science Алексей Маслов Воля за пределами воли ru rusec lib_at_rus.ec LibRusEc kit 2007-06-12 Tue Jun 12 01:51:03 2007 1.0

Маслов Алексей

Воля за пределами воли

МАСЛОВ АЛЕКСЕЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ

ВОЛЯ ЗА ПРЕДЕЛАМИ ВОЛИ?

Существует кулачное искусство вне кулачного искусства. Существует воля вне воли. В промежутке между волей и не-волей и коренится истина.

Мастер Сунь Лутан (1861-1932)

Парадоксальный факт - многие европейские путешественники в XIX - начале XX веков, объездив Поднебесную империю вдоль и поперек, не замечали того, чем занималось больше половины населения Китая. Вне поля их зрения оставались китайские боевые искусства ушу, которые практиковали все - от благородных аристократов до последнего простолюдина. Причину такой "слепоты" объяснить несложно - разве могли они предположить, что восточные боевые искусства, которые испокон веков считались на Западе методами боя или, в крайнем случае, рассматривались как спорт, на самом деле были одним из видов глубочайшей духовной культуры. Более того, их практика может вести человека к просветлению, подобно буддийской медитации или даосскому подвижничеству!

Сегодня положение заметно изменилось.

Восточные боевые искусства несколько десятилетий назад прочно завоевали улш многих поклонников на Западе. Кто-то с удовольствием смотрит боевики "кунфу", кто-то проводит долгие часы в спортивном зале, кто-то искренне пытается разобраться в хитросплетениях философских построений. Соревнования по ушу, каратэ, таэквондо собирают тысячи зрителей, а прилавки книжных магазинов заполнены пособиями по единоборствам.

Кажется, перед намияркий пример взиимообмена культур, духовного контакта между Востоком и Западом. Но исследование занятий боевыми искусствами за пределами стран Востока показывает иное; зачастую собственные выдумки, фантазии, побасенки, нелепые переводы мы несколько наивно и искренне принимаем за китайскую реальность. Диалога не состоялось: мы с завидным упорством слушаем самих себя.

Мало кто из европейцев способен объяснить знаменитую фразу Сунь Путана, вынесенную в эпиграф этой книги. Возможно ли "кулачное искусство вне кулачного искусства", фактически - бой без боя? О какой "не-воле"

идет речь? Заметим, что Сунь Лутан был посвящен е мистическую традицию сразу трех внутренних стилей - тайнзицюань ("Кулак Высшего предела"), синъицюань ("Кулак формы и воли"), багуачжан ("Ладонь восьми триграмм"), знал те вещи, которые считаются "непередаваемыми вовне", и его изречениям можно довериться. Сложнее понять их.

Смысл этой фразы великого мастера невозможно объяснить в двух словах, но в ней - суть истинной традиции ушу.

Величайшая загадка ушу заключается в том, что мало кто посвящен во внутреннюю традицию единоборства. Ведь приемы, комплексы, забавные рассказы о "людях необычайных"

и даже большинство трактатов по уиу - не более чем общедоступная, внешняя традиция.

Современные книжки, общая тенденция к перерастанию боевых искусств в состязательные виды спорта - знак постепенной, но неостановимой утраты этой внутренней традиции.

Не будем себя обманывать: все о "внутреннем теле" ушу никто порасскажет, более того, это то, что, следуя китайской духовной традиции, должно вечно оставаться невысказанным и невыразимым ни словами, ни жестами, ни знаками. Мы лишь можем подойти к границе, за которой начинается собственно пространство ушу - пространство бесконечно духовное, мистичное, никоим образом не сопоставимое с нашими измерениями и понятиями. Это неудивительно - Китай никогда не разделял собственно практику и духовное подвижничество, например, можно было обрести просветление, занимаясь работами в саду. Ведь речь идет не о том, что делать, но кто делает, с каким настроем. Ушу в конечном счете перерастало в состояние души, а не в набор технических навыков.

Поэтому многое из того, о чем мы расскажем здесь, покажется непонятным и удивительным для нас - носителей западной традиции, формировавших свои знания о восточных боевых искусствах, да и о восточной культуре вообще по нелепым брошюрам и кинобоевикам.

Восточная реальность чисто бывает более неожиданной и мистичной, чем все наши выдумки о ней.

Мы начнем наше повествование с одной истории о самой, пожалуй, удивительной фигуре китайского ушу- Сунь Лутаче. Нам известна его биография, до сегодняшнего дня дошли трактаты этого человека талантливейшего бойца, философа, каллиграфа. Но народная молва дополнила его образ новьш светом - светом высшей мудрости и мистического посвящения. Эту историю автор услышал в одной из деревень в провинции Шаньси. Не берусь утверждать ее реальность, и все же она наилучшим образом иллюстрирует все те хитросплетения учения ушу, о которых еще пойдет речь.

"КУЛАЧНОЕ ИСКУССТВО

ЗА ПРЕДЕЛАМИ

КУЛАЧНОГО ИСКУССТВА"

"Он нарушил традиции школы! Он стал странствующим мастером, не дождавшись положенного срока! - возгласы сыпались со всех сторон. - Он должен быть наказан!" Старшие ученики школы были возбуждены сильнее обычного, они грозно потрясали пиками и изогнутыми мечами с рукоятями, отполированными до блеска за долгие годы ежедневных тренировок. Невзрачный старик, сидевший в центре разгоряченных бойцов, совсем тихо спросил:

"Кто пойдет к нему?"

Казалось, его никто не услышал в этом шуме, но внезапно наступила тишина - особо пронзительная после громких споров. Она была какой-то странно острой, ведь сейчас каждый оценивал, сумеет ли он справиться с Сунь Лутаном - пожалуй, самым достойным из всех них называться преемником истинных традиций ушу.

Спокойный, неизменно вежливый, державшийся с каким-то особым достоинством Сунь Лутан всегда внушал уважение окружающим. Каждый из десятка его бывших собратьев чувствовал, что этому человеку открыто "утонченное", "чудесное" в боевых искусствах, он не просто самый лучший из них, он вообще стоит вне обычного мирского мастерства.

Сунь несет "Небесное искусство". Но он нарушил канон школы, отправился в странствия по Китаю раньше срока. А может быть, им только кажется, что канон нарушен, может быть, это в них говорит зависть к талантам и добродетелям другого? Но обратной дороги нет - честь не позволяет уже отказаться от своих слов.

Старик-учитель сидит, не поднимая глаз, но все равно каждому ясно, что он видит не просто их смущенные лица - он смотрит им в сердца. А эти сердца оказались вдруг слабы перед реальностью. Мастерство Сунь Лутана "не от мира сего", оно запредельно, здесь не достаточно быстро наносить удар, ловко уворачиваться, хитроумным образом бить мечом в падении или кидать камушек, попадая с десятка метров в глаз сопернику. Здесь нужно что-то другое, то, что извечно ускальзывает в поисках мастерства, то, о чем невозможно рассказать и даже признаться самому себе...

Мечи опустились, мышцы бойцов расслабились. Решиться отправиться вдогонку за Сунь Луганом в одиночку - кто гарантирует, что они найдут его, а найдя, сумеют сладить с ним: всем известна быстрота его удара мечом, а одним пальцем он может проделать углубление в камне. Бойцы расступились, нс решаясь ни вызваться в преследователи, ни отказаться. Учитель поднял глаза и насмешливо взглянул на лучших учеников.

И тут под воздействием этого насмешливого и удивительно могучего взгляда раздался резкий голос: "Я пойду!" Это был горячий и порывистый Би Хун, прозванный гибкой Кошкой. Невысокий, удивительно подвижный, он без труда мог подскочить к противнику с расстояния двух метров с такой скоростью, что тот даже не успевал поднять руки для защиты. Би Хун всегда наносил удар в запретные точки, причем прекрасно знал, от какого удара человек просто почувствует сильную боль, от какого не сможет двигаться в течение нескольких часов, а от какого - встретится со своими предками в Небесном саду. Видя, что учитель продолжает молчать, пристально глядя на него, Би Хун решил, что должен сказать, что-то серьезное, значимое, ведь он идет отстаивать честь школы:

"Учитель, ему никогда не ускользнуть от руки того, кто никогда не знал поражений и кто сражается за честь своей семьи".

Братья одобрительно загудели. Лишь один человек покачал недоверчиво головой и усмехнулся. Порывистый Би Хун вспыхнул от обиды, но он знал, что эту дерзкую улыбку позволил себе человек, которого народная молва не напрасно прозвала Великим Воином.

Настоящее его имя было Ван Фан. Ему не было равных в поединках. Более десяти лет Ван Фан провел в даосских скитах, получил высшие посвящения, знал даосские мистерии. В сущности, он никогда не вступал в поединок, он перерос эти многочисленные приемы и комбинации, которыми столь упорно занимались все. "Учитель, мы пойдем вместе, - тихо произнес Великий Воин, - я знаю метод".

Мастер кивнул. Он видел вперед. Он знал исход поединка, но он знал и канон традиции - не ему дано нарушить его.

...Сунь шел не оборачиваясь. Его меч, как обычно, висел за спиной, наполовину скрытый старой котомкой, - странная, прямая и длинная фигура в этой непривычной тиши леса. Ван Фан и Би Хун шли за ним на расстоянии каких-то ста метров, даже не стараясь скрываться за деревьями.

Да и что скрываться - Сунь прекрасно знал, кто за ним идет, и,- похоже, специально подставлял под удар такую, казалось бы, беззащитную спину. Но Ван понимал, что беззащитность - такая же иллюзия, как возможность убить Суня исподтишка. Поединок должен произойти как-то иначе, но как...

Это вряд ли сказал бы Великий Воин, да, наверное, и сам Сунь. Так и шагали три посвященных след в след, не сближаясь, но и не отдаляясь друг от друга.

Тропинка вывела на поляну, беззаботно солнечную, не соответствующую мрачной торжественности момента - ведь свою волю, свой дух должны были испытать лучшие ученики одной школы.

Ван Фан понял, что на этой поляне все должно произойти. Привычным движением он передвинул меч из-за спины на бок, чтобы можно было выхватить его в нужный момент, - никто не мог с ним сравниться в искусстве "одного удара", умении лишь, вынув меч из ножен, одним широким взмахом поразить соперника, да так, что он не успевал даже сойти с места.

"Нам не стоит убивать его, просто оглушим его. Я думаю, нам нечего сомневаться", - произнес Би Хун. Ван Фан как-то странно и очень пристально посмотрел на него, но ничего не ответил. Би Хун испугался этого пронзающего взгляда, но с удовольствием подумал, что его противником является не Великий Воин, известный своей жестокостью и решительностью в бою, а мягкий и вежливый Сунь Лутан, к которому у Би Хуна в глубине души теплились, в общем-то, неплохие чувства.

Би Хун знал, как поступить. Пока Сунь Лутан и Ван Фан будут разговаривать, перед тем как испытать судьбу на мечах, он использует свой привычный ход - резкий, почти незаметный подскок, сначала несколько ударов по болевым точкам на руках, после этого Сунь не сможет нанести ни одного из своих знаменитых ударов. Одновременно удар по ногам, в точки на бедрах. Он станет медленнее двигаться. И наконец сложная схема в семь ударов, после которой человек теряет сознание и приходит в себя не раньше чем через два-три дня.

Ван Фан резко шагнул к Суню и хотел что-то сказать, но внезапно осекся. Сунь Лутан смотрел прямо в глаза Великому Воину, который стоял без обычной дерзкой усмешки на лице - спокойный и отстраненно-холодный. Би Хун понял, что разговаривать они не будут, сейчас кто-то первым должен выдернуть меч из ножен. У Сунь Лутана позиция хуже - его меч еще за спиной и он не позаботился передвинуть его на бок, а вот Великий Воин мог в любой момент выдернуть его из ножен.

Би Хун выбирал удобный момент для подскока, его ноги незаметно скользили по влажной траве, он медленно приближался к Сунь Лутану, его тело все напружинилось, он действительно стал похож на дикую кошку перед решающим прыжком. Но что-то непонятное не давало ему прыгнуть.

Вдруг Сунь Лутан, не отрывая взгляда от лица Великого Воина, медленно опустился на колени, сел выпрямившись, положив руки на бедра.

Ван Фан сел напротив него, опустился на колени и Би Хун, хотя он понимал, что делает какие-то движения против своей воли. Начиналось что-то непонятное для него.

Сунь спокойно прикрыл глаза, будто собирался предаться мирным размышлениям, подобно каллиграфу или поэту, на лоне великих гор и бурных речных потоков.

Через несколько мгновений Би Хун почувствовал, как какая-то странная и пугающая муть накатывает на него, давит, не дает вздохнуть, не позволяет двинуть членами, даже подумать о действии. Он неотрывно смотрел на Суня и вдруг сквозь пелену подступающего к горлу ужаса, смешанного со странной апатией к происходящему, он заметил, что Сунь сидит в какой-то синеватой дымке. Нет, это была даже не дымка, а удивительный голубоватый свет, исходивший от его тела и переходивший в интенсивное, почти желтое свечение у головы.

"Он не человек, - вяло и как-то безысходно пронеслось в голове Би Хуна, - его нельзя победить. С духами невозможно сражаться. Учитель был мудр, говоря, что я даже не сумею понять Суня, не то что победить его".

Но воля и странная стойкость, жившие в Би Хуне, казалось бы помимо сознания, заставили его вновь попытаться вернуться к действию сконцентрировать взгляд, рвануться вперед и в одном смертельном прыжке, которым так восхищались его собратья, прервать этот странный поединок, в котором еще не было нанесено ни одного удара. Но лишь мысль об этом, нет, даже не мысль, но ее тень, промелькнувшая в сознании Би стремительно, подобно тени ласточки под солнцем, заставила его содрогнуться от чудовищной боли, рвущей изнутри его плоть. Он был пленником воли Суня, он понимал, что тот может просто подойти и убить его, а "кошка Би" с его знаменитой легкостью даже не сможет двинуть рукой и примет смерть тупо и покорно.

Но тут боль отступила, а с рук и ног, казалось, свалились оковы: к ним вернулась былая сила и упругость. Би все понял: Сунь давал возможность выйти из поединка. Он вскочил на ноги, но пошатнулся, поняв, насколько он ослабел за это время - длилось ли это оцепенение несколько часов или несколько минут, он не знал. Развернувшись и поклонившись сначала Суню, затем Вану, недвижно сидящим друг против друга, Би зашагал в лес.

Вдруг на поляне что-то изменилось, и Би даже не мог несколько мгновении осознать, что произошло. И тут он понял - в его уши врываются привычные звуки леса, принимающего сумерки: цикады, щебетание птиц, где-то едва слышно прошуршал уж, ветер, казалось, дышал в ветвях деревьев, нагоняя облака и явно готовя ливень в конце этого душного дня. Би мог сказать, что будто кто-то позволил им делать это, кто-то отпустил железные тиски своей воли, при этом не нарушив естественной жизни этого чарующего своей красотой леса.

Внезапно Сунь пружинисто встал.

Ван не поверил своим глазам: Сунь признал себя пораженным, он впервые проиграл поединок, хотя вряд ли столь мучительное испытание приходилось проходить кому-нибудь из ныне живущих мастеров. Хотя ему удалось одолеть ловкого Би, но против магической силы Великого Воина он ничего не смог сделать.

Сунь неторопливо снял с себя меч, наполовину вытащил клинок из ножен и внимательно осмотрел его. Его губы шептали то ли молитву, то ли заклинания, то ли извинения за то, что хозяин этого меча не прошел испытания. Затем Сунь сделал шаг вперед, припал на одно колено и медленно положил меч у ног Ван Фана, который по-прежнему недвижно сидел, даже не подняв глаза. Сунь привстал и, еще раз поклонившись, резко развернулся и зашагал прочь.

Би был ошарашен. Да, конечно, то, что Сунь встал, означало, что тем самым он отказался от странного поединка, но победа - это когда противник повержен, когда он убит, ранен или не может продолжать схватку. Почему Ван дал ему возможность уйти? Почему даже не начал поединка? Значит, позор со школы остался не смыт, вряд ли Сунь признается публично в своем поражении, а простым рассказам, зная немалый авторитет Суня среди народных бойцов, просто так не поверят.

Ошеломленный и немного подавленный такими размышлениями, Би только сейчас заметил, что Великий Воин продолжает недвижно сидеть посреди поляны. Его одинокая фигура выглядела как-то необычайно торжественно в быстро надвигающихся сумерках. От него веяло спокойствием, исходящим будто из другого внебытийного мира, которому недоступна полнота жизни.

В несколько прыжков Би Хун оказался рядом с Ван Фаном. Заглянул в прикрытые глаза и, немного поколебавшись, движимый каким-то недобрым предчувствием, опустил ему руку на плечо и в ужасе отшатнулся.

Он внезапно понял, почему Сунь оставил свой меч - оружие оказалось более не нужно ему. Его воля стала сильнее меча. Великий Воин был мертв.

Поединок без единого удара окончился.

ИСКУССТВО ДАО

И ГУНФУ

ЕДИНСТВО НЕБА,

ЗЕМЛИ И ЧЕЛОВЕКА

Эта история достаточно полно отражает саму суть внутренней традиции ушу. Но чтобы понять глубокий смысл, заключенный в ней, надо немало знать из области философии и обычаев ушу.

Пускай эта история станет живой иллюстрацией нашего рассказа об этом.

Смысл ушу сложно определить словами, не случайно в шаолиньском каноне "Цюаньцзин" ("Трактат о кулачном искусстве") неоднократно повторяется фраза: "Это можно постичь мыслью, но нельзя выразить словами".

Какая же "сверх-цель" преследовалась в процессе занятий боевыми искусствами? Достижение боевого мастерства?

Умение быстро и эффектно брать верх над любым соперником? А может быть, укрепление физического и психического здоровья? Все это верно, но лишь отчасти. Дадим слово знаменитому мастеру ушу XIX века Чэ Ичжуну: "Пути боевых искусств сходятся к срединному пути - Дао. И в этом Дао истинность. От всераскинутого он идет к простоте и неприу крашенности. Он не отклоняется и не виляет, достигает гармонии и не растекается, но объемлет в себе образы мириад явлений. И смысл ушу - в постижении этого Дао".

Оказывается, что смысл всего пути ушу заключен не в обыденных тренировках и не в доведении своего мастерства до совершенства, но в постижении универсального пути всех вещей - Дао.

Дао порождает весь мир, все явления, при этом вечно оставаясь непроявленным и невидимым. Оно обладает абсолютным могуществом и мощью. Путем сложной духовной практики человек способен достичь гармонии с Дао, слиться с ним. Именно такой человек и именуется в китайской традиции мастером или совершенномудрым.

Дао безбрежно, оно дает рождение всем вещам мира, и прежде всего "вселенской триаде" - Небу, Земле и Человеку. Это вечно существующая первооснова и толчок любого явления, проявляющаяся в мириадах образов и изменений. Этому потоку нельзя противоречить или бороться с ним, так как Дао - путь всякого явления и человека, и бесконечно мудрым становится лишь тот, кто следует Дао, пестует его, прозревает его проявление внутри себя.

Западный мир не прочь порассуждать о "глубокой философии" восточных боевых искусств. Правда, мало кто обращает внимание, что собственно "философии ушу" или "философии каратэ" не существует - боевые искусства используют многие духовно-религиозные системы, например, буддизм, даосизм, конфуцианство, синтоизм, преломляя их в своей практике. Философии ушу не существует, но есть Учение ушу, сотканное из десятков философских направлений.

"До того как появились Небо и Земля, в середине великой пустоты и безграничности существовала в хаосе пневма-ци, и зовется это Беспредельным, Беспредельным и Великим пределом.

Великий предел - это корень Неба и Земли, исток и начало мириад явлений".

Незнающему человеку может показаться, что он читает сложный философский трактат, рассказывающий о каких-то эзотерических понятиях и процессах. Но перед нами не отвлеченные рассуждения китайского мистика, а вполне конкретный текст по тайцзицюань. И в своих первых строках - обратим на это особое внимание - он повествует не о технике боя, не о том, как надо передвигаться или уходить от ударов, а именно о философских понятиях. Доверимся древнему тексту и попытаемся разобраться, о чем, в сущности, идет речь.

Ци понималось в китайской традиции как универсальная энергетическая квазисубстанция, своеобразная энергия. Ци наполняло внешний мир ("внешнее ци")

и самого человека ("внутреннее ци"), более того - сам человек рождался от "сгущения ци отца и матери". Нетрудно понять, что смерть человека являлась соответственно "рассеиванием ци", поэтому многие системы восточной психопрактики преследовали цель постоянной "концентрации ци", "доведения циркуляции ци до совершенства", что не только продлевало физическую жизнь, но и опосредовало духовную связь с Космосом, ибо, как гласит фраза из канонов стиля тайцзицюань: "И небо и человек - все пронизано Единым ци". Так устанавливалось небесное-земное единство Человека.

Изначально ци находилось в хаосе, в этот момент не было ни Неба, ни Земли, ни какой-либо предшествующей формы. Это звалось Беспредельным или Прежденебесным началом, то есть существовавшим еще до возникновения Небес. Фактически это была абсолютная пустота, мир на уровне замысла.

Пустота является величайшей созидательной силой. С одной стороны, она не содержит никаких форм и предметов и даже не определяет, какими они должны быть, но, с другой стороны, дает возможность возникнуть любой форме.

Это преддверие всего мира, а точнее, как говорили сами китайцы, "мир на уровне семени". Выражение весьма точное: мир как бы зачат, задуман, но не проявлен, не актуализирован в виде предметов, явлений и даже человеческих помыслов.

Это изначальное состояние (точнее, пред-состояние) считается высшим истинным состоянием души. Более того, оно дано человеку не как какая-то теоретическая модель, но как переживание, особая предрасположенность сознания к открытости мира.

"Истинный удар исходит из пустоты", - говорит поговорка в стиле синъицюань ("кулак формы и воли"). Это значит, что такой удар обладает высшей поражающей силой. Более того - и нам это может показаться весьма удивительным, - он может отсутствовать в виде физического действия.

Разве возможно такое? Если мы говорим об ударе, то в обыденном понимании это всегда жест - резкое движение рукой или ногой. Но в закрытой традиции ушу существует понятие "внутреннего удара", "удара сердцем", "сокровенного удара", который действительно не требует физического усилия. Сразу подчеркнем, что здесь не идет речь о тайных "энергетических ударах", о "выбросе энергии на расстояние". Дело в другом - это именно проистекание небесной воли во внешний мир через человека, особое действие Дао, "которое ничего не делает, но нет того, что оставалось бы не сделанным".

ВОЛЯ НЕБА

ПОМЫСЕЛ МАСТЕРА

Что движет человеком, что заставляет его реализовываться в акте мастерства? Собственное ли желание или нечто другое? Китайская эзотерическая традиция утверждала, что пред всяким действием, жестом и даже помыслом лежит "воля" или "волевой импульс"

(и). Это отнюдь не то понятие, которое мы имеем ввиду, говоря, например, о "силе воли", оно вообще не принадлежит ни к миру людей, ни к миру бытийственному, данному, вещному. Воля выступает здесь как высшая творческая сила, как суть и форма действия Неба, реализующаяся в человеке.

В китайской художественной эстетике существовало прекрасное выражение "писать волю" (сей). Долгое время представителями западной традиции это выражение понималось буквально - выражать свои внутренние чувства, помыслы, свой душевный настрой. Но внутренняя китайская традиция объясняет, что.речь Идет отнюдь нс о собственном настрое, а о Небесной воле - по сути, Дао, которая глаголет в человеке. Поэтому на художественный свиток изливался не душевный настрой самого человека, но всегда звучало высшее "предданнос" слово как эхо Дао. Сам пейзаж, прекрасные горы, бурные водные потоки, темнеющий лес, - все эти размывы туши и наплывы красок были не реалистичны, а символичны, они не формировали изображение, а обнажали вселенскую глобальную Пустоту, которая стоит за всякой формой и которая есть преддверие всякой формы, да и культуры вообще.

Этот же принцип глобальной "воли Неба" существует и в ушу. Истинный мастер должен, например, осмыслять всякий прием не на уровне формы, а на уровне ее преддверия, или правильнее говоря, предчувствия. "Лишь только ты задумал сделать комплекс, ты уже должен знать, как будет выглядеть последнее движение", - говорят мастера ушу.

Отсюда же родился и принцип "трех внутренних соответствий", широко известный в десятках стилей ушу. Он гласит, что три начала формируют каждое действие человека: воля, пневма-ци и физическая сила (ли). Дабы достичь взаимосоответствия этих трех начал, боец должен прийти в состояние, полное такого душевного покоя, когда он становится способен в полной чистоте воспринимать импульсы природной естественности. И тогда он воспринимает волевой посыл Неба, тогда он принимает на себя творческий акт самой природной чудесности. Еще нет действия, еще нет замысла действия, человек даже не знает, каким оно будет. Он просто находится в полной гармонии с ритмами природы, а это значит, что всякое его действие, слово и даже замысел будут не действиями конкретной личности, но "сверх-действием Дао".

Этот небесный импульс устанавливает в человеке циркуляцию ци, а ци, в свою очередь, стимулирует физическую силу. Так рождается "истинное движение", исток которого находится вне человека, во вне-бытийном пространстве Небес.

В таком состоянии боец не делал каких-то выученных движений - он лишь следовал ритмам Неба. Поэтому любой комплекс ушу (таолу) считался выполненным правильно не тогда, когда человек абсолютно корректно делал все удары и передвижения, но когда он каждым своим движением откликался на невидимое "движение Неба", на переход двух взаимодополняющих и взаимопротивоположных начал инь (темного, пассивного, женского) и ян (светлого, активного, мужского).

В форме это проявляется как параллельное наличие противоположностей:

"Будь спокоен как горный пик и подвижен как водный поток. В дуге обнаруживай прямую, а всякую прямую немного изгибай".

Теперь нам нетрудно понять, почему, как учили китайские мастера ушу, "истинный удар исходит от сердца". Так приходит воистину целостное движение, когда движется не столько рука или нога, когда в удар не столько вкладывается все тело и даже не "сила духа", но в нем присутствует Небесная мощь.

Древний трактат раскрывает секрет такого истинного приема: "Сначала движение рождается в сердце, затем проявляется в теле. Живот не напряжен, и ци входит в кости, дух умиротворяется, а организм обретает покой. ЕжЬмгновенно сохраняй это состояние в своей душе. Помни: если что-то начало двигаться, то нет того, что бы не пришло в движение. Если что-то обрело покой, то нет того, что бы не успокоилось". Обратим внимание, что перед нами не просто чисто движенческий принцип, но прежде всего сочетание двух начал - инь и ян. Движение - функция ян, покой - функция инь.

Следуя неоконфуцианской теории, на основе которой возникли такие известные стили, как тайцзицюань и синъицюань, когда инь и ян движутся, они разделяются, когда приходят в покой, вновь соединяются и обретают изначальную нерасчлененность, фактически попадают в состояние Великого предела.

Таким образом, за внешним движением в ушу стоит вселенская трансформация, космическая жизнь, данная в бесчисленных переливах и изменениях. Человек не просто выполняет приемы - он переживает эту жизнь Космоса. Например, когда он поднимает руки (первое движение во многих комплексах ушу), это становится равносильно разделению инь и ян, когда руки опускаются, он возвращается к Великому пределу.

Здесь нет или, во всяком случае, не должно быть элемента имитации или "игры в Великий предел". Например, в стиле синъицюань основная позиция называется "саньтиши" - "позиция трех начал", т.е. Неба, Земли и Человека. Принимая ее, человек как бы объемлет собой эту вселенскую триаду, сводя ее воедино, приводя все вещи к единому знаменателю.

Китайская традиция всегда осмысляла мир в форме природно-телесного единства. Не только человек был "маленькой вселенной", но и Вселенная сама представлялась именно в телесных терминах. В той же позиции саньтиши каждой части тела соответствует свое космическое начало: ноги - земле, живот - человеку, голова - небу.

Существовало и более мелкое деление, например, стопа соответствовала земле, коленный сустав - человеку, а бедро - небу. Подобным же образом осмыслялись и все другие части тела. Благодаря этому сам человек оказывался бесконечным сочетанием образов космического триединства, а следовательно, приобретал мощь и одновременно пустотную неуязвимость Дао.

Многие понятия из китайской натурфилософии находили свое конкретное отражение в ушу. Например, считалось, что Великий предел рождает пять первостихий, которые формировали собой мир, - металл, огонь, вода, дерево, земля. В сущности, в "чистом виде" они не существовали, но вечно находились во взаимопереходе, взаимодополнении (например, вода порождала дерево), и во взаимоотрицании (огонь отрицал металл). По такому же принципу строилась структура одного из самых сложных стилей ушу синъицюань. В нем существовало пять базовых приемов, по сути дела, принципов, называвшихся по именам пяти первостихий. Но это были не просто случайные названия. В частности, рубящий удар ребром ладони соответствовал стихии "металл" и соотносился с образом металлического топора, срубающего дерево. Одновременно "металлу" сооответствовал внутренний орган - легкие и его "внешний представитель" - нос. При таком ударе следовало "стимулировать ци легких", а также сконцентрироваться на прохождении ци внутри организма человека по особым меридианам. Таким образом, лишь один удар мог "запустить" в человеке сложнейший комплекс небесно-человеческих соответствий, вводя его в единый ритм с Космосом.

Таким же образом строилась тренировка и в стиле багуачжан, где каждому базовому движению соответствовала одна из 64 магических схем, состоящих из сочетания шести целых и прерывистых линий - гексаграмм. Гексаграмма символизировала или душевное состояние человека, или природную стихию, например, тайфун, дождь. Каждой части тела человека также соответствует своя схема, и, выполняя движения, боец порождал в себе взаимопереход гексаграмм - фактически небесных звуков.

При этом весь комплекс выполнялся по кругу (точнее, по нескольким взаимопереходящим кругам), что символизировало целостность и бесконечность Небесного круга.

УШУ - ИСКУССТВО ДАО

Все стили, все переливы "смыслов" боевого искусства единятся в лоне "срединного Дао", ушу "охлопывается" до своей внутренней формы, поэтому мастер Чэ Ижун говорит о переходе во время тренировок ушу от "всераскинутости к простоте и неприукрашенности".

Ушу превращается в чисто внутреннее искусство, тип переживания Дао, оно становится дорогой к слиянию человека с Дао. Лишь на первых этапах ушу может представляться искусством боя или методом оздоровления. Высший же этап - просветление сознания, достижение высшего мастерства, называемого гунфу.

Мастер Сунь Лутан объяснял: "Практика кулачного искусства не заключена в каких-то формах, но лишь в целостности и полноте одухотворенного ци.

Когда одухотворенное ци целостно, то и формы становятся завершенными, к тому же обретаешь подвижность и устраняешь закупорки ци". Значит, внутренняя циркуляция ци определяет правильность и завершенность всякого внешнего движения как в ушу, так и вообще в жизни человека. Человек становится "завершенным" (по-китайски это могло звучать как "округлым"), "внеущербным", "целостным" как внешне, так и внутренне. В момент занятий ушу он переживает полноту собственной природы. Но его природа - это проявление Дао, и, таким образом, ощущение собственной целостности вело к обретению некоего высшего типа искусства, высшего всеохватного умения. Такой тип "Небесного искусства" назывался в ушу "гунфу".

Чтобы понять метафизическую перспективу ушу, достаточно уяснить лишь одну фразу, которую можно часто встретить в трактатах мастеров:

"Ушу - это искусство Дао". "Искусством Дао" (даошу) называли в Китае много вещей. В древности это были магические действия шаманов и даосская практика изготовления пилюли бессмертия. Позже к "искусству Дао"

были причислены каллиграфия, архитектура, живопись, разбивка миниатюрных садов, стихосложение. В этом же ряду стоит и ушу, образуя завершенную композицию китайских традиционных искусств - различных дорог, представляющих собой духовное подвижничество и ведущих к единой цели самореализации человека.

В любом "искусстве Дао" присутствует оттенок внутренней святости, природной изначальной целостности. Такие искусства порождены этим универсальным путем и законом всех вещей - Дао - и символично говорят о его всеприсутствии. Поэтому они одинаковы по своей внутренней сути и лишь в своей земной ипостаси приобрели разные формы - один человек выводит на тончайшей бумаге замечательные иероглифы, другой одним взмахом кисти рисует вековую сосну и вечные горы, третий вкладывает всю душу в выполнение комплекса ушу. Стоит проявить терпение и чистоту души, осторожно смахнуть верхний слой - слой внешних форм, как глубинный свет Дао станет ослепляюще-ярким, почти невыносимым для глаз неподготовленного человека. Ради обретения в себе этого "Небесного сияния" и практиковали "искусства Дао".

Каждый вид деятельности может стать "даошу", хотя для китайской культуры есть особо предпочитаемые.

Можно даже просто беседовать на разные темы, скользя спокойным сознанием по мирским и "небесным" делам. Такова, например, была традиция "чистых бесед" (цинтань) в Китае - бесед, ведущихся как будто бы и не для чего, но все время заставляющих человека следовать потоку мировых изменений, не застывать, а находиться в духовном странствии по Дао. Таково и ушу - на первый взгляд имеющее четко очерченную цель самозащиты и оздоровления, но на самом деле превращенное в некий горизонт саморазвития.

Встречается и обратное - десятки лет тренировок могут не принести успеха, а обыкновенное ремесло никак не перерастает в "искусство Дао". Это было связано с обретением гунфу - центральным понятием боевых искусств, которое иногда используется как полный синоним ушу. Запад узнал о китайских боевых искусствах именно под термином "кунфу", или "конгфу" искаженное от "гунфу". В китайском языке гунфу имеет массу оттенков и может менять свой смысл в зависимости от того, по отношению к чему оно употребляется.

Далеко не всякий занимающийся ушу обретал гунфу. Этот термин сложно перевести буквально, и легче понять его душой. Это "Великая работа", "упорный труд", "священное мастерство", "подвижничество".

В самом широком смысле - это момент самореализации, самораскрытия, внутреннего откровения. В ушу этот термин пришел из неоконфуцианства философского течения, соединившего в себе морально-этические постулаты конфуцианства и метафизические теории даосизма, где он обозначал момент реализации и обретения полноты жизненности, достигнутый после медитации или "пестования своих внутренних природных свойств". Достижение гунфу возможно в любом виде деятельности - даже в кулинарии, которой славились китайские повара, или в умении спонтанно отвечать на любые вопросы, поразив собеседника неординарностью и раскрепощенностью мышления, как это было в чань-буддизме. Нужно лишь очистить сознание от всего наносного и, как говорили китайские философы, "прозреть свой истинный облик" - всегда свободный в самовыражении, полный величия внутренней мудрости и мастерства в любом деле.

Гунфу можно обрести, сконцентрировав свое внимание на чем-то одном конкретном, но после внутреннего озарения гунфу становится всеобщим, затрагивающим все сферы деятельности человека. Здесь речь не идет о приобретении каких-то дополнительных технических навыков, например, умения быстро и точно наносить удар в ушу (это - промежуточная цель), но о глобальной перестройке всех внутренних структур, о самореализации. Не случайно большинство известных мастеров ушу в Китае были замечательными каллиграфами, литераторами, поэтами, мудрыми императорскими советниками, полководцами.

С XVII века термин "гунфу" стал общим для боевых искусств, даже потеснив слово "ушу". Появляется понимание того, что существует качественное отличие между простым кулачным бойцом и мастером, старательным ремесленником и учителем, проникшим в тайны. Они отличаются не количеством освоенной техники, не силой удара, но качественно иным внутренним уровнем.

Один взирает на поверхность явлений мира,' другой проникает в их суть и рассматривает мир лишь как единый Символ "искусства Дао". Разве за каждым приемом ушу, ударом, фразой не стоит то пустотное, но одновременно всеопределяющее начало, которое и называют путем Дао? Не случайно гунфу часто называли "Небесное искусство" или "творение Небес". Истинное гунфу имеет свое начало в пустоте, на Небесах, но появляется в делах конкретного человека.

"Искусство Дао" не терпит поспешности или некоего сверхусилия. Наоборот, всякое напряжение противопоказано, усилие всегда имеет внутренний исток и не случайно зовется внутренним усилием или срединным усилием, когда и сознание и тело. включаются в работу ровно настолько, насколько этого требует естественный ход событий. Поэтому гунфу - это еще и "срединность" усилия, происходящее от следования изменениям в мире и избегающее всяких попыток побороть их. Дао издревле имело символику воды та же текучесть, неуловимость, бесформенность, но одновременно всеобщность, огромная затаенная мощь, изменчивость состояний. Человек, захваченный таким бурным потоком, тотчас погибает, если попытается плыть против течения, но следование потоку лишь прибавит ему усилия. Поэтому тот, кто обрел гунфу, всегда пребывает в этом покое вещей и явлений, как бы пропуская его через себя, но сам не меняясь, лишь откликаясь Дао.

Для достижения гунфу необходимы не только длительные и упорные тренировки. Нужно и соответствующее окружение, например школа, "просветленный учитель", который укажет путь для дальнейшего совершенствования.

Именно эти три составные части - терпеливые занятия, достойное окружение и опытный учитель - требовала китайская традиция для достижения мастерства в любом "искусстве Дао".

Замечательный пассаж по этому поводу мы встречаем у известного мастера тайцзицюань Чэнь Синя (XIX век):

"Современные ученики, не прилагая усердия, сразу же стремятся достичь успехов, прикладывают минимум усилий и стремятся к большим достижениям. Разве это похоже на то, о чем говорил Конфуций: "Сначала - трудности, лишь затем - успехи"? Так спросим же, в чем же заключено использование гунфу. Необходимо следовать тому, о чем говорил Мэн-цзы (знаменитый философ-конфуцианец. - А.М.): занимаясь делами, не будь прямолинеен, избавь сердце от пренебрежения, насильно не форсируй ситуацию и лишь тогда сумеешь обрести успех.

Когда неясны принципы, то идут к пресветлому учителю; когда неясна дорога, посещают добрых друзей. Когда становятся известны принципы и ясна дорога, а цель все еще не можешь достичь, то в течение долгого времени посвяти себя неутомимому гунфу, и ты придешь к цели. Спросим, сколько времени необходимо для этого? Малый успех приходит через три года, большой - через девять лет. Горячий сердцем сумеет приложить все усилия для этого".

Нетрудно заметить, что перед нами два смысла гунфу. Первый - это высшее откровение на пути самопостижения человека, способность его духа принимать мир во всей полноте и чудесности, это - мастерство духа.

Второй смысл гунфу - это совокупность времени и усилий, затраченных на достижение этого мастерства, фактически перманентная тренировка человека, проходящая, где бы он ни находился - во дворе, где проходили тренировки, или за книгой древних философов, либо за самой обыденной работой. К этому близок один из современных смыслов слова гунфу - "свободное время".

Гунфу - это и цель, и путь к ней, высочайшее достижение и сам процесс неторопливой, кропотливой работы.

КАК ОБУЧИТЬСЯ

"МАСТЕРСТВУ"

Истории ушу хранят много версий "обучения по аналогии", когда мастер не обучал ученика непосредственно технике ушу, а каким-то довольно необычным и своеобразным образом приобщал его к самому понятию "гунфу". Иногда учителя шли от самых обычных вещей, например, заставляли неофита годами вращать мельничий жернов, чтобы он привык использовать не силу рук, а "силу земли", которая через ноги и поясницу поднимается в руки, или носить доверху наполненные водой ведра через овраги и камни из самого дальнего колодца, не пролив ни капли, и тем самым овладевая искусством мягкого, незаметного передвижения. После такого обучения гунфу реализовалось как бы само собой, естественно и незаметно, а самим приемам ушу в этом случае можно уже обучить за несколько месяцев.

В этом процессе проявлялось самое важное в понимании смысла боевых искусств, присущего только Китаю и до сих пор не понятого на Западе: вместо того, чтобы начинать с утомительных технических экзерсисов, ученика сразу пытались привести к истоку, к "семени" любого возможного движения в этом мире или, как говорили, "чтобы любоваться верхушкой древа, надо прежде посадить его корень".

Мастерство существует вообще, безотносительно вида деятельности, и поэтому может прийти и при готовке пищи, и при занятии каллиграфией, и при тренировке в ушу. Нужны лишь время и тщательность, нужно "знать, что делаешь", т.е. понимать "семя движения", которое заключено в мире доформенном, в пространстве вселенского хаоса, в состоянии Беспредельного.

Поэтому и объяснялось, что мастер черпает свои силы из Беспредельного.

Но в ушу нет ничего абстрактно-отвлеченного, чисто философского и умозрительного, некоей "игры сознания" или, как емко объясняли буддисты, "тени мыльного пузыря, привалившегося во сне". Беспредельное, в котором коренится ушу, наполнено вполне конкретным буквальным содержанием для китайца - к нему лежит строго определенный путь, свои особые методики тренировки сознания, воспитания сердца и многое другое, то есть все то, что называют методикой ушу, а самими китайцами понималось как "воспитание жизненности", пестование внутри себя истинного состояния ощущения полноты и осмысления жизни.

"Обучение по аналогии" позволяло отвлечься от узкого понимания мастерства в ушу лишь как умения ловко наносить удары или красиво двигаться, а придавало ему некий универсальный, вселенский характер. У Чжуан-цзы есть замечательная притча о чудесном стрелке, который, дабы научиться стрелять без промаха, часами наблюдал за летающей мухой, за снующим взад и вперед челноком, тренируя "истинное видение", и лишь потом взялся за лук, и при этом не было равных ему.

Итак, умение - это не просто технический навык в чем-то, способность сделать какую-то конкретную работу, а понимание "семени" любого действия и всякого момента жизни как "работы" духа. В даосской теории есть мысль, что высшим Умением обладает само Дао, так как оно создало весь мир или, правильнее говоря, "из него проистекают мириады существ", оно вскармливает их, дает возможность развиваться, при этом обладая такой величавой внутренней свободой, что позволяет вещам оставаться самими собой и не властвует над ними. Но при этом Дао в нашем понимании ни у кого не "училось" и, что самое непостижимое, Дао ничего не делает, "но нет того, что оставалось бы не сделанным". И все это потому, что. оно "смутно-туманно, но в нем заключено семя. Хотя оно туманносмутно, но оно содержит образы". Проще говоря, в нем присутствует зародыш всех вещей и явлений, которому оно "дает быть". И вот перед нами удивительное понятие из теории гунфу: можно обладать высшим мастерством, ничему не обучаясь конкретно. А это значит, что и мудрец - мастер не должен "знать все", а должен обладать лишь определенным состоянием сознания, которое означает его приобщение к Дао. "Умеет" на самом деле, конечно же, Дао, а совершенномудрый на земле воспроизводит его посылы в конкретных действиях. Становится понятной и- известная сентенция Конфуция о том, что благородный муж не должен уметь дать многое, так как это его благая сила позволяет ему знать смысл вещей.

Так что же должен знать истинный мастер? Кажется, он должен обучаться многому и в общем-то быть универсален во всех областях жизни. Но вот Конфуций дает совсем иное направление нашим мыслям: "Великий человек не обязан быть умелым в каком-то деле.

Великий характер не должен быть искушен в какой-то службе. Великая честь не обязательно заставляет людей хранить свое слово. Великое уважение ко времени не делает человека пунктуальным. Знать эти четыре вещи - это значит знать истинный смысл вещей в жизни". Оказывается, по сути дела мудрец не должен знать ничего - точнее, ничего конкретного, никакого дела. Это понять не сложно - он не обязан вообще что-либо делать, проявлять активность, "обучать" в нашем понимании этого слова. Он присутствует в этом мире и уже тем самым учит людей. Его Знание выше обыденного знания, эти два понятия просто несопоставимы. Тот, кому открыты глубины Космоса, может не знать, как делать, ибо ему доступен секрет "великого делания" то есть он соритмичен с Дао, которое также "ничего не делает".

Мастеру, так же как и Дао, присуще недеяние через сверхдействие. Он не делает ничего конкретного, потому что умеет делать все, и тем самым превосходит всякое действие. Он не вступает в поединок, ибо для него нет даже намека на прямое столкновение с миром. "Даодэцзин" ("Канон пути и благости") учит: "Умеющий путешествовать не оставляет колеи. Умеющий говорить не делает ошибок. Умеющий запирать двери не пользуется засовами, а то, что он закрыл, невозможно открыть. Поэтому мудрецу часто удается спасать людей, не оставляя ни одного из них.

Это зовется сокровенной мудростью".

Обратим внимание, что мудрость и сверх-умение мастера носит абсолютно внутренний характер, или, используя китайское понятие, оно сокровенно. Покитайски это обозначается словом "сюань" - "потаенное", "темное", "сокрытое". Все эти термины приложимы и к Дао, таким образом, истинный мудрец не просто "следует Дао" - он и есть воплощение Дао.

Нетрудно заметить разительное различие в отношении к мастерству в китайской и западной традиции. Если на Западе учителем может считаться любой человек, который, обладая определенным набором информации, преподает тот или иной предмет, при этом обладая, возможно, каким-то формальным удостоверением, например дипломом, то в Китае понятие Учителя рассматривается как морально-этическая и сакрально-мистическая категория. Его знания - "не от мира сего", и в поисках истинных шифу ученики могли проводить в странствиях всю жизнь. Многие мастера ушу вообще отказывались брать кого-либо в обучение, не видя достойных, считая, что передача их знаний может в данном случае лишь повредить людям.

Известный мастер боевых искусств XVI века, блестящий ученый У Шу описывает забавную историю, демонстрирующую нам связь "обучения по аналогии" и гунфу. Эта история касается возникновения стиля Эмэйского копья, очень сложного, с крайне запутанными передвижениями. Два монаха пришли к известному учителю, про которого ходили слухи, что он обладает тайными методами боя с копьем, и стали упрашивать старика открыть им хотя бы часть секретов. Сначала мастер лишь рассмеялся, не ответив ничего, но после долгих уговоров согласился взять их в ученики. Но обучение оказалось неожиданным - учитель послал их рубить дрова в лесу, чем они и занимались в течение двух лет, даже не приступая к тренировкам. А через два года учитель с улыбкой (это вообще характерная черта описания мастеров: улыбка, смех, показывающие игровой характер, символическую суть их обучения) сказал им: "Вы вдвоем упорно и настойчиво трудились и теперь уже можете идти дальше. Если, в течение долгого времени рубя дрова, вы научились управлять своими руками через сердце, то, даже не зная способов движения руками и передвижений, вы уже содержите это в себе в скрытом виде". По сути, в этом и заключается смысл ушу - содержать в себе в скрытом виде знание не только о всевозможных приемах, но и мировых трансформациях вообще.

Можно, обучаясь чему-то одному и поняв его корень, произрастающий из Беспредельного, овладеть всем. И об этом говорила чань-буддийская поговорка: "Все вещи возвращаются к одному, а одно восходит к своему истоку - пустоте Дао".

Иногда такое состояние естественного, спонтанного отклика на происходящие события называют интуицией, хотя в действительности все намного сложнее. Например, техника элементарной самозащиты заключается в том, что человек отрабатывает способы защиты от каких-то стандартных ситуаций: удар ножом сверху, удар ногой в живот, захват за горло и т.д. При нападении такой человек действительно сумеет отразить атаку не задумываясь. Но все ситуации просчитать нельзя, к тому же китайское ушу выходит за рамки обычного поединка и являет собой особое состояние сознания. Нет ни малейшей возможности "отработать" все жизненные ситуации. Но можно, дойдя до корня какого-то конкретного явления, охватить своим пониманием весь мир, так как суть всех вещей в мире едина.

Это нередко называется "ощущением Небесного внутри человеческого", то есть момента, когда через человека глаголет Небо или Дао. В этом случае изучать все ушу, все стили, направления, приемы не имеет смысла, ибо уже постигнуто то общее, что стоит за ними, да и не только за ними. А тот, кто обрел это запредельное понимание и умение, и назывался в китайской традиции человеком, обладающим Высшей добродетелью или Благой мощью - дэ.

Именно он никогда не ошибается, так как потенциально умеет делать все, ничему не учится, но все умеет, не соперничает с людьми, а люди не враждуют с ним, не навязывает себя, а люди уважают его, не ищет общения, а все стремятся поговорить с ним. Он фактически вскармливает людей своей Благой мощью, так как дошел до понимания сути вещей.

"В ушу нет ничего особенного", - эта многократно повторяемая в китайских трактатах фраза может стать лейтмотивом всего нашего повествования. В ушу нет действительно какой-то запредельной сложности, а вот для постижения гунфу, которое стоит за приемами, требуется особая работа духа.

Поняв смысл гунфу вообще, можно научиться его частному проявлению - ушу - за краткий период времени, Если быть более точным, достижение гунфу отнюдь не заключается в напряженной утомительно-изматывающей работе сознания, которое должно быть вообще отключено. Разве достижимо Небесное мастерство простым напряжением сознания, тщательным продумыванием своих действий? Увы, здесь не помогает ни анализ, ни глубокомыслие, ни наигранная задумчивость. Существует лишь одна вещь, но эта вещь запредельна - слияние человека и Дао в "единое тело" и постоянное, ежемоментное ощущение этого единения. Сознание человека уже перестает существовать, он именно "не думает". Канон тайцзицюань кратко подчеркивает:

"Чтобы овладеть чем-то, вы должны как можно меньше использовать свое сознание". Мастера удивительным образом передавали это чувствование слияния с мировым потоком: "Вселенская вибрация", "и Небо и человек - все пронизано единым ци", "единотелесность", "нет ни меня, ни другого - все сливается в круговорот единого ци".

Это, естественно, не достигается одним днем или даже годом тренировок, да, собственно говоря, и тренировки никакой нет. Есть постепенное самораскрытие и саморастворение сознания человека в мировом единстве, а для этого служат определенные методики, часть из которых нашла свое отражение в ушу, В этом смысле ушу развивается не вширь, а вглубь. Не случайно многие стали включать в себя лишь два-три комплекса, и на их основе ученики постигали все многообразие оттенков ушу - сначала технических, а затем и духовных. В результате человек как бы перешагивал через ограниченность внешних форм, овладев внешним движением, начинал видеть его внутреннюю сущность, понимаемую как гунфу.

Именно эту способность ощущать ушу и жить в ушу, а не просто заниматься им, имел в виду учитель тайцзицюань Чэнь Синь, говоря: "Изучающий ушу движется от того, что имеет форму, к тому, что не имеет и следа, постигая в этом Небесном искусстве сокровенноутонченное начало". Вот он удивительный смысл высших этапов боевых искусств! Не сильный удар, не ловкое движение, не непобедимость (это все вторичное), а "сокровенно-утонченное начало", при котором ушу становится уже не искусством боя, а именно Небесным искусством, т.е. связующим звеном человека и Неба. "То, что не имеет и следа", - это один из многочисленных синонимов Дао, однако обратим внимание, что мастер Чэнь Синь избегает вообще как-то называть его, дабы не тормозить поток сознания бойца на каких-то словах. В состоянии "единотелесности" всякие слова теряют всякий смысл. Может быть, поэтому многие народные мастера даже на знают названий тех приемов, которые выполняют.

Они уже настолько слились с ними, что не чувствуют никакой разницы между врожденным началом в человеке и когда-то выученным приемом.

Здесь мы вновь подходим к важнейшей части "самоощущения" человека в ушу, которое заключается в потере самого себя, самозабытии, саморастворении. Разум ни на чем не фиксируется, но все отражает как зеркало, сам при этом не меняясь. Он цепко ухватывает все, ибо в этот момент сознание человека и сам окружающий его мир - суть одна. Человек, глядя в Космос, оказывается, взирает внутрь себя, и наоборот - Космос видит в человеке себя. Поэтому медитативная практика даосов и буддистов с ее методиками "внутреннего взора" (нэйгуань) ведет человека не к индивидуализации сознания, не к самоотторжению от мира и окружающих людей, а наоборот - к единению. Но достаточно малейшей ошибки, и психопрактика превращается в утомительное самокопание, делающее из личности не целостного, полного жизни человека, а нравственного урода.

Высокое искусство всегда имеет чудовищно страшную оборотную сторону.

В процессе тренировки боец концентрируется на каких-то образах, приводя сознание в спокойное и ровное состояние, не замутненное никакими чувствами. Даже хороший знаток не сумеет определить, из какого контекста взят пассаж о достижении "покоя сердца":

"Вскармливай корень души и успокаивай сердце, пестуя тем самым Дао".

Этот отрывок из наставлений в синъицюань, а "покой сердца" "позволит бойцу совершать удивительное" - "взметаться в небо как грозный дракон, приземляться как удар грома, поднимаясь, не обладать формой, опускаясь, не оставлять и следов". Человек, подобно Дао (ведь это его атрибуты "бесформенность" и "бесследность"), обладает какой-то удивительной глубиной сердца и эмоций, сверхпокоем души, позволяющими сделать все. Здесь нет даже места решимости или упорству - абсолютное спокойствие, недвижимость духа. Это особый, малопонятный для нас тип концентрации, которая не требует концентрации. Это особая праздность, умиротворенная незамутненность духа. Забавно, что гунфу можно достичь и в беззаботной беседе, и в практике ушу, и в написании иероглифов, и в прогулке по саду.

ПУТЬ К ТОМУ,

ЧТО "НЕ ИМЕЕТ ФОРМЫ"

Перед нами преемственность всех видов искусства китайской культуры, где плод творения - картина, стихотворение или мастерски выполненный прием не обычное отражение творческих потенций человека, но лишь путь воспитания духа, способ привести его в работу. В этом - особый смысл китайской эстетики: проникнуться во время всякого действия не обычным напряжением сознания, но возвышенным и одновременно непривязаннопраздным духом, благой мощью человека-творца.

Странное и непривычное для нас состояние сознания "мастера всех дел" в китайской традиции - праздное, легкое, спокойное, незаостренное ни на чем. Действие, будь то даже многочасовая тренировка, превращено не в тяжкий изматывающий труд, а в особое вдохновение сознания. На Западе неоднократно доводится встречать определение гунфу как упорного труда, но как раз именно "труда" никакого нет, хотя в чисто физическом смысле какая-то работа совершается. Считается, что раз достижение гунфу - это долгий и упорный труд, надо приложить все усилия к тому, чтобы чего-то добиться.

У китайцев же наоборот - целевая направленность снята, действие превращено в символически-ритуальное действие, и поэтому можно достигнуть "того, что не имеет и следа".

Гунфу - это сверхспокойствие мира.

Но не стоит его понимать как насильственное помещение своего разума в состояние спокойствия, умение "загнать" его туда особыми успокоительными формулами аутотренинга. Это уже насилие, нарушение естественности. Китайцы давали простой совет - надо не думать.

Когда уходят все мысли, размышления над смыслом приемов и самого ушу, то наступает истинное сосредоточение без напряжения, восприятие смысла вещей происходит непосредственно и интуитивно. Интуитивный характер ушу во многом получил свое осмысление после развития в Китае чань-буддизма, который учил постигать истинность, "не опираясь на письменные знаки", помнить, что "твое сердце и есть Будда", "нельзя искать Дао вне себя". Под этим влиянием и сформировалось то, что мы назвали "обучением по аналогии". Сначала нужно обучить не технике, а привить или передать то особое чисто-открытое состояние сознания, о котором говорили учителя. А дальше на эту материю можно накладывать любой рисунок - учить, например, ушу или парковому искусству - в этот момент человек потенциально умеет все, так как "единотелесен" с Дао.

Приведем забавную чаньскую притчу о том, что состояние духа намного важнее технического мастерства. Будущий чаньский патриарх Шигун был в молодости великолепным охотником и прославился тем, что убивал животное стрелой с первого же выстрела. Однажды, охотясь в лесу, он встретился со знаменитым чаньским мастером Мацзу.

- Кто ты такой? - поинтересовался Мацзу.

- Охотник, - ответил Шигун.

- И ты умеешь стрелять из лука?

- Конечно!

- А сколько животных ты можешь убить одной стрелой?

- Одной стрелой я убиваю одного животного.

- Ха-ха-ха, да ты, видно, не понимаешь, как надо посылать стрелы в цель.

- А ты что, понимаешь, как делать это?

- Я-то, конечно, понимаю.

- А сколько животных ты можешь убить одной стрелой?

- Одной стрелой я могу поразить целое стадо.

- И то, и другое - живые существа.

Как же способен ты безжалостно убить все стадо?

- То, что убиваю я, - это пелена заблуждений живых существ. А почему ты не стреляешь в пелену своих заблуждений и препятствий на пути к просветлению, замутняющих разум? С сегодняшнего дня ты избавишься от всех них!

Чаньский патриарх Мацзу, может быть, никогда ранее, не учившийся стрелять из лука, умел делать это лучше, чем профессиональный охотник!

Его мастерство имело не частный, а всеобщий характер, и поэтому, в отличие от Шигуна, его выстрел был внутренним выстрелом. Обратим на это внимание: в теории ушу внешнему удару предшествует внутренний удар, выстрелу - внутренний выстрел, всякому движению - движение духа и волевого импульса.

"Воля руководит движениями", "Истинный удар проистекает из сердца", "Сначала волевой импульс, затем внешняя форма" - эти сентенции из канонов ушу как нельзя лучше передают смысл внутреннего движения, которое предваряет все внешние приемы. На самом деле, это и есть чистота внутреннего Небесного посыла к каждому действию, которая живет в человеке и которую следует лишь реализовать в процессе тренировок.

Гунфу, позволяющее сделать из воинского ремесла "искусство Дао", таким образом, и есть способность предварить всякое внешнее, а следовательно, и переменчиво-непостоянное действие.

Эта необычная суть ушу, где требуется за тренировками в боевой технике узреть некое Небесное гунфу, с большим трудом постигается не только иностранцами, но и самими представителями китайской традиции. Не случайно конфуцианцы весь процесс воспитания благородного мужа сводили к одной емкой фразе: "Самопреодоление всего в себе".

ЧТО ПЕРЕДАЕТ УШУ?

В старых китайских текстах по ушу, философии, искусству в качестве синонима слова "обучение" можно встретить понятие "передача". Учитель не просто обучал, но именно передавал, что-то вручал, дарил ученику. Но что? Может быть, приемы? Но для их преподавания достаточно просто хорошего инструктора, а не "просветленного" учителя.

Возможно, некие философские постулаты, теоретические построения? Но они целиком и полностью описаны в трактатах, и китайская традиция ушу при этом требовала исключительно личностного обучения - "от сердца к сердцу".

Обратим внимание на другую особенность: китайское понятие "чуань" может трактоваться и как "передача", и как "традиция", в нем присутствует смысл "преемствования-передачи", некого неугасимого потока сохранения Учения. И здесь перед нами встает, пожалуй, самый мистический, самый сложный для понимания вопрос о сути ушу: что конкретно передается и преемствуется в традиции китайских боевых искусств?

Смысл выражения "Традиция ушу" уловить весьма сложно, и даже китайские мастера не всегда способны объяснить его, хотя и явственно ощущают свою принадлежность к внутреннему потоку боевых искусств, пришедшему из глубокой древности. Обычные же люди полагают, что приобщение к традиции ушу есть обучение комплексам, формам, освоение принципов поединка, философских и теоретических построений. Иногда простую повторяемость внешних форм ("дед делал, отец делал и я делаю") принимают за преемствование традиции, хотя это зачастую есть просто привычка или навык. Традиция - вещь более глубокая, связанная с особым состоянием сознания человека. Во время обучения происходит преемствование духовного импульса, передаваемого от мастера к ученику.

Процесс этой передачи бесконечен, он начинается в непроглядной древности и транслируется через века вплоть до нынешних поколений. Это и составляет суть передачи традиции.

Сложно поверить в то, что за боевыми искусствами - внешне столь эффективными, зрелищными - скрывается некое "внутреннее тело" традиции фактически основа ушу. Дело в том, что почувствовать ее можно, лишь соприкоснувшись с этой традицией и "войдя" в ее внутренний мир. Для представителей Запада это вещь чрезвычайно трудная: с одной стороны, необходимы некие куаналы, по которым передается это "внутреннее тело", например, настоящая (не поддельная, не имитация!) школа ушу, "просвещенный учитель", воплощающий своим сознанием этот духовный поток, с другой стороны - колоссально долгое время, практически вся жизнь.

Сами носители китайской культуры явственно ощущали то, что за внешними формами, словами и поступками передается нечто вполне конкретное.

Несложно понять, что передается сама истина, знание о доподлинном, изначальном лике человека и всего мира.

Поэтому и система обучения в традиционных китайских школах называлась чжэньчуань - "истинной традицией", "истинной передачей" или "передачей истины". Оказалось, что ушу в стократ выше, чем простое умение вести бой, так как способно к тому же "передавать истину". Более того, оно может выглядеть совсем не по боевому, как, например, плавные, мягкие движения тайцзицюань, но при этом способствует восприятию каких-то духовных потоков занимающимися.

Духовный поток, берущий свою силу от древних мудрецов, был для последователей ушу не каким-то умозрительно-отвлеченным построением, но вполне реальной вещью. Истина и есть само Дао, поэтому "истинная традиция" могла именоваться "преемствованием Дао" или "преемствованием духа", "всепроницаемостью духа". Посредством определенных медитативных упражнений и - самое главное - общения с носителем "истинной передачи" человек приобщался к этому потоку духа древних мудрецовмастеров, становился един с ними и входил, как говорили даосы, в "духовное соприкосновение" (щэньхуэй) с ними.

Человек становился вечен. Он каждый раз возвращается вместе с возвращением "истинной традиции" в каждом последующем ученике.

"Истинная традиция" - понятие емкое и словами практически не объяснимое, но именно ради получения чжэньчуань ученики годами, а иногда и десятилетиями разыскивали "истинных учителей". Важно понять, что чжэньчуань заключается не в каком-то определенном наборе техники или следовании методике, но исключительно в духовном, интимном приобщении к достаточно узкому кругу людей.

У учителя ушу может быть не один десяток учеников, но лишь один-два из них сумеют преемствовать эту "традицию истины", остальные же вырастут либо блестящими бойцами, либо хорошими инструкторами, но глубины боевого искусства им будут недоступны.

Как мы уже говорили, это вопрос личных свойств, искренности и открытости человека, прежде всего - чистоты сердца в уважении к учителю и школе.

Искренность ученика и готовность учителя передать все - вообще основа слияния их сознания в единый организм.

Легендарный патриарх даосизма Лаоцзы учил: "К тем, кто добр, я иду с добром. К тем, кто зол, я также иду с добром - и так воспитываю добро.

Искренним я верю. Не искренним я верю тоже - и так достигаю искренности".

Искренность и доброта - первый шаг к самораскрытости по отношению к традиции, ибо невозможно понять ушу, не доверяя априорно тем десяткам поколений учителей и учеников, которые проделали этот путь до тебя.

Последователей истинной традиции было чрезвычайно мало во все времена, но еще меньше их сейчас после многочисленных гонений на традиционное ушу. Этот тип мастеров чжэньчуань всегда был элитарным, полузакрытым, сохраняющим предельную духовную концентрацию внутри себя.

За счет понятия "истинной передачи"

ушу всегда поддерживало духовную чистоту, чжэньчуань служила барьером внутренней гигиены боевых искусств, отсекала случайных, бесталанных, нечестных людей. Конечно, никакого объективного критерия здесь нет и быть не может, однако сами мастера безошибочно угадывают лжеца или профана, как бы точно он ни имитировал внешние формы ушу и каким бы могучим бойцом он ни был. Техническое мастерство, мощь удара здесь не в счет, хотя это и составляет важнейшую часть ушу.

Речь идет о способности понять и полностью принять глубинный смысл ушу, превзойти самого себя и выйти за рамки собственной индивидуальности в пространство пустоты Дао.

ГДЕ НАЧИНАЕТСЯ

ИСТИНА УШУ

Распознать ту границу, на которой кончается техническое обучение и начинается "истина", весьма нелегко. Мастер тайцзицюань Дун Иньцзе (начало XX века) заметил: "Новички испытывают немалые трудности, определяя какие-то относительные ценности в ушу. Я могу говорить, что мое искусство - лучше всех, но в конце концов кто может судить об этом? В идеале, человек должен свободно ориентироваться в различных приемах.

Некоторые говорят, что они используют свою силу, некоторые мастерство. Но в любом случае - это не более чем набор каких-то принципов. Без истинной передачи невозможно понять смысл этого".

Итак, истинная традиция стоит над техникой, и даже над принципами она, по сути, предшествует им.

Испокон веков Китай вообще был пронизан идеей передачи некого импульса мастеров-совершенномудрых, напитывающего всю Поднебесную. Про этих людей создавались легенды и мифы, которые начинали играть важную роль для всего китайского мировосприятия. Разбираясь с историей ушу, мы все время будем наталкиваться на миф как на подмену профанной реальности сакральным отображением. Причем миф для поклонника ушу есть вещь более настоящая, более ошутимая, чем сама реальность. Бодхидхарма (легендарный основатель шаолиньской школы и создатель чань-буддизма), Лао-цзы, Чжан Саньфэн (якобы создавший тайцзицюань) - полулегендарные лица - для последователя ушу более привлекательны и более ценны, нежели реальные мастера. Ибо именно из древности, от этих полулюдей-полудухов и исходил первоимпульс, передаваемый затем через вполне реальных учителей. Именно эту роль и играют легенды в истории ушу, превращая ее в нечто более ценное и важное, нежели цепь фактов. Миф - это попытка осмыслить процесс развития ушу как священную историю передачи духа. Он не несет в себе объективного знания, но перед нами познание истины куда более глубокого свойства.

И все же так или иначе ушу передает за своими внешними формами некий особый внутренний настрой, особое чувствование, называемое "Великим чувствованием", "Великим озарением", "Великим проникновением", "Великой радостью", "Великим ликованием", "преемствованием Дао". И вся суть обучения заключена лишь в том, чтобы во всей полноте передать "истину" ученикам. И передать не словами, не наставлениями, но именно своим личностным "энергетическим" воздействием на последователей. Не важно, кто конкретно передает, более существенно - обладает ли данный человек "истинной традицией".

Уже известный нам Дун Иньцзе объяснял: "Сокровища древних боевых искусств, конечно же, не передавались нетронутыми. В будущем, если те, что имеют склонность забывать своих учителей, все же сохранят то знание, которое им передали, то в этом случае мы точно получим истинную передачу.

В этом нет никаких сомнений".

Благодаря тому что в Китае вкладывался особый смысл в выражение "передача истинной традиции" мастера не делали больших различий в том, какой школе обучаться. Лишь в сознании начинающих или просто дилетантов этот вопрос - какая школа и какой стиль лучше - играет определенную роль, хотя суть дела совсем в другом - получил ли человек, который считает себя учителем, эту "истинную передачу" или нет. Если нет, то тогда ему просто нечего передавать, он является либо обыкновенным инструктором (каковых немало в современном ушу), либо просто шарлатаном. Не бывает плохих или хороших стилей - каждый из них полноценен и только поэтому может считаться стилем. Встречается другое: люди, преподающие "доподлинно настоящий" стиль ушу, например шаолиньцюань, демонстрирующие правильные и эффективные приемы, по своему уровню сознания не способны воспринять тот духовный импульс, то внутреннее "бесформенное" наполнение, которое стоит за ними. "Истинная традиция" оказалась не передана, а школа, таким образом, не реализована.

Такой тип точной имитации внешней формы стилей, без внутреннего наполнения, называется "ложной передачей" (цзячуань). Причем критического смысла в это выражение не вкладывалось.

Вполне понятно, что лишь единицам доступно понимание глубин ушу и его "истины", а усердная имитация движений сама по себе не плоха. Важно другое: люди "ложной передачи" сами ничему научить не могут или их обучение лишено ценности. Не случайно в мире ушу существует поговорка: "Для ложной передачи требуются десятки тысяч томов. Истинную передачу выразишь и одним словом". Итак, вновь мы подходим к ключевой максиме всей китайской традиции - важно не что передавать, не сам стиль или направление ушу, а важно кто передает, какой внутренний мир стоит за его словами и поступками.

Зыбкая грань между ложной и истинной передачей волновала многих китайских мастеров, стремившихся сохранить свою школу. Увы, они сталкивались и до сих пор сталкиваются с глобальным непониманием самого смысла "чжэньчуань", ведь ее суть постигается лишь сознанием, находящимся на высоком уровне ментального развития, а обычные люди не видят большой разницы между мастером, передающим истину, и его учеником, который лишь точно копирует его. Иногда даже ученик кажется лучше - он и движется быстрее, и бьет резче. Но суть мастерства в другом - в умении оставить после себя определенный духовный импульс - "след" (цзи), а его не измеришь силой удара.

Мастер тайцзицюань Ян Чэнфу так описывает путаницу этих понятий в головах учеников: "Люди, которые хотят обучаться боевым искусствам, спрашивают, что лучше - внешние или внутренние школы. На это я отвечаю, что все системы, созданные древними мастерами, хороши, и вопрос заключается лишь в том, получают ли они истинную традицию или нет".

Передача духовного импульса в ушу требует предельной "чистоты сердца", "умиротворенности сознания", с одной стороны, и искренности по отношению к миру и окружающим, с другой.

Задумаемся, насколько нам трудно поверить, что наше собственное "я" не является чем-то исключительным, а представляет собой лишь воплощение древних мудрецов, их чистого и светлого сознания. Логически Это еще можно вообразить, но реально воплотить в себе такое переживание доступно далеко не каждому.

Преемствуя импульс "истинной традиции", человек выходит за рамки собственного "эго", а его умиротворенно-спокойное сознание способно вобрать в -себя весь мир. Человек "теряет", "утрачивает" сам себя. А это значит, что он становится всем. Мир представляется полностью прозрачным для него, вещи - взаимопроницаемыми. Человек растворяется в потоке "истинной традиции", преемствуя Дао. Здесь нет места "обучению" как таковому, "запоминанию" или накоплению информации, нет никакой четко разработанной методики.

Существует лишь сама возможность войти в потоки сознания своего наставника при личностном общении, слиться с ним, а следовательно, и с внутренней реальностью мира. "Даодэцзин" - самый ранний трактат по даосизму, относящийся к VI-V вв. до н.э. - говорит по этому поводу: "Следуя обучению, день ото дня обретают. Следуя Дао, день ото дня теряют. Теряя и теряя вновь, достигают недеяния. В недеянии все вершится само собой". Вот он - момент полной самоутраты, самозабытия, когда "не существует ни меня, ни другого", ни объекта, ни субъекта, момент полной самоотдачи и в то же время самораскрытия! Истинный мастер ушу - всегда человек просветленный и самоустранивший свое "я" из этого мира. Он присутствует среди нас лишь как символ, как воплощение Дао. С одной стороны, он уникален как любой конкретный человек с конкретными физическими параметрами и психическими свойствами, с другой - универсален как воплощение "истинной традиции", прошедшей через сотни поколений.

ИСТИНА

МОЛЧАЛИВАЯ ТАЙНА

В мире существует лишь один Мистический Учитель. Он абсолютен, анонимен и дан нам как постоянное отсутствие. Ведь он подобен Дао, фактически он и есть Дао, значит, и заметить его нельзя, можно лишь слиться, соединиться с ним. Естественно, что это единение нельзя понимать физически или как имитацию этого Великого Учителя - ведь он пустотен и поэтому не только не поддается имитации, но даже и невообразим в нашем сознании.

Он дан нам как тип переживания, как особое миропонимание. Это не объяснишь и не расскажешь.

Наступает молчаливое, невыразимое восприятие истины. Ушу превращается во внешний символ этого внутреннего восприятия. Каждый ученик, каждый последователь бесконечно стремится воплотить в себе образ Мистического Учителя, пролонгированного в Вечность.

Здесь и ответ на то, почему столь большое значение китайцы придавали самым малейшим тонкостям биографии известных мудрецов, хотя многие из них были явно полулегендарными личностями, например, знаменитый Бодхидхарма. Ведь перед нами на самом деле не биография Бодхидхармы или легендарного основателя тайцзицюань Чжан Саньфэна, а всего лишь иллюстрация к образу Мистического Учителя, его видимое воплощение. Мастера, передавая духовные импульсы из поколения в поколение, заставляют этого Учителя вновь и вновь возвращаться в мир, в бесконечном потоке духа переживают его просветленное состояние сознания.

Этот мотив "вечного возвращения" тесно связан с пониманием "истинной традиции" ушу. В новое и новейшее время в среде тайных обществ и религиозных сект присутствие этого духовного импульса стало ощущаться особенно ярко. Именно в китайских тайных обществах, многие из которых представляли собой гигантские сообщетва бойцов ушу, окончательно воплотилась идея о вечном преемствовании Дао, идущая от древних даосов, чань-буддистов и первых учителей ушу.

Перед нами реальное воплощение того полускрытого чувства, которое появляется в момент проникновения во внутренние потоки мира, в невидимую реальность Дао. Это не просто игра сознания, попытка смистифицировать экзальтированных поклонников, но вполне реальное, хотя и незаметное для стороннего наблюдателя приобщение к неумирающему духу, определяющему существование видимого мира.

Именно эта "истинная традиция", этот духовный импульс и составляют суть традиции в ушу. Не приемы, не способы тренировки, не ритуалы, а некое внутреннее духовное состояние, переживание, особое видение мира как самого себя, непрекращающееся ощущение принадлежности себя к древу совершенномудрых Учителей. Все остальное - приемы, комплексы - является либо внешним оформлением этого внутреннего духовного импульса, либо, подобно психомедитативной тренировке, методом проникновения в собственные континуальные потоки сознания.

Умение воспринять традицию зависит во многом от способностей самого ученика, и нередко у талантливого Учителя могли быть бесталанные ученики. Впрочем, это случалось редко - истинный мастер просто не имеет возможности тратить время на тех, кто априорно не способен понести школу дальше. Великий мастер тайцзицюань Ян Баньхоу годами искал себе учеников и при этом прогонял десятки поклонников со своего двора, утверждая, что никто из них не способен понять и сотую долю учения, которое заключает в себе его стиль.

Кажется странным - разве можно заранее сказать, из какого ученика вырастет настоящий мастер, а кто на всю жизнь останется лишь старательным имитатором? Но именно тем и отличается мастер ушу, что безошибочно понимает суть человека, который "пришел к его стопам". Остальное - дело времени. Ушу не просто учит человека быть терпеливым, спокойным и духовно сильным, но еще и требует немалого времени для того, чтобы эти качества помогли открыться в учении самым глубинным слоям его сознания.

Сколько лет надо для этого? Послушаем, как отвечает на этот вопрос мастер тайцзицюань Ян Чэнфу: "Один человек захотел узнать, сколько потребуется времени, чтобы овладеть тайцзицюань. Я сказал ему: "Мой друг, когда дело касается боевых искусств, о них нельзя рассуждать в понятиях времени. Учитель может использовать одни и те же методы для передачи своего знания, но способности каждого ученика - разные. Некоторые обучаются за год-два, некоторые достигают мастерства за три-пять месяцев. А есть и такие, которым не удается ничего постичь и после десяти-двадцати лет тренировок. Достижение в этом искусстве заключается не в обретении физической мощи или времени обучения, не исключительно в индивидуальных умственных способностях. Я уже изучаю это искусство в течение пятидесяти лет, но часто ощущаю потребность обратиться к учителю".

Удивительная способность китайского учителя: он считает себя вечным учеником и его обучение никогда не превращается. Он постоянно ощущает себя в потоке трансформаций и самосовершенствования, никогда не равен самому себе и стремится к вершине.

Поэтому вопрос о времени обучения, о "количестве лет", необходимых для тренировки, Ян Чэнфу кажется просто бессмысленным. Вся жизнь человека, каждый ее миг - есть практика ушу.

Не случайно он подчеркивает, что боевые искусства бесконечно превосходят физическую тренировку и являются способом развития своих духовных способностей.

Истинная традиция передается только при личностном общении и се нельзя описать в тексте, прочесть и выучить, не случайно все мастера ушу смеются над обучением ушу по книгам. Понимание того, что существует лишь передача "от сердца к сердцу" и никакой другой, пришло в Китай еще в середине 1 тысячелетия до нашей эры. Именно тогда зародилась мысль о том, что мудрец учит уже одним своим присутствием. Лао-цзы объяснял: "Мудрец действует недеянием и учит молчанием.

Мириады созданий, не испытывая никакого вмешательства, возникают благодаря этому". Таким образом, молчаливое обучение мастера, Великого учителя, носит вселенский созидательный характер, создавая все вещи и в то же время не вмешиваясь в их естественный ход развития.

Мысль о внесловесной передаче истины путем личного общения проиллюстрировал даос Чжуан-цзы (IV век до нашей эры). Он рассказал: "Хуань-гун, пребывая в покоях, читал нараспев старинную книгу. А колесник Бянь обтесывал неподалеку колесо. И вот, отложив долото и молот, он поднялся в покои и осведомился у князя:

- Осмелюсь спросить, что за слова читает государь?

- Это речи мудрецов, - ответил Хуань-гун.

- А мудрецы эти живы? - спросил колесник.

- Умерли, - ответил князь.

- В таком случае то, что Вы, государь, читаете, - это лишь винный отстой, что остался от древних.

- Я, князь, читаю книгу, - сказал Хуань-гун, - а о ней смеет рассуждать какой-то колесник? Если есть, что сказать - говори, если нет - умрешь!

И колесник Бянь сказал так:

- Я, ваш слуга, гляжу на это с точки зрения своего ремесла. Когда обтесываешь колесо не спеша - работается легко, но колесо выходит непрочным. Когда же поспешаешь - и работается трудно, и колесо не прилаживается. Умением - не спешить и не медлить - владеют руки, а сердце только откликается. Словами этого не передашь - ведь тайна ремесла осталась где-то между ними. Я неспособен даже намекнуть на нее сыновьям, а сыновья неспособны от меня ее принять.

И вот в свои семьдесят лет я продолжаю обтесывать колеса. А уж древние тем более не в силах передать свое учение - потому что умерли. Стало быть, то, что Вы, государь, читаете, - лишь оставшийся после них отстой!"

В связи с тем, что "истинная традиция" передавалась тайно, неприлюдно, в акте духовного общения двух людей, она часто называлась еще и "тайной передачей" - мичуань. К мичуань в различных школах ушу относили вполне конкретные вещи, например, некоторые приемы, комплексы, принципы, медитативные упражнения, философские тексты. Полный канон шаолиньцюань, начиная от элементарных учебных комплексов вплоть до сложнейших методов боя, также носил наименование "тайной шаолиньской передачи". Но разве, скажем, простейшие шаолиньские комплексы, известные любому ученику с первых месяцев занятия, можно считать тайной? К тому же они еще с XVIII века были опубликованы и ни от кого особо не скрывались.

Здесь нам приходится столкнуться с особым характером понятия "тайны" в ушу. "Тайная передача" - это не то, о чем нельзя говорить прилюдно, а то, о чем вообще невозможно сказать.

Понятие "тайны" похоже на понятие "сокрытости" Дао, которое ни от кого специально не прячется, но постичь его дано лишь просветленному человеку.

Истинная традиция всегда - тайная традиция, так как существует в виде скрытого духовного потока за многоликостью различных движений, приемов, разговоров, наставлений, трактатов.

Не будем, конечно, отрицать, что существуют "тайные разделы" в различных стилях ушу, например, особенности ударов по точкам, использование подручных средств для боя ("тайное оружие"), управление психикой противника и т.д. Преподаются они лишь на высших этапах обучения наиболее доверенным ученикам, полностью овладевшим не только технической базой стиля, но и морально-нравственными принципами ушу, называемыми "боевой моралью".

Даже в "безобидном" стиле тайцзицюань существуют "тайные" надавливания на точки, приводящие к частичному обездвижению соперника, потере сознания или даже смерти. Тем не менее до многих вещей можно дойти самому, зная основы анатомии, психологии, кинематики движений, хотя это потребует не один десяток лет.

Неоднократно приходится сталкиваться с тем интересным фактом, что многие комплексы ушу, называемые "тайной передачей", по своему техническому арсеналу и прикладной мощи ничем не лучше, нежели "открытые" комплексы.

Причем сами носители ушу зачастую не способны объяснить это явление. Но можно посмотреть на этот факт и с другой стороны: комплексы "тайной передачи" не ведут напрямую к овладению какими-то тайнами, а сами символизируют то, что на этапе изучения данного таолу человек приобщается к каким-то потаенно-невыразимым вещам в ушу. Фактически это некие знаки, говорящие, что ученик получил "допуск" или прошел посвящение в число наиболее доверенных людей, способных продолжить школу.

То же относится и к тайным трактатам. Например, существует "Канон тайной передачи тайцзицюань", "Канон тайной передачи шаолиньцюань", открыто опубликованные в разных вариантах. Но тайна состоит не в самом тексте, не в том, что написано, а в том, что стоит за текстом, в той эмоции сознания, которую может вызвать мистический текст ушу у ученика.

Многие способы тренировки, описанные в тайных трактатах, требуют десятков лет занятий, но сама "тайность" трактата гарантирует то, что усилия при правильном соблюдении всех методик увенчаются успехом.

Тайна для ушу, таким образом, - не прием, не слово, а "истина", некий глобальный принцип, который стоит за всем этим и который можно понять лишь через много лет занятий. А это значит, что "тайная традиция" связана с понятием священного в жизни. Такой характер тайности, которая кажется полной открытостью, приложим, в частности, и к китайским тайным обществам. Хотя они считались "тайными", об их существовании прекрасно знала вся местная чиновничья администрация и даже центральные власти. Но их "тайность" говорила о том, что эти общества несут в своих недрах понимание того мистического начала жизни, которое недоступно обычному человеку. Тайна для Китая всегда есть способ приобщения к потоку "истинной традиции".

"Истинная традиция" проявляется как передача возврата к прошлому, к такому "доформенному" состоянию в запредельно-далеком, где формы сливаются в один общий образ, соединяющий всех последователей этой традиции в единое тело. При впечатляющем разнообразии форм, стилей, направлений, методов тренировки ушу в своей основе едино. Переливаясь множеством красок и полутонов, оно неизбежно оказывается тождественным самому себе, как "самовозвратно" Дао, дающее проявление "десяти тысячам ве-щей". Но если ушу целостно и, как учили мастера, единится в лоне "истинной передачи", почему же вместо процесса сближения и слияния стилей шел процесс их "расползания" в разные стороны?

Ответ на этот вопрос состоит как бы из нескольких слоев. Прежде всего, каждый учитель имеет свои индивидуальные склонности, конкретные физиологические особенности, привычки, свой склад ума. Но более глубинный ответ заключен в самой сердцевине той культуры, которая породила ушу. Китайская почва определила момент передачи традиции и восприятия "истины" непосредственно лично, как момент интимного общения ученика с мастером, а фактически - человека с Дао. Происходило то, что называлось "Великим следованием", когда человек своей волей, своим сердцем уподобляется потоку Дао и, таким образом, не имеет "постоянного сердца", проще говоря, индивидуальной души. Своей душой ученик сливается с сердцем учителя, а следовательно, и с потоком истинной традиции. Так происходит акт усвоения культуры, а она интимизируется, сокращаясь до индивидуальной личности и одновременно раздвигая свои рамки, в бесконечность.

Личная передача, позволяющая интериоризировать понятие "истинного" в мире, делает человека всем. Этот процесс присутствует в обучении ушу в предельно концентрированном виде и позволяет уловить "невыразимо-утонченную природу" ушу вне форм и даже, в конце концов, вне образов, исключительно как момент трансформации воли.

При полном единстве и повторяемости этого момента конкретно-личностная ориентация обучения приводила к несхожим внешним проявлениям, равно как несхожи у двух людей почерки, даже если они и учились у одного наставника. Ведь, по большому счету, передавались принципы, а форма служила лишь емкостью для этой передачи.

Содержание не зависит от упаковки, 'равно как кувшин не определяет, что в него налито, а единство принципов не ведет к единой форме.

Традиция "истинной передачи" жива в Китае и до сих пор, хотя поддерживается крайне небольшим кругом традиционных школ. Их миссия передать целиком тот духовный импульс, который был воспринят их предшественниками сотни лет назад. Если нет "истинного ученика", соответствующего самой глубине культуры ушу, то лучше не обучать никого, нежели преподавать недостойному, или, как говорили в школах ушу, "лучше уж вовсе не передавать, нежели передавать поверхностно". Базовый трактат по искусству меча одной из старых школ ушу '"Наставления по мечу Куньу" объяснял:

"Иметь возможность передать и не передать - это значит потерять человека. Не уметь передавать, но передавать - это значит потерять искусство меча. Но если предположить, что человек - не истинен, то лучше потерять и человека, и искусство меча". Истинная традиция останется жить лишь в сердцах достойных и открытых для Неба людей как бесконечный импульс духа совершенномудрых древности.

ПРИВЕСТИ В ГАРМОНИЮ

"ВОЕННОЕ"

И "ГРАЖДАНСКОЕ"

Каноны ушу утверждают: настоящий мастер должен быть не столько блестящим бойцом, сколько всесторонне развитой личностью, что требует само понятие всеохватности мастерства - гунфу.

Казалось бы, этот тезис о единстве боевого и культурного начал, силы и интеллекта не вызывает сомнений, но оказывается, для Китая он не сводился к несколько утрированному утверждению о том, что "надо работать не только руками, но и головой". Столетиями Поднебесная империя стремилась найти равновесие между двумя важнейшими антиномиями, обозначаемыми, с одной стороны, как "военное", или "боевое"

(у), и с другой стороны, как "гражданское", или "культурное" (вэнь). Как мы увидим позже, перевод этих понятий весьма относителен и никоим образом не отражает их реального содержания, так что не стоит фиксироваться на нем.

По своей сути "вэнь" и "у" были конкретной проекцией космической связи взаимодополняющих сил инь и ян, которая приводила мир в гармонию, а государство - в благоденствие. Лишь немногим людям китайская традиция приписывает полное сочетание гражданского и военного. Например, шаолиньские монахи наряду с тренировкой ушу в равной степени изучали "гражданские" дисциплины - литературу, небуддийские тексты, стихосложение, каллиграфию и т.д. Один из величайших мастеров ушу за всю историю Китая У Шу (XVI век), создатель грандиозного компендиума "Записки о боевом искусстве", прославился также как астроном, географ и историописатель. Такие люди служили примером в любой школе ушу, и про них ходила поговорка: "Тому, кто обладает помимо военных достоинств еще и гражданскими, нет необходимости вступать в поединок".

Но что вообще китайская культура подразумевала под "вэнь" "гражданским" или "культурным началом"? В обиходе "гражданское" понималось как знание классической литературы, каллиграфии, стихосложения, составления петиций, прошений и других документов, знание конфуцианской философии - одним словом, всего того, что необходимо "благородному мужу" для выполнения своей функции служения правителю. Но существовал и более глубинный смысл понятия "вэнь".

"Вэнь" включает в себя такие понятия, как "культура", "литература", "текст", "письмена". Нетрудно заметить, что культура понималась как фиксация Знания в виде письменного текста, не случайно в Китае так высоко ценился всякий иероглиф, ибо он заключал в себе некую вселенскую мудрость. Вэнь - это также небесные невидимые письмена, которые перенесены на землю в виде каких-то изображений, например, схемгексаграмм или иероглифов. Таким образом, они опосредуют связь человека и Неба. Сама культура - вэнь - есть обнаружение глубины небесно-священного в человеческо-профанном создании, и в то же время мера человека культурного в человеке природном.

Оказывается, что вэнь - это не просто некие гражданские науки, но глобальный способ, позволяющий коррелировать поведение человека в обществе, устанавливая связь через его поступки и ритуалы с высшими началами. Известно, что культура для самою Конфуция была способом воспитания "благородного мужа": "Учитель (Конфуций) наставлял посредством четырех начал: культуры, праведного поведения, честности и искренности". Вэнь становится мостком между непроглядной, ускользаюше-далекой глубиной Космоса и реально осязаемым миром человека. Если эта связь через "письмена культуры" утрачивается, то человек теряет некий "внутренний принцип", одухотворенность поступка.

В период ранней китайской государственности в обществе преобладало мнение, что военное и гражданское следует сочетать как внутри одного человека, так и в политике государства, что нашло свое отражение в концепции - "военное и гражданское следуют вместе". Многие китайские правители не чурались демонстрировать свое боевое мастерство, что еще выше поднимало их престиж как людей абсолютных и совершенных, преисполненных Небесной силой. Рассказывают, что правитель У-ван - "Воинственный" (IV век до нашей эры) из известного своей военной мощью царства Цинь любил состязаться со своим чиновником Мэн Юз в поднятии тяжелого треножника и немало преуспел в этом. Правда, однажды он сильно повредил себе коленную чашечку, вероятно, мениск, и соревнования на этом закончились. Начиная приблизительно с этого времени, чиновникам и аристократии в обязательном порядке предписывались занятия воинскими искусствами, а в VII веке требования знаний ушу были введены даже в придворные экзамены на чиновничью должность.

Понимание неразрывной целостности культуры заставляло конфуцианцев обращать особое внимание на сопряжение военного и гражданского в образе китайского "благородного мужа" (цзюньцзы), идеально воплощавшего в себе такие качества, как справедливость, человеколюбие, почитание ритуалов.

Культурно-упорядочивающее начало в таком человеке как бы оттенялось через его военные достоинства, хотя, несомненно, сам Конфуций выше ценил именно "письмена культуры". Но и само военное начало - это часть глубочайшего ритуала, соотносящего человека с сакральными силами мира.

Перемены в китайском обществе привели к постепенному размыванию идеальной доктрины - "военное и гражданское следуют вместе". С одной стороны, формирование сложного конфуцианского канона с массой комментариев и уложений требовало много времени на его заучивание и "благостные размышления" над ним. С другой стороны, развитие военно-стратегической мысли, широкомасштабные военные операции, наличие сложных методов воинской тренировки неизбежно вели к формированию в обществе особой группы людей, уделяющей военному делу много больше внимания, чем изучению канонов.

Несмотря на это "разделение дорог", по-прежнему считалось, что профессиональный воин должен знать различные формы ритуала, разбираться в музыке и каллиграфии, а чиновник обладать общими навыками во владении мечом, алебардой, копьем, приемами борьбы цзюэди и цзюэли.

В ушу отразилась древняя формула о том, что вэнь - это внутреннее начало, а у - внешнее. Но обратим внимание на кажущийся парадокс: для последователей тайцзицюань и багуачжан вэнь становится "физической культурой"! Оговоримся, не в том западном понимании как "тренировка тела", но именно воспитание своей физическопсихической основы, считающейся в данном смысле внутренней. Эта внутренняя основа проявляется во внешнем мире в виде своей функции - боевых искусств.

В качестве иллюстрации этой мысли приведем замечательный пассаж из канона тайцзицюань Ян Чэнфу: "Если говорить о Дао, то нет ему иного начала нежели в самовоспитании. Весь метод самовоспитания может быть разделен на три учения. Каждое учение представляет собой определенный уровень достижения. Высший уровень - это высшее достижение, низший уровень - это малое достижение, средний уровень - это искренность. Хотя и существует три уровня достижений, но в конечной фазе они едины.

Гражданское воспитывается внутри, военное - снаружи. Физическая культура - это внутреннее, а боевые искусства - это внешнее. Когда вскармливание внутреннего и внешнего достигает своей высочайшей фазы - это и зовется высшим уровнем достижения.

Если же кто достигает знания боевых искусств через гражданское начало в физической культуре, или гражданское начало в физической культуре достигается занятиями ушу - то это является средним достижением. Низший уровень - это знания физической культуры без боевых искусств или занятия одними лишь боевыми искусствами без физической культуры".

Нетрудно уловить мысль о том, что культурное считается здесь внутренним, а боевое - внешним. Однако думается, нас по-прежнему смутит понимание вэнь как физической культуры. Чтобы устранить это кажущееся противоречие, обратимся к показательному факту. С глубокой древности методы стрельбы из лука подразделялись на "военные" и "гражданские", причем разнились они не в какой-то конкретной технике, не в способе выстрела, а именно в глубине осознания самого процесса выстрела.

Вспомним историю о чаньском патриархе Мацзу и охотнике Шигуне и их умении выполнять "внутренний выстрел", который намного эффективнее внешнего. Метод "военного выстрела" заключался в принятии правильной, стабильной позиции перед выстрелом, а затем собственно меткого выстрела.

Здесь конечной целью было точно послать стрелу в цель, что есть чисто внешняя форма стрельбы. А вот что древний трактат "Объяснения к иллюстрациям о способах стрельбы из лука" говорит о "гражданском выстреле": "Его роль заключается не только в том, чтобы тренировать руки и способы движения телом, но и в том, чтобы упражнять ци, благодаря чему можно уяснить утонченную (сущность выстрела), которая сначала начинается с упражнения ци, а затем проникает и в руки".

Здесь, в этой небольшой фразе, таится ответ, что такое "вэнь физическая культура" для ушу, и вообще, что такое физическая культура для традиционного Китая: укрепление физической основы через управление пневмой-ци. А конкретные проявления - прием, выстрел из лука - есть реализация способности мобилизовать внутреннее культурное начало вэнь в виде концентрации ци в любой момент жизни человека.

В момент, когда в XVII-XIX столетиях ушу расцветает во всей своей полноте, гражданское и военное стали обозначать два уровня тренировки, то есть тренировку внешней формы или непосредственно выполнение приема (у)

и внутреннее искусство управления ци (вэнь) для усиления физической основы человека. Не случайно с осознанием начала вэнь в человеке древние тексты связывали понятие искренности или веры, вспомним хотя бы приводившийся нами выше отрывок из Ян Чэнфу о среднем уровне достижения. Искренность, или вера, - это именно то чувство, которое необходимо для реализации своей внутренней "энергетической" природы. Надо быть искренним к учителю, стилю, системе, к самому себе, к окружающему миру, к Дао, так как искренность - начало взаимодоверия мира и человека, а следовательно, и их окончательного слияния. Так ушу способствует реализации сложнейших духовных понятий в человеке через внешне непритязательные формы боевой тренировки.

"ГРЕЗЯЩИЙ НАЯВУ"

По-своему относились к "культуре" даосы. Культура для даосских мастеров - эта искусственный рисунок на естественной красоте вещей, который лишь портит их. Это надуманное излишество.

Именно даосские системы выдвинули концепцию внешней простоты движений в ушу, считая, что самое главное - не техническая сложность приема, а способность через этот прием раскрыть глубину врожденных свойств самого человека. Это и есть эффективный прием. И хотя для даосов культура не существует как регулирующая сила общества, но тем не менее она остается как наличие каких-то гражданских навыков, необходимых человеку для самореализации. А эта самореализация, в свою очередь, приводила к блестящему боевому мастерству.

Даосы издавна считались блестящими бойцами, так как, помимо знания технических навыков боя, блестяще владели способами психорегуляции. Известный даосский маг, описавший несколько сот способов достижения бессмертия и продления жизни путем создания внешней пилюли бессмертия из химических элементов и путем дыхательно-медитативных упражнений, Гэ Хун (IV век) характеризует себя как замечательного бойца. Но сколь удивительно, сколь необычно для обыденного сознания его состояние - видение мира как легкой дымки, скрывающей разницу между реальностью и иллюзией. Отрывок из его автобиографии весьма колоритен:

"Конфуций предостерегал от пустых мечтаний, но когда же я говорю себе, я не допускаю, что я не лучше того, кто грезит наяву. Кто это - грезящий наяву? Лишь тот, кто не принадлежит ни к чему, но, по крайней мере, никоща не оказывается втянут в склоки или ссоры. Обдумаем то, как совершенномудрый посвящал себя изучению классики: он читал, пока ремни, скрепляющие книги, не перетирались трижды, а как же могут современные люди с их скромными способностями с успехом делать больше одного дела одновременно?

Будучи молодым человеком, я немного обучался стрельбе из лука, но моя сила была слишком мала, чтобы натянуть тугой лук. Я верил, что стрельбе из лука учатся лишь потому, что она представляет собой одно из шести искусств, практикуемых благородными мужами, а также для того, чтобы остановить бандитов, разогнать грабителей или охотиться на птиц и животных. Давным-давно, когда я служил в армии, я однажды выстрелил из лука, преследуя всадника.

В ответ на мой выстрел два бандита и одна лошадь свалились замертво. Так я сам избежал смерти.

Еще я обучался бою с мечом и щитом, а также одиночному мечу и парным копьям, основанным на малопонятных наставлениях и многозначительных уловках для использования против нападающих. Постигнув эти секретные методы и став их последователем, я сумел оставаться невредимым и добиваться победы, используя эти знания против непосвященных. Неважно, каким образом действовал нападающий, ничто не могло помешать мне.

Позже в жизни я также изучал искусство длинного шеста, который можно использовать против короткого меча или длинной алебарды. Но это также представляло собой мертвые знания низшего порядка. Это искусство сравнимо с обломанным рогом или фениксом без шпор. Где оно может пригодиться? Сверх тех вещей, которые я здесь перечислил, нет, наверное, ничего кроме того, что я уже выучил".

Напомним - перед нами слова великого даосского мага Гэ Хуна, по легендам ставшего бессмертным, который, как видно, отводит немалое место в своем духовном становлении боевым искусствам. Да и само мастерство его чудесно, не случайно от одного Хуна замертво падают два разбойника и одна лошадь. Путь воина - это проживание своей жизни как глубочайшего акта культуры через занятия боевыми искусствами.

Сочетание военного и гражданского соответствовало особому моральному императиву настоящего бойца испокон веков. Например, "тот, кто не искушен в военных и гражданских науках, не должен передавать знания ушу" - гласили "Наставления в мече Куаньу", так как такой человек не способен достаточно полно выразить существо "истинной традиции". Гармония двух начал должна проявляться и в самой манере поведения бойца в соответствии с правилами "боевой морали" - удэ.

Казалось бы, тяжелые тренировки, жестокие поединки должны сделать такого человека суровым, нечувствительным к окружающим. И сегодня сплошь и рядом встречаются люди, считающие заносчивость и грубость едва ли не признаком настоящего бойца. А вот мастер тайцзицюань Чэнь Синь в своих наставлениях так описывал облик истинного бойца: "Не кичлив и не бахвалится, поведением мягок и приветлив. И если мы и говорим об обучении боевому искусству (военному), то в его сердцевине тем не менее заключено гражданское (в данном случае именно культурное) начало".

В знаниях ушу существуют две крайности, в которые нередко впадают поклонники боевых искусств. На первых этапах им свойственно переоценивать значение боевого аспекта ушу, которое понимается лишь как искусство боя.

Кажется, что все занятия подчинены лишь тому, как эффектно и быстро одолеть соперника. Трудно понять, что эти боевые формы - врата в глубокий мир наиболее тонких духовных структур человека, а следовательно, и универсальный путь воспитания, не ограничивающийся лишь искусством самозащиты. Но может наступить и другая крайность за глубокомысленными и напыщенными рассуждениями о "внутренних основах" ушу забывается, что все начинается с тщательной отработки боевых элементов, простейших навыков укрепления физического и психического здоровья. Таким образом, из ушу может пропасть вообще боевой аспект, как, например, это случилось в современном тайцзицюань или спортивном ушу.

Целостность, объемность жизни, ее постоянная неоднозначность, кажущаяся противоречивость, ведущая ;на самом деле к единству, - это путь полнокровного существования человека вообще, а не только бойца ушу. Об этом универсализме принципов боевых искусств образно говорил один из канонов тайцзицюань: "Одна деревянная подпорка не удержит всей конструкции, одной ладонью не сделаешь хлопка в ладоши.

Это справедливо не только для гражданской основы и боевой тренировки, но и для всех явлений в мире. Гражданское - это внутренний принцип, а боевое - это внешнее множество техники. Внешнее множество техники без внутреннего принципа - всего лишь отвага глубокого свойства. Тот, кто обладает лишь внутренним принципом без внешней техники, кто лишь думает об искусстве покоя и ничего не знает о способах ведения поединка, проиграет, едва допустив малейшую ошибку".

Итак, параллельное воспитание двух начал способно сформировать того, кого даосы называли цюаньжэнь, - "человека целостных свойств". Поэтому мы и говорим, что ушу не только мощное боевое искусство, не только эффективная система физического оздоровления, но это еще и путь проникновения в духовные измерения бытия, умение видеть за обыденностью действия живую душу "человека целостного" во всей ее полноте и единстве с окружающим миром.

УЧИТЕЛЬ

НРАВСТВЕННЫЙ ИДЕАЛ

ТРАДИЦИИ

Больше всего историй и легенд ходит, конечно же, о мастерах ушу. И все же есть много недосказанного и прежде всего невыразимого, ибо фигура китайского мастера ушу предельно мистична.

О китайских носителях ушу писать чрезвычайно сложно. Слишком далеко отстоят они от нас, слишком высок и далек их нравственный идеал, заложенный в самой сути традиции китайской мудрости. Мы говорим об их отдаленности, но подразумеваем не время, но огромную духовно-пространственную дистанцию.

Жизнь, творчество, идейные концепции мастеров ушу невозможно изложить тем общепринятым языком, каким мы привыкли описывать "жизненный путь" западных знаменитостей. Причина тому не в отсутствии у нас их биографий.

Скорее наоборот, их достаточно много, начиная, от династийных историй, кончая семейными хрониками и устными повествованиями, но повергает в недоумение их поразительная схожесть, будто речь идет о собирательном идеальном образе Мастера.

В их биографиях нет ничего, что говорит о мастерах ушу как об активных, творческих личностях и новаторах, творцах, настойчиво утверждающих приоритеты своих жизненных принципов, философии или концепций, что обычно высоко ценится в западной традиции. В Китае же мастер ушу явно неприметен и своей жизнью лишь повторяет общий абрис Дао. Он вплетен в цепь пространственно-временной передачи Учения, поэтому для китайской традиции имеет большее значение, у кого он учился и кто стал его учеником, нежели доскональная точность в описании его биографии. Личная драма творчества остается "за кадром".

Более того - и это покажется нам парадоксальным, - в метафизическом плане не важно, чему и как конкретно они обучали. В конечном счете мастер всегда передает Дао, он сводит свою жизнь к многозвучию абсолютной творческой пустоты, он рассыпается, диффузирует в переливах жизни и при этом отсутствует в какой-то конкретике. Этот акт самоутраты в многоликости форм обозначался в традиции как сань - "рассеивание". Величайший мастер тот, кто сумел уйти от личностности передачи, от собственного субстанционального "я" в мир "утонченного" (мяо), "сокровенного" (сюань) и "бесформенного" (усин). Поэтому мастер как данность отсутствует (что, кстати, не исключает, а лишь подтверждает существование вполне реальной личности наставника) , существует лишь его Мастерство.

Миссия этих людей - в передаче "истинной традиции". Они - лишь отсвет "лика безликого", того, что пустотно, неуловимо-всеобще и что на словах обозначается как Дао, но которое лежит за рамками обыденно-чувственного понимания и всяких словесных объяснений.

Жизнеописания мастеров стереотипны и явно собирательны. Мы без труда насчитаем не больше десятка возможных сюжетов, по сути дела - мифологем, из которых складывались биографии великих учителей ушу. На первый взгляд нас может удивить, что все они совершали одни и те же поступки, например, могли передвигаться, не касаясь ногами земли, расшвыривали десятки противников, оставались неуязвимыми для ударов мечей и копий.

Такая стереотипизация - отнюдь не насильственное обезличивание, характерное для технократических культур, обозначаемое как "единство людей", где мы, самоуспокаиваясь, создаем мифы о каких-то личностях вполне средних и вполне понятных нам людях. В китайской культуре "передача духа" есть факт вполне реальный, чувственно-ощутимый и представляет собой высочайшее вознесение каждого до вершин наиболее талантливых и мудрых людей, где личностная конкретика - имя, внешний облик, даты жизни - уже ничего не прибавит к экспрессивности и истинности общей картины духовного и физического совершенства таких людей.

Культ учителя, мастера и наставника (шифу) - одна из характерных черт не только китайской культуры, но и многих стран Востока. Учитель - это не столько тот, кто учит, но прежде всего "тот, кто знает", кто обладает истинностью знания и способен его передать.

Абсолютным критерием такого учителя-мудреца в Китае было обладание им "благой мощи", "благой силы" - дэ, идущей от Неба и являющейся, по сути дела, проявлением Дао в человеке.

Он несет истину и может поведать о ней ученикам. Тот, кто ею обладает, сам может рассматриваться как трансцендентное существо - Абсолютный Учитель.

Шифу выступает сразу в двух ипостасях, ибо его явленная сущность смертный человек с конкретным именем и обликом, обучающий тому, чему научил его Учитель. Но его вторая ипостась, скрытая и данная лишь в эзотерической сущности учения, - он вечен, обладает вневременным характером, так как передает истину. И этот Учитель ниоткуда не берется и никуда не уходит. В этом смысле шифу безличностен, ведь он учит тому, что извечно, что создано не им, но передано некими первоучителями, то есть он не просто учит вечным вещам, но сам воплощает их, символизирует их и немыслим вне этой тайной реальности космоса.

Шифу - ретранслятор древнего учения великих учителей. Его миссия заключена в том, чтобы целостно передать эту истинность, и в данном смысле у него нет иного стимула к существованию в этом мире. Десятки мифов об учителях лишь подтверждали такой их статус: про одних говорили, что они учились у бессмертных небожителейсяней, другие получили свои знания во сне, когда им явилось сокровенное божество, третьи обучались у животных, наблюдая за их повадками. Так или иначе, свою мудрость они черпали из природы, от Неба, а соответственно и сами уходили корнями в Прежденебесное начало.

Эти мифы значительно повышали ценность каждого конкретного учителя ведь он говорил словами древних, а его мудрость не имеет истоков в этом сущностном мире и принадлежит совсем иному пространству. Чем древнее учитель, чем больше столетий прошло со дня его смерти, тем ценнее его изречения. И передавать его слова считалось большой заслугой, доступной далеко не всем. Так что статус учителя ушу, передающего мысли первопредка - тайцзу, благодаря этому был весьма высок. "Тот достоин быть учителем, кто, постигая новое, сохраняет в себе старое", - отмечал "учитель учителей"

Конфуций. Он же говорит и о сущности передачи: "Я передаю, но не создаю нового, честен в словах и привержен древности".

Наставник ушу в Китае - это всегда живое воплощение первооснователей школы. Он не божество, он именно человек во всей полноте проявления своей внутренней природы (син), реализованный человек, великий своей связью с древностью. Школа ушу обеспечивает передачу того эзотерического знания, в которое посвящен шифу, и фактически через этот канал личность учителя передается ученикам. В этом, кстати говоря, и заключена мистическая сущность школы, которая не столько "учит ушу", сколько обеспечивает бессмертие Абсолютного Наставника, воспроизводя его жесты, его поступки в каждом последующем поколении учеников и в конечном счете сводя эту личность к ее сокровенному истоку - тому, что "не имеет ни формы, ни образа", к абсолютному пределу всякого учительствования и культурной формы вообще - к животворной пустоте.

Ученик в школе ушу редко удостаивался словесных объяснений. Да и как объяснить пустотную сущность высшего смысла ушу? Он должен был бессловесно и "изумительно точно" повторять движения учителя, следить за его поступками, стремиться во всем быть похожим на него. Эта "похожесть" ни в коем случае не должна была стать простой имитацией, но воспроизведением именно внутреннего состояния шифу.

По-китайски ученик назывался "туди", что дословно означало "тот, кто идет следом" или "тот, кто вступает в след", что по смыслу близко западному понятию "последователь". Вдумаемся в изначальный смысл этого слова - речь идет о самообнаружении человека в следе великого учителя. Ведь то, что воспринимает ученик - жесты, слова, мысли, все это следы того наставника, который когда-то существовал в этом мире, да и сам мир является глобальным следом первому дрецов. Ученик не заучивал какой-то набор приемов, но был "следом" (цзи) и образом (сян) учителя.

В качестве такого абсолютного учителя могли выступать не только люди, но даже животные, например в имитационных стилях сянсинцюань. Фу Минькэ, мастер по стилю хоуцюань ("Кулак обезьяны"), держал в своем доме в качестве учителя обезьяну, воздавая ей такие же почести, как и шифу. Основатель танланцюань ("Стиля богомола") Ван Лан наблюдал за повадками сражающегося богомола, перенимая его манеру поведения перед лицом опасности.

У нас зачастую создается впечатление, что мастер ушу это прежде всего тот, кто может одним ударом свалить несколько нападающих, способен кулаком крушить черепицу и сбивать в прыжке всадника с коня. Тем поразительнее может показаться тот факт, что истинный мастер всегда избегал поединка и, более того, мог никогда не вступать в бой. Истинное мастерство определяется не количеством побежденных противников, ибо его исток внутренний, невидимый, духовный, внебытийный. Этим он отличался от обычных кулачных бойцов - гаошоу ("высокие руки"), которые показывали свое умение на ярмарках: бросали вызов другим бойцам, демонстрировали удивительную физическую силу, поднимая мельничные жернова. Бойцов уважали, боялись, ими восхищались, но мастерство шифу было другого свойства - ему поклонялись.

Более того, учитель может и не показывать своего мастерства. В традиции мистического даосизма распространилась поговорка: "Даос выше мага".

Маг мог летать на облаках и усмирять тигров, мог исчезать внезапно из виду и светиться в темноте. Но мастер-даос был уже выше этой показной обыденности - он превосходил внешние феномены этого мира.

Шифу передает свою душу, и психологии истинного запредельного мастерства чуждо стремление к славе, к наживе, к шарлатанству. Мастер чужд показной демонстрации своего умения, и, может быть, поэтому имен самых больших мастеров мы не знаем.

Одной из характерных черт учителей ушу была их жизненная ненавязчивость, шифу никогда не проповедовал о пользе ушу среди непосвященных, не "зазывал" к себе в школу. "Даодэцзин"

сравнивает осторожность мастера по отношению к жизни с "человеком, переходящим реку по льду зимой".

Учитель ушу как главный, а порой и единственный носитель школы был не просто человеком, лучше других знающий свой стиль. По существу, он человек с абсолютно иным, качественно более высоким восприятием мира как метафизической целостности. Он не только тот, кто лучше всех знает ушу, он и есть манифестация самого ушу.

Подавляющее большинство его последователей навряд ли понимали ту глубину, которую он открывал перед ними, но все попадали под непреодолимо притягательное обаяние его облика - по сути, под влиянием его трансцендентного образа. Именно этот образ, растянутый по времени, и сохранял традицию школы в непрерывности так, что даже со смертью она продолжала жить в учениках.

"ТЕМЕН И ПУСТ"

Интенсивность, чувственность, реальность традиции поддерживались именно представлениями об облике первоучителя, сам же этот образ ковался в мифах, тайных учениях и рассказах о "людях необычайных". Причем этот образ для последователя ушу не был чем-то далеким и расплывчатым, но обладал абсолютной конкретикой, материальностью, ибо всякий ученик осмыслял себя не иначе как преемником этого образа.

О каком образе, в сущности, идет речь? Образ учителя, традиционный для Китая, может показаться для европейца парадоксальным и необычным. Это не прекрасно сложенный атлет, не мудрец, говорящий четкими и меткими афоризмами, что предусматривается канонами греко-римской красоты. Это и не силач, внушающий ужас и поклонение своими подвигами. Облик легендарных мастеров - Бодхидхармы, Чжан Саньфэна - зачастую отталкивающ. У одного огромные уши, нечесанные волосы до земли, другой - хром и безобразен.

Естественно, не стоит считать, что каждый учитель ушу именно таков, реальность подсказывает нам скорее абсолютно противоположное. Речь идет об образе, о собирательном персонаже легенд. И этот образ учителя уродливого и насмешливого - несомненно создание народной культуры, реакция на вычурность и подчеркнутое благородство чиновников, на их самовозвеличивание. Народная культура отреагировала на культуру элитарную созданием некоего. "антисоциального" образа учителя, поклоняясь ему не меньше, чем богам и духам.

Мастер-учитель в китайской традиции противоположен обыденному порядку вещей, он "не таков", он обратен привычности. Это и выражается в подчеркнутом юродстве таких людей. Они противоположны канону не только красоты, но и обучения. Наставник ушу учит не по писанным канонам и не объяснениями, но парадоксами (эту парадоксальность мы встречаем и в чаньбуддизме) - непоколебимым молчанием, пронзительным криком, заставляет ученика то рубить дрова вместо изучения ударов, то часами наблюдать за падающими каплями воды. Поведение мастера ушу сближалось с природной естественностью, спонтанностью действия "вне мысли".

Утрирование, гротеск мастера отнюдь не становились эпатажем социальной действительности. Скорее наоборот, четче обрисовывали те вещи, мимо которых равнодушно проходит интеллектуальный взор непосвященного. Здесь размывается привычный строй вещей, декристаллизуется обыденность, понятия нашего внешнего, вещного мира теряют устойчивость, твердость своих граней.

Мастер переводит жизнь, да и весь мир в иную плоскость - плоскость духовного бытия. Само размывание границ обыденности, ее распластывание в пространстве и времени в конечном счете ведет к сердцевине, к началу всех вещей, оно обращается в абсолютную пустоту - идеал философской и эстетической традиции Китая. Не случайно даос Чжуан-цзы говорил, что облик учителя "темен и пуст, хоть целый день гляди - не углядишь, слушай - не услышишь, дотрагивайся - не дотронешься", то есть фактически он повторяет все характерные черты Дао.

Не случайно мастеров сравнивали с темным или сокровенным зеркалом (сюаньцзин) - предметом ранней культовой практики даосов, которое представляло собой отполированную круглую металлическую пластину.

Зеркало объективно отражает события, но в то же время не меняется, вечно оставаясь самим собой. Более того, человек, глядя в зеркало, видит не зеркало, а свое отражение в нем, и не замечает самой зеркальной поверхности. Действительно, мастер - это "сокровенное зеркало", он находится в ином измерении и живет жизнью космической, вселенской.

Здесь проявляется особое отношение к акту творчества, характерное для Китая. Для западного художника, поэта, философа акт творчества может состояться лишь тогда, когда его произведение выставлено на публику, прочитано, увидено, оценено людьми. Для китайского же мастера важен не результат, но сам процесс, ибо это всегда путь самосовершенствования. Творческий акт совершается прежде всего для себя, для собственной души, и в нем мы всегда единимся с учителями высокой древности. Прекрасная каллиграфия, великолепный художественный свиток не обязательно должны быть выставлены напоказ. Приведем слова блестящего эстета и художника V века Цзун Биня, описывающего смысл художественного творчества: "Мудрецы и благородные мужи древности возвращаются к жизни в моем воображении, и все интересные вещи сходятся вместе в моем духе и моих мыслях. Что я еще должен делать?

Я оттачиваю свой разум - вот и все.

Что же может быть более важного, чем оттачивать свой разум?"

Только так - "оттачивать свой разум". В китайских текстах зачастую употребляется более точное слово - "полировать", обрабатывать, подобно полировке, поверхности зеркала, дабы оно естественнее отражало реальность, причем не только реальность внешнюю, природно-телесную, но и внутреннюю, скрытую. В этом и есть высший смысл творчества. Момент самовыражения должен быть ускользающе-стремителен, и именно в этой мимолетности, неуловимости состоит высшая ценность мастерства. Оно ускользает снаружи, но остается в вечности, в духовном пространстве бытия.

Мастерство в Китае, которое и было равносильно понятию гунфу, - это восприятие мира, отличного от обыденного. Оно начинается с "прозрения собственной природы" (гуаньсин) благодаря "взиранию внутрь" (нэйгуан). Мир, распадающийся в сознании обычного человека на сотни несвязанных явлений, собирался воедино, и последователь прозревал "целостное Дао" (цюань Дао) и "достигал Единого". Мир приходил в свое изначальное единство, нерасчлененность, суть которого - глобальная Пустота. "Прозрение собственных природных свойств", "своего незагрязненного истинного лика", осознание себя как сверх-бытийного несубстанционального явления (не человека!), разлитого в природной естественности, приводит к ощущению собственной неотличимости от этой глобальной Пустоты. Приводя свой дух в покой и умиротворяя собственную природу, мастер сливается своим пустотным сознанием с Дао, и тогда каждое его движение обретает исключительную ценность, ибо оно и есть воплощение самого Дао, а не механический повтор чьих-то поучений. Лишь у мастера прием исходит из сердца.

Передача традиции в Китае есть всегда передача истины. Ложное не может передаваться, ибо не является Учением, но лишь его формальным исполнением.

ТОТ, КОМУ ПРЕДНАЧЕРТАНО

ВЕРНУТЬСЯ

Возвращение Абсолютного Учителя в каждом последующем поколении учеников - одно из самых мистических явлений в ушу, с трудом понимаемое обычным человеком, хотя это - стержень и нравственный идеал китайской традиции вообще. Как так - если человек умер, погибла его физическая оболочка, тело превратилось в прах, то что "вечно возвращается"? Душа? Дух?

Людям, знакомым с языческой и христианской мистикой, это еще может показаться понятным, хотя некоторые возразят против самого факта возвращения каждой души. Но в ушу не об этом идет речь. Возвращается не просто абстрактный Учитель, возвращается его конкретная личность. Возвращается не только в духе, не только в тождественности помысла и психотипа, но и в конкретных чертах лица.

У конфуцианских философов, например, мы встречаем замечательные пассажи о том, как, услышав древнюю музыку, человек видит в мельчайших подробностях лик того, кто се сочинил, хотя ему никогда не приходилось воочию сталкиваться с автором музыки, жившим за два-три столетия до этого.

Мастер тайцзицюань Ян Чэнфу говорил, что, когда он начинает делать комплекс тайцзицюань, рядом появляется Чжан Саньфэн (образ? лик? реальность?), который обучает и поправляет его.

Создатель стиля багуачжан Дун Хайчуань учился у даосских небожителей, которые появлялись лишь в момент тренировки, причем он ясно видел их облик, одежды, мог описать даже тембр голоса - "низкий и медленный, очень глубокий".

И еще одна история из анналов ушу.

Однажды великий мастер синъицюань Го Юньшэнь собрал своих учеников и сообщил: "Сегодня я решил, что мой путь на земле завершен и я покину вас". Ученики были потрясены решением мастера умереть - умереть так просто и обыденно, при полном здоровье - и принялись уговаривать Го Юньшэня не покидать их. Го, усмехнувшись, заметил: "Напрасно печалитесь. Пока вы занимаетесь этим искусством - я буду жив".

Значит, учителю суждено возвращаться явно и неявно, и как образ, и как реальная личность, как иллюзия присутствия, и как доподлинная личность. В этом - величайший мистический факт передачи ушу.