков лицом (о таких людях говорят, что у них нет фаса, а только два профиля) и длиннющими руками и ногами. Имя Гарта у нас не очень известно, хотя его перу принадлежит более тридцати книг. Это был глубокий и тонкий стратег, теоретически обосновавший решающую роль крупных механизированных соединений в грядущей войне. Во всяком случае, знаменитый Гудериан, осуществивший танковый блицкриг во Франции в 1940 году и глубокие танковые рейды на восточном фронте в 1941-м, называл его своим учителем, а Лиддел Гарт позже с горечью писал, что его рекомендации были реализованы не соотечественниками, а смертельным врагом Британии.

Очень подозрительными на предмет синдрома Марфана Эфроимсон полагает Корнея Ивановича Чуковского и его поразительно одаренную дочь Лидию Корнеевну, а также русского поэта и участника восстания на Сенатской площади Вильгельма Карловича Кюхельбекера, друга Пушкина и человека отчаянной храбрости. Этот список при желании легко продолжить. В него, без сомнения, попадет немецкий физик-оптик Эрнст Аббе, автор теории микроскопа и руководитель оптических заводов Цейса в Йене. Мы смеем надеяться, что цейсовская оптика не нуждается в дополнительном представлении. Более чем достойное место займет в этом списке Никола Тесла, прославившийся пионерскими работами в области высокочастотной техники и отмеченный печатью несомненной и подлинной гениальности. Его именем названа единица магнитной индукции.

Имеются серьезные основания полагать, что синдромом Марфана страдал великий и непревзойденный Никколо Паганини, итальянский скрипач-виртуоз и композитор. Некоторые современники всерьез считали, что он заключил сделку с дьяволом, потому что только в аду можно научиться этим невообразимым исполнительским приемам. Болезненная худоба и демоническая внешность артиста только усиливали впечатление. Итальянцы вообще увлекающаяся публика. Они очень любят пугаться. За четыреста с лишним лет до рождения фра Никколо прохожие на улицах Флоренции точно также отшатывались от создателя «Божественной комедии». Едва только завидев его острый профиль под низко надвинутым капюшоном, они шарахались в сторону, бормоча в священном страхе: «Господи, помилуй, он был в аду!»

Менее показателен в этом смысле наш соотечественник Лев Давидович Ландау, блестящий физик-теоретик, нобелевский лауреат и человек во всех смыслах замечательный.

Двадцати трех лет от роду, вырвавшись из Советской России в Западную Европу, он на равных дискутирует с величайшими физиками своего времени, настоящими небожителями – Бором, Гейзенбергом, Паули и Дираком. Вернувшись в Россию, он с 1932 года заведует теоретическим отделом Украинского физико-технического института и одновременно руководит кафедрой теоретической физики Харьковского механико-машиностроительного института. Молодой профессор резок и бескомпромиссен. Через мелкое сито его знаменитого теорминимума могут просочиться только единицы.

Лучше всего непростой характер Ландау характеризует, на наш взгляд, следующий эпизод. В конце двадцатых годов директор Ленинградского физико-технического института (ЛФТИ) А. Ф. Иоффе занялся проблемой тонкослойной изоляции. Прикладные выходы этой работы обещали в ближайшей перспективе миллионы рублей экономии. Но тут, как на грех, из заграничной командировки вернулся аспирант Лев Ландау и в два счета, на пальцах доказал теоретическую несостоятельность предложений Иоффе. Абрам Фёдорович смертельно обиделся и однажды в присутствии других сотрудников заявил Ландау, что не видит никакого смысла в его последней работе. Ландау был совершенно невозмутим. «Теоретическая физика, – сказал он, – сложная наука, и не каждый может ее понять». Понятно, что после этой эскапады Ландау пришлось уйти из ЛФТИ.

Ландау не был особенно высок (его рост составлял 182 см), но благодаря своей исключительной худобе (у меня не телосложение, а теловычитание, говорил он) казался значительно выше. Так или иначе, но на фоне своих малорослых и крепко сбитых коллег он очень долго выглядел тощим неуклюжим подростком. Не исключено, что «виноват» тут не синдром Марфана, а подчеркнутая шизоидная астеничность, поскольку отчетливый шизорадикал в случае Льва Давидовича сомнений практически не вызывает. Впрочем, о вкладе шизоидов в мировую культуру мы поговорим отдельно.

Синдром Марфана встречается исключительно редко – один раз на сто тысяч рождений. По логике вещей, у нас не было ни единого шанса отыскать его среди четырехсот хрестоматийных гениев, но, против ожиданий, мы без труда обнаружили по крайней мере девять бесспорных случаев. Такая плотность признака среди нескольких сотен выдающихся личностей – феномен сам по себе весьма примечательный, а если учесть, что адреналиновый «допинг» – это сильнейший стимулятор физической и интеллектуальной активности, то тут есть о чем задуматься.

3 Синдром Жанны д'Арк. У не склонных к лирике медиков название этого синдрома звучит куда как суше – синдром тестикулярной феминизации, или синдром Морриса. Трехтомный энциклопедический словарь медицинских терминов определяет его так: синдром тестикулярной феминизации – это форма ложного гермафродитизма, характеризующаяся развитием наружных половых органов по женскому типу, наличием рудиментарных матки и маточных труб в сочетании с недоразвитием яичек, локализующихся в брюшной полости или в толще больших половых губ; при этом синдроме сохраняется мужской кариотип и не обнаруживается половой хроматин.

Переведем дух и разъясним простыми словами, о чем здесь идет речь. Синдром тестикулярной феминизации – это редкий наследственный синдром (по разным оценкам, один случай на 20 или 50 тысяч рождений), вызываемый наличием мужского набора хромосом (тот самый вышеупомянутый мужской кариотип), который приводит к формированию семенников, обычно легко прощупывающихся у женщин (в виде небольшой паховой грыжи). Казалось бы, мужской набор хромосом должен соответствующим образом воздействовать на соматические ткани; в норме так оно и получается. Но при синдроме Морриса этого не происходит из-за наследственной невосприимчивости соматических тканей к мужским половым гормонам. Поэтому в результате вырастает сильная и красивая женщина с хорошо выраженными внешними половыми признаками и половым влечением по женскому типу, но с отсутствием менструаций и бесплодная. У носителей синдрома Морриса отмечаются деловитость, высокая психическая активность, физическая выносливость и сила. Другими словами, это мужской ум, помещенный волею судеб в женское тело.

Имеются серьезные основания полагать, что синдромом Морриса страдала героиня Столетней войны и освободительница Франции Жанна д'Арк. Этой женщине посвящены тысячи исторических и поэтических сочинений. Родившаяся в 1412 году в селении Домреми, расположенном на границе Шампани и Лотарингии, девушка начиная с 1425 года стала слышать «голоса», сулившие ей высокое предназначение. На простую неграмотную крестьянку была возложена миссия освободить прекрасную Францию, попираемую жестокосердными чужеземцами. Жанна добилась аудиенции у Карла VII, и пребывавший в отчаянии дофин, хватающийся за соломинку, объявил ее в 1429 году «руководительницей военных действий». Результаты не заставили себя долго ждать: в том же году пал Орлеан, и французская армия, ведомая Орлеанской девой, двинулась к Реймсу, освобождая по пути провинцию за провинцией. В Реймсе Карл был коронован.

Дальнейшее хорошо известно. В 1430 году в сражении при Компьене Жанна попала в плен и была перевезена англичанами в Руан. Ничтожный Карл, обязанный Жанне всем, не пошевелил даже пальцем, чтобы ее спасти. На допросах она держалась мужественно и разумно, чем немало удивила видавших виды руанских судей, никак не ожидавших от неграмотной крестьянки такой трезвости и взвешенности. 24 мая 1431 года Жанна д'Арк была сожжена по приговору руанского суда.

Сегодня время от времени приходится читать, что Жанна была галлюцинирующей психопаткой, истеричкой и кликушей. С одной стороны, нелепо было бы отрицать экстатическую религиозную одержимость средневековой европейской публики. Умерщвлявшие плоть в уединенных обителях монахи и юродивые, жившие подаянием, «аки птицы небесные», пользовались в то далекое время колоссальным авторитетом. Можно вспомнить и о бесоодержимых монахинях Луденского монастыря, из которых страшными голосами кричали демоны Исаакарум и Бегемот, а на коже выступали красные и белые кресты, имена святых и хульные слова. К сожалению, все, что мы знаем о Жанне, свидетельствует о прямо противоположном. Конечно, она была глубоко религиозной девушкой (немногочисленные атеисты и агностики тогда помалкивали в тряпочку), но при этом отличалась трезвым умом, замечательным здравым смыслом и сильным характером. Она прекрасно ездила верхом, любила оружие и отлично им владела. Мужества ей тоже было не занимать. «Это не кровь течет, а слава», – сказала Жанна, выдергивая вонзившуюся в ее тело стрелу. Чтобы управляться с разношерстным воинством родовитых головорезов и авантюристов, никого ни во что не ставивших, нужно было иметь порывы, как вы думаете? Между прочим, ее поведение на судебном процессе в Руане тоже было выше всех похвал.

На нашу мельницу льют воду и исторические источники. Например, в хрониках деликатно сказано, что Жанне «никогда не пришлось испытать периодических недомоганий, свойственных ее полу». Сказано, конечно, скупо, но в соединении со всем прочим (особенности телосложения, психики, характера) позволяет достаточно уверенно поставить диагноз – синдром тестикулярной феминизации.

В медицинской литературе девушки и женщины с синдромом Морриса характеризуются как исключительно практичные, деятельные, неутомимые, отличающиеся острым умом и проницательностью. В спорте они очень быстро достигают блестящих результатов, настолько обгоняя обычных женщин, что для рекордисток в последнее время пришлось даже ввести специальный экспресс-метод на предмет установления мужского набора хромосом, чтобы исключить обладательниц синдрома Морриса из женских соревнований.

Исключительные физические и интеллектуальные качества носительниц этого синдрома объясняются, по всей видимости, тем, что соматические ткани остаются «глухими» к действию мужских половых гормонов, которые в избытке продуцируются собственными семенниками. Поэтому гормоны в свободном состоянии циркулируют в крови, активно подпитывая умственную и физическую энергию. Отсюда, между прочим, следует, что повышенное содержание андрогенов вообще может оказывать своего рода допинговый эффект. Этот эффект можно без особого труда обнаружить, изучая биографии великих мира сего.

Какой бы закрытой ни была сексуальная жизнь знаменитых исторических деятелей, кое-что в хрониках отыскать можно. Например, хорошо известно, что Юлия Цезаря античные историки называли мужем многих жен и женой многих мужей (здесь, кстати говоря, содержится еще и намек на бисексуальность выдающегося полководца, что, впрочем, было обычным делом в греко-римском мире). Безудержной сексуальностью отличались Пётр I, Байрон, Пушкин, Лермонтов, Альфред де Мюссе, Бальзак, Гейне, Лев Толстой. У многих из них высокий сексуальный тонус сохранялся до глубокой старости – те же Толстой и Гёте. И даже если биографии некоторых великих свидетельствуют о полном их равнодушии к прекрасному полу, то это, как правило, говорит всего лишь об элементарной сублимации – переводе сексуальной энергии в творческую активность, как это было у Канта и Бетховена. В свете сказанного крайне любопытно отметить высочайшую творческую продуктивность у многих аскетов-подвижников. Впрочем, «тонкие властительные связи» между воздержанием при высокой половой силе и творческим вдохновением были подмечены еще в незапамятные времена: «Из пророка, познавшего женщину, семьдесят семь дней не говорит Бог».

4 Гипоманиакальная депрессия. Правильнее здесь было бы вести речь о циклотимии в духе Эрнста Кречмера – периодических колебаниях физического и психического тонуса. (Помните знаменитую ось «шизо – цикло»?) Люди подобного склада никогда не живут ровно и безмятежно. Периоды высочайшего душевного подъема, необыкновенной легкости и беспрерывной кипучей деятельности, когда все вроде бы получается само собой, вдруг сменяются угнетенным состоянием духа и глубочайшей тоской. Настроение отвратительное, все валится из рук и вообще свет не мил – хочется лечь и умереть. Такие фазовые переходы могут дать в пределе картину маниакально-депрессивного психоза, когда без помощи психиатра уже не обойтись. Но откровенная клиника нас в данном случае не занимает. Между душевной болезнью и усредненной нормой существует множество промежуточных состояний, когда циклорадикал звучит все же несколько под сурдинку, не срываясь в крайности. Поэтому применительно к циклоиду или циклотимику (в отличие от страдающего маниакально-депрессивным психозом) правильнее говорить о гипоманиакальности и субдепрессивности – выраженной патологии здесь нет и в помине.

Маниакальная фаза истинного психоза, как правило, непродуктивна, а вот гипомания у творческих натур сопровождается фейерверком идей, сыплющихся как из рога изобилия. Мир гостеприимно распахнут, все его потаенные взаимосвязи обнажены и прозрачны, слова и мысли бегут наперегонки – только успевай записывать. Такое состояние вдохновенного подъема прекрасно описано А. С. Пушкиным:

... Огонь опять горит – то яркий свет лиет,То тлеет медленно – а я пред ним читаюИль думы долгие в душе моей питаю.И забываю мир – и в сладкой тишинеЯ сладко усыплен моим воображеньем,И пробуждается поэзия во мне:Душа стесняется лирическим волненьем,Трепещет и звучит, и ищет, как во сне,Излиться наконец свободным проявленьем —И тут ко мне идет незримый рой гостей,Знакомцы давние, плоды мечты моей.И мысли в голове волнуются в отваге,И рифмы легкие навстречу им бегут,И пальцы просятся к перу, перо к бумаге,Минута – и стихи свободно потекут.

Между прочим, Александр Сергеевич был, вне всякого сомнения, циклотимиком с сезонными колебаниями тонуса. Именно у циклотимиков в противоположность большинству людей настроение и работоспособность падают весной, отчетливо поднимаясь осенью. В только что процитированном стихотворении «Осень» он сам пишет об этом совершенно недвусмысленно:

Теперь моя пора: я не люблю весны;Скучна мне оттепель; вонь, грязь – весной я болен;Кровь бродит; чувства, ум тоскою стеснены.

Весьма примечательно, что кроме циклоидности у Пушкина и многих его ближайших родственников отмечался так называемый «артритизм», под которым в то время могли подразумеваться и полиартрит, и ревматизм, и подагра. А поскольку ни ревматизм, ни полиартрит не наследуются надежно в нисходящем ряду нескольких поколений, то сей загадочный «артритизм» был, по всей вероятности, именно подагрой, тем более что подагра была диагностирована у племянника Пушкина. Таким образом, в случае Александра Сергеевича мы имеем сочетанное действие сразу трех биологических стимулов, трех стигматов по Эфроимсону (гипоманиакальный, гиперурикемический и андрогенный), счастливо наложившихся на его исключительную одаренность, что и дало в результате высочайшую творческую продуктивность.

В родословной Пушкина мы находим целое созвездие величайших гениев и ярких талантов. Типичным гипоманиакально-депрессивным гением был Л. Н. Толстой – дальний родственник А. С. Пушкина. Исследователи творчества Толстого еще полвека назад подметили эти маятникообразные колебания психофизического тонуса великого писателя – от безудержной активности до глубочайшей скорби, уныния и отчаяния. Начиная с первого творческого подъема в 28 лет и до самого конца жизни Толстой периодически то сваливался в депрессию, то взлетал на гребне гипомании. Эти подъемы и спады продолжались по 2—3 года, иногда по 5—7 лет. Эти периоды жуткой апатии и тяжелейшей неизбывной тоски очень хорошо описала Софья Андреевна: «Первые две недели я ежедневно плакала, потому что Лёвочка впал не только в уныние, но и в какую-то отчаянную апатию. Он не спал и не ел, и сам буквально плакал иногда». Такие субдепрессивные состояния могли продолжаться у Льва Николаевича годами, сменяясь фазами феноменальной работоспособности.

Классическим циклотимиком был и Николай Васильевич Гоголь. Практически все им написанное (кроме, пожалуй, «Выбранных мест из переписки с друзьями») создано в возрасте 20—33 лет, причем половину этого времени, а именно весну и лето, он проводил, как свидетельствуют его письма, в состоянии тяжелейшей депрессии. Сожжение второго тома «Мертвых душ» как раз и было следствием такой депрессии, принявшей уже откровенно клинические формы.

Среди одаренных творческих людей всегда было традиционно много циклотимиков. Некоторые из них, например Ван Гог и Дизель, балансировали на грани с тяжелой патологией: одержимый и бесноватый Ван Гог не единожды оказывался в психиатрической лечебнице, и оба они покончили с собой. В менее остром варианте циклотимия была свойственна Фрейду, Рузвельту и Черчиллю. Гипоманиакально-депрессивным циклотимиком был, по всей видимости, и Гёте. Мы знаем об отчетливых семилетних циклах спада активности немецкого классика, сопровождавшихся тяжелыми депрессивными состояниями (вплоть до суицидальных мыслей). Дополнительным аргументом в пользу наличия циклотимии у Гёте может служить длительная и крайне тяжелая депрессия, которой страдала его сестра Камила. Эфроимсон пишет, что документально доказана гипоманиакальная природа Линнея и Колриджа, Гоголя и Пушкина, Льва Толстого, Шумана, Сен-Симона, Огюста Конта, Гаршина, Диккенса, Хемингуэя, Лютера.

В среднем в популяции гипоманиакально-депрессивная циклотимия встречается у четырех человек на тысячу, а вот у творчески одаренных людей эта цифра больше по крайней мере в 10 раз – четыре человека из ста.

5 Ума палата. Нам остается рассмотреть последний эфроимсоновский стигмат – высоколобость. Осевая линия эволюции – наращивание мозговой мощи. Допотопным гигантам с чудовищной мускулатурой и крошечным мозгом рано или поздно приходилось уступать дорогу своим более сообразительным собратьям. Столбовая дорога из прошлого в будущее пролегла мимо туповатых исполинов; равнодушная природа безжалостно спихнула их на обочину.

Хотя человек по относительному весу мозга и не стоит на первом месте среди млекопитающих (по этому показателю нас опережают, например, дельфины), тем не менее у Homo sapiens самая большая относительно всего мозга кора и самая богатая сеть связей между нейронами. Вдобавок природа нас снабдила уникальным корковым инструментом – лобными долями. Конечно, лобные доли имеются и у приматов, но у человека их архитектоника и удельный объем несопоставимо превосходят обезьяньи аналоги. Лобные доли – это своего рода мозг над мозгом. Они организуют нашу сложную и гибкую оперативную память и обеспечивают глубину и целенаправленность внимания. Они являются органом самосознания, критичности и социального интеллекта, наконец, по единодушному мнению едва ли не всех нейрофизиологов, с ними связаны творческие потенции человека. Одним словом, лобные доли – это средоточие того, что выдающийся русский психиатр Корсаков в свое время назвал «направляющей силой ума».

В случаях так называемой лобной недостаточности (при болезнях, оперативных вмешательствах, травмах, когда разрушаются связи между лобными долями и другими отделами головного мозга) сразу же пропадает то, что принято называть творческой жилкой. Такой человек может прекрасно справляться с прежней привычной работой, сохранять и даже совершенствовать профессиональные навыки, но принципиально новая задача окажется ему не по зубам. Новую специальность он не освоит и никогда ничего не откроет и не изобретет. Всяческая оригинальность и нетривиальность улетучиваются без следа.

Легкую лобную недостаточность можно наблюдать у так называемых «салонных дебилов». Эти люди могут иметь прекрасную память, быть прилично образованными, практичными, расчетливыми и хитрыми. Нередко они без особого труда получают высшее образование и обладают неплохими узкоспециальными способностями, например шахматными или музыкальными. До поры до времени они даже могут производить весьма выгодное впечатление на окружающих, пока вдруг неожиданно не обнаруживается блистательная трафаретность и банальность их мышления во всем, что требует сколько-нибудь нестандартных решений. Одним словом, это недалекие люди, напрочь лишенные всякой оригинальности, без конца повторяющие общеизвестные трюизмы. А иногда весь дефект сводится к недостатку чувства юмора.

По мнению многих антропологов, как раз более совершенная организация лобных долей помогла людям современного типа победить в эволюционной борьбе палеоантропов, больше известных под именем неандертальцев. При изучении эндокранов (отпечатков борозд и извилин на внутренней поверхности черепной крышки) выяснилось, что, несмотря на точно такой же или даже больший, чем у современного человека, головной мозг, лобные доли у неандертальцев были гораздо примитивнее, что не могло не сказаться, в частности, на стабильности их социального поведения. По всей видимости, неандертальские коллективы были более неустойчивы и «атомизированы», чем аналогичные сообщества Homo sapiens.

Как бы там ни было, но вряд ли нужно доказывать, что сам по себе большой лоб еще вовсе не гарантирует высокого интеллекта. Однако выявленная нами тенденция преимущественного развития головного мозга и особенно его лобных отделов позволяет заподозрить статистически значимую корреляцию между высоколобостью и уровнем интеллекта. Изучая портреты выдающихся исторических деятелей, ученых, писателей и музыкантов, нелегко игнорировать очевидное гигантолобие Бетховена, Мольтке, Листа, Наполеона Бонапарта, Шекспира, Вольтера, Гёте. И хотя Декарт, Мюссе или Гегель были низколобы, но зато отчетливо высоколобыми предстают перед нами Гумбольдт и Кант, Дарвин и Пастер, Ломоносов и Мендель.

Эфроимсон рассказывает об исследовании, которое он провел, просматривая пятитомную монографию В. Зейдлица «600 портретов выдающихся людей», составленную в 80-х годах позапрошлого века. Отбраковав негодные изображения (когда нельзя было однозначно определить высоту лба), он разделил всех оставшихся на пять групп: низко-, средне-, высоко-, очень высоколобые и гигантолобые. Далее Эфроимсон пишет: «Низколобым из всех персонажей В. Зейдлица оказался лишь Альфред де Мюссе. Оставшиеся 204 портрета включали 33 человека (15 %) среднелобых, и среди них исключительно одаренные люди: Моцарт, Шуман, Лессинг... Некоторые просто высоколобы (56 человек). Среди них – Пётр I, Паскаль, Джордж Вашингтон, Байрон, Гейне... Однако подавляющее большинство (96 человек) – очень высоколобы. В гигантолобые «попали» Альфиери и Сервантес, Монтень и Вольтер, Дидро и Гюго (всего 18 человек). Следовательно, гигантолобых и очень высоколобых на эту «выборку» пришлось больше половины.

Сходный результат дал просмотр почти 500 фотографий «Энциклопедического музыкального словаря». Неплохим «контролем» оказалась книга немецкого исследователя Е. Раквица «Помогшие изменить мир». Среди 26 героев этой книги высоколобы Леонардо, Т. Мюнцер, Парацельс, Лессинг, Руссо; гигантолобы Дарвин, Циолковский, Ломоносов. Правда, у шести лоб закрыт...»

Таким образом, остается сделать вывод, что, хотя нам известны выдающиеся персоны с невысоким лбом и легким мозгом (например, Эдгар По или Анатоль Франс, объем мозга которого сопоставим с мозгом питекантропа), статистически среди гениев и ярких талантов все-таки преобладают высоколобые. Их удельный вес среди великих ощутимо превосходит аналогичный показатель для популяции в целом. Между прочим, в народе высокий лоб всегда считался признаком большого ума. И наверное, совсем не случайно в Англии интеллектуалов зовут «высоколобыми», а в Америке – «яйцеголовыми»...

Повторим, что абсолютизировать высоту лба и вес мозга не надо хотя бы потому, что крайние пределы объема черепа младенцев определяются размерами женского таза. Но некая статистически достоверная корреляция здесь все же присутствует. Эстеты начинают кривиться и морщить нос, когда фантасты рисуют им облик человека далекого будущего с громадной головой, субтильной фигурой и укороченным позвоночником. Такая эволюция не по душе многим, хотя не следует сбрасывать со счетов соответствующую трансформацию эстетических норм. Прекрасные лбы большинства гениев достаточно красноречиво свидетельствуют, куда клонит природа.

В заключение нам хотелось бы немного расширить пятичленную конструкцию В. П. Эфроимсона. Рассмотрев достаточно подробно выдающихся циклотимиков, он почему-то ни слова не сказал о шизоидах, располагающихся на другом полюсе кречмеровской шкалы. Между тем их вклад в мировую культуру трудно переоценить. Людей с шизоидной организацией психики можно без особого труда в избытке обнаружить практически в любой сфере человеческой деятельности.

Прежде всего вспомним, что шизоид – это ни в коем случае не душевнобольной, а вполне нормальный субъект. Наличие так называемого шизорадикала означает только одно: если его носителю будет суждено психически заболеть (что, разумеется, вовсе не предопределено фатально), то с высокой степенью вероятности это будет психоз шизофренического круга. Другими словами, шизоидность (как, впрочем, и циклоидность) – это особенности характерологии, особый тип организации психики и постижения мира, некая потенция, могущая при неблагоприятном развитии событий увенчаться душевной болезнью – шизофренией в первом случае и маниакально-депрессивным психозом – во втором.

В психиатрии есть такое понятие – философская интоксикация. Это нормальное состояние юного ума, на который в один прекрасный день обрушиваются все проклятые вопросы мироздания. Что есть мир и человек в нем? Было ли у мира начало и будет ли у него конец? Конечна ли Вселенная? Есть ли жизнь по ту сторону смерти? Подобный возрастной кризис переживают многие, и плох тот ум, который хотя бы раз не попытался объять необъятное. Но с течением времени жизнь входит в накатанную колею, и высокие абстракции вытесняются на периферию сознания. Реальный мир с его весомой и зримой вещностью начинает заявлять о себе все более властно. Излишне затянувшуюся философскую интоксикацию некоторые психиатры считают одним из ранних симптомов латентной шизофрении.

Но кто определит необходимую дозу? У Эйнштейна философская интоксикация началась лет с шести и продолжалась до конца жизни. Отчетливый шизорадикал в психике величайшего физика почти не вызывает сомнений, но человечество от этого только выиграло. Надо сказать, что без шизотимиков и ярких шизоидов величественный храм мировой культуры вообще изрядно бы потускнел. Возможно, он даже не был бы закончен. Гениальные философы Спиноза, Кант и Фихте были классическими астениками и типичными шизотимиками. Несомненным шизотимиком был Гегель, а Ницше – ярким шизоидом. А Паскаль, сказавший: «Вечное безмолвие этих бесконечных пространств более всего на свете пугает меня»? А великий Ньютон с его «длинноруким мозгом», кончивший шизофреническим психозом и толкованием «Апокалипсиса»?

Галерея шизоидных типов разнообразна. Среди них мы находим фанатиков от религии и политики вроде Кальвина, Робеспьера или Лойолы и мыслителей-пророков, как Тейяр де Шарден, написавший блестящую книгу «Феномен человека». Бесспорными шизоидами были физики Поль Дирак и Лев Ландау и гениальный австрийский философ XX века Людвиг Витгенштейн. А вот у Лермонтова, Скрябина, Шумана и Суворова был отчетливо шизоидный почерк...

Мы уже писали о нашем соотечественнике, полубезумном и поразительно одаренном поэте Велимире Хлебникове, напоминавшем большую нахохлившуюся птицу, что-то бормочущую себе под нос еле слышным шепотом. Не имея ни своего угла, ни денег, он бесконечно скитался по стране, а все его имущество состояло из старой наволочки, набитой стихами. Поэт Дмитрий Петровский, сопровождавший Хлебникова в одном из таких странствий, рассказывал, как однажды он тяжело заболел и вдруг увидел, что Хлебников поднимается, чтобы продолжать путь.

«– Постой, а я? – спросил Петровский. – Ведь я могу тут умереть! – Ну что ж, степь отпоет, – ответил Хлебников».

В третьей главе мы достаточно подробно писали о том, почему среди величайших революционеров в науке и ниспровергателей основ так много людей этого психофизиологического типа. Коротко повторим самое главное.

Классический шизоид – это человек кривой логики, склонный к бестрепетному сопоставлению далековатых понятий. Его ассоциации причудливы, неожиданны и поражают воображение. В запутанном и неясном он чувствует себя как рыба в воде. Он смотрит на мир через очки своих схем, и очевидная рассогласованность собственных умозрительных построений с общепринятым его ничуть не беспокоит. Он негативистичен, упрям и всегда знает, как надо. Давления среды для него не существует. Даже в мелочах он никогда не испытывает потребности быть «как все». Коротко говоря, шизоид по самой своей природе не умеет мыслить стереотипно, и если это счастливое свойство соединяется с интеллектуальной одаренностью, на выходе может получиться продукт исключительно высокого качества.

Возвращаясь к стигматам В. П. Эфроимсона, отметим еще один любопытный феномен – присутствие у одного человека сразу нескольких факторов, способствующих повышенной умственной активности. Например, некоторые гипоманиакальные гении имели еще и подагрическую стимуляцию – Лютер, Линней, Пушкин, Гёте, Диккенс, Дизель. Частота гиперурикемии в нормальной популяции, как мы помним, составляет не более четырех человек на тысячу и частота гипоманиакальности точно такая же, поэтому вероятность случайного совпадения этих признаков не превышает четырех случаев на миллион, тогда как среди выдающихся деятелей истории, науки и культуры таковых не менее десятка. Другими словами, обнаружение десяти «бистигматиков» среди четырехсот великих уже более чем в тысячу раз превышает ожидаемые по статистике цифры, что совершенно невероятно, если бы это было всего лишь простой случайностью. А ведь кроме двойного механизма существует и тройной – Дарвин, например, или Пушкин...

Остается сказать, что мало болеть подагрой или обладать неустойчивой психикой, чтобы сделаться гением. Мы надеемся, что это достаточно очевидно и без подробных объяснений. Высокая психическая активность и феноменальная работоспособность – это, конечно, замечательно, но сами по себе они вряд ли в состоянии обеспечить исключительный результат. Нужны талант, одаренность, вдохновение – называйте эти вещи как хотите. Можно поднять температуру в паровозной топке до максимальных цифр, но если угля в тендере чуть да маленько, пламя погаснет очень быстро. В жизни нередко так и бывает – блестящий и многообещающий дебют очень скоро сходит на нет и заканчивается ничем. Кто-то удачно сравнил таких вундеркиндов с падающими звездами, которые светят столь же ярко, сколь и недолго.

С другой стороны, любые биологические «допинги», любая самая яркая индивидуальность могут быть легко загублены при неправильном обучении и воспитании. Психофизиология – не панацея, нелепо было бы отрицать огромную роль социальных факторов во всем их многообразии. Вопреки распространенному убеждению, даже очень одаренным людям бывает нелегко состояться. Блестящие способности и умение преодолевать трудности далеко не всегда шествуют рука об руку. Потенциальная гениальность может остаться нереализованной – подобным примерам несть числа. Отсюда понятно, какую исключительно важную роль приобретают воспитание и обучение.

ИСПОЛЬЗОВАННАЯ ЛИТЕРАТУРА

1. Башкирова Г. Б. Наедине с собой / Г. Б. Башкирова. – М.: Мол. гвардия, 1975.

2. Васильев Л. Л. Таинственные явления человеческой психики / Л. Л. Васильева. – М. : Госполитиздат, 1963.

3. Выготский Л. С. Педагогическая психология / Л. С. Выготский. – М.: Педагогика, 1991.

4. Ганнушкин П. Б. Избранные труды / П. Б. Ганушкин. – М.: Медицина, 1964.

5. Дольник В. Р. Непослушное дитя биосферы/ В. Р. Дольник. – СПб. : ЧеРо-на-Неве : Паритет, 2003.

6. Леей В. Л. Охота за мыслью / В. Л. Леви. – М. : Мол. гвардия, 1971.

7. Леви В. Л Я и Мы / В. Л. Леви. – М. : Мол. гвардия, 1969.

8. Общая психология : учебник для вузов. – Саратов : Науч. книга, 2003.

9. Общая психология : курс лекций для первой ступени педагогического образования / сост. Е. И. Рогов. – М. : Гуманит. изд. центр ВЛАДОС, 1998.

10. Психология : учебник / под ред. А. А. Крылова. – М.: Проспект, 2000.

Физкультура и спорт, 1964.

12. Тарле Е. В. Сочинения : в 12 т. / Е. В. Тарле. Т. VII. – М.: Изд-во АН СССР, 1959.

13. Теплое Б. М. Избранные труды : в 2 т. Т. I / Б. М. Теплов. Т. I. – М.: Педагогика, 1985.

14. Шеповальников А. Н. Как заказать сновидение / А. Н. Шеповальников. – Л. : Лениздат, 1987.

15. Шергпок Л. Непознанное в психике человека/Л. Шерток. – М.: Прогресс, 1982.

16. Эфроимсон В. П. Загадка гениальности / В. П. Эфроимсон. – М.: Знание, 1991.

Примечания


1

Другой я, второй я (лат.). – Ред.

2

Преимущественно, по преимуществу (франц.) – Ред.

3

Из предшествующего (лат.), на основании ранее известного; заранее. – Ред.

4

Ужасный ребенок (франц.); человек, шокирующий окружающих своим поведением. – Ред.

5

За и против (лат.). – Ред.