sci_history sci_politics Сергей Ервандович Кургинян Николай Карлович Сванидзе Леонид Михайлович Млечин Суд времени. Выпуски № 23-34

«Суд времени» — телевизионное шоу в стиле судебного телезаседания. Выходило на Пятом канале с 19 июля по 30 декабря 2010 года. На каждом заседании эксперты рассматривали какое-либо историческое событие (личность), повлиявшее на современную Россию.

23. Лев Троцкий — упущенный шанс русской революции или худший из возможных сценариев?

24. Суд над «Судом времени»

25. Иван IV: кровавый тиран или выдающийся политический деятель?

26. Советско-финская война: неудавшаяся экспансия или стратегическая необходимость?

27. Бомбардировка Югославии в 1999 году — попытка миротворческой операции или неоправданная агрессия?

28. 1941 год. Провалилась или выстояла сталинская система?

29. Перестройка: выход из тупика или катастрофа?

30. Саддам Хусейн: Угроза миру или жертва американской агрессии?

31. Советский человек: идеологический миф или историческое достижение?

32. Индустриализация: неоправданный надрыв или спасительный прыжок в будущее?

33. Григорий Распутин — жертва мифотворчества или разрушитель монархии?

34. Украина и Россия: врозь или вместе?

ru
traum FictionBook Editor Release 2.6 12 March 2012 http://kurginyan.ru D7234B1E-C163-47EC-8FB7-FEB2706AB19C 2.0

Суд времени

Стенограммы передач № 23-34

23. Лев Троцкий — упущенный шанс русской революции или худший из возможных сценариев?

Часть 1

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы и их связь с настоящим. У Вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, т. е. проголосовать. Такая же возможность будет и у сидящих в зале.

Тема наших сегодняшних слушаний: «Лев Троцкий — упущенный шанс русской революции или худший из возможных сценариев?»

Троцкий — топ-менеджер октябрьского переворота 1917 года. Когда Ленин прибудет в Смольный, дело уже фактически сделано, власть взята. Потом Троцкий создаст Красную Армию. Проплатит китайских наёмников, террором заставит царских офицеров возглавить Красную Армию. Они выиграют Гражданскую войну. Троцкий первый выскажется за отмену «военного коммунизма», и он же — автор идеи коллективизации. У него масса идей, некоторые из которых позже реализует Сталин.

Повторяю вопрос слушаний: «Лев Троцкий — упущенный шанс русской революции или худший из возможных сценариев?»

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов вы видите на своих экранах.

Обвинитель на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Защитник на процессе — писатель Леонид Млечин.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

Лейба Бронштейн впервые попал в тюрьму в 1898 году. Девятнадцатилетнего марксиста потряс местный надзиратель. Спокойный и властный, он крепко держал заключённых в узде. Фамилия тюремщика была Троцкий. После побега Бронштейн вписал в фальшивый паспорт новую фамилию, под которой он и стал известен всему миру. Лев Троцкий-Бронштейн довольно быстро добился признания в рядах социал-демократов. Из Иркутской ссылки, куда был направлен за участие в Южно-Русском рабочем союзе, он бежит в 1902 году и сразу же отправляется к Ленину, в Лондон. За то, что горячо отстаивает идеи Ленина, Троцкий получает прозвище «ленинской дубинки». После долгих лет скитаний за рубежом в 1917 году Троцкий возвращается в Россию и практически сразу встаёт во главе революционных сил. Он избирается председателем Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, а в решающие дни октября 1917 года руководит подготовкой переворота. «Организация восстания происходила под непосредственным руководством товарища Троцкого» — напишет спустя год Иосиф Сталин. Через 20 лет он же объявит Троцкого врагом народа.

Сванидзе: До начала прений у меня вопрос и к Кургиняну, и к Млечину: в чём актуальность темы?

Пожалуйста, Сергей Ервандович, сторона обвинения, актуализируйте тему, связанную с Троцким.

Кургинян: Троцкий был очень долго совсем запрещённой фигурой в советский период. О нём вообще нельзя было говорить. Да и в хрущёвский период тоже. А когда потом это всё было открыто, то возникло сразу три Троцких. Первый Троцкий — это тот, который возник у радикалов белого движения. Он как бы был абсолютно создан для того чтобы стать предметом накалённой ненависти наиболее радикальных белых групп: Бронштейн и так далее. Они всё это использовали, и он постепенно стал вот этим «демоном». Второй Троцкий — это Троцкий, который бог левых радикалов. На него молятся все те люди, которые занимают позицию крайне леворадикальную, такой левый экстрим. И ещё возник третий Троцкий — враг Сталина. А если Сталин — это ужас, то значит Троцкий — это душка-милашка, мягкий вариант. Вот эти три мифа мешают нам прорваться к пониманию реального человека, реальной фигуры, очень масштабной и важной. И к пониманию того, что, на самом деле, эта фигура, при её масштабных и ярких чертах — это есть самый страшный вариант власти. Самый страшный, самый беспощадный и самый разрушительный. Потому что настолько радикальный, что уже государство бы под этой радикальностью разрушилось. И я считаю, что понять реального Троцкого — это крайне актуально сегодня, крайне!

Сванидзе: Спасибо Сергей Ервандович. Прошу Вас, Леонид Михайлович, сторона защиты.

Млечин: Самое поразительное состоит в том, что уже после многих десятилетий открытых документов и возможности прочитать, что сам Троцкий говорил и делал, что говорили о нём другие, что вообще происходило вокруг Троцкого, мы живём в абсолютном царстве мифов, и вы только что всё это услышали. Самое поразительное состоит в том, что люди и в самом деле говорят (даже те которые не любят Сталина): «Ну, слава богу, что не Троцкий пришёл к власти! А то было бы ещё хуже». А что, разве могло быть хуже, чем было при Сталине? Где, когда и что сделал Троцкий, чтобы его можно было так бояться? Можно ценить его или не ценить, можно восхищаться тем, что он совершил Октябрьский переворот и создал Красную Армию, которая победила в Гражданской войне. Можно говорить о том, что лучше бы большевики этого не свершали и не было бы революции. Это всё точки зрения и взгляды. Но говорить о том, чего он не совершал, приписывать ему то, чего он не делал и не собирался делать — это смешно и нелепо. Да, Троцкий вёл себя довольно жестко, когда был главнокомандующим, фактическим главнокомандующим Красной Армии. Да, когда дезертиры бежали, их расстреливали. Так происходило до Троцкого, происходило после него, так делали все командиры и маршалы. Но никогда и никого не убивал в мирное время. Ему даже не приходило это в голову. Он был человеком совершенно другого склада, чем Сталин. И в этом различие между ними. Леворадикал, праворадикал — всё это какие-то придуманные сталинской историографией мифы! Тот Троцкий, о котором мы все слышали десятилетиями, никогда не существовал. Мы сегодня расскажем о реальном.

Сванидзе: Спасибо. После краткого перерыва мы приступим к нашим слушаниям.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». В центре нашего внимания — Лев Троцкий.

Первый вопрос сторонам: место Троцкого в русском революционном движении.

Прошу Вас, сторона обвинения, Сергей Ервандович, Вам слово. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Пожалуйста, доказательство № 1. Понимаете, у каждого революционного процесса есть определённые этапы. Они обычно рассматриваются на примере Французской Революции. Первый этап — это умеренные (во Франции — Мирабо), потом — радикалы (Дантон, Марат, Робеспьер), потом в экстремуме возникает один Робеспьер, потом — термидор и Наполеон. Это рассматривается всегда и во всех работах как классическая схема Французской Революции. Но в этой схеме есть ещё один элемент, он называется «бешенные». Ну, Жак Ру, может быть, кому-то ближе Эббер, но мне кажется, что Жак Ру наиболее нагляден. Так, в этом смысле, Троцкий — это и есть вот этот экстрим, это и есть вот эти «бешенные», по всем идеологиям. Причём «бешенные» — не в смысле сумасшедшие, а в смысле — крайние радикалы. И это и есть безусловность, о которой мы собираемся говорить.

Сталин — это странный симбиоз термидора и Бонапарта, и Троцкий очень много об этом говорил. Но сам он всегда помещал себя именно в этом экстриме.

Несколько примеров этого. Я зачту доказательства.

Из книги Л. Троцкого «1905-й» (1922 г.):

«Он [взявший власть российский пролетариат] придёт во враждебные столкновения не только со всеми группировками буржуазии… но и с широкими массами крестьянства…Противоречия в положении рабочего класса в отсталой стране, с подавляющим большинством крестьянского населения, могут найти своё разрешение только в международном масштабе, на арене мирового революционного пролетариата».

Значит, о чём идёт речь? Что всегда в революционном движении было две концепции. Одна — смычка города и деревни, союз рабочего класса и крестьянства, серп и молот. Другая — это то, что пролетариат находится во вражде с этим крестьянством.

Но если он находится во вражде с крестьянским большинством и является меньшинством, то представляете себе, каким образом он должен реализовывать власть, без этой смычки. Он должен реализовывать её супер-свирепыми методами.

Дальше доказательства. Уже в декабре 1919 года возникают тезисы Троцкого о милитаризации труда, и мы понимаем, что будет с самим рабочим классом, который должен управлять крестьянством как быдлом. Потом публикуются тезисы «О мобилизации индустриального труда», потом создаются трудармии. Трудовые армии я не хочу дискредитировать — они решили свои задачи в определённом периоде. Но он же хотел использовать их не для отдельных случаев разрухи. Он хотел построить на этой основе труд рабочих.

Пожалуйста, доказательство № 2.

Материалы по делу.

Из речи Льва Троцкого «Профсоюзы и милитаризация труда» на III Всероссийском съезде профессиональных союзов 9 апреля 1920 года: «Милитаризация труда не есть выдумка отдельных политиков или выдумка нашего военного ведомства. Милитаризация труда… является неизбежным основным методом организации рабочих сил, их принудительной группировкой в соответствии с потребностями строящегося социализма в переходную эпоху от царства капитала к коммунистическому государству».

Итак, крестьянство должен подавлять пролетариат, находящийся в меньшинстве, пролетариат должен быть подавлен военизированным путём, и на вершине всего этого — должна быть супер-диктатура! Вот как я понимаю место Троцкого. А теперь хотел бы спросить Валентина Александровича Сахарова: что Вы как специалист считаете по этому поводу?

Валентин Сахаров, доктор исторических наук: Я совершенно согласен с Вами, и поэтому считаю, что Ваш тезис можно подтвердить, но к этому, если можно, я бы добавил… Проблема Троцкого в революции гораздо сложнее.

Я предлагаю, в данном случае, посмотреть на Троцкого через ту призму, которую он предлагал сам. Он говорил: «Я — марксист и революционер». Он, безусловно, революционер. Марксист ли он? Я утверждаю, что Троцкий — не марксист. Он отверг концепцию Маркса о том, что в России социалистическое общество может быть построено с опорой на крестьянскую общину. Первый момент: Троцкий — не марксист, но революционер!

Второй вопрос, который очень сложен, но без ответа на него невозможно абсолютно оценивать роль Троцкого в нашей истории, в советской истории: кто Троцкий? Есть достаточно оснований считать, что Троцкий — агент германской и австрийской разведок, и политической службы, и английской. Во-первых, Черчилль утверждал, что Троцкий с 1918 года сотрудничал с английской спецслужбой — раз. И документально устанавливает сотрудничество Троцкого с австрийской военной разведкой примерно с 1909 года и со спецслужбами австрийскими…

Сванидзе: Время истекло, завершайте Валентин Александрович.

Сахаров: …примерно с 1912 или 1913 года. Кто Троцкий — враг или друг большевикам? Есть основания полагать, что он враг.

Сванидзе: Здесь я бы, не в порядке даже вопроса, а в порядке реплики, сказал. Дело в том, что тема шпионажа в отношении всего большевистского движения, она настолько старая и настолько общеизвестная, и относится, прямо скажем, далеко не только к Троцкому. Тогда начинать надо с Владимира Ильича Ленина, который проехал, как известно через германскую территорию, и его прямо обвиняли в шпионаже в пользу Германии…

Троцкий — и автор Октябрьской Революции, и победитель в Гражданской войне. На кого он там при этом работал, я не знаю, но что он работал, прежде всего, на большевиков — это точно!

Если все большевики работали на иностранные разведки, ну, тогда это может быть. В это я верю!

Кургинян: Я хотел сказать два слова. Первое. Если бы были документы, подтверждающие что Ленин — шпион германской разведки, надо было это разбирать. Но этих документов нет.

Сванидзе: Было, очень много…

Кургинян: Есть ли они по поводу Троцкого, не знаю.

Сванидзе: Сам Троцкий, если Вы помните, Сергей Ервандович, говорил…

Кургинян: Нет. Слова не пришьёшь.

Сванидзе: Нет. Какие слова? Факт. Проехали через германскую территорию во время войны. Чего ещё нужно?

Кургинян: Факт — это картотека. Это — документы. Это первое.

Сванидзе: Спасибо, Сергей Ервандович.

Кургинян: Второе — меня это не интересует, лично. Меня интересует только одно: что Троцкий был очевидный экстрим революционного движения. Всё!

Сванидзе: Несомненно, несомненно, но и Ленин был экстрим.

Кургинян: Ленин — нет.

Сванидзе: Точно такой же «бешенный».

Кургинян: Нет.

Сванидзе: Прошу Вас, Леонид Михайлович. Они все были «бешенные»

Кургинян: Ну, это Ваша версия, Ваша.

Млечин: Мы могли бы продолжать этот интереснейший разговор о шпионах, если бы свидетель представил документы, на основании которых он утверждал, что с 1909, если я запомнил, Троцкий работал на австрийскую разведку. Если они будут сейчас представлены, мы можем продолжить этот разговор. Так же мы можем продолжить разговор о сотрудничестве с британской разведкой, если будет представлена, хотя бы, цитата из Черчилля о том, что Троцкий работал на британскую разведку.

Поскольку я могу положить здесь голову на отсечение, что ни такого документа, ни такой цитаты не существует в природе, то обсуждение этого вопроса усложняется. Что касается…

Сванидзе: Каких только бумаг не существует, поберегите свою голову, Леонид Михайлович.

Млечин: Нет проблемы со мной! Поскольку я отвечаю здесь за свои слова, а я только что написал книжку о Троцком, потратил очень много времени на выяснение всех обстоятельств, связанных, в том числе и в первую очередь, с вопросом о шпионаже, поскольку имею склонность к специальным службам, то могу по этому поводу сказать ясно и чётко. Троцкий даже не фигурировал в 1917 году в списке тех большевиков, которым Временное Правительство пыталось предъявить обвинение в шпионаже. Он не фигурировал. Обвинения предъявлялись совсем другим людям. И вопрос о том, что они работали на немецкую разведку, вообще говоря, историей снят.

Если кто помнит, обвинения в работе на немецкую разведку в нашей стране звучали прямо с 1914 года, как только началась война. Сначала в работе на разведку обвинили царскую семью, потом, между прочим, Временное правительство, потом Временное правительство — большевиков. Потом отдельно Керенского, потому что у него нашли деньги на его счету, говорят, откуда деньги при его зарплате бывшего члена Государственной Думы. Потом отдельно уже Сталин стал обвинять Троцкого и других. Вся эта безумная история обвинения не выдерживает, на самом деле, никакого исторического испытания. Есть работы серьёзных историков, в которых разобран до мельчайших деталей.

Вы не можете себе представить… Французская разведка в 1917 г. установила обмен телеграммами между Стокгольмом и Петроградом, в которой они увидели шифр, и решили, что через Стокгольм переводятся деньги в Россию от немцев. И было передано это петроградской контрразведке, и контрразведка выясняла. Так вот, это были обычные коммерческие операции, а деньги шли не из Стокгольма в Петроград, а из Петрограда в Стокгольм за товары, которые продавались…

Кургинян: Вопрос будет?

Сванидзе: Леонид Михайлович, вопрос будете задавать?

Млечин: Нет, вопрос этому свидетелю задавать я, конечно же, не буду, если он не может представить никаких доказательств своих слов.

Сванидзе: Хорошо. Леонид Михайлович, тогда прошу Вас, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Благодарю Вас. Если можно, я хотел бы задать вопросы доктору исторических наук, одному из самых известных историков в этой тематике, Зоре Леонидовне Серебряковой. Я хочу обратиться к ней не только потому, что она всю жизнь изучает этот период, а потому что она еще и дочь одного из самых видных деятелей советского периода Леонида Петровича Серебрякова, который был секретарём ЦК партии до Сталина, который был наркомом, членом Реввоенсовета фронтов, т. е. она с юности знает ещё и атмосферу российского революционного движения.

Скажите, пожалуйста, здесь прозвучал тезис о том, что Троцкий и был самым главным радикалом в русском революционном движении. Вы согласны с этим тезисом?

Зоря Серебрякова, доктор исторических наук: Нет, я совершенно не согласна, и поражаюсь тому, как мало у нас, простите меня, знают конкретные исторические факты. Через несколько месяцев, т. е. вскоре после введения «красного террора», в 1918 году, в первую годовщину Октябрьской Революции, именно по предложению Троцкогобыла принята амнистия, в которой говорилось, что все царские офицеры, арестованные в качестве заложников, освобождаются, и, тем самым, огромное количество военных специалистов смогло влиться в Красную Армию. Но амнистия никогда не была признаком радикализма. И, как известно, Сталин очень резко протестовал и боролся против этого. В 1937 году ему удалось добиться расстрела большинства из этих героев Гражданской войны, которые пришли как раз и по амнистии тоже в Красную Армию. Я помню лично Геккера — начальника внешней разведки Красной Армии, с тремя орденами Красного Знамени. Он был один из царских офицеров, глубочайшим образом чтил Троцкого, в этом нет сомнения.

Млечин: Зоря Леонидовна, правильно ли будет сказать, что Троцкий, когда ему было доверено создание Красной Армии, которой не было, он создавал её просто с нуля, не будучи военным человеком, принял сразу же единственно разумное решение: войной должны руководить профессионалы. И он обратился к кадровому офицерству русской армии, бывшей царской армии. Ведь они занимали все командные посты, ну, практически, все. И они все ведь были уничтожены потом Сталиным.

Серебрякова: Да, но именно благодаря амнистии, а не террору — это очень важно! Это противоположное тому, что говорится.

Млечин: Зоря Леонидовна, извините, что я Вас прервал, просто хочу ещё один важный пункт — об отношении к деревне. Вот ещё один миф, укоренившийся в нашем обществе: Троцкий не любил русскую деревню. Кто первый потребовал заменить продразвёрстку продналогом? Я просто, на всякий случай, поясню тем, кто не хорошо помнит, как Зоря Леонидовна, историк. Была продразвёрстка, которой, в частности, лично занимался товарищ Сталин, отправленный для мобилизации продовольствия. Это что значит — это приходили и отбирали всё! Вот это называлась продразвёрстка. А кто не подчинялся — того расстреливали. Продналогом, при котором заплатил, отдал какую-то часть, которую должен — остальное твое. Кто это сделал?

Серебрякова: Это предложение такое было Льва Давидовича Троцкого, но которое не встретило тогда понимания и, в общем, одобрения, потому что, видно, ещё считалось преждевременным.

Млечин: Один Рыков проголосовал на Политбюро за него.

Сванидзе: Время истекло.

Млечин: Ваша честь, благодарю Вас.

Серебрякова: Так что это тоже опровергает этот радикализм. Какой? Новая экономическая политика — мы знаем, как много она как раз дала доброго и хорошего для страны.

Сванидзе: Спасибо. И Вам вопрос, Зоря Леонидовна. У меня создалось впечатление из того, что Вы говорили, что просто Троцкий — один из самых мягких деятелей русской революции. А между тем, ведь он строил Красную Армию не на амнистиях, Зоря Леонидовна, а он строил Красную Армию на жесточайшем терроре, на заложниках и на расстреле заложников. Разве не так?

Серебрякова: Нет, не так. Если можно было, повторяю, через полтора месяца после введения «красного террора» можно было амнистировать всех-всех. Там было сказано в его предложении: всех царских офицеров, арестованных в качестве…

Сванидзе: А семьи, а семьи, когда он их забрал в Красную Армию?

Серебрякова: Никого…

Сванидзе: Никого не трогал?

Серебрякова: …Как факты показывают — это были угрозы. Троцкий, как раз, говорил очень суровые вещи, но ни одной семьи, я специально этим занималась… Так вот — Сталин: дети за отца не отвечают… и, я перед вами, с 14 лет уже в застенках сталинских была, даже мой грудной ребёнок побывал в тюрьме… Так вот, в отличие от Сталина, повторяю, Троцкий никогда ни одну семью не привлекал. Не пользовался бы он таким уважением как раз среди тех, которых мы все знаем.

Сванидзе: Спасибо, Зоря Леонидовна, спасибо. Но я должен сказать, что…

Серебрякова: Выдающихся деятелей.

Сванидзе: Знаете, как известно по Ильфу и Петрову, рост людоедки Эллочки льстил мужчинам — каждый самый плюгавый мужичонка казался на её фоне могучим мужем. Точно также рядом со Сталиным каждый выглядит гуманистом, это — несомненно. Но мы понимаем что, в этом плане, соседство со Сталиным льстит каждому политику, потому что рядом с его жестокостью меркнет всё. Но, тем не менее, это не значит, что рядом с ним были гуманисты. Сергей Ервандович, прошу Вас, вопрос свидетелям стороны зашиты.

Кургинян: Скажите, пожалуйста. Я бесконечно сопереживаю трагедии вашей семьи и бесконечно уважаю Ваш личный опыт. И это очень сильно держит меня, потому что… ну, мой дед тоже погиб в 1937 году. Крайне уважаю Ваше человеческое и прочее содержание. Просто сейчас говорю как с историком, да?

Серебрякова: Да, как с историком.

Кургинян: Как Вы прокомментируете доказательство № 4?

Материалы по делу.

Из обращения Льва Троцкого к членам кадетской партии от 17 декабря 1917 года: «Вам следует знать, что не позднее чем через месяц террор примет очень сильные формы по примеру французских революционеров. Врагов наших будет ждать гильотина, а не только тюрьма».

Кургинян: Это 1917 год, 1917! Как Вы прокомментируете то, что задолго до начала реального «красного террора» Троцкий уже говорит: сейчас начнётся террор, всем врагам будет гильотина и всё прочее. Как Вы прокомментируете это исторически доказанное высказывание?

Серебрякова: Да, я прокомментирую охотно, потому что я занималась этими проблемами. Первые суды, которые были после Октябрьской Революции, поражают своей мягкостью. «Вынести порицание», как вы знаете, «освободить под честное слово» и прочее, и прочее, и прочее. До начала мятежей, до начала лета 1918 года, по некоторым данным, 18 человек было расстреляно по каким-то, связанным с политикой, моментам. Когда был убит Володарский, Ленин писал, что мы грозим террором, но нас ни во что будут… нас тряпками будут считать, потому что мы его не проводим в жизнь. Это было уже лето 1918 г.

Кургинян: Я прошу единственное… Я крайне уважаю каждое Ваше слово, готов Вас бесконечно слушать… Я прошу всё таки прокомментировать ещё раз доказательство № 4.

Серебрякова: Это угроза, угроза. Мы часто говорим: я готов убить, за это полагается убивать. Что мы не говорим…

Кургинян: Но Вы знаете, что угрозы, даже сейчас, подсудны? Но это же политическое заявление! Он обращается к членам кадетской партии 17 декабря 1917 года, не 1918…

Серебрякова: И угрожает.

Кургинян: …и говорит: «Вам следует знать, что не позднее чем через месяц террор примет очень сильные формы… Врагов наших будет ждать гильотина…».

Серебрякова: Это эмоциональный взрыв, который, кстати, был очень часто присущ Владимиру Ильичу Ленину и который ставят ему сейчас так в вину, как будто это было непосредственно приказом к исполнению.

Кургинян: Так, эмоциональный взрыв.

Серебрякова: Это эмоциональная реакция.

Кургинян: Можно доказательство № 5.

Материалы по делу.

Из книги Л. Троцкого «Терроризм и коммунизм» (1920 г.): «Красный террор есть орудие, применяемое против обреченного на гибель класса, который не хочет погибать. …Кто признает революционное историческое значение за самым фактом существования советской системы, тот должен санкционировать и красный террор».

Кургинян: Это — 1920 год.

Серебрякова: Ну, действительно, приходилось. Как всегда. Война есть война. Вы 1920 год приводите. Это война. Ещё война не кончилась, ещё мы знаем…

Кургинян: «Красный террор» — не есть война, есть гильотина против политических противников.

Серебрякова: Простите, пожалуйста…

Кургинян: И, простите, пожалуйста, если эти противники — не наши родственники, а другие русские люди, то мы не можем относиться к ним по-разному!

Серебрякова: Ни один меньшевик не был расстрелян. Это достаточное доказательство. Это значит…

Кургинян: Простите, я всё время привожу фразу из великого фильма Анджея Вайды «Пепел и алмаз». Говорит: «…По полякам стреляешь?» Говорит: «…А вы по воробьям?»

Сванидзе: Спасибо.

Серебрякова: Непонятно, но ладно.

Сванидзе: Вообще, я должен сказать, что террор, конечно, был в ходу, несомненно, с красной стороны. Но Троцкий ли его инициатор? Конечно, он. Но далеко не только он, а Ленин.

Войтиков: Вы позволите нам…

Сванидзе: Нет, не позволю.

Серебрякова: Ленин, который лежал без сознания.

Сванидзе: Дело в том, что в своё время, уже после смерти Дзержинского, Менжинский, его правая рука, который тоже возглавлял ЧК после него, он, вспоминая Феликса Эдмундовича, говорил: «Феликс Эдмундович Дзержинский был не только замечательный террорист, но и замечательный коммунист». Т. е. слово террорист в устах большевиков было хвалебным.

Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Продолжаем наши слушания по личности Льва Давидовича Троцкого. Вот следующий вопрос как раз и касается непосредственно личности Троцкого: что представляла собой личность Льва Троцкого?

Сторона защиты, прошу Вас Леонид Михайлович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Давайте, мы сначала предоставим слово самому Троцкому. Если можно — то, что называется доказательством № 13 — это просто из его дневника слова, вернее, завещания, фактически.

Материалы по делу.

Лев Троцкий. Из политического завещания: «Сорок три года своей сознательной жизни я оставался революционером, из них сорок два я боролся под знаменем марксизма. Если б мне пришлось начать сначала, я постарался бы, разумеется, избежать тех или других ошибок, но общее направление моей жизни осталось бы неизменным. Я умру пролетарским революционером, марксистом, диалектическим материалистом и, следовательно, непримиримым атеистом. Моя вера в коммунистическое будущее человечества сейчас не менее горяча, но более крепка, чем в дни моей юности».

Млечин: Писал перед смертью. Он ждал, что он умрёт от тяжёлой болезни, не знал, что его убьют. Писал искренне. Он один из немногих людей, который, действительно, сохранил веру в свои идеалы.

Если можно, Ваша честь, я бы хотел продолжить разговор о Троцком и терроре. Поскольку это принципиальный вопрос, и многие говорят, что это вытекало из его природы, из его характера, он был бесконечно жесток. Если можно, я сейчас опрошу своих свидетелей, и мы уточним этот вопрос.

Сергей Сергеевич Войтиков, историк, работающий в московском архиве, автор книги о Троцком. Сергей Сергеевич, сколько человек расстрелял Троцкий? Вернее, под каким количеством смертных приговоров стоит его подпись?

Сергей Войтиков, историк, ведущий научный сотрудник Главархива Москвы: Троцкий расстреливал, конкретно, летом 1918 года под Свияжском (его знаменитый поезд), действительно принимал участие в расстрелах, но это были дезертиры, это были люди, которые уходили и т. д. Эту армию…

Млечин: Люди, бежавшие с поля боя, давайте уточним.

Сванидзе: Принимал участие, Вы имеете в виду, не физически расстреливал, а приказывал расстреливать?

Войтиков: Естественно, да, конечно! Естественно, что по суду ревтрибунала. Это понятно. Решение о массовом «красном терроре» было принято 2 сентября на заседании ВЦИКа. Это заседание было подготовлено и проведено Яковом Михайловичем Свердловым, было к тому моменту два гигантских прецедента. Потому что, во-первых, 19 августа Урицкий — один из лидеров петроградских большевиков — снял своё вето, вернее сказать, он не смог его удержать, на объявление массового террора в Петрограде. И фактически, террор в Петрограде начался раньше, чем он начался во всей России.

И второй прецедент — это «баржа смерти» товарища Сталина, то, что проводил товарищ Сталин под Царицыном. Давайте сразу уточним, когда это было. Это было 30 сентября…

Сванидзе: Вы имеете в виду то, что он утопил офицеров?

Войтиков: Да, «баржа смерти».

Млечин: Давайте уж тогда уточним, каких офицеров. Офицеров собственного штаба! Не белых офицеров, не пойманных врагов, там, не пленных, а офицеров собственного штаба, которые ему не понравились, потому что Сталин органически не выносил профессиональных кадровых офицеров.

Войтиков: Да. Причём это тема отдельного вопроса, но здесь возвращаясь, 30 сентября…

Кургинян: Ничего не понял.

Млечин: Мы уходим с Вами, значит, история…

Сванидзе: Пример сравнительной жестокости.

Млечин: …ещё когда-нибудь Троцкий подписывал смертные приговоры? В больших количествах. Может быть, когда закончилась Гражданская война, и он между делом ещё подписывал списочки там?

Войтиков: Нет, он сам даже в своей книге писал — в моём поезде заседал ревтрибунал. «Поезд Троцкого», так называемый — это летучий аппарат его управления. Это было место, где, прежде всего, выполнялось две функции: первая — созидательная, вторая — карательная. Оттуда летело гигантское количество телеграмм о том, чтобы … как быть… и так далее. Да, параллельно шло то, о чём можно сказать… в плане расстрелов. Тем не менее, функция созидательная, функция наград, потому что именно в «поезде Троцкого» и награждали, например. Об этом тоже как-то постоянно забывают. Она, безусловно, превалировала. Это абсолютно…

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Спасибо.

Сванидзе: Я сразу, по свежим следам, задаю Вам вопрос, уважаемый Сергей Сергеевич. А как на счёт децимации в Свияжске?

Войтиков: Ну, это было…

Сванидзе: Его было указание о децимации? Что такое децимация? Объясняю кратко. Со времён римской армии — это казнь каждого десятого, в случае, если часть сбежала с поля боя. Выстраивается часть, шеренга, и каждый десятый, будь он хоть храбрец, но каждый десятый, на кого выпадает цифра десять, выводится из строя и казнится.

Войтиков: Это была великая Римская армия и великая Красная Армия…

Сванидзе: Это сделал Троцкий в Свияжске.

Войтиков: Именно!

Сванидзе: Это пример его мягкости крайней?

Войтиков: Никто не говорит о том, что Троцкий был святой, никто его с нимбом не изображает…

Сванидзе: Да нет уж, не дай бог! Святых там вообще не было. Я просто спрашиваю, это свидетельствует о его мягкости? Это свидетельствует о том, что он Гражданскую войну выиграл исключительно уговорами и амнистиями?

Войтиков: Я не сказал, исключительно уговорами и амнистиями. Если бы он выиграл исключительно уговорами, то это был бы главно-уговаривающий товарищ Керенский. А, вот, постольку, поскольку он использовал и это тоже — да, безусловно, это было.

Сванидзе: Спасибо, прошу Вас, Сергей Ервандович. Ваши вопросы оппонирующей стороне.

Кургинян: Я совершенно не собирался, и как-то мне было очень странно обсуждать то, что Троцкий — экстрим, потому что… ну, Волга впадает в Каспийское море. Но, поскольку оказывается, что надо доказывать очевидное, то я прошу вывести доказательство № 6.

Материалы по делу.

Из архивных документов РГВА (ф. 33988, оп. 2, д. 8, л. 30):

Приказ Председателя Революционного Военного Совета Республики войскам и советским учреждениям Южного фронта № 65

24 ноября 1918 г.

1. Всякий негодяй, который будет подговаривать к отступлению, дезертирству, невыполнению боевого приказа, будет расстрелян.

2. Всякий солдат Красной Армии, который самовольно покинет боевой пост, будет расстрелян.

3. Всякий солдат, который бросит винтовку или продаст часть обмундирования, будет расстрелян.

4. Во всякой прифронтовой полосе распределены заградительные отряды для ловли дезертиров. Всякий солдат, который попытается оказать этим отрядам сопротивление, должен быть расстрелян на месте.

Войтиков: Вы полагаете, что мне не известен этот документ?

Кургинян: Нет, я понимаю, что он Вам известен. Но есть не только Вы, есть ещё публика.

Войтиков: С большим удовольствием прокомментирую. Давайте обратим внимание сразу на дату. Это ноябрь 1918 года. У нас массовый «красный террор» был объявлен 2 сентября…

Кургинян: Простите, я имею право задавать вопросы.

Войтиков: Вы просили прокомментировать.

Кургинян: Вот я Вас спрашиваю: идея создания заградотрядов принадлежит Троцкому?

Войтиков: Идея заградотрядов, допустим, принадлежит Троцкому. Но без заградотрядов, как Вам известно, никакая армия…

Кургинян: Идея принадлежит Троцкому? Троцкому, да?

Войтиков: Вы сами видели…

Кургинян: Нет, но этот факт доказывает, что она принадлежит Троцкому! Поехали дальше, доказательство № 6, часть 2.

Материалы по делу.

Из приказа Председателя Революционного Военного Совета Республики войскам и советским учреждениям Южного фронта № 65

5. Все местные советы и комитеты бедноты обязуются со своей стороны принимать все меры к ловле дезертиров, дважды в сутки устраивая облавы: в 8 часов утра и в 8 часов вечера. Пойманных доставлять в штаб ближайшей части и в ближайший военный комиссариат.

6. За укрывательство дезертиров виновные подлежат расстрелу.

7. Дома, в которых будут открыты дезертиры, будут подвергнуты сожжению. Смерть шкурникам и предателям! Смерть дезертирам и красновским агентам!

24 ноября 1918 г.

Из документов РГВА (ф. 33988. оп. 2, д. 8, л. 30)

Кургинян: То, что написано — это волчья жестокость! Это надо прочитать на языке эпохи. Это значит, отец семейства бежит в дом, его застают в этом доме, семью расстреливают вместе с ним. Вместе с детьми, или нет?

Войтиков: Продемонстрируйте, пожалуйста, хоть один документ о том, как это было на практике… Вот если у Вас…

Кургинян: Этот приказ — волчий?!

Войтиков: А решение ВЦИКа от 2 сентября — оно не было волчьим? А от 31 августа, решение Сталина и Ворошилова об объявлении массового «красного террора» — оно не было волчьим?

Кургинян: Я Вас спрашиваю: этот приказ — волчий?!

Войтиков: Этот приказ означает борьбу с дезертирством в армии. Если не ведётся борьбы с дезертирством, невозможно победить в Гражданской войне.

Кургинян: Заградотряды…

Войтиков: И Ваши любимые красные никогда бы не победили…

Кургинян: Ага, понятно. Заградотряды… Во-первых, я не говорю…

Войтиков: …если бы они этим не занимались.

Кургинян: Николай Карлович, я еще раз говорю, началась не та история… Я не говорю, как можно победить в Гражданской войне. Я только против того, чтобы сказать, что этому деятелю был чужд экстрим! Мы спрашиваем Вас: те данные, которые мы приводим, почему Вы отвергаете эти данные и говорите, что они не являются свидетельством экстремизма?

Войтиков: Я эти данные не отвергаю. Просто все данные нужно рассматривать в контексте. О контексте я сейчас и говорю. Эти данные вырваны грубо, и грубо интерпретируются Вами в качестве…

Сванидзе: Время.

Кургинян: Хорошо. Я не знаю, из какого контекста они вырваны! Сжигать дома — было сказано? Или нет? Это был приказ? Приказ надо исполнять?

Войтиков: 2 сентября, на заседании ВЦИКа, которое вёл Свердлов…

Кургинян: Я спрашиваю Вас об этом. Я вас про Фому, а вы мне про Ерёму.

Войтиков: Я говорю о том, что в большевистской партии, действительно, все были экстремисты.

Сванидзе: Спасибо. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Продолжаем наши слушания по личности Льва Давидовича Троцкого. Прошу Вас, сторона обвинения, Сергей Ервандович, Вам слово, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Мой тезис, сначала, заключается в том, что называть Троцкого мягким, умеренным и все прочее — это значит оскорблять Троцкого. Он сам себя никогда таким не видел. Он себя и видел как бы этим экстремистом, и хотел этого, и действовал так. В определённом смысле, был, если хотите, очень талантливым экстремистом, почти гениальным. Но именно экстремистом. Во всём. В беспощадности, в готовности идти до конца, очень смелым человеком, но именно экстремистом, человеком предела. И превращать его в какое-то мягкое существо, ссылаясь на то, что если он враг Сталина, то значит всё — он уже, так сказать, тем самым мягкий и прочее — это значит извращать историю! И мне кажется, что по этому поводу стоило бы выслушать, прежде всего, Юрия Васильевича Емельянова, кандидата исторических наук, автора книг о Троцком.

Юрий Емельянов, кандидат исторических наук, писатель: Прежде всего, было сказано о личности Троцкого. Вот это очень важно, очень важно! Как Троцкий взял псевдоним? Он стал Троцким. Кто был Троцкий? Троцкий был грубый жестокий тюремщик, которого боялось тюремное начальство! И вот этот хилый, болезненный человек, Лейба Бронштейн, восемнадцатилетний, оказавшийся в одиночке — одиночка, которая, по вескому заявлению Власа Дорошевича, она не выпускает нормальных людей — он был искалечен, он взял в качестве идеала вот этого человека, и не случайно. Гарвий, Медем, Зиф потом говорили, что он изменился после этого. Он стал холодным, надменным, презирающим, он взял за образец вот эту жуткую фигуру. И он был таким. Март 1918 года, сотрудник, соратник Троцкого по парвусийскому блоку, Давид Рязанов (Гольдендах), говорит на 8 съезде, (почитайте его, интересная вещь) Троцкий первый подписал приказ о расстреле шести студентов. И Рязанов возмущается: до чего же мы дошли! Троцкий лично приказывает расстрелять студентов. Презрение Троцкого не ограничивалось… к окружающим — говорили, что у него не было друзей кроме Раковского и Иоффе. Да и то с ними он, в общем… он старался отстраняться от людей, он был выше всего, он презирал… Он презирал Россию.

И проблема была в том, что он настолько был высокого о себе мнения, что он не замечал силы своих врагов. Он презирал Сталина, считал, что это серая личность, он презирал того человека, который назывался Меркадер, и не замечал, что это очень умный человек, и он готовит покушение на него, кстати, против своей воли. Но он презирал, он обучал Меркадера, он был всегда свысока, и в этом… Он не сумел выстроить свою партийную интригу, поэтому он презирал Зиновьева и Каменева, и поэтому не поддержал их вовремя, а соединился с ними, когда уже было поздно, он всё время был выше. В этом трагедия была вот этого жестокого человека.

Сванидзе: Спасибо. У меня сразу вопрос. Юрий Васильевич, а Ленин не презирал Россию? Ох, как презирал Россию — ему всё равно было, где революцию делать. Он сидел у себя в Европе, ждал — поехать не то в Швецию, там революцию совершить, не то ещё куда-нибудь. И тут ему сказали: февраль, революция, поехали в Россию, теперь в России будем революции совершать. Они профессиональные революционеры, люди без Родины. В этом плане они были абсолютно космополитичны. И Ленин, и Троцкий. Если угодно — они были первыми глобалистами. Но вот смотрите, в том, что касается культуры, (ведь очень многие не знают, а вы знаете, наверняка) кто был любимым поэтом Троцкого? Есенин! Сергей Есенин был любимым поэтом Троцкого, а Троцкий был любимым политиком Есенина. Есенин восхищался Троцким! Троцкий написал потрясающий некролог на смерть Есенина. «Сорвалось в обрыв незащищённое человеческое дитя… Цветок деревенский не смог прорасти через асфальт города…» Просто рыдание, а не некролог, и это было искренне. Ленину было плевать на культуру. Он говорил Луначарскому: ваши театры давно в гроб пора положить… Троцкий был не таков! Это свидетельство определённых человеческих качеств или нет?

Емельянов: Всякая личность очень сложна и многогранна. Всякая личность!

Кургинян: Два слова! Я хочу сказать, что вопрос о Есенине, помимо того, что он ему действительно очень нравился, был вопрос политической борьбы. Булгаков перешел к Сталину.

Сванидзе: Булгаков не перешел к Сталину…

Кургинян: Ну-ну-ну.

Сванидзе: Звонок Булгакова Сталину… Звонок Сталина Булгакову ни о чём не говорит.

Кургинян: Булгаков занимался специально враждой с личностью Троцкого, там вообще разговор о кавказских и других проблемах имел решающую роль.

Сванидзе: Нет, ну, Бухарин любил Пастернака, Троцкий — Есенина…

Кургинян: Троцкому нужна была поддержка Есенина по очень понятным политическим причинам. Ну, что мы их будем обсуждать — они ясны.

Сванидзе: Но это не отменяет личных симпатий. Спасибо. Леонид Михайлович, прошу Вас. Вопросы свидетелям оппонирующей стороны.

Млечин: Если бы здесь сейчас оказался Троцкий и услышал бы, что ему нужна была поддержка Есенина по политическим мотивам… Вот бы он посмеялся…

Кургинян: Вы с ним беседуете мистическим путём, что это знаете? (Смех в зале)

Сванидзе: Нет, на самом деле, Сергей Ервандович, ну, конечно, Есенину…

Кургинян: Если бы здесь оказался Троцкий!..

Млечин: Ну, смешно!

Сванидзе: Есенину была нужна поддержка Троцкого, а Троцкому поддержка Есенина в тот момент была не нужна.

Кургинян: Это спорная тема! Троцкому ужасно была нужна определённая поддержка в русской среде, и Вы это прекрасно понимаете. В борьбе за власть!

Млечин: Вот и ничего не понимаете Вы.

Сванидзе: Прошу Вас.

Млечин: Как раз-то, в этом смысле, Юрий Васильевич-то и прав был! Конечно! Этот человек очень о себе хорошо думал и не в чьей поддержке-то не нуждался. В этом вся штука. Он действительно о себе думал слишком хорошо — это правда.

Чего, честно говоря, я не думал — это что я здесь возьмусь защищать большевиков! Вот когда я здесь защищал Николая II…

Сванидзе: А Вы не защищайте, Леонид Михайлович.

Млечин: Нет! А я вынужден! Потому что, понимаете, когда я слышу, что лидеры большевиков не любили России, что им было на всё наплевать, я не могу с этим согласиться. Эти люди могли прожить другую жизнь. Они, в общем, были из неплохих семей — я имею в виду, в смысле материального достатка, многие из них, и могли бы чудно устроиться и при царской власти. Они могли бы легко поехать за границу, и там чудесно пожить — в те времена не было сложности никакой. Они, однако же, отправились в тюрьму, они отправились в ссылку, между прочим. Это были, конечно, не сталинские лагеря, это правда. Но и на царской каторге люди погибали и кончали с собой от неспособности справиться с этим и умирали. Это не так! Нет.

Кургинян: Я полностью поддерживаю господина Млечина в этой позиции!

Сванидзе: А я не поддерживаю!

Кургинян: Вот так, это должно быть ясно.

Сванидзе: Это любовь к идее, а не к стране. Бен Ладен, который швыряет самолёты с бомбами на Нью-Йорк, он что, кого-то любит? Это любовь к идее и ненависть, а любви здесь нет.

Млечин: Нет, мне тоже не нравится Октябрьская революция, потому что она привела к катастрофе для России. Но невозможно сказать о том, что эти люди не любили Россию. Это величайшая несправедливость, и я вынужден здесь этих людей защитить. Что касается…

Сванидзе: Вопрос зададите?

Млечин: Да, вот я хочу обратиться к Юрию Васильевичу. Да, Вы правы, конечно, в нём было… Да, он не был «обаяшкой». Вот Ленин был обаятельным. Вернее, умел быть обаятельным. Этот не умел. И даже писал, я думаю, что Вы читали, как Троцкий пытался оправдаться: «Вот это хождение в гости, совместное выпивание» — писал Троцкий, — «мне это не нравилось, и поэтому у нас возникло отчуждение». Ну, действительно, был человек жёсткого порядка.

Сванидзе: Вопрос хотели задать.

Млечин: Но я хочу, всё-таки, чтобы Вы со мной согласились. Всё-таки он руководствовался своими убеждениями, он это делал для России. Разговоры о мировой революции были тогда общими для всех, и Сталин в ту пору тоже требовал мировую революцию, и в польскую войну писал: «Уже всё хорошо. Румынию возьмём, уже Италия поднимается, вперёд к мировой революции». Это было для всех тогда так.

Емельянов: Разрешите ответить? Леонид Михайлович, конечно, я согласен, большевики тогда грезили мировой революцией. Но уже в марте 1918 года Ленин сказал: «… а что такое мировая революция — это сказочка». Это было сказано уже в марте 1918 года.

Млечин: Что не мешало им в 1920 году с этим лозунгом двинуться на Польшу.

Емельянов: Согласен, согласен. Вы, конечно, читали, я не сомневаюсь, «Преданная революция» Троцкого. Ведь в самом начале он говорит: «Мы исходили из того, что революция в России затем перекинется и на Германию».

Сванидзе: Завершайте.

Млечин: Конечно! И Сталин так считал, и они были абсолютными единомышленниками в этом. Конечно!

Емельянов: Были нюансы и разногласия.

Сванидзе: Спасибо.

Емельянов: Сталин не верил в успех революции в Германии. Об этом он писал Зиновьеву.

Млечин: Сталин вообще ни во что не верил! В этом я с Вами согласен. Это был человек без идеи.

Сванидзе: Спасибо коллеги, спасибо.

Емельянов: Я этого не говорил, это Вы говорите.

Сванидзе: Завтра наши слушания по фигуре, деятельности и результатам этой деятельности Льва Троцкого будут продолжены. Сейчас мы прекращаем наше телевизионное голосование. Завтра в 21:00 мы продолжим слушания по делу Льва Троцкого.

Часть 2

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы и их связь с настоящим. У Вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, т. е. проголосовать. Такая же возможность будет и у сидящих в зале.

Сегодня у нас второй день слушаний по теме: «Лев Троцкий — упущенный шанс русской революции или худший из возможных сценариев?»

Троцкий — топ-менеджер октябрьского переворота 1917 года. Когда Ленин прибудет в Смольный, дело уже практически сделано, власть взята. Потом Троцкий создаст Красную Армию. Проплатит китайским наёмникам, террором заставит царских офицеров возглавить Красную Армию. Они выиграют Гражданскую войну. Троцкий первый выскажется за отмену «военного коммунизма», и он же — автор идеи коллективизации. У него масса идей, некоторые из которых позже реализует Сталин.

Повторяю вопрос слушаний: «Лев Троцкий — упущенный шанс русской революции или худший из возможных сценариев?»

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов вы видите на экранах.

Обвинитель на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Защитник на процессе — писатель Леонид Млечин.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

Революционные заслуги Льва Троцкого были настолько велики, что в 20-е годы XX века сразу 3 города Советской России были переименованы в Троцк, к 1930 году таких городов не осталось. За одно десятилетие политическая карьера Льва Троцкого- Бронштейна достигла небывалых высот и закончилась изгнанием из страны с клеймом врага народа. Популярный политик, ближайший соратник Ленина вполне мог рассчитывать на высший государственный пост в стране, но на пути Троцкого встал Иосиф Сталин.

Об их давнем конфликте ходили легенд. По словам современников, Сталин невзлюбил Троцкого еще со времен обороны Царицына. Председатель Реввоенсовета Троцкий писал в Москву докладные о каждом промахе Сталина на посту председателя Северо-Кавказского военного округа.

Старые обиды и новые соратники Троцкого в лице внутрипартийной оппозиции вынудили Иосифа Сталина действовать жестко. В 1926 году Льва Троцкого выводят из состава Политбюро ЦК, в 1927 исключают из партии, в 1929 высылают из страны и лишают гражданства СССР. В 1937 году Троцкий заочно был приговорен к смертной казни.

Сегодня историки спорят, стал ли такой поворот событий следствием внутрипартийной борьбы или за годы, проведенные у власти, Лев Троцкий-Бронштейн сам подготовил почву для своего изгнания?

Сванидзе: Начинаем второй день слушаний по личности Льва Троцкого. Вопрос сторонам: в чем природа конфликта Сталина и Троцкого?

Пожалуйста, сторона защиты, Леонид Михайлович, Вам слово.

Млечин: Троцкий писал когда-то, что если бы в Петрограде 25 октября 1917 года не было ни Ленина, ни его, то переворот бы не состоялся. Это правда. Очень многие люди пытались понять — историки и руководители «Белого» движения — почему Белая армия проиграла. В которой было так много профессиональных офицеров. И среди всех причин никогда не возникала чисто личная, человеческая. Один историк её очень хорошо поставил: «А что?» — говорит он, — «если бы во главе Белой армии стояли бы Ленин и Троцкий, то на чьей стороне была бы победа?»

Победа оказалась на стороне Красной Армии, которую Троцкий создал с нуля. Не будучи военным профессионалом, он принял абсолютно правильное решение — ставка на военных профессионалов, ставка на офицеров. И вот здесь он столкнулся со Сталиным. Сталин, отправленный в Царицын, ныне Волгоград, должен был заниматься мобилизацией трудовых ресурсов, он был чрезвычайным уполномоченным по хлебу, он должен был забрать у крестьянина хлеб и отправить его в Москву. И вот здесь Сталин, тогда ещё никому не известный, практически не известный стране, вдруг почувствовал себя полным хозяином. Он захотел руководить не только заготовкой хлеба, но и военным делом. А там были военные профессионалы, там был генерал Снесарев — знаменитый, военный теоретик, блистательный генерал. Но генерал, царский генерал, он не понравился Сталину — он отстранил его. Он пытался руководить округом сам. Он пытался командовать там сам.

И нашлись люди, которые его поддержали. Это те, кто потом станет во главе Красной Армии и в 1941 году чуть не приведёт её к катастрофе. Это Ворошилов, Будённый, Щаденко, Кулик — вот эта группа, которая в Царицыне присоединится к Сталину.

У него возникли споры с Троцким, потому что Троцкий требовал военной дисциплины. У него возникли споры с главкомом Каменевым, потому что Каменев Сергей Сергеевич, бывший полковник царской армии, требовал военной дисциплины. Из-за отсутствия военной дисциплины была проиграна битва за Польшу. Потому что главком приказал Первую Конную перебросить под Варшаву для того, чтобы поддержать армию Тухачевского, а Сталин не хотел. Сталин хотел взять Львов, чтоб доложить, что это он взял Львов. Ни Львов они не взяли, и битву под Варшавой потеряли.

Неудивительно, что Троцкий столкнулся со Сталиным. Потому что Сталину поперек горла была популярность Троцкого. Мы даже себе сейчас представить не можем, что в какие-то времена каждое политическое занятие во всех частях Красной Армии, начиналось с темы «Товарищ Троцкий — вождь и создатель Красной Армии». И что комсомольские поэты писали:

«Я грудь распахнул бы матроски И крикнул: Да здравствует Троцкий».

Такова была популярность этого человека. А Сталина в стране не знали.

Если можно, я хотел бы продолжить эту беседу с Зорей Леонидовной Серебряковой, доктором исторических наук, нашим замечательным историком.

Зоря Леонидовна, с Вашей точки зрения — я, может быть, был слишком эмоционален — в чем природа конфликта между Троцким и Сталиным?

Серебрякова: Вы знаете, мне кажется, что конфликт — это, во-первых, и человеческие качества. Я росла в доме, где к Троцкому относился мой отец — вот они вместе в машине, это случайно фотография сохранилась в одном из журналов наших — как секретарь ЦК, как член Реввоенсовета…

Млечин: Это Ваш отец, я просто напомню, Леонид Петрович Серебряков.

Серебрякова: Леонид Петрович Серебряков. Как член Реввоенсовета Южного фронта, относился с удивительной, не только уважением, почтением, но и какой-то теплотой и любовью, чисто человеческой. И вот тут очень характерно то, что письмо, которое написал моему отцу Лев Давидович ещё 1927 года, рассказывая о чудовищной клевете Сталина, который на заседании Политбюро и президиума ЦКК…

Млечин: Прошу прощения, мы можем посмотреть. Это доказательство присутствует, если я не ошибаюсь. Да?

Материалы по делу.

Из письма Льва Троцкого секретарю президиума ВЦИК и члену Реввоенсовета Южного фронта Леониду Серебрякову:

«Дорогой Леонид Петрович, на объединённом заседании Политбюро и Президиума ЦКК т. Сталин среди многих других фантастических утверждений — под стенограмму — рассказал, будто во время его работы вместе с Вами на Южном фронте я явился на Южный фронт всего один раз, крадучись, на полчаса, в автомобиле с женой. Я прервал Сталина возгласом в том смысле, что его рассказ представляет чистейший вздор…

1) Никогда я женой не бывал на фронте.

2) Никогда никто не запрещал мне ездить на Южный фронт.

3) Поездной журнал свидетельствует, что я провёл на Южном фронте не полчаса, а ряд недель и месяцев. Об этом же свидетельствует поездная газета „В пути“.

4) Но если принять на минуту нелепую сталинскую версию насчёт того, что я, ввиду чьего-то запрета, приехал на Южный фронт крадучись, на полчаса, ночью, то остаётся спросить: от кого же я скрывался. Маршрут моего поезда был известен в Москве с полной точностью. Только человек, насквозь отравленный злопыхательством, может договориться до таких бессмыслиц, которые в себе самих заключают своё опровержение.

С коммунистическим приветом, Л. Троцкий».

Млечин: Зоря Леонидовна, а зачем Сталин всё это придумывал?

Серебрякова: Это метод Сталина был — ложь, клевета чудовищная — это именно тот страшный метод, каким он орудовал совершенно беззастенчиво. Ведь в 1927 году еще многие помнили, кто был на фронте постоянно. Даже на съездах партии…

Сванидзе: Время.

Серебрякова: …Троцкого не было, потому что он был на фронте. И вдруг: крадучись, один раз, на полчаса…

Млечин: Зоря Леонидовна, а в чем-то Сталин преуспел?

Сванидзе: Время, Леонид Михайлович.

Серебрякова: Вот именно преуспел в беззастенчивой клевете. Они как люди были совершенно разные. Троцкий много писал и никогда, во всяком случае, я не знаю случая, когда его можно было бы обвинить в клевете.

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Спасибо.

Серебрякова: Это вот человеческое развитие.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваш вопрос свидетелю защиты.

Кургинян: И все-таки, в чем природа конфликта?

Серебрякова: Они были совершенно разные в подходе к революции. Троцкий, безусловно, был революционер, убежденный в этом, и тут нет для меня никаких сомнений, а Сталин — это враг революции. Враг, и к тому же доказательство того, что он не просто по человеческим качествам, ему все было совершенно безразлично — будущее человечества и России в том числе, о чем не говорилось.

Кроме того, очень весомые данные есть, и я готова их здесь вам продемонстрировать, что он был агент охранки. Охранка, которая внедрила его, или он внедрился благодаря своим удивительным лицемерию, маскировке и прочему в центральное руководство партии. И в этом, конечно, было….

Кургинян: Зоря Леонидовна, это потрясающе интересная тема: Берия и мусаватисты, так сказать, Троцкий и английская разведка, немецкая. Но чтобы эти темы разбирать, это, наверное, нужны совершенно отдельные передачи. Я говорю о, так сказать, классовой базе, что они выражали?

Серебрякова: Так простите, если можно было, все-таки, убить не только всех ближайших соратников Ленина — вождя, действительно, основоположника нашей страны, нашего государства и вождя революции — но убить, я повторяю, всех, о ком Ленин писал в завещании, кроме самого Сталина, который убил их. Трех секретарей ЦК, которые были при Ленине — Серебряков, Крестинский, Преображенский. Но убивать их детей — это надо было ненависть. Т. е. они были совершенно разные — природа, так сказать, отношение к революции…

Кургинян: Вам знаком, ну, такой общепринятый термин — Революция пожирает своих вождей, детей, там, ссылаются на Крона…

Серебрякова: Простите, пожалуйста, революция могла пожирать своих детей, если бы Ленин устно — это широко было известно — не предупреждал об этом, что мы не должны повторять этот опыт французской революции. Поэтому обращаю Ваше внимание, что ни один меньшевик не был расстрелян. Что очень при Ленине каждый смертный приговор — и не только при Ленине, это продолжалось, между прочим, Сталин не сразу смог это нарушить — каждый смертный приговор очень тщательно проверялся, даже комиссия была специальная…

Кургинян: Но можем мы тогда сказать, я прошу, ради бога, простите…

Серебрякова: Но, простите, я все-таки кончу эту фразу, что пожрало своих детей — об этом писал один из наших историков, контрреволюция в лице Сталина…

Кургинян: О! О!

Серебрякова: Недаром Троцкий назвал… в глаза Сталину сказал, что он могильщик партии и революции.

Кургинян: Вот! Вот! Вот! Вот! Вот!

Сванидзе: Спасибо, время.

Кургинян: Вот это абсолютно аутентичная позиция! Т. е. Сталин выражает собой контрреволюционные тенденции, термидорианские и прочее, а Троцкий — тенденции эскалации революции.

Серебрякова: (Смеется).

Сванидзе: Спасибо. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Мы продолжаем наши слушания. Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Я все время не могу понять только одного, честно говоря: как с этим можно спорить, как и зачем с этим можно спорить, и, в этой связи, имея вот такое доказательство. Пожалуйста, доказательство № 7.

Материалы по делу.

Из книги Льва Троцкого «Моя жизнь. Опыт автобиографии» (1930 г.): «Победа Сталина есть победа умеренной тенденции, более консервативной, бюрократической, национальной тенденции приверженцев частной собственности…»

Кургинян: 1930 год. Но я не могу понять все время, почему я… потому что я никогда не хотел мазать Троцкого грязной одной краской какой-нибудь. Так сказать, есть уже очень многие любители. Но если Троцкий, сам Троцкий, в конце жизни, подводя ее итог, в своей автобиографии, говорит, что Сталин — это есть победа умеренной тенденции, более консервативной, бюрократической, национальной тенденции приверженцев частной собственности, то суть заключается именно в том, что борьба Сталина с Троцким — это борьба радикальной революционной тенденции на продолжение и тенденции Сталина, которую сам Троцкий характеризовал как термидорианская, бонапартистская, тенденция на остановку революции. Только что мы проговорили о том же.

Теперь, если уж говорить об отношении к Ленину, то доказательство № 8.

Материалы по делу.

В. И. Ленин, «Письмо к съезду», 23 декабря 1922 г.: «Тов. Троцкий, как доказала уже его борьба против ЦК в связи с вопросом о НКПС [Народном комиссариате путей сообщения], отличается не только выдающимися способностями. Лично он, пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК, но и чрезмерно хватающий самоуверенностью и чрезмерным увлечением чисто административной стороной дела».

Кургинян: «Чрезмерным увлечением чисто административной стороной дела». Теперь мы смотрим на главное — на природу классового, группового, идеологического конфликта. Суть этой природы заключается в следующем. Если есть союз крестьянства и пролетариата, т. е. большинства, то можно руководить мягче. Но если крестьянство — реакционная сила, которую надо подавлять, а пролетариат надо оформлять по принципу милитаризации, то рождается супербюрократия, ультрабюрократия!

Значит, весь смысл заключается в том, что ко всему, что сделал Сталин, надо прибавить слово ультра. «Гильотина в деревне» — термин Троцкого. Значит, ультраколлективизация, ультраиндустриализация, ультрабюрократия и все остальное. Вот это — доведение до конца этих тенденций.

И здесь я хочу сказать: есть очень романтичные люди, прекрасные. Вот, например, Эрнесто Че Гевара, да, который не хочет руководить государством, просто не хочет. Он уходит дальше делать революцию. Есть Фидель, который берется руководить государством, берет на себя всю грязную работу. Но Троцкий — это нечто третье, это попытка взять власть и осуществить это ультра. И в этом смысле, мне кажется, суть конфликта заключается в том, что Сталин — это не ультра, умеренная тенденция, как говорит сам Троцкий, а это — радикальная тенденция.

Теперь я хотел бы, чтобы Юрий Васильевич Емельянов и Ярослав Игоревич Листов подтвердили или опровергли. Юрий Васильевич, сначала Вам.

Емельянов: Прежде всего, надо учесть, что между Сталиным и Троцким возник водораздел в 1903 году, когда Троцкий активно выступил против только что образовавшейся большевистской фракции РСДРП. Он на этом съезде перешел от того момента, когда его называли, как совершенно правильно было сказано Львом Михайловичем, дубинкой Ленина, к атаке на Ленина, к бешенной атаке на Ленина. И 14 лет Троцкий воевал против большевиков, обливая Ленина грязью. Ленин не оставался в долгу. Сталин, отчасти, упоминал Троцкого, но тоже не приветливо: или чемпион с надутыми мускулами, или красивая ненужность…

Кургинян: Ну, они все не стеснялись в выражениях.

Емельянов: В 1917 году, в мае, Сталин не говорит ничего о Троцком, но зато Ленин говорит о Троцком как о «колебании мелкой буржуазии». Троцкий был чужд долгое время большевистской партии. Но где он был в это время? Он не был и с меньшевиками. Он был вместе с Парвусом — автором теории перманентной революции и наставником Троцкого. И отсюда ориентация Троцкого на то, что Россия должна стать только стартовой площадкой для мировой перманентной революции.

Кургинян: Спасибо, я хотел бы, чуть-чуть, чтобы мог добавить к этому Листов Ярослав Игоревич, историк и политолог.

Ярослав Листов, историк, политолог: Совершенно неверно сводить конфликт между Сталиным и Троцким к вопросу личности. Никакого конфликта личности здесь не было. Здесь как раз сражались две идеологии: идеология ленинизма в форме уже перешедшего от революции к мирному созиданию, к созданию государственности социалистической, и бесконечной революции в варианте троцкизма. Т. е. когда государство перестает быть охраняющим мир. Государство становится лишь инструментом для продолжения революции дальше — в другие страны, в другие континенты и т. д. Ну, посмотрите…

Сванидзе: Время.

Листов: …абсолютно бредовая идея того же самого Троцкого — создать корпус для того, чтобы прорваться на запад через Бенгалию, Афганистан и т. д. во времена гражданской войны. Вот эта как раз сама суть троцкистской теории.

Кургинян: Мне кажется, главное — подтвердите или опровергните то, что я говорю — что если бы Троцкого назвали умеренным… Для него слова «оппортунизм», «ревизионизм», «умеренность»…

Сванидзе: Время, Сергей Ервандович.

Кургинян: …это самые омерзительные термины. Я не прав?

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович, вопросы оппонирующей стороне.

Млечин: Юрий Васильевич, заканчивается гражданская война, из которой Троцкий выходит в роли победителя. Ну, точно, человека № 2 в стране. Не знаю, согласитесь Вы со мной или нет, у меня создалось впечатление, что после того, как закончилась война, Троцкий вообще просто не знал, что делать. И он не собирался — ему многие это приписывают, и не знаю, почему — он вовсе и не собирался быть первым человеком. Он, кстати говоря, на одном пленуме ЦК, в узком кругу, объяснил, почему. Он понимал, что он никогда не будет первым человеком — то, что он еврей. И это невозможно было. Много раз, разговаривая с Лениным, объяснял, почему он вообще не хотел занимать никакие посты. И это действительно так. Но он и в реальном смысле не хотел быть первым человеком. И вот он пишет статью — сегодня о литературе, завтра еще о чем-нибудь. Он просто не хотел ни политической борьбы, ничего вообще. Мне кажется, вот, после Гражданской войны это какой-то провал в его жизни. Нет?

Емельянов: Мне кажется, Вы тоже со мной согласитесь, если мы вспомним ту дискуссию о профсоюзах, которая была затеяна и которая могла увенчаться победой Троцкого на Х съезде. Вы согласитесь, что он занимался не только литературой, но и делал доклад о промышленности на съезде, и одновременно он говорил (Вы тоже, наверное, читали это его выступление): да, занимаемся какими-то калькуляциями, а сами прислушиваемся, не загремит ли труба мировой революции.

Млечин: Ну, да они все слушали! Их там прямо целый хор был такой, все слушали…

Емельянов: И когда осенью 23 года Политбюро принимает решение о революции в Германии, то Троцкий просится, чтобы его туда направили.

Млечин: Да скучно, я говорю, скучно человеку!

Емельянов: Ну, его просто масштабы не устраивали. Жалкая Россия, которую он всегда не любил, презирал. Ему мир нужен был.

Млечин: Извините, ну, то, что Вы сейчас сказали, ну, не хорошо, ей богу.

Емельянов: Почему не хорошо?

Млечин: Ну, зачем Вы ему отказываете, зачем Вы отказываете этим людям в любви к России? Почему?

Емельянов: Ну, потому что он писал об этом, вспомните письмо… его статью по рецензии на работу Иванова Разумника: жалкие, говорит, что у нас создано, у нас не было средневековья, у нас были жалкие избы, у нас не было никогда….

Млечин: Что же, любой человек, который критикует что-то, что не так, он что — не любит страну? А, на мой взгляд, любит, потому что хочет переделать. Но Вы меня извините, я тоже критикую то, что у нас происходит. Я очень люблю Россию. Надеюсь, Вы мне хотя бы не откажите в этом праве.

Емельянов: Леонид Михайлович, ну, а эта фраза насчет того, что русская культура — она второстепенна, она только является жалким подражанием мировым стандартам.

Млечин: А давайте сейчас поднимем все его статьи о русской литературе того времени, и Вы увидите, что из всех, кто входил тогда в Политбюро, и после него, это был единственный реальный ценитель реального творчества настоящих писателей. Единственный человек! Сталин тоже был критиком, который в лагеря отправлял. А этот статьи писал, не соглашался, Корнея Чуковского раскритиковал, ну, и что за этим последовало — ничего, раскритиковал, ну, неприятно, наверное, — мне тоже неприятно, когда меня критикуют — ничего не последовало. Нет, извините, давайте мы всё-таки вернемся на время, так сказать, на нашу грешную землю.

Вот, знаете, мое предположение такое. Предположим, не было бы Сталина или, если, последуя завещанию Ленина, хотя оно завещанием не было, он собирался сам выступать на этом XII съезде, убрали бы Сталина. Кстати говоря, между прочим, для всех… Ну, может быть, не все знают об этом так называемом завещании Ленина — это было его письмо к XII съезду, он еще был жив, это не было завещанием, никто не собирался умирать, и он не собирался….

Сванидзе: Оставьте время ответить на вопросы.

Млечин: …два слова просто мне обязательно надо сказать. Он критиковал… Там Владимир Ильич раздает оценки нелицеприятные абсолютно всем, но просит сделать только один организационный вывод, только один — убрать Сталина. Все остальные пусть работают. Расстреляли всех остальных, а Сталин остался. Так вот, мне кажется, если, предположим, нет Сталина. Троцкий бы не стал руководителем страны. И он этого не хотел, и не стал бы. Был бы, скажем, Рыков. И страна наша пошла бы по другому пути — разумному, спокойному, нормальному.

Емельянов: Ну, во-первых, надо учитывать, что пост генерального секретаря тогда не был главным, каким он стал во времена Брежнева, Черненко, Андропова и т. д.

Сванидзе: Если можно, кратко, завершайте.

Млечин: Сталина, во времена Сталина.

Емельянов: …Да, во времена, да… При Ленине, когда пост генерального секретаря был создан, это был чисто организационный. И задача-то Ленина была… он панически боялся раскола партии, он хотел развести эти две фигуры, которые уже просто…

Млечин: И просил убрать Сталина. Троцкого не просил никуда убрать! Убрать только Сталина!

Сванидзе: Прошу вас, завершайте.

Млечин: Благодарю Вас!

Сванидзе: Спасибо. У меня вопрос, Юрий Васильевич, а нельзя говорить просто о двух медведях в одной берлоге? Это разве не вариант? Когда два человека такого уровня, такого масштаба, ярких, сильных, страшных. Просто им было тесно друг с другом — вот и все.

Емельянов: Ну, очень уж разные медведи…

Сванидзе: Разные.

Кургинян: А медведи ли?

Емельянов: …с одной стороны: один медведь — выходец из крестьянской семьи, недавние еще крепостные, другой…

Сванидзе: Если Вы ставите семью во главу угла, тогда Ленин был вообще интеллигентом и дворянином. А он больше всего ненавидел интеллигентов и дворян.

Емельянов: Но там последовательно, понимаете, Троцкий не знал ни жизни народа, ни… оторвался от рабочих…

Сванидзе: Но простите меня, вот если мы сейчас с Вами возьмем и поссоримся, это потому, что кто-то из нас не знает жизни народа, что ли?

Емельянов: Ну, может быть.

Сванидзе: Спасибо. На самом деле, Троцкий ведь первый выдвинул обвинение в адрес партийной советской бюрократии о том, что она переродится, о том, что она потянется к частной собственности, и им захочется передать по наследству. Вот он, директор фабрики, — писал Троцкий, а как он семье-то передаст, детям-то как? Ему захочется стать не директором, а владельцем фабрики. Он, в этом плане, предсказал многое. Но, он ведь действительно говорил, обвинял в стремлении к частной собственности — а это, в общем, все-таки, признак умеренности. Признак умеренности, все-таки, — не отнимать частную собственность, а разрешать частную собственность. Он именно в этом обвинял Сталина. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Мы продолжаем слушания. Вопрос сторонам: какова роль Троцкого в становлении советского государства, в военной сфере, в экономике и прочих сферах?

На самом деле, мы уже приступили к обсуждению этого вопроса, но продолжим. Пожалуйста, сторона обвинения, Сергей Ервандович, прошу Вас. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Вот у меня есть гипотеза, что все они, конечно, революционеры. И я здесь абсолютно согласен, все они в этом смысле — деструкторы. Да, потому что революционер — это разрушитель, и это так, это трагедия становления любого государства. После эпохи, когда ты разрушил — надо строить, да? И вот тут вдруг возникает какое-то ощущение (оно меня с годами все больше преследует), что Сталин полюбил. Причем не царство мирового коммунизма, не что-то там — он вот царство полюбил. Вот каким-то странным чувством вдруг взял и полюбил это царство. И на свой весьма специфический, помноженный на темперамент и эпоху (да, все они с гражданской войны, убить человека ничего не стоит), начал это царство организовывать. Что же касается Троцкого, то никакое это царство он организовывать не хотел. А если бы и стал, а он, конечно, рвался к власти страшно… Значит, в этом смысле, вопрос для меня заключается в том, что бы он стал делать. Ну, вот очень грубо — был ли бы он круче? Не потому, что я что-то хочу доказать. Вот мне ужасно интересно, чтобы профессиональные историки сказали: был ли бы он круче?

Семён Хромов, профессор, доктор исторических наук: Я думаю, что он был бы круче.

Кургинян: Сильно, да? Сильно круче, да?

Хромов: Да. Вот зная все его…

Кургинян: Троцкий был бы круче, да?

Хромов: Да, я о нем и говорю, да. Думаю, что было бы круче, чем после его отъезда за рубеж.

Кургинян: Т. е. всё-таки, это экстрим?

Хромов: Вот такое мнение у меня, когда изучаешь все его действия, поведения и столкновения с группой других наших деятелей. Ведь здесь нельзя вообще говорить о конфликте двух лиц — Троцкого и Сталина. Надо говорить о серьезном конфликте между Троцким и небольшой группой его сторонников и большинством партии, которая называлась тогда ВКП(б). Так. Поэтому, я не хочу, чтобы сводить борьбу только двух лиц. Я не согласен с этим, это не научный подход.

Кургинян: Понятно. Спасибо Вам огромное. Юрий Васильевич, вот Вы скажите: круче или не круче?

Емельянов: Я уверен, что круче, потому что Троцкий хотел перетряхнуть профсоюзы…

Кургинян: Милитаризовать…

Емельянов: …взять за образец милитаризованный Цектран, т. е. профсоюз транспортных рабочих, и ввести всеобщее общественное питание, устранить всякий быт. Вот с этого он начинал. Это была взята заявка.

Кургинян: Понял, понял. Т. е. тут в стране был … Юрий Васильевич, можно я договорю. Тут в стране был гулаг, а тут бы вся страна стала гулагом, да? Я правильно понял?

Емельянов: Да, да.

Кургинян: Теперь, Ярослав Игоревич, Вы.

Листов: Безусловно, вся политика Троцкого во времена революции, во времена гражданской войны наводит нас на мысль, что если бы он получил власть, то террор бы продолжался со смерти Ленина и до бесконечности.

Кургинян: Отсюда и до обеда, как говорил мой старшина.

Листов: Да, до бесконечности.

Кургинян: Теперь, Андрей Александрович, Вы что думаете?

Андрей Курёнышев, доктор исторических наук, сотрудник Государственного исторического музея: Ну, мне хотелось бы сказать тут вот что. Вообще, особенность мышления Троцкого, по сравнению со сталинским — неточность и абстрактность. Когда террор над крестьянством, если уж брать основную массу населения, достигал колоссальных размеров. Но часть партийной элиты думала только о том терроре, который против них, и к сожалению…

Кургинян: Простите, а можно сказать: а разве Троцкий не развернул бы и против них? У него же в глазах это написано.

Курёнышев: Это вопрос достаточно проблематичный, но Троцкий и раньше, и впоследствии был очень абстрактным. И вся эта теория перманентной революции, и попытка внести классовую борьбу в деревню в 18-м году, когда она оказалась, в общем-то…

Сванидзе: Время истекло.

Курёнышев: …поравненной совершенно — там ни бедноты, ни буржуазии не было. И многие-многие другие факты. Сталин был точнее, я считаю…

Кургинян: Да. И в этом смысле, умереннее.

Курёнышев: Как социальный, да…

Сванидзе: Точнее — в этом смысле, умереннее, да?

Кургинян: Да, да. Потому что… да, да.

Курёнышев: Точнее в принятии тех решений, которые отвечали интересам и страны, и, возможно, в дальнейшем, интересам мировой революции тоже.

Сванидзе: Я извиняюсь, а коллективизация, о которой сейчас шла речь, её Троцкий или Сталин проводил?

Кургинян: «Гильотина в деревне». «Гильотина в деревне».

Сванидзе: Нет! Проводил кто?

Курёнышев: Коллективизация, как показывают последние исследования Кондрашина, уважаемого историка…

Сванидзе: Троцкий проводил?

Курёнышев: …была вынужденной мерой, буквально были припёрты большевики…

Кургинян: Вопрос заключается не в этом…

Сванидзе: Всё, спасибо, спасибо. Мы сейчас не обсуждаем, в какой мере вынужденной мерой была коллективизация…

Курёнышев: Смертельной ситуация была — или-или…

Сванидзе: Но проводил ее, согласитесь…

Кургинян: Мы говорим о другом…

Сванидзе: Но проводил ее, согласитесь, Сталин. Правда? Спасибо.

Кургинян: …что коллективизация Троцкого была бы круче. Вот что мы говорим. Круче!

Сванидзе: Знаете что, уважаемые господа! Мы сравниваем историческую реальность с исторической абстракцией. Нужно помнить о том, что мы сравниваем реального человека, который совершил реальные массовые преступления против собственного народа, сравниваем с его потерпевшим поражение политическим противником, который у власти не был, и потому мы можем только задаваться вопросом: что бы он делал, если бы к власти пришел.

Кургинян: Но мы же сравниваем. Это задача передачи, да?

Сванидзе: Правильно, правильно, но я просто еще раз повторяю, что мы сравниваем реальность с абстракцией. Прошу Вас (Млечину).

Млечин: Юрий Васильевич, если Вы не устали от диалога, давайте продолжим. Как Вы относитесь к представлениям сегодняшних историков о том, что Троцкий принадлежит как раз к числу самых заметных государственников? Потому что это он создал армию, которая позволила государству укрепиться, он сумел завоевать большинство населения на сторону советской власти, он, вместе с Лениным, создал государство, которое существовало достаточно долго. Это первый вопрос. А теперь относительно того, что он сделал, чего бы не сделал. Давайте мы посмотрим реальность. Это называется доказательством № 21.

Материалы по делу.

Из письма Льва Троцкого Владимиру Ленину: «Все известия с мест свидетельствуют, что чрезвычайный налог крайне возбудил местное население и пагубным образом отображается на формированиях. Таков голос большинства губерний. В виду плохого продовольственного положения представлялось бы необходимым действие чрезвычайного налога приостановить или крайне смягчить, по крайней мере, в отношении семей мобилизованных». Декабрь 1918 года.

Млечин: Это предложение точно не назовешь призывом к жесткости по отношению к крестьянину. А теперь, если можно, доказательство № 22. Вот еще одно его высказывание о русской деревне.

Материалы по делу.

Лев Троцкий, из книги «Основные вопросы пролетарской революции», Соч., т. 22, с. 14.: «Без свободного рынка крестьянин не находит своего места в хозяйстве, теряет стимул к улучшению и расширению производства. Только мощное развитие государственной промышленности, ее способность обеспечить крестьянина и его хозяйство всем необходимым, подготовит почву для включения крестьянина в общую систему социалистического хозяйства… Но путь к этому лежит через улучшение хозяйства нынешнего крестьянина-собственника. Этого рабочее государство может достигнуть только через рынок, пробуждающий личную заинтересованность мелкого хозяйства».

Млечин: Где здесь слова о раскулачивании? Где здесь призыв к уничтожению русской деревни, что сделал Сталин? Концепция Троцкого в отношении деревни была совсем другая. Он действительно (мы говорили об этом на первом заседании) первым поставил вопрос о прекращении продразверстки. Я напомню, что это было ограбление и уничтожение деревни. Он первым это увидел, хотя ему, как командующему армии, продразверстка была бы получше. Он увидел, что так нельзя поступать с людьми!

И его концепция в отношении сельского хозяйства была совсем другая. Он предлагал занять зерно у крестьянина, продать, купить промышленность и вернуть долг крестьянину. В отличие от Сталина, который забрал, купил, построил, но долга крестьянину не вернул. И это отношение к крестьянину.

И, если можно, последнее, на что я бы хотел обратить Ваше внимание. Троцкий был единственным членом Политбюро, который возразил против того, чтобы начать укреплять бюджет за счет продажи водки. И писал по этому поводу в «Правду», что это нельзя, что мы не можем себе позволить спаивать рабочего ради того, чтобы насыщать бюджет. Бюджет надо насыщать работой промышленности, а не водкой. И он был единственный — Сталин выступил против, они это ввели, и до конца советской власти насыщали бюджет водкой. И Вы называете это — человек против России?

Емельянов: Значит, первый вопрос — Троцкий как создатель армии. Его роль действительно велика, но не надо забывать: первое — до начала гражданской войны, до крушения царской империи было 16 млн. человек в царской армии. Когда была создана Красная Армия, ее было 119 тыс.

Млечин: Но Вы же знаете, что все 16 млн. разбежались после февральской революции, вообще разбежались, это вообще прекратило свое существование. На этом большевики и власть-то взяли…

Емельянов: Может, Вы мне дадите?

Млечин: Извините. Я слишком эмоционален, прошу прощения!

Емельянов: Я понимаю. Просто мне кажется…

Кургинян: Вы невоспитаны.

Млечин: …Вы не учитываете, что оборонять вот этой маленькой армией было невозможно, было очень трудно…

Млечин: Ничего, к осени уже был миллион.

Емельянов: Правильно, но…

Млечин: За несколько месяцев создать армию, согласитесь, неплохо.

Емельянов: Да, во всяком случае, специфика гражданской войны требовала совершенно иного характера войны. Отсюда она часто перерастала в партизанскую. Отсюда партизаны и красные командиры конфликтовали с Троцким, потому что он верил в регулярную армию, а там было очень трудно…

Млечин: И был прав! И создал Красную армию — неплохую армию.

Емельянов: Не совсем он был прав. Он не оценивал специфику гражданской войны, когда вдруг стала играть большую роль кавалерия, рейды то Мамонтова, то Буденного.

Млечин: А кому принадлежит лозунг «Пролетарии — на коня!», напечатанный в «Правде»? Извините — Троцкого!

Емельянов: Верно.

Млечин: Кто создал… кто подписал приказ о создании первой конной армии? Троцкий!

Емельянов: Я говорю о другом. Что ему просто было трудно руководить, поэтому он носился со своим бронепоездом…

Млечин: Трудно, но справился.

Емельянов: …туда и сюда… И он не мог в тогдашней, без телефонной связи, без радиосвязи… Потом, надо учитывать Троцкий как руководитель армии, но был еще Совет рабоче-крестьянской обороны, возглавляемый Лениным. Был главнокомандующий — сначала Вацетис, потом Каменев. Это не то, что Сталин, который был и главнокомандующим, и наркомом обороны, и председателем ГКО. У Троцкого были меньшие полномочия, а контролировать…

Млечин: В этом я с Вами согласен — такой трагедии, которую устроил Сталин в 41-м с нашей страной, Троцкий, конечно, не устраивал, это я с Вами согласен.

Емельянов: О, боже мой! Но трагедию устроил не Сталин, между прочим, а немецко-фашистские войска. Вот это не забывайте!

Млечин: Если бы не Сталин и не его конноармейцы, которых он поставил во главе Красной Армии, никогда бы немцы до Москвы не дошли!

Сванидзе: Спасибо. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Мы продолжаем наши слушания. Пожалуйста, сторона защиты, Леонид Михайлович, Вам слово.

Млечин: Давайте мы поговорим о том, что реально сделал этот человек. Упаси господь, здесь пытаться, действительно, нарисовать каких-то ангелов. Ангелы, вообще, по земле не ходят, в революции они не встречаются, и вообще, трудно себе представляю. Но реальность историческую мы можем постараться восстановить.

Если можно, Михаил Илларионович Воейков, доктор экономических наук, профессор. Могу ли я Вас попросить? Михаил Илларионович, давайте всё-таки пройдемся по деятельности Троцкого, такой, внеармейской. Как создатель Красной Армии он известен и победитель в Гражданской войне. Давайте, что он сделал в гражданской жизни? Может быть, и в самом деле такой радикал-разрушитель, бегал с шашкой, рубил всё на свете.

Михаил Воейков, доктор экономических наук, профессор: Спасибо. Значит, в двух словах. Он создал основы смешанной экономики, в которой мы сейчас живем. Это можно доказать. Ну, например, он, выступая в отношении крестьянства, что вы говорили, выступая на XII съезде партии в 1923 году, говорил: «Ошибка товарища Ларина» — был такой экстремист, кстати говоря, не Троцкий, а Ларин — экстремист был левый, — «не в том, что налоги в данное время надо повысить на 20%» — с крестьян они хотели повысить, — «это вопрос практический. Надо с карандашом подсчитать, до какой точки можно поднять налоги, чтобы крестьянское хозяйство могло повышаться, чтобы крестьянин в будущем стал богаче, чем в нынешнем году». Т. е. крестьянин стал богаче. Это он сказал в 1923 году. Через 2 года Бухарин повторил этот лозунг «обогащайтесь», за что потом Сталин его, так сказать… все такое. Но это идея Троцкого. Крестьяне должны быть богаче — иначе для чего мы это все делаем?

Значит, трудовые армии здесь упоминались. В 1920 году, конец Гражданской войны на Урале, армия (сейчас не помню, какой номер был, потом трудармия № 1 была) — 50000 человек, молодых мужиков. Так надо ее демобилизовать, потому что войны нет. Куда девать? Они и так уже без дела начали воровать, по крестьянским семьям ходить — питаться надо же было. И вот была идея: давайте сделаем из них трудовую армию. Пусть они лес рубят, поднимают сельское хозяйство, что-нибудь помогают по хозяйству. Конечно, Троцкий здесь увлёкся и стал теорию делать (вот это — ни к чему… такие абстракции.), но какое-то время, практический, прагматический вопрос они смогли, эти армии, решить, т. е. не развивать бандитизм хотя бы.

Млечин: А что касается его взглядов на промышленность?

Воейков: Да, промышленность, он считал…

Сванидзе: Время, завершайте.

Воейков: Да, очень коротко. Крупная промышленность должна быть государственная. Железные дороги… А мелкая промышленность, частная промышленность — пускай развивается. Но ключи от хозяйства — у нас в руках.

Сванидзе: Спасибо, прошу Вас, Сергей Ервандович.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, а что, в этом смысле, он считал о свободной торговле?

Воейков: Если вы о монополии внешней торговли — они были против. Против монополии внешней торговли выступали Бухарин, Сокольников, который тоже потом был лидер троцкистской группировки, т. е. не троцкистской — зиновьевской. Проблема монополии внешней торговли: может ли выступать частное лицо в 20-х годах на внешнем рынке? Вот в чём была проблема. А запрещать внутреннюю торговлю никто не собирался.

Кургинян: Можно доказательство № 9?

Материалы по делу.

Из книги Льва Троцкого «Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет?» (1936 г.): «Гипотетические возможности социалистической индустриализации были проанализированы [троцкистской] оппозицией еще в течение 1923-25 годов. Общий вывод гласил, что и после исчерпания унаследованного от буржуазии оборудования, советская промышленность сможет, на основе социалистических накоплений, давать ритмы роста, совершенно недоступные капитализму. Вожди правящей фракции открыто глумились над осторожными коэффициентами типа 15–18%, как над фантастической музыкой неизвестного будущего. В этом и состояла тогда сущность борьбы против „троцкизма“».

Кургинян: Ну, он говорит, что Сталин у него всё украл. Вот это как? Это какая линия? Троцкий исповедовал линию на индустриализацию от какой группы: А или Б?

Воейков: Конечно, от группы А.

Кургинян: А кто от группы Б?

Воейков: Сокольников.

Кургинян: Понятно. Вот это вот дискуссия между «умеренными» и «радикалами».

Воейков: Сокольников тоже принадлежал…

Кургинян: А какое место Сталин…

Воейков: Сейчас, извините, я поясню. Григорий Сокольников — министр финансов, Наркомфин, который провёл денежную реформу и создал «червонец» — золотой рубль, который… впервые после Первой Мировой войны Россия, благодаря Сокольникову, вышла на мировой рынок, с этим крепким рублём. Другие страны еще…

Кургинян: Вот Сокольникови есть умеренный…

Воейков: Да.

Кургинян: …а Троцкий — радикал.

Млечин: Но Сокольников-то был союзник Троцкого, а не Сталина.

Воейков: Сталин-то убил их всех.

Кургинян: Какой же союзник, в чём? В политике или в экономической модели? Мы что сейчас обсуждаем?

Воейков: А что Вы хотите?

Кургинян: Я обсуждаю экономическую модель! Я не что хочу… То, что мне сказали, то я и обсуждаю.

Воейков: Экономическая модель у Троцкого была более радикальная, я согласен.

Кургинян: Во!

Воейков: У Сокольникова, и, в какой то мере, у Бухарина, это правые большевики…

Кургинян: …и Сталин по этому поводу сказал: «Вы нашего Бухарчика не трогайте». А потом, как Троцкий указывает, взял его модель. Но дело не в этом…

«Всю надежду мы возлагаем на то, что наша революция развяжет европейскую революцию. Если восставшие народы Европы не раздавят империализм, мы будем раздавлены, — это несомненно…»

Воейков: Правильно.

Кургинян: Правильно?

Воейков: Но…

Сванидзе: Спасибо. Теперь, у меня вопрос не вашей стороне, Сергей Ервандович, а вашей. Значит, вопрос у меня такой. Скажите, Михаил Илларионович, возвращаясь к теме Троцкого. Вам не кажется — да, яркий человек, страшный — несомненно, но яркий. Да, революцию сделал, переворот октябрьский, который долго, кстати, революцией не назывался, его до конца 20-х годов называли переворотом. Да, создал Красную Армию, выиграл Гражданскую войну.

И потом, правильно говорил Леонид Михайлович: не интересовало его, что происходит, не рвался он к власти. Но неправильно, на мой взгляд, говорит Леонид Михайлович, когда называет его государственником. Разве он был государственником? Да ему, по-моему, плевать было на всё, что происходит. Вот он сделал своё дело, дальше его интересовала революция глобальная. А что происходит в России — да неинтересно ему было это. Его даже нельзя себе представить у власти в России — он бы не знал что делать. Не потому, что он был бесталанен, а потому, что ему это было неинтересно, не его тема.

Воейков: Да. Спасибо, очень хороший вопрос, но очень сложный. Почему? Потому что как Ленин…Троцкий, вот эти большевики, революционеры, марксисты… По их теории выходило, что после социалистической революции государство должно отмереть. Не нужно государство. Вот как сейчас либеральные экономисты говорят: пусть государство отомрёт — рынок сам всё сделает.

Сванидзе: Если можно — коротко.

Воейков: И естественно, когда Троцкий убедился, что мировой революции нет, не случается… А что делать в России? А Россия не готова к социализму. Это аграрная страна, с феодальными… Надо сбросить феодальные пережитки. Ведь у нас в армии, до революции называли «ваше благородие». Сейчас не вернулись к этому названию, хотя многое вернули. Что делать с Россией? Единственное, что он нашёл делать — это развивать индустрию, строить экономику и «качать мускулы» для будущей мировой революции. Но вот что конкретно, действительно, Млечин прав — какой-то период он не знал что делать.

Сванидзе: Государственником был или нет?

Воейков: В принципе, он не мог быть государственником.

Сванидзе: Спасибо. Недостаточно нам двух дней слушаний по такой теме, по такой фигуре, как Лев Троцкий. Завтра будет третий день слушаний. Сейчас мы прекращаем наше телевизионное голосование. Завтра слушания по фигуре Льва Давидовича Троцкого будут продолжены в 21 час.

Часть 3

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим. У Вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, т. е. проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале.

Сегодня третий день слушаний по теме: «Лев Троцкий — упущенный шанс русской революции или худший из возможных сценариев?»

Троцкий — топ-менеджер октябрьского переворота 1917 года. Когда Ленин прибудет в Смольный, дело уже фактически сделано, власть взята. Потом Троцкий создаст Красную Армию. Проплатит китайских наёмников, террором заставит царских офицеров возглавить Красную Армию. Они выиграют Гражданскую войну. Троцкий первый выскажется за отмену «военного коммунизма», и он же — автор идеи коллективизации. У него масса идей, некоторые из них позже реализует Сталин.

Повторяю вопрос наших слушаний: «Лев Троцкий — упущенный шанс русской революции или худший из возможных сценариев?»

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов вы видите на экране.

Обвинитель на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Защитник на процессе — писатель Леонид Млечин.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

Историки приписывают Троцкому идею создания Красной Армии, начало индустриализации и коллективизации, основание Коминтерна. Внутрипартийная борьба в середине 20-х и последующий разгром левой оппозиции Троцкого не позволили ему завершить начатые реформы. Ряд экспертов отмечает, что, несмотря на острую критику со стороны ленинской, а затем и сталинской команды, многие его начинания впоследствии были реализованы. Троцкий пытался привнести в экономику свободу торговли и наёмный труд, внедрить объявленную ранее новую экономическую политику в деревне, боролся за свободу мнений во власти. Все эти идеи нашли отражение в выступлениях и документах так называемой «новой оппозиции», которую возглавлял Лев Троцкий. По мнению экспертов, это был роковой шаг «пламенного революционера». Сегодня историки могут только предполагать, каким мог стать Советский Союз под руководством Льва Троцкого.

Сванидзе: Начинаем третий день слушаний по фигуре и результатам деятельности Льва Давидовича Троцкого.

Первый вопрос сторонам: мог ли Троцкий осуществить альтернативный Сталину проект построения социализма в стране?

Пожалуйста, сторона обвинения, Сергей Ервандович, Вам слово.

Кургинян: Я уже приводил и снова прошу привести доказательство № 9.

Материалы по делу.

Из книги Льва Троцкого «Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет?» (1936 г.): «Гипотетические возможности социалистической индустриализации были проанализированы[троцкистской]оппозицией еще в течение 1923-25 годов. Общий вывод гласил, что и после исчерпания унаследованного от буржуазии оборудования, советская промышленность сможет, на основе социалистических накоплений, давать ритмы роста, совершенно недоступные капитализму. Вожди правящей фракции открыто глумились над осторожными коэффициентами типа 15–18%, как над фантастической музыкой неизвестного будущего. В этом и состояла тогда сущность борьбы против „троцкизма“».

Кургинян: Значит, смысл заключается в том, что речь идет о концепции «гипериндустриализации». Совершенно необязательно говорить, что это плохая концепция, но это та самая концепция «гипериндустриализации», которая потом была реализована Сталиным. Но вот есть тут одна беда. Пожалуйста, доказательство № 10.

Материалы по делу.

Из речи Троцкого на XV партконференции, 1926 г.: «Я и сегодня считаю, что победа социализма в нашей стране обеспечена только совместно с победоносной революцией европейского пролетариата».

Кургинян: Это означает, что всё это государство, вся эта машина, которая бы строилась — она строилась бы только на экспорт революции, только для того, чтобы там разжечь этот мировой пожар. Она не существовала бы как своя цивилизация, восстанавливающая какие-то органические константы жизни. Потому он и говорит, что Сталин — умеренный, что он консервативный и всё прочее. Она бы вся, всей своей машиной двигалась туда, и это было бы «ультра»: ультраидустриализация, ультраколлективизация и так далее. И я боюсь… я не могу это доказать, но очень боюсь, что это был бы даже не маоизм, а очень быстро нечто переходящее в Пол Пота. Я не берусь это утверждать — это моя гипотеза, но мне так кажется. А теперь я бы хотел спросить Юрия Васильевича Емельянова. Скажите, пожалуйста, так что же, был у Троцкого свой проект, или всё это было бы вот такое «ультра»?

Емельянов: Своего проекта у Троцкого не было, и это было очень ясно показано в его книге «Преданная революция». Он совершенно не понимал нашу страну, он не понимал её возможности. Ведь он там попытался прогнозировать, что случится в случае мировой войны, которая вот-вот должна произойти. Он считал, Советский Союз не сыграет никакой роли в этой войне, её судьба решится на фронтах мировой классовой борьбы, и что, в конце концов, в Советском Союзе восторжествует контрреволюционная бонапартистская реакция. То есть, он считал, в этой же книге, что революционные потенции рабочего класса исчерпаны, что партия вся разложилась, что молодёжь надо поощрять к бунтарству, что она…

Кургинян: А у меня есть несколько вопросов. А вот когда он всё время шлёт мессиджи, что против нас… у нас очень много союзников в армии… это как бы… есть ли это хорошо, с такой, я прошу прощения, моральной точки зрения, да? И вот эта Испания… всё, что там происходило и так далее…

Емельянов: Более того, он обращался в 1933 году с призывом к Центральному Комитету скинуть Сталина, устранить его в качестве полицейской операции. В 1935 году приезжает из секретариата Троцкого Зеллер, который рассматривает возможности, он прибывает сюда и привозит план покушения…

Кургинян: Нет, ну, когда он шлёт мессиджи публично, что у нас много сторонников в армии… «Дети не суйте пальцы в розетку» — сказала мама, уходя на работу. «Это идея!» — сказали дети. Смысл заключается в том, что он тем самым шлёт мессидж Сталину?

Листов: Совершенно верно. Если мы говорим о Троцком, то Троцкий, находясь в эмиграции, становится неким провокатором. Он провоцирует тот массовый террор, который происходит в СССР с 1937 года. Он постоянно апеллирует к неким…

Сванидзе: Виноват, т. е. это Троцкий виноват в терроре 1937 года?

Листов: Нет, он провокатор. Именно его сближение с армией, которой он когда-то руководил… Посмотрите, чем он занимался в Алма-Ате….

Кургинян: Простите, а Вы вот не знаете случайно, вот эта комиссия Далласа и другие, вот комиссии, в которые он… я плохо информирован, к сожалению, американские комиссии на которых его…

Листов: Совершенно верно. Вот эти его контакты постоянно с американским сенатом, где он постоянно рассказывает… Посмотрите по документам, там постоянно звучат фамилии Тухачевского, Корка, постоянно звучит Блюхер и т. д., он фактически называет постоянно тех людей в Красной Армии, на которых можно опереться в случае свержения Сталина.

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: Пожалуйста.

Листов: Это как прямой факт.

Сванидзе: Спасибо. Время.

Кургинян: Все?

Сванидзе: Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваш вопрос.

Млечин: Первый раз слышу, чтобы Сталин нуждался в хотя бы каких-нибудь оправданиях для уничтожения людей. Ну, ладно… Юрий Васильевич, давайте всё-таки мы с Вами продолжим уже третий день, если Вы не потеряли… не утратили к этому интерес.

Емельянов: Никоим образом.

Млечин: Да, они, в общем, грубо говоря, примерно все одинаково не понимали, как строить социализм, и строили его достаточно эмпирически, потому что, действительно, в классическом марксизме всё было по-другому. Но ничего, как было написано у Маркса, не получилось, они пытались ввести «военный коммунизм», отменили деньги, всё развалилось, государство практически перестало существовать. И они стали делать то, что они, вообще говоря, делать не собирались, конечно. Давайте мы с Вами согласимся с тем, что социализма в нашей стране не построили. Они там это называли то социализмом, то развитым социализмом, то уже почти коммунизмом построенным. К социализму это никакого отношения не имеет, поэтому разговор о том, что мог ли Троцкий построить альтернативную модель социализма, в принципе, на мой взгляд, не имеет вообще никакого смысла. Ну, какой же это социализм — бог знает что построили.

Емельянов: Леонид Михайлович, речь идёт не о том, чтобы построить альтернативный социализм, а альтернативный общественный порядок тому, что существовало…

Млечин: А Вы тут не об экономической ситуации?..

Емельянов: …а уже как это называется — давайте не будем спорить, а то мы будем спорить очень долго…

Млечин: А, хорошо, тогда уж позвольте, я сформулирую вопрос иначе. А, тогда не был ли спор, на самом деле, между Сталиным и Троцким, — если мы говорим сейчас тогда о надстройке, как любили говорить марксисты, т. е. об общественном, что Вы говорите — это был спор ведь о другом. Троцкий отстаивал что? Право на дискуссии, на обсуждения, на возможность высказывания свободного мнения, на критику… А вот этого-то Сталин ему и не позволил, и стране не позволил. И закончилось это печально не только для Троцкого, которого убили, а для всей нашей страны. Разве не в этом, вот в этой конкретной сфере, они спорили-то на самом деле?

Емельянов: Во-первых, Троцкий в роли демократа — это было такое смешное явление, что в 20-х годах его призывы к демократии, после того, как он уже говорил о «закручивании гаек», о милитаризации, — это было абсурдно.

Млечин: Извините, я Вас только хотел поправить. Он говорил, давайте уточним, он говорил о внутрипартийной демократии. Вы правы. Конечно, никакие демократы из большевиков не получались. Но они имели в виду внутрипартийную демократию, которая, на самом деле существовала. Вот это Троцкий хотел сохранить, а Сталин — уничтожить.

Емельянов: Если под демократией понимается только спор, в результате которого…

Млечин: Ну, это часть демократии.

Емельянов: Часть, да. Но только, фактически, отстаивалась право небольшой группы…

Млечин: Ну, партия — это так, приличная группа.

Емельянов: Да не партии, а вот тех, кто собирались там, вот всех этих секретарей ЦК. Но я напомню о другом. Опять возвращаясь к «Преданной революции». Что возмутило Троцкого в системе Сталина? Говорит: реабилитировали, реставрировали пятую заповедь моисееву — хулу против родителей. Его это возмущало… Т. е. те созидательные шаги, которое делало советское общество в тридцатые годы по восстановлению уважения к истории, к традиции, восстановление семейного очага — всё это вызывало у экстремиста Троцкого, у ультрареволюционера Троцкого ярость, ярость…

Млечин: Юрий Васильевич, я прошу прощения, я Вас, ей богу, не прерываю… Но Вы хотите сказать…

Кургинян: А что Вы делаете?

Млечин: …что Сталин восстановил уважение к семье?! Уничтожая родителей? Отправляя детей в детские дома? Это Вы считаете восстановление семьи? Я говорю сейчас не о начальстве, я говорю о русских крестьянах, вообще, о крестьянах Советского Союза, которых выселяли и уничтожали. Это восстановление уважения к семье?!

Емельянов: Но тогда…

Млечин: Это поощрение Павлика Морозова.

Емельянов: Но тогда … Вы возражаете против Троцкого…

Млечин: Да причём здесь Троцкий? Был изгнан уже давно из страны.

Емельянов: Оставьте в покое Павлика Морозова — его, в конце концов, убили. Вы всё время носитесь с этим…

Млечин: Я, вообще говоря, здесь не носился с Павликом Морозовым, кто помнит меня.

Емельянов: Я имею в виду…

Млечин: Извините…

Емельянов: Извините, опять-таки…

Млечин: …если я защищаю Павлика Морозова, то Вы защищаете человека, который создал атмосферу, в которой ребёнок шёл доносить на родителей, и это восстановление семейного очага!?

Емельянов: Да не шел он доносить — там был суд и его вызвали как свидетеля. Вот и всё.

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Ребёнка свидетелем против отца — где это видано?

Сванидзе: Спасибо. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Мы продолжаем слушания. Прошу, сторона защиты, Леонид Михайлович, Вам слово.

Млечин: Я позволю себе заметить, что вот борьба за власть между Сталиным и Троцким, которую мы обсуждаем уже третий день — это было нечто большее на самом деле, чем борьба между двумя членами Политбюро ЦК ВКП(б). Это, в какой-то степени, с моей точки зрения, был вопрос о выборе пути. Я исхожу из того, что Троцкий, что бы про него ни говорили, никогда не стремился к роли первого человека, он никогда бы им не стал бы, даже не будь Сталин, и никогда бы… вообще, вопрос о том, что бы сделал Троцкий вообще не стоит. Троцкий, в борьбе со Сталиным отстаивал то, что он считал нужным по классике. Это означало, что да, внутрипартийная дискуссия. Да, может быть, это узковато, он не имел в виду дискуссию всей страны, но партия — это от партийной ячейки, партия — это, в том числе, комсомол, т. е. и молодёжь. Но, тем не менее, это моя версия, если позволите, я спрошу своих свидетелей, Зоря Леонидовна Серебрякова. Зоря Леонидовна, скажите, простой вопрос. Собирался ли Троцкий пожертвовать Россией ради мировой революции?

Серебрякова: Нет, мне кажется, что никаких оснований утверждать так нет. У меня отец всё-таки… Я тут говорю об этом просто потому, чтобы тезис Ваш подтвердить. Что отец был русский, связана абсолютно вся семья, всё с Россией, и сколько я помню и знаю — это для него всегда было чрезвычайно дорого и важно, всё. Он очень любил всё, что касалось Родины его. И для него Троцкий был огромным авторитетом. Кстати сказать, и в человеческом плане. Если бы он был такой неприятный, никогда бы он не вызвал такие чувства у человека, который столько времени с ним работал вместе и знал его достаточно близко.

Млечин: Спасибо большое. Можно буквально 30 секунд, Михаил Воейков. Будьте добры, скажите, пожалуйста, вот это крайне важный вопрос. Есть ли основания полагать, что Троцкий хотел пожертвовать нашей страной ради мировой революции?

Воейков: Это полный вздор! Никаких оснований нет. Троцкий сам писал: «Уверенность в том, что в России можно построить социалистическое общество большевики не искали, она им не нужна была, с ней нечего было делать. Она противоречила всему, чему они учились в школе марксизма». Т. е. в отсталой стране, крестьянской, социализм строить просто невозможно. И то, что мы в лучшие советские годы жили, но мы жили хуже, чем в Швеции живут, там так называемый шведский… Никакого социализма у нас не было… Сталин построил крепкое общество, такое… монархию народную. Народ, некоторый, его любил, кто не любил — те сидели, или отстреливали их. Так? Ну, все имели пайку какую-то… но никакого отношения это к социализму абсолютно не имеет. Другое дело…

Сванидзе: Завершайте.

Воейков: …если, как Вы говорите, было бы всё спокойно, был бы Рыков, не Сталин, Троцкий мог быть бы, как вот в Китае, Дэн Сяопин, и мы бы постепенно развивались. Но тогда мы бы были китайцами.

Сванидзе: Спасибо. Знаете, это тоже в порядке замечания, а не в порядке вопроса. Тогда, для руководства большевистской партии, революция мировая была гораздо выше, чем Россия. Да уверен, что хотел он этого. И Ленин хотел! Они говорили: да что там, вот когда в Германии рабочие поднимутся — вот это будет — да! А Россию можно подстелить под этот мировой пожар. Они все так считали!

Млечин: Нет, позвольте уточнить. Нет-нет. Конечно, они все, как классические марксисты, исходили из того, что революция должна победить…

Сванидзе: По Марксу, по Марксу, да.

Млечин: …во всем мире — иначе какой в этом смысл. Но речь не шла о том, что одной страной нужно пожертвовать, её там сжечь в пожаре. Об этом разговора не было.

Сванидзе: Нет, специально сжигать…Но они были готовы, в случае необходимости.

Млечин: Но они этого не сделали.

Сванидзе: Из этого они исходили, когда обсуждался вопрос Брестского мира. Вспомните! Все разговоры в Политбюро шли: ну, что, мы всё-таки точно здесь не удержим… Ну не удержим мы страну. Они ж были уверены, что проиграют Гражданскую войну. И тут же Троцкий говорил, что, фактически, уже проиграно. Фактически, уже мы лежим, только некому поднять…

Млечин: Нет! Извините, мне неудобно с Вами спорить, но Троцкий как раз, в отличие от Ленина, испугавшегося летом 1918 года, всегда верил, что он гражданскую войну выиграет — это первое.

Сванидзе: Но он этим непосредственно занимался.

Млечин: Второе — Троцкий не хотел подписать Брестский мир, потому что считал невозможным отдать земли России. А Ленин подписал не ради мировой революции, только чтобы сохранить власть, и больше ничего другого.

Сванидзе: Правильно! У них были расхождения, у Ленина с Троцким, по Брестскому миру.

Млечин: Не ради мировой революции…

Сванидзе: …но насчёт примата мировой революции над революцией российской и над Россией в целом — у них расхождений не было.

Млечин: Но речь не шла о том, чтоб уничтожить страну! Так звучит это. Этого не было!

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Сергей Ервандович, вопрос.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, вот вы убеждены в том, что без мировой революции вы погибнете. Вот идёт дискуссия о построении социализма в отдельно взятой стране. Ну, не важно, что имеется в виду: социализм, не социализм, уклад. Не будем сейчас спорить — это совсем другая тема — был ли построен в СССР социализм. Мы сейчас говорим, что они говорят, что в одной стране они что-то могут построить. А другая часть говорит: не можем построить, без победы мировой революции ничего не может быть. Значит, вы убеждены, что без победы мировой революции ничего не может быть. Когда вы приходите к власти, что вы начинаете делать, исходя из этого убеждения? Ведь это же убеждение… мы говорим о дискуссии партийной. Ведь победа этой точки зрения на дискуссии означает стратегию, определённую линию? Так ли трудно её вообразить? Экспорт революции… И не кажется ли вам — вот не для дискуссии, а для выяснения истины… Как говорят, в спорах истина может так же гибнуть, как и рождаться. Поэтому, не кажется ли вам, что точка зрения на то, что без мировой революции никак, порождает некий наш вариант маоизма, т. е. «ультра». Вот всё то, что мы говорим всё время — «ультра».

Воейков: Ну, извините, я отвечу коротко. Вы говорите, не важно, что построить. Вот в отдельной… без мировой революции…

Кургинян: Я не говорю, не важно. Я говорю, что дискуссия на тему о том, социализм это или нет…

Воейков: Ну, что-то построили…

Кургинян: Что-то построили. Уклад. Вы сами сказали. Давайте будем спорить.

Воейков: Но то, что построили — жить там было невозможно!

Кургинян: Ну, не важно.

Воейков: Я извиняюсь, маленький пример. Вот то, что мы там построили, мы бы там сейчас жили, в тот период, сталинский… Вот, сегодня вечером, вот нас, троцкистов, послали бы на 10 лет без переписки…

Кургинян: Я понял… Я понял.

Воейков: Вас всех бы арестовали, а Млечину повысили бы чин, за то, что он организовал и выявил врагов народа.

Кургинян: Замечательно. Всё понятно. И что?

Млечин:(Смеется).

Серебрякова: (Млечину) Нет, ну, не надо… Это что-то…

Кургинян: Вот мы нечто построили… Услышьте меня. Это остроумно, но не более, с моей точки зрения. Скажите, пожалуйста, я о чём хотел спросить. Вот начинается «устаканивание» жизни. Теперь я говорю, что вот здесь, без мировой революции, делать ничего нельзя. Дело это швах. А я хочу что-то делать. Я беру весь этот ресурс, зажмуриваюсь, как-то его мобилизую и кидаю этот факел в мир. Потому что либо там зажжётся, либо не зажжётся. Вот, я обращаю ваше внимание, что, в каком-то смысле, это и есть маоизм. Или Линь Бяо, я не буду спорить.

Мне кажется, что Троцкий, в силу основной позиции дискуссии, а это ведь аргумент… Он постоянно говорил о том, что нельзя построить нечто в отдельно взятой стране — не выдержать нам. Он бы начал экспорт революции, очень мощной, без всякого обращения внимания на то, что он здесь строит. А Сталин что-то начал строить, потому что как сказал «в отдельно взятой стране», так и строй. Вот, не кажется ли Вам, что разница здесь как раз такая, и что, поэтому, в каком-то смысле…

Сванидзе: Время.

Воейков: В принципе, Вы правильно… Сталин построил.

Кургинян: Да.

Воейков: То, что построил — всем известно. Так? Но я против того, что Троцкий там занимался экспортом революции. Первая и единственная попытка большевиков была насчёт экспорта революции — это война с поляками в 1920 году. Троцкий и Карл Радек (был такой крупный деятель) — они единственные были в Политбюро, в ЦК партии, против этого похода.

Потому что нелепость была.

Сванидзе: Завершайте.

Кургинян: Ну, это не совсем так, я просто читал документы. Ленин тоже… очень сложную позицию занимал.

Воейков: Ленин — сложную, да, Ленин — сложную.

Сванидзе: Спасибо. У меня вопросы обеим сторонам. Прошу Вас, Юрий Васильевич, Вы сказали, что Троцкий предсказал, что эта вся история кончится бонапартистской реакцией. Не угадал ли? Нет? Разве не кончилось бонапартистской реакцией. Разве Сталин — это не в чистом рафинированном виде бонапартистская реакция?

Емельянов: Это было написано Троцким в 1936-37 годах, когда он мог бы это адресовать Сталину, но он имел в виду нечто другое. Он имел в виду именно классическую бонапартистскую реакцию, т. е. приход какого-то генерала, который устанавливает чистую диктатуру. Он бы мог сказать, что уже, уже состоялось — нет, он говорил о другом. Получалось, что он ещё ждёт прихода классического бонапартистского, контрреволюционного режима, в результате полного краха СССР. Всё-таки, он считал, что в СССР что-то есть, что-то строится — социализм, или какие-то предпосылки к этому есть, но всё это рухнет в результате полного поражения. Потому что он говорил: капиталисты, конечно, не допустят победы СССР, они объединятся с Германией и, конечно, Советский Союз рухнет.

Сванидзе: Спасибо. Вопрос Вам (Млечину). Вы защищаете позицию: Лев Троцкий — упущенный шанс русской революции. В чём упущенный шанс?

Млечин: Я предполагаю, Ваша честь, что если бы…

Сванидзе: Потому что в чём худший из возможных сценариев — позиция Сергея Ервандовича абсолютно очевидна. Потому что сторона доказывает, что было бы хуже, чем при Сталине. Доказывает, что было бы ещё хуже. А какой… А что хотите сказать Вы?

Млечин: Я исхожу из точки, что хуже быть, в принципе, не могло — любой другой вариант был бы лучше. Я исхожу из того, что если бы Сталин был убран с должности руководителя, то возникла бы совершенно другая ситуация, в которой Троцкий точно не стал бы главой государства или партии.

Сванидзе: Вы это говорили… так при чём здесь тогда… почему же тогда… какие-то лучшие, по сравнению со Сталиным, варианты Вы связываете с именем Троцкого?

Млечин: А его идеи о необходимости внутрипартийной дискуссии, внутрипартийной демократии, обсуждения имели бы ключевое значение для российского общества. Это была бы нормальная жизнь. Понимаете, если можно обсуждать и говорить: эта концепция хороша тем-то и тем-то. Вот так, как у нас в зале!

Сванидзе: Я понял. Т. е. Вы это связываете с возможными усилениями демократического начала?

Млечин: Постепенно, бог мой!

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Никто не говорит, что это произошло в одну секунду. Двигались бы в нормальном направлении, жили бы сейчас в другой стране!

Сванидзе: Спасибо, спасибо, я понял. После короткого перерыва мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Мы завершаем третий день слушаний по теме личности и деятельности Льва Троцкого. Последний вопрос сторонам: какова роль Троцкого в истории и каково его влияние на современность?

Прошу, сторона защиты, Леонид Михайлович, Вам слово.

Млечин: Мне представляется, что Сталин не только приказал убить Троцкого и уничтожил практически всю его семью — он его стёр из истории. Такой есть альбом, на котором фотографии из истории революции. Вот такая фотография, там Ленин, Троцкий, ещё кто-то… ну, так, как она была сделана. А рядом — та, которая при Сталине — там нет Троцкого. Вот так он был вычеркнут из всей истории.

И хуже того — внедрилось в воспоминания что-то такое, что превратило Троцкого просто во врага человечества. Вот кого угодно готовы реабилитировать, только не Троцкого. Это мы наблюдаем на этом заседании тоже. Если можно, я хотел бы поговорить с Ириной Черновой, кинорежиссёром, автором фильма о Троцком, современном фильме. Вы — молодой человек, Ирина, скажите, пожалуйста, вот как Вы воспринимаете Троцкого сегодня? Будьте добры!

Ирина Чернова, журналист, документалист: Откровенно говоря, изучая Троцкого и сравнивая его со Сталиным, и для себя пытаясь ответить на вопрос, почему Сталину нужно было уничтожить Троцкого, я пришла к выводу, что Троцкий — человек идеи, Сталин — человек власти. И, как бывший семинарист, он прекрасно понимает, что в этом государстве должна быть идея некая, движущая. Он прекрасно понимает движущую роль религии. И вот этой религией он делает ленинизм, коммунизм. И ему нужно стать как бы наследником, вот, того бога, бога — Ленина. Сталин должен быть его единственным… ну, как у Ленина… ой, у Иисуса Христа были пророки, вот и… Сталин… и один Иуда… вот Сталин, скажем так, превратил всех последователей, сподвижников Ленина в Иуд, а он один остался пророком.

Вот даже Клим Ворошилов написал в 1929 году статью, в которой он говорил о том, что Сталин — создатель Красной Армии, победитель в Гражданской войне. Константин Устинович Черненко (мы помним, был у нас такой правитель) в 1942 году в Красноярске издаёт книгу, в которой пишет о том, что Сталин, будучи в туруханской ссылке, ему принесли… или привели его к больному крестьянскому мальчику, Сталин коснулся руками этого мальчика, подержал его за руку, и мальчик чудом выздоровел. Вот. То есть ему уже начинают приписывать всякие… какие-то там чудесные… ну, как святому.

Но есть человек, где-то там за тридевять земель, вот этот самый Троцкий, который знает, что всё это не так. Что революцию сделал не Сталин. Что Сталин не был ближайшим сподвижником Ленина. Что Сталин не тот, за кого выдаёт себя. Да, и этот человек— Троцкий. И, соответственно, Сталину нужно этого человека уничтожить.

Чем ещё был опасен Троцкий для Сталина? Троцкий прекрасно понимал и говорил об этом, что Сталин и Гитлер — близнецы-братья. Что если бы не Сталин, может быть Гитлер и не родился бы. Потому что это вина… вина Коминтерна…

Кургинян: В прямом смысле?

Сванидзе: Имеется в виду, конечно, не в физическом смысле.

Чернова: …не в физическом…

Кургинян: А как?

Чернова: …а что Гитлер не пришел бы к власти.

Сванидзе: Полминуты осталось.

Чернова: Троцкий призвал коммунистов Германии объединиться с социал-демократами для того, чтобы противостоять Гитлеру…

Млечин: А Сталин требовал, чтобы с социал-демократами дела иметь не могли.

Чернова: …Да, дела с ними иметь невозможно, потому что они представители буржуазии мелкой, лавочников и тому подобное…

Млечин: Тем самым помогли. Ирина, я хотел бы всё-таки, чтобы послушали… Вот вы нашли этот… Ваша честь, если можно, в качестве доказательства…

Сванидзе: Пожалуйста.

Млечин: Я даже не знал о существовании этого. Голос самого Троцкого.

Материалы по делу.

Из выступления Льва Троцкого перед красноармейцами: «Товарищи солдаты Красной Армии! 8 марта этого года пришёл ко мне в народный комиссариат по военным делам, старый татарин Бурлаев, родом из Самарской губернии. Явился он в Москву, по воле своих односельчан — трудовых татарских крестьян и со слезами на глазах благодарил Советскую власть за освобождение Самарской губернии от банд».

Млечин: Если можно, последнее что я хотел, чтобы мы показали — это документ о реабилитации Троцкого. Ну, это фантастический документ. Я тоже не подозревал о том, что он существует. Но, действительно, поскольку он был внезаконным образом осуждён Особым совещанием, так называемым, был такой внесудебный орган в 27-м году — вот видите, Особое совещание при коллегии ОГПУ — и был выслан в Сибирь, то на основании Закона о реабилитации жертв политических репрессий он реабилитирован. Иначе говоря, у российского государства и российского правосудия нет никаких претензий к товарищу Троцкому.

Демонстрируется справка о реабилитации. Справка прокуратуры РФ за 1992 год. Подписана: помощник Генпрокурора РФ Г. Ф. Заславская?

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваши вопросы.

Кургинян: А мы говорим о каких-то претензиях правосудия к Троцкому? Мы говорим об исторической роли и о чём-то ещё. Я автора фильма хотел бы спросить. Скажите, пожалуйста, а вот для Вас вообще, в общем виде, не по отношению к Сталину или кому-то, для Вас существует проблема постреволюционной стабилизации? Вот возникает революция, льётся кровь, меняется уклад, да, как ещё говорят, повивальная бабка истории — всё это в крови. Потом вот революционерам надо что-то стабилизировать. Вот эта проблема общая, эта необходимость это делать, вот то, что назвал Есенин:

Страну в бушующем разливе Должны заковывать в бетон…

Вот эта проблема существует?

Чернова: Ну, конечно.

Кургинян: Теперь у меня к Вам вопрос. Троцкий мог начать заниматься постреволюционной стабилизацией?

Млечин: И занимался даже…

Кургинян: Как?

Чернова: Ну, он этим и начал заниматься.

Кургинян: Когда, на каком посту?

Чернова: Как…

Кургинян: Вот когда говорил Леонид Михайлович о том, что он как-то растерялся, после конца Гражданской войны, я понимаю…

Чернова: Нет, он действительно растерялся, наверное, он не в той мере…

Кургинян: …потому что нужно заниматься стабилизацией.

Чернова: Но ведь ни у кого тогда и не было опыта строительства такого государства — государства нового типа.

Кургинян: То есть Вы считаете, что он мог быть стабилизатором?

Чернова: Он мог быть, конечно! Тем более что он был, в общем-то, интеллигентный человек, у него было прекрасное образование, он владел…

Кургинян: Это не вопрос интеллигентности, это вопрос внутреннего желания наводить порядок, заниматься стабилизацией, или продолжать революцию! Ведь, чтобы стабилизировать Советский Союз или Красную Россию, нужно принять концепцию отдельно взятой страны. Что бы он стал стабилизировать, если у него этой концепции не было? И, если бы он не стал стабилизировать, то не превратилось ли это тем самым в супер-гулаг?

Чернова: Вы знаете, вообще, он всегда… Из того, что писал — он, в общем-то, примирялся с некими обстоятельствами. Он их принимал, некие обстоятельства…

Кургинян: То есть Вы отстаиваете версию, что он — стабилизатор, да, такой? Вот он сам о себе говорил, что он — обратное.

Чернова: Вообще, он — революционер.

Кургинян: О! О! О!

Чернова: Он — революционер, прежде всего.

Кургинян: Хорошо… Теперь следующий вопрос. Скажите, пожалуйста, вот когда говорят о том, что кто-то помог так Гитлеру прийти к власти. Вообще-то говоря, каков был механизм прихода Гитлера к власти? Это очень важно, подчёркиваю.

Чернова: Парламентские выборы.

Кургинян: Нет.

Чернова: Прежде всего…

Кургинян: Чрезвычайные законы Гинденбурга. Это огромная ошибка.

Млечин: Свидетель абсолютно прав, сказав, о том, что раскол между коммунистами и социал-демократами в Германии Веймаровской был роковым для этой страны. Потому что вместе они составляли бы большинство в любом составе парламента. А усилиями Сталина и Коминтерна этот союз был исключён! И поэтому нацистская партия сумела получить относительное большинство, относительное! И потому Гитлер получил право сформировать кабинет министров и пришёл к власти, а дальше, уже захватив власть, он её, конечно, из рук не выпустил. Таким образом…

Кургинян: Гитлер никогда бы не пришёл к власти парламентским путём. Я хочу просто…

Млечин: Он пришёл к власти парламентским путём.

Кургинян: Вы — великий полемист.

Млечин: Получил большинство мест!

Кургинян: Но я хочу, чтобы Вы знали, что Гитлер пришёл к власти через чрезвычайные законы Гинденбурга.

Млечин: Да какие?

Кургинян: Гинденбург привёл Гитлера к власти!

Млечин: Да ничего подобного… Вынужден был дать ему возможность сформировать правительство как лидеру победившей фракции!

Кургинян: Рейхсканцлером он стал позже.

Млечин: Ну, историю хотя бы немножко надо знать. Ну, невозможно ж так. Трудно уже становится.

Сванидзе: Прошу Вас, Сергей Ервандович, Вам слово. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Мы сейчас обсуждаем место Троцкого в истории и каково его влияние на современность. И я всегда в этой связи задумываюсь, а почему… откуда вот приписывание Троцкому того, что ему так не свойственно, чего он сам никак не хотел бы, чтобы о нём говорили. Вот этой умеренности, оппортунизма, ревизионизма и всего прочего.

И здесь я хотел бы… вдруг я наткнулся на него, случайно, на это доказательство. Его таким историческим, в строгом смысле, нельзя считать, но политическим, наверное, можно. Я бы хотел, чтобы просто все вчитались.

Пожалуйста, доказательство № 12.

Материалы по делу.

Из немецкой газеты Die Welt от 20 августа 2010 года (к 70-й годовщине убийства Троцкого): «Один из вождей революции и главнокомандующий Красной Армии, он напрямую отвечает за массовые убийства. Можно ли прославлять человека, запятнавшего себя такими преступлениями? Конечно, нет. Но его труд в конце жизни привел к концу того ужаса, который он помогал создавать. „Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо“, — произносит Мефистофель. Против своей воли один из отцов-основателей СССР сделал для крушения коммунизма не меньше, чем Михаил Горбачев и Лех Валенса».

Кургинян: И мне кажется, что вот это желание увидеть в одном из самых кровавых деятелей русской революции некий либерально-вестернизированный позитив связано с тем, что вот это чувствуется. Может быть, это не осознается до конца, но это чувствуется. И здесь возникает вопрос — для кого что. Вот для меня то, что он сыграл эту роль, делает его одним из страшных сценариев. А для кого-то это говорит, что это — упущенный позитив. Но это примерно так. Это первое.

Второе — ну, что такое троцкизм мы знаем. Троцкизм, неотроцкизм. Как это он ничего не оставил? Он как раз очень много оставил! Он оставил революционный радикализм во всех странах мира! Все радикалы движутся под его флагом. Тот самый радикализм, который он хотел навязать стране и который, как я опять говорю, я убеждён, привёл бы к ультрапоследствиям. Ультра! Этот же радикализм он экспортировал во весь мир, и все знают, что такое троцкизм или неотроцкизм. Это второе.

И теперь я бы хотел, чтобы два моих свидетеля — Курёнышев Андрей Александрович и Листов Ярослав Игоревич — подтвердили или опровергли это моё представление.

Курёнышев: Ну, мне кажется, что вот такое гипертрофированное, конечно, возвеличивание личности Троцкого, популярность его в определённых кругах лишний раз доказывает, что основную угрозу западному капитализму нёс Советский Союз во главе со Сталиным, и поэтому нужен был, и до сих пор он нужен, так сказать, именно как контраргумент, как, якобы возможный, альтернативный путь. Но я хотел бы сказать, конечно, об этом пути два слова.

Действительно, мировая революция. Когда говорят, что попыток её не было, то забывают и о походе… о приказе, вернее, который давал Раковский на Украине, и о войне с Грузией 1921 года. И о том самом казачьем корпусе, который направлялся в Индию для подрыва мирового империализма, и т. д. и т. п.

Ну, а что касается сегодняшних дней, действительно, троцкистское движение, оно существует, но, на мой взгляд, оно повторяет, во многих случаях, по крайней мере, те «зады» социал-демократической мысли рабочего движения, которые были после Ленина решительно отвергнуты большевиками, и многие те, кто себя причисляют к последователям Троцкого и называют себя истинными большевиками, уважая на словах Ленина, не признают всего того, что было внесено в марксизм именно им.

Кургинян: Андрей Александрович, Вы считаете, что где троцкизм, ну, в каком-то смысле, там очень часто террором попахивает, или нет?

Курёнышев: Да, люди, которые хотят делать революцию везде, где можно и нельзя, они любят помахать знаменем, на котором изображен Троцкий…

Кургинян: И я бы хотел, чтобы Ярослав Игоревич, на правах поколения, которому придётся разбираться во всём этом, что-то сказал.

Листов: Здесь постоянно говорится о том, что там Троцкий растерялся, что у него не было плана построить экономику. У него был очень простой экономический план. После революции в Германии, писал Троцкий, оттуда рабочие, с опытом промышленным государства, развитого государства, приедут в Россию учить глупых русских крестьян, как строить промышленность и т. д. Чёткий, нормальный план, что социализм здесь нам построят немцы.

По поводу того, что кто вообще привёл к власти Гитлера. Давайте начнём с того, что именно Троцкий расколол «Народный фронт» в Испании.

Сванидзе: Время.

Листов: Именно Троцкий привёл к тому…

Кургинян: Испания — это огромная, страшная тема.

Листов: …что произошло поражение в Европе.

Кургинян: Конечно… Конечно…

Листов: Теперь, если мы говорим о влиянии самого Троцкого на мировой… Именно вот этот некий созданный миф Троцкого в 90-е годы, как некая альтернатива государству, заставил нас всех поверить, что можно строить государство без того, чтобы заниматься конкретными делами. Можно выйти на трибуну и сказать: ребята, завтра будет мировая революция — и построим государство.

Сванидзе: Время.

Кургинян: И знаете, я вот много знаю в Испании… Испания помнит, что делала «бригада Троцкого». Она это помнит хорошо…

Млечин: Какая «бригада Троцкого»? Не было такой.

Сванидзе: Леонид Михайлович, прошу Вас. Ваши вопросы.

Млечин: Ну, какая «бригада Троцкого»? Не было такой, господи.

Кургинян: Ну, Леонид! Я вам в кулуарах расскажу… Я вам в кулуарах подробно расскажу.

Млечин: Я понимаю, что Вы помните … Но ее не было.

Кургинян: Я бы и сейчас с удовольствием.

Млечин: Нет, спасибо, уж знаете как-то.

Кургинян:«Вы хотите …? Нет, спасибо, я уже».

Млечин: Андрей Александрович, можно мне с Вами побеседовать, по поводу мировой революции. Можно я Вам сейчас прочитаю, Вам будет любопытно. «Либо революция в Германии провалится, и побьют нас, либо революция в Германии удастся, всё пойдёт хорошо и наше положение будет обеспечено — другого выбора нет». Сказано на заседании Политбюро 21 августа 1923-го года. Думаете Троцким? Сталиным!

Курёнышев: Это мог сказать кто угодно из большевиков.

Млечин: Это сказал Сталин. Теперь можно дальше?

Кургинян: В 23 году!

Курёнышев: Да, вот именно.

Кургинян: В 23 году!

Курёнышев: В то время, когда, действительно, революция, я скажу так, красиво, под Троцкого, набухало во всём… в Европе.

Млечин: Конечно … А я еще не задал …Я еще не задал вопроса, да.

Курёнышев: Пожалуйста.

Млечин: Скажите, пожалуйста! Ну, разве совершенно не очевидно, что все они тогда были охвачены, действительно, манией мировой революции. Им казалось, что она должна произойти, потому что так следовало из марксизма. Ну, что же они вообще совершали революцию!?

Но! Не вспомните ли Вы дискуссию, которую вёл Троцкий с Фрунзе Михаилом Васильевичем, который сменил его потом на посту председателя Реввоенсовета. Фрунзе предложил революционную военную доктрину. Которая исходила из чего? Что надо Красную Армию учить наступлению, потому что Красная Армия — он писал это открытым текстом, опубликовано было в журнале — должна будет принести знамя революции во все остальные страны. Что ему ответил Троцкий? «Забудьте об этом! Революции не приносятся на штыках Красной Армии!»

И Вы после этого говорите, что Троцкий был сторонником экспорта революции? Он был, конечно, сторонником мировой революции, как все марксисты. Но не был сторонником экспорта революции.

Курёнышев: В 1939 году, уже на закате своих дней, Троцкий благословлял Красную Армию, которая пришла в Польшу. И вот то, что он тогда писал, оно показывает, что для него Красная Армия, как его детище, продолжало быть таким вот культовым явлением. Он говорил: вот она, Красная Армия, она несёт социализм крестьянам, полякам… ну, не полякам, а украинцам и белорусам. Он в это свято верил, что армия — это инструмент революции.

Кургинян: И в Финляндию, в Финляндию.

Курёнышев: Да, и в Финляндию. Он в это верил. Другое дело… и он не понимал, к сожалению, многих основ марксизма: что есть предпосылки, что есть какие-то другие вещи…

Млечин: А Вы себя считаете большим марксистом, чем Троцкий? Да, я вижу?

Курёнышев: Ну, а почему бы и нет.

Млечин: Да, я понимаю. Спасибо большое.

Сванидзе: Мы завершаем наши слушания. Я предоставляю возможность произнести заключительное слово обеим сторонам. Пожалуйста, сторона обвинения, Сергей Ервандович.

Кургинян: Нам не нужны демоны или ангелы — нам нужна, по возможности, глубокая правда о своей истории. Эта правда не может строиться по принципу «от противного». Если человек … если Сталин — плохой, а Троцкий был против него, значит он хороший. Она не может строиться по принципу каких бы то ни было стереотипов. Она никогда не может превращаться в очернительство или отбеливание. Нам нужны эти люди во всей их сложности, во всей их страстности, во всех их позициях, для того, чтобы мы могли осознать, что же с нами произошло. Осознав это, осознав свою историю — двигаться дальше. Нет другого пути! И в этом смысле, случай с Троцким показывает: Троцкий — это был тот самый «ультра», который… если бы мы взяли, мы бы были уничтожены как страна. Хороша ли была построенная страна — вопрос другой. Но её просто не было бы вообще!

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович. Вам слово.

Млечин: Поразительная история! Я уже, по-моему, говорил об этом, что кого угодно готовы реабилитировать — только не Троцкого. Это фантасти… Это, может быть, одно из главных созданий сталинской эпохи! Сделать одного человека просто исчадием ада. И это сидит в нас, и невозможно изъять… Троцкий был человеком, который создал Советское государство, вместе с Лениным. Троцкий был человеком, который создал Красную Армию, и она существует и по сей день. Троцкий был человеком, который возглавлял наркомат путей сообщения, который в ВСНХ возглавлял научно-техническое управление и строил ДнепроГЭС. Он был человеком, который возглавлял концессионное управление, потому что считал, что нужно заводить какие-то торговые отношения с внешним миром.

Я нисколько не намерен сказать вам, что Троцкий был замечательный человек, что это мой кумир, что я очень люблю его. Но нет. Но есть же разница, между тем, чтобы считать человека исчадием ада, который был бы хуже, чем Сталин — ей богу, невозможно себе представить, что могло быть хуже, чем Сталин…

Сванидзе: Завершайте.

Млечин: …не знаю, если б только метеорит упал бы и Землю разрушил — и человеком, который был, реально существовал.

Поразительно, как говорят: троцкистам был свойственен террор! Всех людей, которые назывались троцкистами, расстреляли, троцкисты не расстреляли никого. Но их считают виновными. Я очень благодарен тому, что здесь, наконец, произошло это заседание…

Сванидзе: Завершайте, Леонид Михайлович.

Млечин: …вне зависимости от того, каким будет итог голосования, с каким мнением вы и наши телезрители уйдёте из этого зала. Сам факт, что мы сегодня, вчера и позавчера имели возможность говорить об этой интереснейшей исторической фигуре — свидетельство о том, какой колоссальный прогресс проделала наша страна.

А я думаю, что если не было бы Сталина, а Троцкий остался членом Политбюро или ещё кем-то, такой дискуссии даже и не понадобилось бы. Вся история нашей страны была бы простой и понятной, и известной всем.

Сванидзе: Спасибо. Сейчас мы прекращаем телевизионное голосование, и я прошу проголосовать зрителей в зале. Напоминаю вопрос: «Лев Троцкий — упущенный шанс русской революции или худший из возможных сценариев?»

Прошу вывести на экраны результаты голосования.

Упущенный шанс — 69%.

Худший из сценариев— 31%

Сванидзе: «Упущенный шанс» — 69% зала считают, «Худший из сценариев» — 31% присутствующих в нашем зале.

Сейчас короткий перерыв, после которого мы объявим результаты телевизионного голосования.

Сванидзе: Троцкий у нас в особом положении — его ненавидят все. Сталинисты — потому что Троцкого ненавидел Сталин. Монархисты — потому что он сделал революцию. Либералы — потому что он коммунист. Антисемиты — потому что он еврей. Евреи — потому что он никогда не считал себя евреем, а считал себя человеком мира.

Его политически не реабилитировали ни в «оттепель», ни даже в перестройку, когда любили всех убитых соратников Ленина. Это у нас. А в мире для «леваков» всех мастей и сегодня Троцкий — символ мировой революции. Не «мавзолейный» Ленин, не кровавый диктатор Сталин, а Троцкий. На чужом поле Троцкий выиграл у Сталина. Это моё личное мнение.

Сейчас прошу огласить результаты телевизионного голосования.

Упущенный шанс — 20%.

Худший из сценариев— 80%.

24. Суд над «Судом времени»

Часть 1

Ника Стрижак: Добрый вечер! Вы может быть удивлены, увидев сегодня меня здесь в этой студии, студии уже ставшей стол знаменитой программы «Суд времени», а не Николая Сванидзе. Но я должна сказать, что у нас сегодня особый повод. У нас сегодня особая программа, и отчасти может быть именно программу «Суд времени» мы сегодня будем судить и обсуждать.

В чем дело? Хочу напомнить, что 19 июля этого года на «5 канале» начала выходить программа «Суд времени». Трое ее ведущих — Николай Сванидзе, Сергей Кургинян и Леонид Млечин ежедневно по будням вечером вершили суд над известными личностями прошлого, над событиями, которые происходили может быть много десятилетий назад. И над теми событиями, которым и мы с вами были свидетелями. Но по законам этой программы всегда последнее слово оставалось за зрителями. Именно своим голосованием зритель решал на чьей стороне правда в конкретном споре.

Но, вы знаете, тут-то и случилось самое интересное, самое непредсказуемой и самое важное сегодня для нас. Потому, что какие бы не обсуждались темы, какие бы споры не рушили стены этой студии, голосование оказывалось именно на стороне Сергея Кургиняна. Всегда.

Но здесь сошел с ума форум, сошли с ума телефоны, нам стали звонить зрители, нас стали ругать критики: одни нас стали обвинять в том, что мы насаждаем либеральные идеи, другие стали говорить, что затаптываем либеральные идеи. Стали даже говорить, что у нас какие-то неправильные зрители и что канал-то имеет право, знаете, что-нибудь подмухлевать и что-нибудь в голосовании там поменять.

Давайте мы сегодня разберемся — для кого существует эта программа? Правильно ли она развивается? И кто мы с вами такие? Я обращаюсь в первую очередь к нашим зрителям — вы сегодня повод для нашей программы, потому что вы нас удивили.

Стрижак: Спасибо. Давайте по традиции этой программы и этого жанра я хочу объявить не только спецвыпуск программы «Суд времени» открытым, но и посмотреть материалы дела.

Материалы дела.

Ежедневно в студии программы «Суд времени» кипят страсти. Результаты телевизионного голосования вызывают ожесточенные споры. Правые негодуют, левые — празднуют победу. От программы к программе телезрители беспощадны к молодой российской демократии. Более 90% звонящих сочли Беловежское соглашение катастрофой, а события августа 1991 года — почти единогласно признали попыткой избежать распада страны. Острые дискуссии в студии пока заканчиваются поражением сторонников либеральных взглядов. Насколько объективными могут быть оценки исторических событий в программе? О чем говорят результаты телевизионного голосования? И являются ли они реальным отражением общественного мнения?

Стрижак: Прежде чем дать слово нашим экспертам, я хотела спросить — очень многие зрители интересует, Леонид Михайлович, Сергей Ервандович, вы вообще еще друг другу руку подаете?

Кургинян: Мы не можем работать…

Стрижак: Ха-ха-ха. После таких споров в этой программе.

Кургинян: …в состоянии как бы ну такого вот человеческого беспредельного антагонизма, потому что этот состояние категорически не позволяет решать массу рабочих проблем, создавать жанр — передачи бы не было.

Стрижак: Но, надо сказать, что Леонид Михайлович улыбается, а вы — нет.

Ну, хорошо. Давайте, наверное, дадим слово… Даниил Борисович, давайте я дам вам первому слово. Как вам кажется, а что собственно, произошло?

Даниил Дондурей, главный редактор журнала «Искусство кино»: Мне кажется впервые за лет 18 идет речь о самом главном — о том, как наша нация воспринимает всё, что произошло в последние после 1991 года. Это, я думаю, самая редкая дискуссия о самом главном. Она достаточно острая, показательная и говорит о том, что реформы сознания самые главные.

Реформы еще не начались. Что большинство населения не живет даже в 1991 году, а где-то значительно раньше. Что в нашей стране подавляющее большинство населения не принимает тот строй, который описан в Конституции.

Конечно, под видом «Суда времени» речь идет не об истории, и не о Троцком или каких-то других героях программы, речь идет о сегодняшнем дне. О самом главном — философских, мировоззренческих платформах, которые забетонированы в сознании нации.

Стрижак: Я хочу попросить Вас уточнить — всё-таки время ушло вперед или зрители многие отстают, в хвосте плетутся?

Дондурей: Мне кажется, что зрители, подавляющее большинство нашей страны, не менее двух третей, здесь есть социологи, они меня поправят, находятся в абсолютно неадекватном по отношению к времени представлению о нем.

Стрижак: Так, вы согласны, Юрий Васильевич?

Юрий Емельянов, кандидат исторических наук: Нет, я не согласен. Потому что было время, когда была гармония между руководством страны и населением. Когда единодушно поддерживалось….

Стрижак: Хочешь я угадаю, как называлось это время? Советское время, да?

Емельянов: Нет, не советское. Я имею в виду после 1991 года.

Стрижак: Да?

Емельянов: Тогда поддерживали, масса поддерживала Ельцина. И вот прошло почти 20 лет. И произошло поражение тех идей, которые когда-то захватили умы масс. Целое поколение выросло на новых учебниках. Где вот эти идеи, которые потерпели поражение, они вдалбливались в умы учащихся и средства массовой информации фактически постоянно, постоянно внедряя только эту точку зрения, с некоторыми исключениями.

И вот впервые была предоставлена возможность половина-на-половину поспорить. Вот Сергею Ервандовичу и его свидетелям дали возможность на равных условиях с уважаемым Леонидом Михайловичем Млечиным и его свидетелями высказаться, и вот такой эффект!

Это поражение официальной позиции, это поражение тех взглядов, которые в значительной степени были сориентированы на западную интерпретацию истории. То, что это произошло, это не случайно.

Стрижак: Ваше мнение. Пожалуйста.

Виталий Дымарский, обозреватель радиостанции «Эхо Москвы»: Ну, первое, что я хотел бы сказать, первое — я не считаю это поражением. Потому что если бы такую программу вы бы организовали, хотя трудно себе представить, лет 20 назад, то результат был бы совсем другим. Было бы 100%.

Стрижак: 100% что?

Дымарский: За ту версию истории, старую или новую…

Стрижак: Давайте сейчас …За Леонид Михайловича Млечина, да?

Дымарский: Нет. За Кургиняна. Больше 20 лет назад, я имею в виду советские времена. Это во-первых. То, что сегодня, ну, если грубо говорить, четверть на три четверти соотношение среди голосующих, я считаю, что это победа. Во-первых, нет единообразия, нет единомыслия. То есть хотя бы четверть наших людей думают уже иначе. И это уже, я считаю, победа, а не поражение. Второе, если можно?

Стрижак: Да. да.

Дымарский: Почему это не поражение для меня? 25%, которые проголосовали как Вы считаете, как Вы это трактуете, и в общем с Вами можно согласиться, в пользу либеральной идеи — это не так мало. И если бы эти 25% этих голосующих за либеральную идею имели бы возможность за эту же либеральную идею голосовать не только на телевидении, то было бы не так плохо.

Стрижак: Ха-ха-ха. Но я хочу справедливости ради напомнить, что у нас есть такое многовариативное голосование, правильно, Николай Карлович? У нас есть голосование это в студии, отдельное голосование по телефону и отдельное интернет-голосование. Вот многих удивляет, что это разные голосования, разные результаты этого голосования.

Давайте мы… вам они хорошо знакомы. Давайте зрителям напомним, как это выглядит в цифрах. Пожалуйста.

Большевики спасли или погубили Россию?

Интернет-голосование: спасли Россию — 88%, погубили Россию — 12%

Телефонное голосование: спасли Россию — 72%, погубили Россию — 28%

Голосование в студии: спасли Россию — 29%, погубили Россию — 71%

Стрижак: Так. Да? Ну, кто? Вот, наверное, Николай Карлович может нам пояснить.

Сванидзе: Значит, интернет голосование 88, телефонное 72 и голосование в студии — 29.

Стрижак: То есть получается, что большинство сидящих…

Сванидзе: Что большевики спасли.

Стрижак: …по ту сторону экрана голосуют принципиально иначе, наоборот, чем те зрители, которые сидят в студии.

Юрий Поляков, писатель, главный редактор «Литературной Газеты»: Ну, не всегда так.

Дымарский: Не всегда так.

Поляков: Это не новость.

Стрижак: Почему это не новость?

Поляков: Это связано с тем, что люди, которые сидят в студии в основном представляющие, так сказать, московскую интеллигенцию или будущую московскую интеллигенцию, в основном сориентированы на либеральные ценности или близкие к ним ценности. И их взгляды очень сильно отличаются от взглядов России. Кроме того, кроме того, я хочу сказать, что вот это голосование, оно тоже не совсем корректно. Битва-то всё время шла не один на один, а двое на одного. Потому что уважаемый коллега Сванидзе, он постоянно был на стороне Млечина.

Стрижак: А-а-а, то есть, вы знаете…

Поляков: Да, да, да.

Стрижак: Вы не одиноки. Очень многие зрители считают, что Николай Карлович постоянно подыгрывал…

Поляков: Да, «Литературную газету» завалили, так сказать, читатели письмами….

Стрижак: Да что вы?

Поляков: …возмущенными — двое на одного.

Стрижак: Ха-ха.

Поляков: Кошмар.

Стрижак: Итак, я видела, я видела, что вы были, вы были не согласны, Николай Карлович. Вы не очень были согласны с тем, что сказал Юрий Михайлович. Почему?

Николай Сванидзе, ведущий программы «Суд времени»: Я по нескольким пунктам был не согласен. Во-первых, с тем, что здесь сидят представители московской интеллигенции как правило. Ничего подобного. Здесь, здесь… случайная выборка. Я не знаю, кто сидит сегодня, но в принципе сюда вовсе не по образовательному цензу подбирают людей. Как правило, сидят абсолютно обычные нормальные люди, такие же, как голосуют. И здесь, на мой взгляд, совершенно другая причина того, что голосуют они не так, как голосуют люди по телефону. На мой взгляд голосование телефонное — это действительно очень интересно для социологов. Другой вопрос, насколько оно репрезентативно, я не знаю. Потому что это все-таки не социологическая выборка. А это голосование, которое это кто-то делает активнее, кто-то пассивнее, кто-то вообще не голосует, не важно. Но вот то, которое имеет место, оно демонстрирует позицию людей. Которые, может быть, даже и не вполне смотрят и следят за дискуссией. Вот они … и это … об этом говорит … говорят не меняющиеся практически проценты. Потому что у меня у самого была в свое время программа с телевизионным голосованием, и я помню, что зрители, зрители реагируют на ход дискуссии. Вот кто-то с какой-то стороны очень убедителен, эмоционален, пафосен, остроумен, я не знаю, убедителен. И сразу поднимается его столбик. Здесь я этого не вижу. Вот процент зависает сразу же и он остается на протяжении всей программы практически один и тот же.

А что касается тех людей, которые сидят в зале, они сидят и слушают, они следят за ходом дискуссии и реагируют на нее.

Стрижак: Пожалуйста.

Сергей Кургинян, ведущий программы «Суд времени»: В таких случаях всегда хочется не мнений, кажется тем более, нам-то чего мнения здесь высказывать. Хочется цифр. Сколько людей сидит в зале? Количество? 100, 120 — да? Правильно? Сколько их голосует? Что такое интернет-голосование, обычное? Вот какова выборка социологическая? Это тысячи. Какова выборка по телефонам? Она еще на порядок больше.

Стрижак: Так, и что вы нам предлагаете? Не верить ничему?

Кургинян: Я говорю только об одном… Я ничего вам не предлагаю, я вам говорю, что выборка примерно в 50–70 голосующих людей по всем законам социологии, это вы знаете, не является репрезентативной.

Стрижак: Сергей Ервандович, я хочу предложить вашему вниманию еще цифры. На этот раз они подготовлены фондом «Общественное мнение».

Кургинян: Да.

Стрижак: Покажите нам, пожалуйста.

Значит, тот же вопрос, «Большевики спасли Россию или погубили ее?»

На экране диаграмма.

«Спасли» — 36%, «Погубили» — 32%, «Затрудняюсь ответить» — 32%

Стрижак: Так, давайте, Лариса Александровна, прокомментируйте, пожалуйста, вот эти цифры. Вот кажется разница не велика, да?

Лариса Паутова, доктор социологических наук, директор проектов ФОМ: Интрига заключается в том, чтобы сравнить данные передачи и данные общероссийского опроса от Калининграда до Магадана, от Карелии до южных республик. Что мы видим? Ну, во-первых, мы не зажимали так бедного респондента в бинарной оппозиции и очень многие уходят в «Затрудняюсь ответить».

Но, мне кажется, следующий график более интересен. Он показывает, что программа всё-таки что-то замерила, замерила правильно, достоверно и надежно. Что мы видим? Мы видим, что…

Стрижак: Это возраст, да?

Паутова: Это возраст. Считают, что спасли Россию, считают, что спасли Россию чаще большевики люди старшей возрастной группы. Среднее поколение, либеральное поколение 40–50, как правило выбирают позицию «Большевики погубили», а вот молодежь, поколение путинское, оно уходит в затруднисты, им все равно. Соответственно, я вижу тенденцию, то, что замерено в телефоне, телефон как раз замерил людей старшего возраста, которые заинтересованы в истории, которым интересно знать, которые любопытны. Следующий график показывает еще интересную вещь.

Образование очень сильно влияет: люди с высшим образованием, они все-таки оказываются на либеральных позициях и они считают, что большевики погубили Россию. Т. е. образование очень важный момент. Я думаю, что вы замерили достаточно адекватные надежные данные и они сопоставимы с данными по России. Репрезентативный опрос.

Кургинян: А можно я задам вопрос?

Стрижак: Давайте мы сделаем небольшую паузу и продолжим обсуждение темы. Не переключайтесь.

Владимир Овчинский, доктор юридических наук: А другой стороне вы дадите слово? Нашей стороне, да?

Стрижак: Дам, дам, дам.

Стрижак: Мы возвращаемся в студию, и напоминаю вам, это спецпроект программы «Суд времени». Вы хотели слово, пожалуйста, Сергей Ервандович.

Кургинян: Несколько вопросов социологу. Первое: сколько выборка? Там написано — 2 тысячи, да?

Паутова: Выборка 2 тысячи респондентов.

Кургинян: Понятно. Вы примерно представляете себе, сколько звонков, да? Их в десятки раз больше. Теперь второе, что я хотел спросить. Скажите пожалуйста, вы не пробовали анализировать сумасшедший материал, вот, который я вам предлагаю, сумасшедший — это форум. Он огромен. Это десятки тысяч высказываний. Их надо проанализировать, если мы хотим понять большую проблему.

Стрижак (Кургиняну): Я благодарю вас.

Стрижак (Овчинскому): Пожалуйста. Пожалуйста.

Овчинский: Ну, как бы меня все отожествляют как генерал-майора милиции в отставке, но у меня в свое время была кандидатская диссертация, которую я защитил, которая называлась «Организация методик оперативных криминологических исследований, проводимых органами внутренних дел».

Стрижак: Так.

Овчинский: Поэтому я еще и социолог как бы. Я могу сказать, что ваша оценка и сопоставления, они с социологической точки зрения не корректны вообще. Потому что вы спрашиваете про большевиков, как бы саму проблему, а здесь нужно привязывать к событию. А событием является передача. Когда идет передача и люди эмоционально голосуют на те факты, которые им предъявляются, идет оценка передачи, а не оценка большевиков. И поэтому цифры колоссально растут. Почему колоссально растут? Конечно, эти цифры — голосование протестное. Потому что 90 на 10%, 80 на 15, на 20 — это протестное. Почему протестное? Потому что 20 лет мы жили в обстановке определенных мифологем. Мифологем, которые не сработали. Не сработали. В результате мы видим огромный социальный разрыв, положение бедственное огромных масс людей и эти люди теперь хотят… А почему не сработали мифологемы? И вот Кургинян берет и немножко покрывало приподнимает, говорит, вот я вам чуть-чуть покажу, потому что… почему эти мифологемы… а следующее я приоткрыл еще чуть-чуть занавес, и еще за него. Вот так образуется голосование.

Стрижак: Я хочу спросить вот о чем — может быть есть особая загадка еще в этих людях? Потому что голосуют не по радиопостановке, а голосуют, глядя на конкретных людей и принцип любит-не любит срабатывает. Будет такое? Как вам кажется?

Ирина Петровская, обозреватель газеты «Известия»: Я как раз хотела сказать и скажу, наверное, вещь непопулярную, но то, что думаю. Дело в том, что два наших главных персонажа — Леонид Млечин и Сергей Кургинян работают совершенно в разной стилистике. Леонид Млечин работает в образе классического интеллигента, который глубоко чужд в принципе большинству населения, так исторически сложилось. Он…

Млечин: Ха-ха-ха.

Стрижак: Ха-ха-ха.

Петровская: …в стилистике эстетики, лексике, он говорит «не были бы вы столь любезны», он слушает внимательно, что говорят, да? И он не только в образе — он такой и есть, но зритель его не знает реального, поэтому видят образ.

Сергей Кургинян работает в образе такого площаднОго трибуна, митингового, т. е. человека, выступающего скорее на митинге или площади с соответствующим использованием всех также приемов. Он часто кричит, он перебивает. Однажды вот я видела программу, он обещал кому-то из оппонентов дать в морду. Это крайне выгодная позиция и крайне всегда радостно воспринимается большинством нашего населения. Поэтому люди даже, может быть, часто не слушают, что они говорят. Им близка вот эта вот эстетика, им близка эта манера поведения. А примкнувший к ним Сванидзе, точнее…

Стрижак: Ха-ха-ха. Примкнувший к Млечину почему-то все считают…

Петровская: …примкнувший к Млечину Сванидзе только лишь отбирает у него очки соответственно. Потому что, посмотрите — тот же самый образ совершенно классического интеллигента и тоже вряд ли может предложить кому-то набить морду. Что плохо — надо пользоваться отдельными, особо успешными приемами противников или оппонентов.

Стрижак (Петровской): Сейчас, Ирина Александровна, вот хотел Сергей Ервандович.

Стрижак (Кургиняну): Ваша реплика и я дам дальше слово.

Кургинян: Мне очень лестна эта позиция, но мне кажется только одно, что эта позиция уводит нас от больших проблем. Если бы 20 с лишним лет назад, и это было, и я это помню, я высказывал, и высказывал в той же манере, те же позиции, да? И, так сказать, люди с лицами, как у Леонид Михайловича и даже более, так сказать, двигающимися в ту сторону, говорили наоборот, как именно всё происходит. Зал выл от восторга этим интеллигентным людям. Они свое сделали. Они свое отработали 20 лет назад по полной программе.

Петровская: 17 лет.

Кургинян: И весь этот табун ломанулся туда. Теперь начинается то, что в любой теории социальных и политических процессов называется постреволюционная ломка. Разочарование — это абсолютно закономерный социально-политический процесс. Кто из нас более интеллигентен — это вопрос вкуса. Я белой завистью завидую Леонид Михайловичу, что его дамы так оценивают. Дело не в этом. Давайте говорить о политике. Давайте о большом.

Стрижак (Кургиняну): Нет, мы еще чуть-чуть о Вас поговорим.

Стрижак (Мельману): Пожалуйста, Александр.

Александр Мельман, обозреватель газеты «Московский комсомолец»: Ну, я сначала о локальном. Я сначала хочу защитить господина Кургиняна, хотя он в защите, конечно же, наверное, не нуждается.

Кургинян: Ну, каждый нуждается.

Мельман: Мне кажется, что его эти выступления — это такой театр одного актера, потому что в свое время в начале перестройки мне посчастливилось быть в его театре «На досках». Получил, честно говоря, большое … был под впечатлением. Мы всей семьей ходили. Ну, значит, он, мне кажется, представляет такой образ, если вы смотрели фильм любимый «Покровские ворота», смесь интеллигента Хоботова с Маргаритой Павловной. Потому что я вижу, как он играет голосом, как он работает и для обывателей. Я вижу, какой он иногда мягкий, добрый, домашний. А то, что он кричит на коммунальной кухне и вообще на кухне люди кричат — это совершенно нормально. И может быть в этом одна из частей, почему он выигрывает.

Теперь о главном. Я, во-первых, как телекритик, хочу не очень согласиться с вами. Вот вы говорили, что все 90-е и нулевые нам давали и толкали только бренд такой либерально-демократический. Я хочу напомнить, что, скажем, что такая программа «Старые песни о главном», музыкально-песенная, которую Леонид Парфенов придумал, она вышла впервые по-моему в 94-м году. Да? Потом она повторялась в 95-м, 96-м и так далее. И тогда Леонид Парфенов за это получил по полной программе. У него были проблемы, зачем он опять вкидывает вот эти коммунистические все идеалы. То есть у нас телевидение было в этом смысле далеко не однозначным. И вот надо вот понять, почему люди вот отказались от того, что они готовы были воспринять, от тех демократических идей, к которым они были расположены тогда к этому. Почему эти 20 лет прошли так, что люди бегут в советское прошлое, там находят некое успокоение, закрываются в эту скорлупу. Надо вот это вот анализировать.

Стрижак: Я вижу пришел, слава богу, Геннадий Викторович. Геннадий Викторович, вы согласны с тем, что вот только что сказал Александр — побег в советское прошлое от сегодняшних проблем?

Геннадий Хазанов, народный артист России: Я думаю, что поскольку мы всё время хотим жить в каких-то мифах, потому что каждый раз оборачиваясь назад, мы говорим — вот это было ужасно, а вот позавчера было очень хорошее. Вот, сначала все было ужасно то, что было в советское время, да? Потом проходит время, потом мы узнаем о том, что ужасные были 90-е годы, и практически вот такая череда всего этого.

Стрижак: Я… я хочу спросить, вы сами программу «Суд времени» посматривали?

Хазанов: Да, видел программу последнюю, и если она была последняя, как сказал один человек…

Стрижак: Надеюсь, что нет.

Хазанов: Я… я как один сегодня сказал, что отвечая на вопрос «почему вы не были на последнем партсобрании?», ответил «Если бы я знал, что оно последнее, я бы пришел». Понимаете?

Я видел программу, где обсуждался вопрос, кто больше вреда принес, по-моему, Сталин или Хрущев. Вот я могу плохо формулировать…

Сванидзе: Программа о Хрущеве.

Хазанов: Программа о Хрущеве была. И я смотрел эту программу и думал, вообще я смотрю — чем мы занимаемся? Мы занимаемся тем, что предлагаем нашему зрителю, значит, решать какое из двух зол меньшее. Господин Кургинян талантливо доказывал, что Сталин это чудесно, ну, с какими-то оговорками. Ну, так, во всяком случае посыл был такой.

Кургинян: Каждый имеет право услышать то, что он услышал. Я понимаю.

Хазанов: Ну, конечно.

Кургинян: Я говорю без всякой иронии.

Хазанов: Вот. Николай Карлович, значит вот пытался разобраться, развести всю эту… А я слушал и думал, это же надо — для меня что один, что другой.

Стрижак: Ха-ха-ха.

Хазанов: А самое…. Самое главное, если бы вы только могли ве-ве… вот вы сейчас сюда смотрите, я вошел и посмотрел вот на 4 господ, которые сидят здесь. Вот посмотрел на выражение лица господина Полякова. Вот знаете, вот сразу смотрю на него и думаю, вот беда.

Стрижак: Почему?

Юрий Поляков, писатель, главный редактор «Литературной Газеты»: Беда то, что вы вошли и, еще не поняв о чем идет речь, начали смешить публику, вместо того, чтобы разбираться, о чем речь. И вы хотите, чтобы я сидел с таким лицом (показывает улыбку до ушей — прим. стен)?

Хазанов: Нет, нет, вы…

Поляков: Нет, я не буду улыбаться…

Хазанов: …у вас…

Поляков: …на вашу ерунду.

Хазанов: Вы успокойтесь, господин Поляков. Меня для этого сюда и пригласили. Потому что…Он… он так сидит… вы пришли — начали смешить. А вы пришли — начали своим лицом грузить. Вот и все.

(Смех в зале)

Поляков: Я … минуточку, минуточку, а что вы имеете против моего лица?

Хазанов: Я против вашего лица вообще ничего не имею.

Поляков: Ну, так тогда почему вы все время про мое лицо говорите? Ведь я же про ваше лицо ничего не говорю. Я бы мог сказать тоже.

(Смех в зале и свист.)

Хазанов: Во-первых, во-первых,…

Стрижак: Давайте послушаем Сергея Ервандовича.

Стрижак (Кургиняну): Пожалуйста, Сергей Ервандович.

Кургинян: Можно один вопрос? Проблема лиц очень интересна, но неужели нет других? Неужели нет других проблем? Кто-то из нас работает в комическом жанре, кто-то в трагическом. Но мы все граждане, у нас есть страна.

Хазанов: Да.

Кургинян: Да? В этой стране не первый раз начался отказ от либеральной идеи. От либеральной идеи отказались на выборах 1993 года, как вы помните. И кто-то говорил «Россия — ты одурела!». Вы помните такой язык апартеида, да? Мы же понимаем, что большинство страны давно движется в этом направлении. И движется оно в результате колоссального разочарования, колоссальной компрометации идеи, которой верили как богу. Ельцина носили на «Москвиче», я вот … рабочие в одном из Поволжских крупных городов ВПК они просто взяли его, «Москвич» по-моему это называлось, и понесли его вот так на руках. Ельцин шел на ура! Как же потом оказалось, что такое разочарование, да? И что же происходит в стране с ее гражданами? Если говорить серьезно, как говорилось в «Бесах»: «Мы с вами два существа беспредельности, мы собрались на минуту, потом разойдемся. Бросьте ваш тон и возьмите человеческий».

Это же страна! В ней завтра-послезавтра будут жить наши дети. И я вам скажу честно, слава богу, что это все советский сдвиг пока. Слава богу, потому что разочарование в либеральной идее могло иметь совсем другой сдвиг. Совсем другой.

Млечин: Не пугайте так, не пугайте. На ночь глядя, не надо.

Стрижак: Давайте продолжим разговор на человеческом языке на заданную тему через несколько минут после рекламы.

Стрижак: Итак, мы продолжаем наш сегодняшний необычный специальный разговор в студии программы «Суд времени».

Представьтесь, пожалуйста, вам слово.

Алексей Левинсон, руководитель отдела социокультурных исследований Аналитического центра Юрия Левады: Алексей Левинсон, аналитический центр Юрия Левады. Я хотел бы от всей души поддержать предложение говорить о самом главном.

Стрижак: О чем, главном? Так, давайте.

Левинсон: А вот что является главным. Мне кажется вот что: мы делаем вид, что между двумя сторонами идет примерно тот же, так сказать, раскол, что между теми, кто, так сказать, смотрит на советское прошлое лишь, и теми, кто смотрел когда-то на демократическое будущее России. И, похоже, что здесь очень многое понятно. Потому что, действительно, люди советского времени очень многое потеряли, прежде всего они потеряли это советское время. И о нем очень горько сожалеют. Но — это старшая часть поколения, обратите внимание, те, кто сидят, так сказать, в самой нижней чаше этого зала, они представляют это старшее поколение. Слава богу, выше нас есть те, кто моложе нас, и этим людям уже дорого не то советское прошлое, они по привычке иногда так нему, так сказать, за неимением другого языка, они к нему обращаются. На самом деле он выговаривают и, голосуя, они выговаривают нечто совсем другое. И мне кажется, что для страны опасно смотреть назад, не глядеть вперед, но ее опаснее, мне кажется, то будущее, в которое безоглядно, в общем, движется очень большая часть молодого населения нашей страны. У нас резко растет национализм. У нас резко растет фундаментализм, в разных его проявлениях. Толерантность, способность понимать другие конфессии, другие расы, другие народы, другие привычки и так далее, резко падает по сравнению с советским временем, господа. И я думаю, что, когда предлагаются вот те альтернативы, которые вот предлагала эта передача — голосовать за то или за это, в очень большой степени выбираются альтернативы, связанные с этим комплексом идей. Он шествует по стране сейчас победно. Но те, кто знает историю, знают, что страна, которая рискнет двигаться этим путем, придет к очень тяжелым результатам. Для кого? Для своего народа.

Стрижак: Я благодарю вас.

Стрижак (Хазанову): Геннадий Викторович, вы согласны с тем…

Хазанов: Мне кажется, что для большей части населения нашей страны, которая находится, действительно, в очень сложном положении, это объективная вещь, демонтированная система, которая складывалась десятилетиями и каким-то образом построила этот способ жизни, к которому люди как-то адаптировались, система была демонтирована. На смену этому, тут я с господином Кургиняном согласен, на смену этому на сегодняшний день ничего реального, конструктивного предложено пока нет. Нет.

Таким образом, население находится в состоянии фрустрации сегодня. Они не знаю, что с ними происходит. Им плохо. Вот и все.

Стрижак: Даниил Борисович, согласны?

Дондурей: Мне кажется, что замечательно, здорово, как всегда, успешно говорил Кургинян, когда он говорил о разочаровании.

Хазанов: Да, конечно.

Дондурей: Но на самом деле не было никакого очарования. Все эти 20 лет…

Стрижак: А что происходит?

Дондурей: …никакого очарования. Были некоторые советские представления о том, что 1 января 1992 года с неба из Европы упадет счастливая американская жизнь, а это не произошло, поскольку за это надо было народу чем-то заплатить. И кто-то должен был объяснить чем, куда, что, как делать, когда и так далее. Этого ничего не было сделано и не делается до сих пор.

Поэтому, конечно, встает вот этот потрясающий миф о том, что мы разочарованы в этом 20-летии. Вот сейчас в пробках, после 700 тысяч машин в 1992 году, сейчас почти 4 миллиона! Несчастная Москва — 4 миллиона частных автомашин не могут проехать! Вот это потрясающее ощущение, которое телевидение зародило в стране… Мы ведь видим жизнь такой, какой мы готовы видеть. И … и эта замечательная платформа, вот та, которая является основной, она воспроизводится все 20 лет. Та жизнь — это геополитическая катастрофа, та, вот эта вот жизнь, которая завершилась, советская. И всё там было идеально. А сегодняшняя — это колоссальные неприятности, драмы и трагедии.

Стрижак: Константин Вадимович, пожалуйста.

Константин Ремчуков, главный редактор «Независимой газеты»: Мне кажется, что голосование людей, мы от него отталкиваемся, несет в себе элементы разочарования в справедливости. Вот я такой термин хочу ввести. Советский Союз распался тихо…

Стрижак: А что, он был справедливым? Подождите…

Ремчуков: …тихо и почти бесшумно, потому что общество поняло, что несправедливо жить в уравниловке. Несправедливо, что инженер с высшим образованием получает 130 рублей. И оно радостно и наивно устремилось как бы в капитализм, где вознаграждение будет, как казалось, по заслугам, а не по вот этой иерархии. И вот это бесшумное исчезновение Советского Союза я отношу к тому, что та версия социальной справедливости, которая была при социализме, она умерла в сердцах людей. И всем казалось, что такие простые рецепты, вот сейчас раз-раз, рынок, быстро, и как-то все будет по справедливости, т. е. по труду и пр. А получилось, что общество не совсем справедливое. Люди разочаровались и они голосуют очень часто не по смыслам, мне кажется, а потому, что они ежедневно ощущают, что их жизнь устроена несправедливо. И я хотел бы всего одну вещь сказать, потому что несколько раз уже употребили о крахе либерализма. Мне кажется, что либеральная идея — это синоним современного государства. Либеральная идея не может устареть от того, что мы здесь собрались и сказали «она устарела». Потому что всё современное государство — это либеральное государство прежде всего. Потому что оно предполагает терпимость к людей друг к другу, частную собственность, конкуренцию, в том числе и политическую, и экономическую, и это тот образ жизни, который большинство людей, если так объяснять, им нравится, как устроена жизнь.

Стрижак: А голосуют они против. Мы обсуждаем не либеральную идею, хороша она или плоха, а почему люди ее не выбирают.

Ремчуков: Говорят, что они не голосуют, потому что они разочаровались в либеральной идее.

Стрижак: Да, да.

(Овчинскому) Ну, пожалуйста, да.

Владимир Овчинский, доктор юридических наук: Понимаете, если мы все-таки вернемся к предмету, к истории. Вот десятилетия мы жили, страна жила по «Краткому курсу» Сталина. Потом, после XX съезда несколько лет жили по «Краткому курсу» Хрущева. Потом еще 18 лет жили по «Краткому курсу» Брежнева.

Стрижак: Как мы только не жили, да?

Овчинский: А потом 20 лет по «Краткому курсу» Коротича. И вот, наконец, люди задают вопрос — у нас была реальная история или у нас только «краткие курсы»? И передача заставила задуматься. Я считаю, заслуга и Кургиняна, и Млечина, потому что и тот, и другой вскрывали совершенно поразительные факты. Они поразительные. То, что голосование шло в другую сторону, в другую сторону, это все о том, что, наконец-то, заговорили об истории, а не о «Кратких курсах».

Поляков: Хочу поддержать коллегу, в том смысле, давайте вернемся к тому, что копья-то ломают не из-за последних только 20-летий. Не из-за последних 20-летий…

Стрижак: Да. А из-за коллективизации ломают…

Поляков: …а по поводу всей нашей истории.

Кургинян: Из-за Невского.

Поляков: По поводу Александра Невского и так далее, и так далее. И это совершенно не случайно. Понимаете, вот мы что хотим… до чего мы хотим сегодня договориться? До того, что народ не прав? Да? Вот народ не прав!

Стрижак: Давайте мы сделаем запятую, запятую. Вот я объявлю рекламную паузу. Не переключайтесь, мы продолжим через несколько минут.

Стрижак: Мы продолжаем наш разговор в специальном проекте программы «Суд времени». Юрий Михайлович, вы хотели договорить? Пожалуйста, вам слово.

Поляков: Да, я хотел договорить. Так вот, до чего мы хотим договориться?

Стрижак: Мы хотим… народ неправ…

Поляков: До того, что народ неправ? Он одурел опять? Только теперь не в оценке предложенного экономического курса, а в оценке, так сказать, собственной истории. А может быть все-таки стоит впервые как-то задуматься о том, что может быть все-таки не совсем правильно и не совсем совпадает вот с народным, так сказать, типическим сознанием либеральная модель истории? Потому, что совершенно очевидно, что коллега Млечин… он, конечно, так сказать, ну, подает нам либеральную версию истории. И я вам хочу сказать, что здесь во многом в голосовании еще присутствует момент доверия, понимаете?

Стрижак: К кому? Подождите, к кому?

Поляков: Вот, так сказать, к Кургиняну и к Млечину. Вот мне кажется, что Кургинян, он более искренен в своих, так сказать, доказательствах, в интонациях, в идеях. А вот когда Леонид Млечин, которого я знаю 100 лет, когда он писал еще советские пропагандистские детективные романы, значит, когда он, как пенсионерка над счетом за квартплату плачет над пактом Молотова-Риббентропа, я ему не верю.

Стрижак: Так, Юрий Васильевич, вам слово. Пожалуйста. Подождите. Да, пожалуйста.

Емельянов: Мне кажется, ведь… и опять-таки, надо вернуться не только к оценке строя, но к оценке истории. Советский строй рухнул под … в ходе…

Стрижак: Вы готовы поставить истории оценку?

Емельянов: Нет. ….в ходе дискуссии по вопросам истории. История тогда излагалась очень неповоротливо. Она была обрезанная, она была куцая. И вот тогда с помощью Горбачева и других, лихие ребята кольем и дубьем разрушили вот эти представления, очень грубые, упрощенные и т. д.

И вот прошло 20 лет. 20 лет, когда эти ребята всё ещё сохраняли старое оружие. А за эти 20 лет вот те, кто был побежден, они обдумывали, искали новые аргументы, выискивали факты. И вот они получили аудиторию. И аудитория массовая проголосовала за тех, кто 20 лет накапливал и создавал более совершенное оружие.

Стрижак: За тех или за аргументы? Вы хотели сказать?

Сванидзе: Я хотел.

Стрижак: Да, пожалуйста, Николай Карлович.

Сванидзе: Во-первых, все время говорится 20 лет.

Стрижак: Да.

Сванидзе: Это неправда. Никаких 20 лет нет — есть 10 и 10. И они очень разные.

Сванидзе: Во-вторых, уважаемый Юрий Михайлович, насчет народа. Это…

Емельянов: Юрий Васильевич.

Сванидзе: …это очень выгодная и благодарная позиция говорить «Мы с народом. Мы с народом, едрёныть».

Емельянов: Я не говорил, что мы — с народом.

Сванидзе: И что народ не прав что ли? Народ… Вы знаете что, вот народу, если в 9 веке спросить «Будем креститься-то?», народ бы так далеко послал. А если в 14 веке спросить «Земля-то как, вокруг солнца или наоборот?» Народ бы что ответил? Что вокруг чего вертится? Поэтому народ, он далеко не всегда прав. И роль, если мы говорим там об интеллигенции, о средствах массовой информации, которая сейчас, наверное, заменяет интеллигенцию XIX века по своему воздействию на народ, да? Роль в том, чтобы чего-то все-таки иногда скромно, зная свое место, но, если уж ты образованный, так ты подсказывай. Не спрашивай «Вы чё думаете, народ?» Так, ну, значит, так оно и есть.

Поляков: Вы с кем спорите-то?

Сванидзе: А что?

Поляков: С кем спорите?

Сванидзе: В данном случае, с вами.

Поляков: А я этого ничего не говорил.

Сванидзе: Нет, почему? Я вас именно ….

Поляков: Вы воображаете. Абсолютно.

Сванидзе: Вы ссылались на народ? Вы ссылались на народ?

Поляков: Эти типичный, типичный телевизионный прием. Значит, придумать позицию своего оппонента, которую тот не занимает…

Сванидзе: Юрий Михайлович, вы ссылались на народ.

Поляков: …и с ней страстно спорить. И в этом отношении вы ничего общего с русской интеллигенцией XIX века не имеете.

Сванидзе: Юрий Михайлович, вы меня прекрасно поняли. Вы меня прекрасно понимаете. Я так же, как и вы, с интеллигенцией XIX века, действительно, имею мало что общего. С тех пор много воды утекло. Тем не менее, ваш тезис я прекрасно понял. И я на него отвечаю. То есть уже фактически ответил. Тут речь идет не о крахе, я согласен, кто это говорил? Я согласен, речь идет вовсе не о похоронах либеральной идеи. Либеральная идея в мире торжествует. Речь идет о несоответствии нас и либеральной идеи. И вины в этом нет ни народа, ни нас. В этом вина нашей истории, которой посвящена программа «Суд времени».

Поляков: У истории вины быть не может. У истории. Это вот ваша принципиальная и фундаментальная, на мой взгляд, ошибка.

Сванидзе: Какая?

Поляков: Если бы народу в 1917 году сказали «Давайте расстреляем царя-батюшку», он бы этих мерзавцев тут же бы разорвал в клочья. Тем не менее, понимаете….

Сванидзе: Правильно. А в 1914 году он шел за царя-батюшку воевать. Скоро надоело, скоро надоело.

Поляков: Правильно. Так вы противоречите себе.

Сванидзе: Нет. Нисколько. Нисколько.

Поляков: Вашим же аргументом хочу противопоставить контраргумент. Но народ же был прав, когда он не хотел расстреливать царя-батюшку!

Сванидзе: Юрий Михайлович, я вам говорю, что настроение народа изменчиво. Устанете за ним гоняться.

Поляков: Да, да. Абсолютно правильно.

Стрижак: Давайте дадим слово… Сергей Ервандович, вам слово. Давайте, только коротко, пожалуйста.

Кургинян: Я хотел сказать несколько вещей, которые мне кажется, необходимо сказать. Ну, потому что, ну, честное слово, на конфликт не хочется тратить время.

Стрижак: Сегодня вам не хочется идти на конфликт? Что случилось? Ха-ха-ха.

Кургинян: Не хочется. Да. Потому, что конфликт — это всегда позиции, и он — вот здесь, а смысл — он где-то здесь (показывает выше — прим. стен.). Да? Он где-то выше. И вот смысл здесь заключается прежде всего в том, что мне хотелось сказать про канал.

Стрижак: Так.

Кургинян: Канал абсолютно либеральный. И мы все это знаем. Он не хотел играть в одни ворота. Я много раз говорил недовольным зрителям, которые и этих процентов мало, что если бы канал хотел это крутануть, то ни один зритель ничего бы не понял. И всё было бы тип-топ, как это во многих случаях существует. Значит, он не захотел играть в одни ворота. Почему, если он не захотел играть в одни ворота, значит, что он не либеральный? Это и значит, что он либеральный. О каком либерализме мы говорим?

Дымарский: Правильно.

Кургинян: Подождите. Здесь начинается главное. Мы говорим всерьез о либерализме Гюго? Мы говорим об отверженных? Мы говорим о тех … о том либерализме, который в Латинской Америке той же, шел навстречу к своему народу? Вот об этой страсти к отверженным? Интеллигенции нашей либеральной народ в конце 80-х годов поверил как богу, понимаете? На что оказалось это разменено? На какие, так сказать, финти-флюшки? Как ужасно это разочарование в этой части интеллигенции.

Теперь наступает новый… новая развилка. Либо это все двинется в ту сторону, о которой вы справедливо говорили, и это правда. В аду находится молодежь. Эта молодежь рвется оттуда. Не старшее поколение. Ей что делать? Она уезжать не хочет. Она хочет остаться здесь. Вот тут начнется жесткость. И либо это жесткость пойдет по пути отрицания нашей истории в сторону радикального антикоммунизма, радикальнейшего антисоветизма, либо это будет возвращение в советское. Поймите же, кроме либерализма существует консерватизм. Нет нормального либерализма без консерватизма. Консерватизм это уважение к традициям. Мы 70 лет живем в советском. Что мы из него возьмем: Как? Как мы это объясним — это сейчас ответственнейшая политическая задача. Это вопрос, в какой стране мы будем жить. И будет ли страна. Вот два вопроса. Третьего — нет.

Что нам сейчас надо исправить, чтобы завтрашний день был? Вот, мне кажется, что стоит обсуждать. А не то у кого какое лицо. Ну, у кого какое есть.

Стрижак: Давайте обсудим. У меня вопрос к Вере Цветковой — а может ли телевидение вообще повлиять на умы неопределившихся?

Вера Цветкова, журналист, обозреватель «Независимой газеты»: Телевидение может на кого угодно повлиять: и на определившихся, и нет. Телевидение у нас формирует точку зрения, формирует взгляды.

Стрижак: Формирует или констатирует? Или манипулирует сознанием? Как?

Цветкова: Безусловно, формирует, Ника. Что я хотела сказать? Как-то все больше о времени и о себе. Всё-таки мы говорим о передаче. Голосование. Вот говорят, родная история, поэтому, значит, люди всей душой. Простите, а было голосование по Риму, по Цезарю — там-то как объяснить вот этот самый, хотела бы я знать? По моему мнению, я бы пошла дальше, чем на 20 лет. Я считаю, что охлос как победил в 1917 году, так и продолжает побеждать. Поэтому таково голосование.

Кургинян: Это язык апартеида.

Цветкова: Да. Ника, у меня созрела дикая идея. Поскольку буквально с первых секунд передачи мгновенно скачут цифры, люди еще ничего не посмотрели, не выслушали аргументы, они уже ЗА или ПРОТИВ, да? А почему бы не включать голосование за 15 минут до конца? Не будет ли оно тогда более репрезентативным?

Сванидзе: Я думаю, надо спросить у социологов вообще, когда что нужно включать.

Стрижак: Да, пожалуйста. Пожалуйста. Вот Валерий Валерьевич, как вы полагаете?

Валерий Федоров, генеральный директор ВЦИОМ: Ну, мне кажется, что социально-демографическая гипотеза здесь должна быть основной. Кто у нас смотрит телевидение? Конечно, это прежде всего старший возраст и отчасти средний. Молодежи и в голову не придет посмотреть — она даже новости в большинстве своём не смотрит. Вот. Поэтому, кто смотрит, тот и звонит и голосует. Вот. Поэтому конечно же голосуют люди, для которых советская реальность на порядок более проще, понятнее, роднее, ближе, чем наша нынешняя реальность. И конечно, они делают выбор в пользу той реальности. А те, кто более адаптирован, кто более легко плавает, вращается в этой нашей современной сложной реальности, просто не смотрит эту передачу.

Кургинян: Социология, она не может существовать вообще. Это конкретная аудитория. Нам непрерывно пишут люди 19, 18 и даже 17 лет. Что они смотрят, где смотрят… Если хотеть так интерпретировать, это кого-то успокаивает — ради бога. До последнего взрыва можно будет так все успокоительно интерпретировать. Но поверьте, это не так.

Стрижак: Я прошу прощения. Давайте вот еще. Виталий Наумович, пожалуйста, давайте коротко.

Дымарский: Я бы хотел продолжить мысль коллеги, которую господин Кургинян назвал апартеидом. И привести очень хорошую фразу, которая мне нравится, что бывают ситуации, когда голоса надо не подсчитывать, а взвешивать. И с этой точки зрения, те социально-демографические критерии, о которых говорил Валерий Федоров…

Кургинян: Избирательный ценз.

Дымарский: …надо очень внимательно посмотреть при этом голосовании. Но я хочу сказать о другом — сказать спасибо каналу за эту программу, поддержать в этом смысле Кургиняна и напомнить одну фразу Кургиняна, что канал ведь молодец, он, как вы сказали, Сергей? Не крутил? Не…

Кургинян: Дело в том, что он вел себя как подлинный либерал. Он не играл в одни ворота.

Дымарский: Он не крутил, он не играл в одни ворота.

Стрижак: Давайте о том, что делать с нашими голосами, с нашей историей, с современностью мы может быть поговорим завтра? Как вы обычно говорите, Николай Карлович? Когда у вас время закончилось?

Сванидзе: Я говорю, что тема настолько сложна и интересна, что одного дня слушаний нам явно недостаточно.

Стрижак: Продолжим завтра.

Часть 2

Стрижак: Я хочу начать с материалов дела.

Материалы дела.

Каждый вечер в колл-центр программы «Суд времени» поступает тысячи звонков. Интернет-форум проекта бурлит 24 часа в сутки. Исследования показывают, что наибольший интерес у зрителей вызывают программы, посвященные событиям последних десятилетий, в частности, история СССР. Почти 90% звонивших назвали катастрофой распад Советского Союза. 88% одобрили деятельность большевиков. При этом политические шаги российских младореформаторов положительно оценили лишь 25% телеаудитории.

Телезрители практически единогласно поддерживают левые взгляды и отвергают доводы правых, которые уверены, что за прошедшие 20 лет страна просто забыла, как яростно боролась за свободу. Либералы обижаются на звонящих. Их оппоненты уверены, ничего, кроме раздражения, демократическая идея у народа уже не вызывает.

Может ли время дать объективную оценку истории? Как оградить историческую память от вымысла и идеологии? И говорят ли итоги голосования о крахе либерализма в России?

Стрижак: Вот, если можно, Ирине Петровской первой слово. Вы готовы? Вы можете ответить на этой вопрос, который только что прозвучал?

Ирина Петровская, обозреватель газеты «Известия»: Говорят ли итоги голосования о крахе либерализма в России? Я убеждена, что итоги любого телевизионного голосования на такие глобальные вопросы не отвечают. И поддержу те, кто говорит, что оно совершенно нерепрезентативно, это голосование. Стареет аудитория, стареет население и, действительно, часто голосуют люди совершенно определенных взглядов, определенного возраста, образования. Мы, работающие в прямом эфире, знаем, что бывают сезонные варианты, обострения — весеннее, осеннее. На нашей радиостанции, где имеют счастье работать и Виталий Наумович Дымарский, и приходит Леонид Млечин, и Николай Сванидзе — мы с этим сталкиваемся впрямую. Бывают хулиганы телефонные или люди, которые договариваются и устраивают так называемые флеш-мобы, да? Когда они просто прорываются в эфир и звонят тысячу раз подряд, и они тоже входят, если их посчитать, вот в этих людей, которые в результате определяют как будто бы ту или иную мысль, идею, подтверждают или ее опровергают. Поэтому, вот я лично скажу совершенно непопулярную вещь — я бы вообще это телефонное голосование запретила. Оно ничего не доказывает. Ничего не объясняет.

Кургинян: Нужно ли это же самое сделать на «Эхо Москвы»?

(Смех в зале и аплодисменты.)

Петровская: Объясняю. Объясняю. Я не руководитель, естественно, «Эхо Москвы»

Кургинян: Но Вы — руководитель «Суда времени».

Петровская: И не руководитель «Суда времени».

Кургинян: Если Вы не руководитель ни там, ни там, то почему тут Вы оцениваете позицию, а там нет?

Петровская: А можно ли мне спросить — Вы ли руководитель «Суда времени»?

Кургинян: Я — нет, никоим образом.

Петровская: Нет, да? Тогда мы с вами на равных.

Кургинян: Я только знаю, что если голосование отменят, я немедленно же уйду из программы.

Петровская: Почему? Это страшно.

Кургинян: Сейчас объясню. Потому что…

Стрижак: Почему? Зачем вам?

Кургинян: Сейчас объясню почему. Для меня вопрос о том, что телевизионная аудитория состоит из людей, которые помешаны в определенные дни, из маргиналов и флеш-мобов — полностью лишает это необходимость зарабатывать подобным кусок хлеба. Если бы когда-нибудь относился к аудитории, с которой я разговариваю так, то, во-первых, я думаю, что результаты были бы другие, и во-вторых, я бы считал себя последним негодяем, если бы я зарабатывал хлеб таким образом. Я, к счастью зарабатываю его другим.

Стрижак: Леонид Михайлович, что вы считаете о голосовании, которое, как правило, не в вашу пользу?

Сванидзе: Она не закончила еще, не закончила.

Петровская: Можно я только на один вопрос отвечу.

Стрижак: Давайте.

Петровская: Мне же он просто был задан. Значит, по поводу того, запретила бы я на «Эхе Москвы». Тоже, возможно, запретила бы, чтобы хотя бы мат не слушать. Потому что иногда звонят еще и с матом. Но, у нас прямой эфир там. А прямой эфир — другие правила игры. Извините. А здесь все-таки в записи. И я уверена, уже сказали об этом, цифры часто оказывают зомбирующее, магическое воздействие.

Стрижак: Ирина Евгеньевна, давайте не будем об этом.

Кургинян: Но звонят-то в прямом эфире!

Стрижак: Вы знаете, что звонки идут в прямом эфире.

Кургинян: Ну, и что.

Стрижак: Да? Счетчик работает.

Кургинян: Ну и что?

Стрижак: Так, я хотела все-таки узнать у Леонид Михайловича. Леонид Михайлович, а Вам это голосование нужно? Вы-то по нему проигрываете? Может, давайте, собрать все книги эти и сжечь?

Млечин: Я, к сожалению, не имею возможности видеть телезрителей, физически это невозможно.

Стрижак: Так.

Млечин: Но для меня как для дальнозоркого человека очень большое значение имеют глаза тех, кто сидят в студии. И я как дальнозоркий вижу всех, кто даже сидит на последнем ряду. И вот это очень важно для меня. Я чувствую, как аудитория реагирует на наши слова. Это принципиально важно.

Вообще говоря, мне кажется, что вчера у нас спор пошел не о том. Вообще говоря, это суд времени. Мы разбираем здесь историю. Я вот не историк-профессионал, я историк-любитель, точнее говоря, любитель истории. Но то, что я здесь стараюсь говорить и люди, которых я сюда привожу, это представители академической науки. Тут прозвучала вчера такая смешная фраза — либеральный взгляд на историю, либеральная концепция истории — это чушь собачья. Это такая же чушь как там либеральная физика или нелиберальная физика, консервативная физика — не консервативная физика.

Стрижак: Либеральная ботаника еще.

Млечин: История это наука. Она очень серьезна. Есть просто академическая наука, есть псевдонаука, или есть публицистика или еще что-то. Я стараюсь сделать так, чтобы слушатели, зрители нашей программы, и здесь сидящие, и смотрящие нас знакомились с достижениями современной академической науки. Российская академическая наука достигла фантастического уровня. К сожалению, существует огромное различие между… вот эта пропасть между тем, что знают, до чего дошли наши современные историки, выдающиеся, потрясающие и нашим массовым представлением об этом. Отсюда ошеломление от того, что слышат. Я вам скажу честно, что иногда и я замираю от того, что я слышу от профессиональных историков. И я об этом не подозревал. Это я, который всю жизнь читает исторические книги и журналы! Представляю себе, каково людям, которые не имеют возможности, как я, всю жизнь заниматься историей. Их потрясение, их удивление. Это нормально. Представляете себе, но ведь прямые, вот эти две параллельные прямые, они же не могут пересекаться, но они пересекаются в геометрии Лобачевского! А соотношение неопределенностей Гейзенберга кажется просто каким-то сумасшествием! Но без этого не существует современная наука.

Юрочка, дорогой, тебе смешно про пакт Молотова-Риббентропа, а у меня сердце кровью обливается…

Поляков: Что ты говоришь-то?

Млечин: …потому что это миллионы убитых людей. И вот когда примерно на твоем месте сидел депутат Государственной Думы, когда мы обсуждали вопрос о коллективизации и раскулачивании. Он говорил — да, это нужно! А я не мог этого понять, это убитая русская деревня, как это можно вообще говорить!

Стрижак: Одно слово… Сейчас, Николай Карлович. Понятно, что господин Сванидзе у нас как судья этой программы. По поводу голосования? Может — ну, его?

Сванидзе: Нет, нет. Я считаю, что не ну. Не нужно абсолютизировать его результаты, но это социология. Это не социологическая выборка. В этом плане оно нерепрезентативно. Но оно интересно, оно добавляет драйва, оно важно, оно подогревает программу. Я считаю, что с чисто телевизионной точки зрения это голосование обязательно нужно. Я всегда буду за него.

Стрижак: Что Вы хотели сказать, Владимир Семенович?

Владимир Овчинский, доктор юридических наук: Я давно хочу сказать, вот как бы вчера мы обсуждали социологические подходы. Я поражен подходом наших социологов, уважаемых.

Стрижак: Так. Почему?

Овчинский: Вот несколько человек из них выступали и говорят о том, что в основном за идеи Кургиняна голосует старшее поколение, которое живет там, в советском времени. Но давайте возьмем только интернет-голосование. Скажите мне, какой процент старшего поколения голосует по интернету? Я вам могу сказать — не больше 3–5% из проголосовавших по интернету. Потому что интернетом пользуется только молодежь. Что это за подход вообще? Почему искажается время? Вот Валерий, вы же, вы же…

Стрижак: Давайте послушаем.

Валерий Федоров, генеральный директор ВЦИОМ: Интернет-аудитория отличается от аудитории телевидения.

Овчинский: Валерий, Вы согласны?

Федоров: Вы совершенно правы.

Овчинский: Ну, конечно. Вот, наконец-то.

Федоров: Тем, что отличается по социально-демографическим характеристикам. Конечно, она более молодая, конечно, она более образованная. Конечно, она более продвинутая.

Овчинский: Она вся молодая.

Федоров: Ну, тут другой вопрос: кто из этой молодой аудитории, вместо того, чтобы смотреть новости, заходить на сайты, посвященные автомобилям модным или музыке, или скачивать фильмы, кто смотрит это шоу и принимает участие в голосовании и пишет на форумах?

Овчинский: Они это шоу смотрят по интернету. Я сам его по интернету смотрю, потому что времени нет смотреть в режиме он-лайн, когда идет по телевизору. А потом уже, когда освободился, вечером включил и посмотрел что прошел «Суд времени»…

Федоров: Всех Ваших сверстников таких, к сожалению, малый процент.

Стрижак: Господа. Давайте посмотрим на голосование. Вот давайте посмотрим, вот Вас удовлетворяют эти цифры?

«ГКЧП 1991 года — путч или попутка избежать распада страны?»

Интернет- голосование: 11% — путч, 89% — попытка избежать распада страны.

Телефонное голосование: 7% — путч, 93% — попытка избежать распада страны.

Голосование в студии: 57% — путч, 43% — попытка избежать распада страны.

Стрижак: Вот посмотрите: телевизионное голосование — 93% у нас за то, что «попытка избежать распада страны», а интернет-голосование — 89%. Но это очень близкие цифры.

Сванидзе: А социология по этому поводу есть?

Стрижак: Лариса? Покажите нам цифры Фонда «Общественное мнение».

Лариса Паутова, доктор социологических наук, директор ФОМ: Я хотела бы обратить внимание, что как раз, видимо, интернет-голосование — это те молодые люди, которые недовольны. А таких сейчас в России очень много. И, видимо, они как раз пришли и проголосовали за то, что путч, ГКЧП 1991 года — это попытка все-таки каким-то образом избежать распада страны. Это молодые, недовольные, агрессивные люди.

Овчинский: Агрессивные?

Паутова: Но, я бы хотела сказать, если уж мне попал микрофон, что я бы на данных ваших и на данных Фонда «Общественное мнение» не торопилась бы хоронить либеральную идею.

Овчинский: Кто ее хоронит, извините? Кто сегодня хоронил либеральную идею?

Дымарский: Кургинян.

Овчинский: Никогда. Он — главный либерал в стране. Я его знаю 25 лет.

Стрижак: Он — могильщик, могильщик либеральной идеи.

Кургинян: Я надеюсь… могу ответить. Конечно.

Стрижак: Давайте, Лариса. Прошу вас.

Паутова: Как раз данные показывают очень хорошую тенденцию, что молодежь по ФОМовским данным очень часто входит в затруднисты, а социологи отмечают, что очень часто представления об истории похожи на представления бабушек и дедушек. Соответственно, если мы говорим о том, что в старшем поколении идет откат, разочарование в либеральной идее, а обычно это у тех, кто не реализовался, не успел реализоваться к пенсионному возрасту, то значит, они еще не успели овладеть сердцами и умами молодых, если те уходят в затруднисты. Поэтому, я думаю, что 5 канал если возьмет вот эту аудиторию и будет ее вытягивать, они смогут смоделировать заново либеральную идею, если 5 канал это хочет.

Стрижак: А надо ли это делать 5 каналу?

Паутова: Это вопрос.

Стрижак: Подождите, давайте сделаем небольшую паузу на рекламу. И все-таки это интересный вопрос, обсудим его.

Стрижак: Возвращаемся в эфир. Программа «Суд времени». Спецпроект.

Вам слово, наш дорогой… нет, я не это… я не дам слово Александру… Извините, Геннадию Викторовичу хочу дать слово. Почему Вы на слове «5 каналу это надо делать» аж прям вот так вот руку подняли?

Хазанов: Да, нет, я поднял руку совсем по другому поводу.

Стрижак: Давайте говорить по поводу чего Вы подняли руку.

Хазанов: Вот тут были приведены цифры интернет-голосования по поводу путча. Вот посмотрите, это вопрос я Вам адресую (Овчинскому — прим. стен.). Вы говорите, что в интернете молодежь. Ну-ка давайте посмотрим, итак 89% говорит о том, что была попытка избежать…

Овчинский: …развала страны.

Хазанов: …распад страны. Значит, это молодежь говорит о том, что — да?

Стрижак: Угу.

Хазанов: Скажите, пожалуйста, этой молодежи сколько лет было в 1991 году?

Овчинский: Ну, они были детьми.

Хазанов: Вот я и говорю…

Овчинский: Но сейчас-то это взрослые люди, которые смотрят на историю.

Хазанов: Нет.

Овчинский: А что произошло со страной?

Хазанов: Что произошло… Минуточку. Если они были детьми, а потом прошло почти 20 лет.

Овчинский: Да.

Хазанов: Значит, эти люди, которые говорят, что это была попытка избежать распада страны, они на чем основываются?

Овчинский: Вот вы такой вопрос задаете. А когда люди изучают историю, извините?

Стрижак: Не забывайте, Геннадий Викторович, они голосуют после обсуждения. Т. е. они во время обсуждения получают информацию вот отсюда.

Хазанов: Понял.

Овчинский: Они голосуют после обсуждения. Они реагируют на те факты, которые им предъявили. До или после — это технология.

Млечин: Они НЕ реагируют. Процент сразу готов и потом не меняется. Самое поразительное.

Овчинский: Это выработался стереотип. Правильно? А первые передачи…

Кургинян: Господин Млечин с такой же страстью отстаивал свои позиции.

Стрижак: Давайте дадим слово… Пожалуйста говорили, говорите…

Александр Мельман, обозреватель газеты «Московский комсомолец»: Значит, я хочу сказать по поводу цифр. Я в данном случае, у меня происходит как бы шизофрения. Если я верю в эти цифры, тогда здесь вот основное ключевое слово это «народ разочарован» или «народ обманут в лучших чувствах». Вся вот это вот … этот постулат он, значит, сразу говорит о том, что сознание народа патриархально, т. е. за тысячу лет ничего не меняется. Потому что народ разочарован или тем более, что народ оскорблен в лучших чувствах, он так доверял. Это действительно народ-ребенок, а власть — вон там, а царь — вон там, и значит это все опускается сверху вниз. Всё это … можно сделать об этом вывод.

Дальше, господин Кургинян говорил, что это некое разоблачение мифов, это некое отрицание мифов в этой программе происходит. Для молодежи здесь, действительно, я с Геннадием Викторовичем соглашусь, значит, они не очень хорошо может быть знают, что было в 90-х, в 70-х годах и так далее. Для них это уже миф.

Стрижак: Александр, вот как раз к слову — у нас есть вот молодые люди…

Мельман: Для них уже это уже миф. Миф позитивный.

Стрижак: …которых мы нашли, они голосуют по интернету и по телефону. Я правильно понимаю?

Молодой человек из зала: Да.

Стрижак: Так, давайте. Если можно, коротко.

Молодой человек из зала: Хотелось бы сказать — я голосую и в интернете, и по телефону, и, наверное, представляю здесь то поколение, которое старое…

Стрижак: Сколько Вам лет, если не секрет?

Молодой человек из зала: Мне 30.

Стрижак: 30. Вас устроит, Геннадий Викторович?

Стрижак: Сколько Вам было в 1991?

Молодой человек из зала: Я поддерживаю, практически во всех голосованиях я согласен с позицией Сергея Ервандовича.

Стрижак: Почему?

Молодой человек из зала: Потому что Сергей Ервандович, когда ведет дискуссию, он адресуется к логике и пытается понять историю.

Стрижак: Да.

Молодой человек из зала: А Леонид Михайлович, по моему мнению, адресуется к чувствам и он не хочет понять историю, он хочет рассказать исторический анекдот и на эту тему сказать «И представляете, как это страшно?»

И Кургинян не хоронит либерализм. Он первый говорит: «Очистите либерализм от того, что…»

Стрижак: То есть он так хорошо его чистит…

Молодой человек из зала: Да.

Стрижак: …что он все глубже и глубже оказывается в земле, да?

Молодой человек из зала: Да. Он очистит его лучше Вас. Он очистит его лучше Вас. Спасибо.

Стрижак: Так, вот дама там на той стороне. Простите, сколько Вам лет, если не секрет?

Дама из зала: Я являюсь представителем старшего поколения. Я еще помню путч, помню Белый дом, я стояла возле него и была в толпе народа, которая шла от дома до Белого дома…

Стрижак: Так, то есть Вы голосуете за события, которые Вы помните?

Дама из зала: Собственно, я и есть представитель старшего поколения, которое голосует по интернету, голосует по телефону. И я хотела бы сказать спасибо вам за передачу, Николай Карлович. Спасибо, Леонид Михайлович, Сергей Ервандович.

Стрижак: Я хочу спросить, если Вы были у Белого дома…

Дама из зала: Да, была.

Стрижак: В 1991 году или в 1993? В каком?

Дама из зала: Мне 33 года.

Стрижак: Как Вы проголосовали?

Дама из зала: Как я проголосовала по поводу…?

Стрижак: Путча.

Дама из зала: Я проголосовала за версию о том, что это была попытка спасти страну.

Стрижак: Так, Вам коротко.

Девушка из зала: Я студентка РГГУ, факультета журналистики. Мне 20 лет. Мне хотелось бы поддержать, мое мнение импонирует Леониду Михайловичу Млечину. Поскольку тут очень много говорили о фактах, хотелось бы еще сказать о форме подачи информации. По поводу голосования — очень много в поддержку его оппонента. Его поведение, несомненно, претенциозно, но… и оно было бы оправдано, если бы оно было уважительно по отношению к окружающим. И еще — эта передача уходит корнями в историю, мы обсуждаем, как история повлияла на нашу будущность. Так вот, то поколение, оно привыкло к давлению и поэтому-то такое голосование, что очень много уделяет именно форме подачи информации, а не содержанию. Все, спасибо.

Стрижак: Я благодарю Вас. Смотрите, Даниил Борисович, вопрос-то ведь о том, здесь есть важная приятная составляющая, независимости от того кто как за кого голосует. А почему вообще история сегодня так востребована? Вы посмотрите, какие страсти!

Даниил Дондурей, главный редактор «Искусство кино»: Вот потому что люди только через историю хоть что-нибудь могут сказать про современность. Вы, наверное, заметили, что у нас нет почти фильмов про современность или очень мало. У нас нет пьес про современность, ну, в театрах идущих, их очень мало. Поэтому, через…

Стрижак: Зато сериалов про современность… Петя любит Машу…

Дондурей: Вы знаете, вот я хотел сказать очень важную вещь. Дело в том, что, как бы, тут был разговор, что вот Млечин и Сванидзе они вместе…

Стрижак: Спелись. Спелись. Давайте честно говорить.

Дондурей: Да, спелись. А Кургинян один. Но, за Кургиняна всё российское телевидение 20 лет — за Кургиняна, оно работает на ту же самую позицию все эти годы и делает это блестяще.

Овчинский: Неправда.

Кургинян: Ну, как не правда?

Дондурей: Телесериалы, выпуски … повестка дня в новостях, всё, что касается старых песен о главном, огромное количество развлечений — все с советской матрицей.

Овчинский: Ну, что вы? Ха-ха-ха.

Дондурей: Раз. Второе — школа, семья — все работают и воспроизводят эту систему. Поэтому, он совсем не одинок. Он… то есть не то, что не одинок… то есть народ…

Кургинян: Народ менять надо. Ксения Собчак на нас работает. Главное — Ксения Собчак работает в советской матрице. И реалити-шоу тоже работают в советской матрице.

Дондурей: Вы знаете…

Стрижак: Сейчас, Евгений Михайлович, пожалуйста, коротко.

Поляков: Потому что тут… ведь что тут важно…

Дондурей: Я хочу досказать, что тут важно. Вот что сейчас Кургинян говорит про Собчак. Важна стилистика, да? Вот то есть то, что нам всем не нравится и так далее. То, что враги России, Победа как единственное значимое событие и так далее — вот все важные фундаментальные вещи телевидение это поддерживает, не меняя курса, все 20 лет. И это очень важно, а все остальное — ну, просто стилистика, телевизионные игры для рейтингов.

Юрий Поляков, писатель, главный редактор «Литературной газеты»: Поскольку тут по поводу, видимо, моего выступления, я так понял. Во-первых, Юрочка, Лёнечка, вот, я тебя хочу поблагодарить, значит, вот, за заботу о русской деревне, потому что, вот, я выходец, так сказать, из рязанских краев, мне очень, так сказать, приятно, что ты так переживаешь, значит, за русскую деревню. Но, если ты серьезно читаешь историю, то, наверное, знаешь, кто производил товарный хлеб в России и почему все это произошло. Ну, ты понял, о чем я сказал. И второе,…

Млечин: Не понял, честно говоря.

Поляков: Я тебе объясню в кулуарах. Значит, ты просто книжки не читаешь.

Млечин: Ты здесь объяснил бы. А то люди подумают, что ты что-то скрываешь.

Поляков: Значит, второе, что я тебе хочу сказать. Понимаешь, вот то, что ты сказал, что не бывает либеральной истории, это просто вызывает изумление.

Кургинян: У меня тоже.

Поляков: Любой человек, мало-мальски интересовавшийся, так сказать, историей, русской историей, знает, что в 19 веке было либеральное направление. Было охранительное, было консервативное, было славянофильское. И в зависимости от этого политического направления оценивали роль самодержавия, роль того или иного императора и так далее и так далее. Ты еще скажи, что не бывает либеральной политологии.

Млечин: История — наука. Она одна. Это как физика, как география и…

Стрижак: Вот человек давно просит слово. Пожалуйста.

Овчинский: Я просто в качестве реплики по поводу вашего заявления, что 20 лет наше все телевидение родное работало на идеи Сергея Кургиняна. Извините, я глубоко уважаю Николай Карловича Сванидзе.

Стрижак: Сам он не знал об этом. И Вы работали на Кургиняна?

Овчинский: Но Николай Карлович, самые длительные, ваши длительные сериалы исторические, блестящие, они тоже разве работали на идеи …? Исторические сериалы Парфенова? Это на идеи Кургиняна работало? А других сериалов не было. А других сериалов не было.

Стрижак: Давайте, Николай Карлович.

Сванидзе: Спасибо, во-первых, спасибо, мне очень приятно это от Вас слышать…

Овчинский: Блестящие передачи.

Сванидзе: Спасибо огромное. Но я при всей своей к собственной персоне симпатии, вполне понятной, я еще не все телевидение. И Парфенов — не все телевидение. И подавляющую часть телевидения составляют не Парфенов, ни я…

Овчинский: Других исторических передач не было. Не было вообще!

Сванидзе: Какие исторические? Речь идет, и Дондурей говорил, не об исторических передачах.

Дондурей: Конечно.

Сванидзе: Хотя и они тоже разные. И очень много документальных фильмов идет авторства не моего, не парфеновского и не млечинского. А совершенно другого. Но речь идет об общем телевизионном вале. О той эстетике и этике, которая пробивается во всех сериалах, в передачах новостей — везде. И это, прежде всего эстетика, конечно, и этика, конечно, — советская.

Теперь, позвольте я все-таки вернусь, поскольку мы говорим сейчас об истории, я не понял чего-то насчет э-э-э… я не понял двух вещей. Во-первых, я не понял Вашей тонкой иронии насчет интереса Леонид Михайловича Млечина к русскому крестьянству. Во-вторых, я не понял, что там… кто там производил товарный хлеб. Речь идет о другом. Если…

Поляков: Я могу объяснить. Если Вы не поняли.

Сванидзе: Объясните. Потому что первый раз Вы отказались это сделать. Прошу Вас.

Поляков: Да. Товарный хлеб, я чтобы не тратить времени, потому что наша дорогая ведущая смотрела на меня страшными глазами.

Сванидзе: Я думаю, что дорогой ведущей тоже будет интересно.

Поляков: Значит…. страшно… страшно красивыми глазами.

Стрижак: Продолжайте.

Сванидзе: Юрий Вла… Вы как мастер пера и слова можете это сделать кратко. Я уверен. Прошу вас.

Поляков: Ну, так вот, я скажу Вам, дело в том, что в России товарный хлеб производили крупные помещичьи хозяйства и латифундии, а не крестьянские хозяйства.

Сванидзе: Какое это имеет отношение к коллективизации?

Поляков: Я Вам сейчас скажу. Это имеет огромное отношение, потому что когда крестьяне получили…

Сванидзе: Какое это имеет отношение к уничтожению миллионов русских крестьян? Объясните мне.

Поляков: Да я не об этом говорю.

Сванидзе: А я об этом. А я об этом.

Стрижак: Я хочу обратить Ваше внимание, голосование по коллективизации было, кстати, очень интересное.

Поляков: Для этого надо слушать, чтобы понять об этом. Понимаете, вот в этом различие наших методик.

Сванидзе: Речь идет о коллективизации, не о латифундиях.

Стрижак: Господа, если позволите…

Поляков: Коллективизация имела свои исторические корни. А о том, что…

Сванидзе: Какие корни? Когда посадили….

Кургинян: Это новая передача.

Стрижак: Они не успокаиваются. Рекламная пауза.

Поляков: Почему я об этом? Потому что мои как раз деды пострадали от этой коллективизации. Но это не отменяет исторических причин коллективизации.

Сванидзе: Вот Ваши пострадали и миллионы других пострадали.

Стрижак: Возвращаемся в эфир. Это программа «Суд времени». Мы ушли на рекламу посреди спора о коллективизации и о хлебе. Хотела я уже завершить эту тему. Но вернемся. Во-первых, покажите нам, пожалуйста, цифры. Я напомню, что программа о коллективизации, казалось бы ни про Сталина, ни про Хрущева, ни про путч. Что-то вот такое давно было, в школе проходили. Вот какая буря была вот по поводу голосования.

«Коллективизация — преступная авантюра или страшная необходимость?»

Интернет-голосование: «преступная авантюра» — 29% «страшная необходимость» — 71%

Телефонное голосование: «преступная авантюра» — 22% «страшная необходимость» — 78%

Голосование в студии: «преступная авантюра» — 64% «страшная необходимость» — 30%)

Стрижак: Что Вы хотели добавить, Константин Вадимович? По поводу коллективизации или что-либо конкретно?

Константин Ремчуков, главный редактор «Независимой газеты»: Нет, просто поскольку было сказано о том, что главным поставщиком товарного зерна являлись крупные латифундисты и помещичьи хозяйства, то это как раз…

Поляков: Товарного зерна.

Ремчуков: Товарного. Мы сейчас говорим о товарном зерне. То в знаменитой работе «Развитие капитализма в России» Владимира Ильича Ленина, он это исследовал, это принципиальная работа для понимания развития капитализма, о том, что товарное зерно поставляли самые бедные и самые богатые. Самые бедные потому, что они не могли ничего на своем клочке ничего, кроме товарного произвести, они не могли кормить. А богатые потому, что у них было много земли. А середняк, весь середняк, производил фактически натуральное производство для собственного потребления. У него было все — от табака-листа, до пшеницы и так далее. Поэтому, это очень существенно, что не только латифундисты, но и беднейшие. Это методологически очень важно — какие слои включались в капитализм.

Стрижак: Я думаю, что Николай Карлович, Вам надо сделать вторую программу.

Сванидзе: Точно также я и Вам отвечу. Я методически не могу понять, почему и это говорит о том, что нужно было убивать несколько миллионов крестьян.

Ремчуков: Нет, я сейчас в данном случае… у нас же по поводу истории и фактов, наука это или не наука, либеральная или не либеральная. Очень важно просто внимание к деталям, мне кажется.

Кургинян: Согласен.

Сванидзе: Это да. Несомненно.

Стрижак: А вот смотрите, по поводу советской идеологии…

Сванидзе: Ника, Ника, социология, вот по этому поводу социология какая?

Валерий Федоров, генеральный директор ВЦИОМ: Смотрите, вот действительно, здесь первый момент, когда мы видим, когда голосование в студии радикально отличается от телефонного и от интернет-голосования. У меня есть гипотеза.

Стрижак: Гипотеза?

Федоров: Точно. Гипотеза, которая объясняет это отличие. Это то, что современные теоретики называют «обогащенным общественным мнением». Что это значит? Это значит, что большинство вопросов, которые социологи задают людям, они возникают у людей в мозгу впервые в момент, когда им этот вопрос задают. Потому что люди не думают о коллективизации, о Цезаре, о революции, путче. Просто не думают.

Стрижак: Они не готовы к тому, что кто-то с ними хочет посоветоваться, понимаешь?

Федоров: И вот смотрите. Интернет-голосование и телефонное голосование — это реакция на передачу. Но это реакция на передачу, которая идет где-то вдалеке там по телевизору, и которую ты, скорее всего, смотришь не сначала и не до конца. А вот голосование в студии — ты уже связан с законами, ты выйти отсюда не можешь, ты включился и ты начинаешь думать и сопереживать.

Сванидзе: Это ровно то, что я говорил вчера. Абсолютно.

Федоров: И меняешь зачастую свою позицию. И, действительно, такие случаи достаточно часто происходят.

И вот здесь мы видим, что состязание двух ярких личностей привело к радикальному отличию. Но такое происходит далеко не всегда.

Кургинян: Ника, можно вопрос один?

Стрижак: Да, давайте.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, Вы как социолог можете назвать репрезентативной выборку в условиях, когда сто с небольшим человек сидят в зале, часть из них является профессионалами и голосует треть из них? Я очень уважаю зал. Я считаю, что это прекрасная микрогруппа. В ней можно проводить очень интересные эксперименты. Но я спрашиваю социолога, руководителя крупной структуры…

Федоров: Рядом сидит, справа от меня, крупнейший специалист по качественным исследованиям.

Кургинян: Да, пожалуйста. Вы называете такую выборку репрезентативной?

Федоров: Конечно, конечно при таком количестве ни о какой репрезентативности невозможно в принципе.

Кургинян: Это фокус-группа?

Сванидзе: А телефонные звонки — это репрезентативная фокус-группа?

Федоров: Телефонная тоже нерепрезентативна.

Кургинян: С какого количества начинаются репрезентативные группы?

Сванидзе: Ни с какого.

Федоров: Ни с какого.

Кургинян: Значит, два человека тоже может быть репрезентативными?

Сванидзе: Нет, Сереж, ни с какого. Они начинаются с репрезентативной выборки. А не с количества.

Федоров: Коллеги, у нас вообще не опрос социологический. У нас шоу телевизионное.

Стрижак: А все забыли, все забыли.

Федоров: В котором включены элементы интернет-голосования, телефонного голосования, голосования в студии. К социологическому опросу это вообще никакого отношения не имеет.

Мы с этого начали. Давайте этого просто не забывать.

Кургинян: Нет, нет.

Стрижак (Емельянову): Пожалуйста, одно слово Вам.

Федоров: Мы просто пытаемся интерпретировать, почему же все-таки люди, которых здесь не 3 человека и даже не 30, почему они устойчиво голосуют так, а не иначе? Из передачи в передачу. Это факт, который должен быть интерпретирован.

Кургинян: Единственный, единственный материал, который существует, это форум этого самого…

Стрижак: Это мы уже сегодня и вчера слышали.

Федоров: Он нерепрезентативен.

Кургинян: Он нерепрезентативен как каждая аудитория.

Стрижак: Пожалуйста. Говорите.

Юрий Емельянов, кандидат исторических наук: Вот я услышал за вчерашнюю и сегодняшнюю передачу немало интересного. Я тоже ломал себе голову, почему произошло такое голосование? И вот я услышал, что оказывается, у нас народ отстал от времени, у нас старики не те, отсталые. Молодежь, оказывается, это просто банда какая-то, которая голосует через интернет. Наконец, телевидение, я вдруг узнал, оно советское. Я-то и не знал! Когда….

Стрижак: Ха-ха-ха.

Емельянов: Ну, нет ни одной передачи о каком-нибудь писателе, актере, где он бы не жаловался или за него не жаловались на его тяжелую судьбину, его награжденного всеми орденами. Вот здесь сидит замечательный артист Геннадий Хазанов, который когда-то изображал одну птицу — попугая. И вот мне кажется, что сейчас, я не хочу вспоминать этот замечательный номер, но я думаю о другой птице — о страусе, который закапывает свою голову, как говорит легенда и не видит того, что на самом деле произошло. Да произошло, поверьте мне! Голосование, да, нерепрезентативно, допустим. Но неужели это не сигнал? Неужели это не надпись «менэ… тэкэл… фарес…»?

Сванидзе: Сигнал, сигнал.

Кургинян: Сигнал, конечно.

Стрижак: Он повторяется из раза в раз.

Овчинский: Это сигнал, это настоящий сигнал.

Стрижак: Это сигнал?

Хазанов: Я хочу Вам задать вопрос. Смотрите, мы на сегодняшней день живем в стране, где даже если один человек придет на выборы, выборы считаются состоявшимися.

Стрижак: Ха-ха-ха.

Хазанов: Выражает ли мнение народа та личность, которую выбрали одним голосом?

Емельянов: Не выражает.

Хазанов: Поэтому, все эти разговоры… Мне ближе всего слова нашего уважаемого социолога — мы на полном серьезе приходим сюда…. То есть не мы, а часть приходящих сюда, для того, чтобы здесь высказать свою боль. Забывая, что это все равно телевизионное шоу и в этом шоу все, кто здесь сидят, участники, актеры этого шоу. Просто кто-то чувствует в этом себя более органично, кто-то менее органично. Поэтому, все что здесь происходит…. И шоу это замечательное …..

Кургинян: Ника, можно?

Хазанов: И голосовать надо, потому что это ничего не значит абсолютно.

Стрижак: Ха-ха-ха.

Кургинян: Я хотел бы просто ответить очень коротко. «Когда строку диктует чувство, оно на сцену шлет раба, и тут кончается искусство и дышит почва и судьба» (Пастернак).

Хазанов: Да. Да. Да. И что? Я понимаю, я понимаю, что это Ваши стихи, которые Вы….

Кургинян: Это не мои стихи. Нет, они не мои. Нет, они совсем не мои. Я восхищен Вашим культурным контекстом…

Хазанов: …которые у Вас украл Пастернак. Я говорю, — которые у Вас украл Пастернак?

Кургинян: Да. Я понимаю.

Хазанов: Просто я понимаю…

Кургинян: Да, я понимаю.

Хазанов: Я тоже понимаю.

Кургинян: Мне очень интересно, как именно Вы это переведете в хохму.

Хазанов: Да я даже в хохму переводить не буду.

Кургинян: Я просто слежу с нетерпеньем и восхищением.

Хазанов: Да? Зачем же это переводить в хохму. Это серьезное дело.

Кургинян: Да, да. Как Вы довольны самим собой. Я потрясен. Я потрясен Вашей довольностью.

Хазанов: Я просто за вчерашнюю передачу… Сережа, я за вчерашнюю передачу просто уже научился как нужно вести дискуссию.

Кургинян: Молодец. Учить дальше. Учить дальше.

Сванидзе: Вы ему в дети годитесь!

Стрижак: Да подождите вы! Может же быть искренним шоу. Почему Вы нам отказываете в искренности?

Хазанов: А я не сказал, что оно не должно быть…

Стрижак: Не отказываете?

Хазанов: Нет. Я не сказал.

Стрижак: Владимир, вот Вам слово. А потом я дам еще здесь. Говорите.

Овчинский: У меня вопрос к уважаемым социологам. Я от путеводной звезды хотел бы к конкретному вопросу обратиться. Вы как профессиональные социологи прекрасно понимаете, что есть исследования, где присутствует проблема репрезентативности. А есть социологические исследования, так называемые, теория демоскопии, разработанная немцами, да? Когда берется небольшая группа или тысячи, там проблема репрезентативности не стоит, определяется тренд, тенденция, куда идет общество.

Стрижак: Вот это, наверное, про нас. Да.

Овчинский: Вы согласны, что … Вы согласны, что любое шоу такое, где уже за тысячу, это есть тренд и это есть демоскопия?

Стрижак: Согласны?

Овчинский: Согласны?

Николай Попов, доктор исторических наук, социолог, член научного совета ВЦИОМ: Насчет того, что Вы говорите, что всякий, всякий какой-то накопанный…

Овчинский: Демоскопия существует?

Попов: Демоскопия, институт демоскопии….

Стрижак: Переводите, пожалуйста, для обычных людей. Пожалуйста.

Попов: Демоскопия — это просто форма названия. Гэлап назвал свой институт общественного мнения. Мы назвали — Всесоюзный центр изучения общественного мнения.

Стрижак: Знаменитый ВЦИОМ.

Попов: Как ни называй, мы занимаемся одним и тем же делом. Тренды… тренды — это в голове у вас тренды рождаются, а замеряем мы общественное мнение. Понимаете?

Овчинский: А у вас в голове…

Попов: Теперь вот насчет… два слова господину Кургиняну насчет…

Овчинский: Так Вы не ответили на вопрос. Вы ушли от вопроса.

Стрижак: Нет. Вам сказали, что тренды они не меряют.

Овчинский: Я спрашиваю — репрезентативность нужна во всех исследований или не во всех?

Попов: Нет, не во всех. Не во всех.

Овчинский: Ну, вот и все. Я хотел добиться … А это тот случай, когда не нужна репрезентативность. И не надо морочить голову тогда. Нашли проблему репрезентативности. Я как ученый с ученым.

Попов: И да, и нет. Репрезентативность это… Так вот. Репрезентативность нужна, как правило, в массовых опросах. Когда мы говорим о малых выборках, с малыми группами репрезентативности быть не может, это скорее всего качественные исследования.

Овчинский: Правильно. Правильно.

Попов: Но, но, господин Кургинян, и с малыми группами работают количественно. Вы меня извините.

Кургинян: Конечно. Конечно, с фокус-группами работают.

Попов: Есть выборки из малых групп, где люди из 50 человек, со всеми оговорками, сложными математическими прибамбасами, могут извлекать количественную информацию.

Кургинян: Вы совершенно правы, правы. Правильно.

Попов: Поэтому отсекать то, что….

Кургинян: Не-не-не, ни в коем случае.

Попов: Понимаете? Это тоже мясо для социолога.

Кургинян: Просто давайте назовем эту выборку. Давайте ее назовем. В зале находятся 100 с небольшим людей, голосуют не все. Это малая группа, в которой могут быть и фокус-анализы, и семантические анализы, и динамика. Все.

Стрижак: От 100 до 120 человек.

Вы удовлетворены? Давайте сделаем небольшую рекламную паузу. Пожалуйста.

Стрижак: Итак, мы снова возвращаемся в студию программы «Суд времени».

У нас все-таки есть один важный вопрос. Я постараюсь, может быть, узнать мнение всех.

А вот давайте мы с Веры начнем, начнем с «Независимой газеты». Как Вы полагаете, а выполняет ли эта программа ну хоть какую-то просветительскую функцию? Люди включили телевизор, они зацепились, они, как говорил Леонид Михайлович, они что-то узнали для себя новое или это чисто идеологическая борьба? И ничего более?

Веря Цветкова, журналист, обозреватель «Независимой газеты»: Ник, ну, как же! Еще какую просветительскую функцию! Я вам скажу, что я в общем, человек с верхним образованием, но даже я там нахожу для себя то, чего я не знала. Не говоря уже о том, что берутся серьезные темы, интересно строится тема на контрасте и очень серьезные гости. Вот таких серьезных гостей ни в одной студии я не встречала одномоментно.

Стрижак: Ирина, Ирина.

Ирина Петровская, обозреватель газеты «Известия»: Кто хочет просвещаться — тот будет просвещаться. И, безусловно, он услышит в аргументах, фактах то, что он не знал и то, что он захочет узнать. И плюс еще, конечно, очень важно видеть многих людей в лицо. Это помимо просветительской функции. Потому что удивительным образом, я заметила, на одной скамейке, как правило, оказываются люди, которые поддерживают Млечина, и они пытаются более или менее доброжелательными быть. А на другой — невыносимая вдруг агрессия, несопоставимая часто с темой. Вот, например, сегодня, ну, обсуждаем голосование и вдруг, ну, фактически кажется, что сейчас прямо ударят по голове кто-нибудь. Вот это тоже очень важно — знать своих соотечественников в лицо. И в том числе некоторых новых, и с новой стороны.

Стрижак: Александр, коротко, пожалуйста.

Александр Мельман, обозреватель газеты «Московский комсомолец»: Да. Мне очень нравится, что в этой программе история живая. Это очень позитивно. Вот она из мертвечины становится вот такой, какой и должна быть. Это лучшее, что может быть в преподавании истории, в познании истории.

Стрижак (другой стороне зала): Так, ну, давайте здесь.

Стрижак (Дымарскому): Пожалуйста, Вы как полагаете?

Виталий Дымарский, обозреватель радиостанции «Эхо Москвы»: Я, пожалуй, начну… ну, закончу, да? Мы же заканчиваем программу? Тогда закончу тем, с чего начал. Не было здесь у нас никакого поражения никакой либеральной идеи — все это, извините за выражение, глупости. 25%… 20%, которые голосовали за Млечина, — это много. И это очень хорошо, с учетом того, что, как мы уже сегодня говорили, это единственная программа, которая не дует в одни ворота. Да? Чем больше таких программ, чем дольше эта программа будет идти, тем больше будет меняться соотношение.

Стрижак: Да? Вы думаете, количество в качество перерастет?

Геннадий Викторович, вот смотрите, все говорили: «Конечно, Кургинян, он ругается, он и стукнуть может, и такой весь…» А может его убрать? И сразу либеральная идея в России сильно выиграет?

Геннадий Хазанов, народный артист России: Мне кажется, что ни в коем случае ломать вот этот состав нельзя. И передача хорошая. Что касается того, что она идет в эфире пока… Сколько? Пять раз в неделю? Да? Пять раз в неделю. У меня впечатление такое, что через некоторое время может наступить усталость.

Стрижак: Мы можем устать от собственной истории?

Хазанов: Нет.

Стрижак: А от чего?

Хазанов: Зрители могут устать. Я Вам скажу — потому что зрители так судорожно ждут вот всего этого, они практически просыпаются утром и говорят: «Будет „Суд времени“ сегодня или нет?»

Стрижак: У нас есть в гостях учитель. Представьтесь, пожалуйста.

Олег Якшиян, кандидат исторических наук, доцент кафедры истории и политологии ГУУ: Олег Якшиян, преподаватель Государственного университета управления. Я хотел бы несколько слов сказать…

Стрижак: Я… я правильно понимаю, что Вы обязали своих студентов смотреть эту программу?

Якшиян: Нет, нет, я очень либерален. Я очень либерально подхожу.

Стрижак: Ну, Вы рекомендовали такое.

Якшиян: Безусловно, рекомендовал.

Стрижак: Да? Почему?

Якшиян: Безусловно, рекомендовал, потому что программа просветительскую миссию свою, безусловно, выполняет. Безусловно, выполняет. И коллеги, еще несколько слов хочу сказать — не создавайте впечатление, что каких-то студентов мы сюда загоняем, их не загонишь. И потом, они все равно все обсуждают в интернете. Если бы я такой был диктатор, уже бы отдельный форум про меня бы написали. В общем, я бы хотел сказать следующее. Ну, вот может быть лучшее, что нам дал либерализм за эти 20 лет, это вот этот вот телевизионный проект.

Стрижак: О, как! О, как!

Якшиян: И сам же этого испугался. Вот…

Поляков: …Как же так?

Якшиян: Не надо. Я бы хотел признать, понимаю здесь и создателей программы, и поблагодарить, безусловно, — программа исключительно важна и нужна. Но не пугайтесь вы её! Но не пугайтесь вы, пожалуйста, вот этой выборки. Социологическая она или не социологическая, надо ли делать выводы серьезные и глубокие или не надо делать выводы серьезные и глубокие — всё-таки, наверное, прислушаться-то к этому нужно! Обязательно! Вот всё-таки народ какой-то путь — достучаться, дозвониться, по интернету пропечататься — у него должен быть. И он заслуживает того, чтобы его услышали.

Стрижак: Я благодарю Вас.

Якшиян: И исключительно важно, вот о проблеме идеологичности науки истории, хотя Николай Карлович в одной передаче очень решительно Сергей Ервандовичу сказал, что история — наука идеологическая, как бы это было. Я хотел бы вот что сказать — очень важно, что идет по сути своей, разговор о ценностях. Разговор как раз идеологический. Он очень нужен именно потому, что есть не только либерализм. Вот это очень важно. И студентам моим — загоняю я их или не загоняю, это очень важно тоже подключаться к этому. Здесь идет разговор о ценностях. И идея передачи в том, что монополии на истину нет ни у кого. Сильнее, на мой взгляд, это отстаивает Сергей Ервандович. Я учусь вот у Кургиняна. Это мастер-класс своего рода для меня. Даже не содержание, а как это все ведется. Спасибо.

Стрижак: Я благодарю Вас. Пожалуйста, Даниил Борисович.

Даниил Дондурей, главный редактор «Искусство кино»: Мне кажется, что здесь две передачи «Суд времени» в одной передаче. Одна — это соревнование. Действительно, увлекательная. Я согласен с Николай Карловичем. Мне кажется, очень увлекательная. Просто состязание людей, профессионалов, и харизма Кургиняна, его телевизионного мастерства и много других очень существенных элементов. А вторая тема, которую мы, конечно же, сегодня не обсуждали по-настоящему, это то, что тот самый тренд, о котором говорили социологи, он ставит какой-то важнейший вопрос перед всеми нами. И перед теми, кто собирается заниматься модернизацией. Потому что на самом деле вместо слова «либерализм» нужно говорить «современность». И мы, на мой взгляд, мы, я имею в виду тех, кто голосует, не находимся еще в современности. И это очень серьезная проблема. И это настоящая драма. А ее-то, я думаю, эта передача тоже демонстрирует.

Кургинян: Я хотел бы на одну секунду все-таки взять слово. Я, прежде всего, поскольку, по-моему, всех запутал, то я все-таки ее раз выскажусь. Я бесконечно уважаю любую выборку, любую аудиторию. Тренды это, не тренды — дело не в этом. Мне кажется, что это некий голос. И не голос людей, о которых можно говорить находятся ли они в современности или нет. И не голос людей, о которых можно говорить, что они там нехорошие. Если они молодые, значит, бандиты, если старые, то дураки. Это голос наших соотечественников, по которым, в отличие от нас всех, включая меня, эта современность прошлась катком. И если мы не услышим их голос сегодня и не учтем его политически, то завтра они заговорят на другом языке, в другой интонации.

Стрижак: Леонид Михайлович, всё-таки Вам слово. А почему Вы согласились в этой программе вообще работать?

Млечин: Это абсолютное счастье…

Стрижак: Но Вы же не знали какое это счастье?

Млечин: …говорить об истории, слушать историю. Вы не поверите, я часто вот здесь стою, слушаю кого-нибудь из историков и думаю: «Господи, неужели мы должны будем сейчас его прервать?» Я бы его еще послушал. Особенно, когда речь идет о событиях до 17 года, которыми я, к сожалению, совсем мало занимался. А современная наука — она представляет такой новый взгляд на все это, она переворачивает твои представления о том, что было. И я сейчас думаю: «Бог мой, вот, оказывается, почему это произошло! Вот как это было!» Это совершенно фантастическое зрелище. И я очень благодарен возможности участвовать в нем.

Стрижак: Я думаю, зрители волнуются, Николай Карлович, и думают: «Для чего они устроили этот „разбор полетов“ И что будет завтра?» А что будет завтра, собственно, с программой?

Сванидзе: Завтра, я думаю, что завтра программа продолжится, потому, что showmustgoon. Это непременно так. Если отвечать на вопрос о том, играет ли оно просвещенческую роль, на мой взгляд, играет. На мой взгляд, играет, хотя бы потому, что не только факты, не только, действительно, замечательные историки, которые здесь выступают, а эта программа приучает зрителя к тому, что могут быть разные точки зрения.

Стрижак: Вот это да.

Сванидзе: Не одна — разные. Вот это очень важно. Потому, что в этом огромная разница как раз с тем, как многие привыкли воспринимать историю — как нечто заданное, вот эта одна интерпретация, и всё. Шаг влево, шаг вправо, рассматривается как побег.

На мой взгляд, история, это, прежде всего отработанность фактов, на том уровне, на котором они на данный момент известны и свобода интерпретации этих фактов, естественно, в пределах, дозволенных этикой, законов, не опасных для общества и т. д. Но, тем не менее, свобода. Вот эта свобода здесь дается.

Действительно, те люди, которые смотрят программу, они перепаханы настоящим, абсолютно согласен с Сергеем Кургиняном. Они перепаханы и прошлым. Они невероятно перепаханы нашим прошлым, нашей историей, в частности, историей нашего XX века, который был страшен в нашей стране. И главная задача, на мой взгляд, говорить им правду. Вот не думать о том, знаете, какая история им нужна? «Вот им нужна такая история, которой они могли бы гордиться». Да ни черта подобного! Гордиться надо настоящим. Историей тоже надо гордиться — есть чем гордиться! И страшной историей можно гордиться, и трагической историей можно гордиться — она у нас именно такая. Она у нас героическая, трагическая, страшная, драматичная, очень ярко раскрашенная. И вот эту правду им нужно говорить. Ни в коем случае не нужно под тем или иным соусом пытаться им врать.

Стрижак: Хочу сказать зрителям, что вы не волнуйтесь. Вы завтра включите телевизор, вот наступит будний день, вечер буднего дня — и программа снова выйдет в эфир. И мы не думаем о том, что вы встали на одной из точек зрения навсегда. Для того, чтобы делать эту программу, чтобы вы начали думать, анализировать, чтобы вы захотели включить интернет, захотели взять трубку телефона, захотели выбрать один из ответов. Чтобы вы захотели, наконец, быть с 5-м каналом! Спасибо вам, огромное. До свидания.

25. Иван IV: кровавый тиран или выдающийся политический деятель?

Часть 1

Сванидзе: Тема наших сегодняшних слушаний: «Иван IV: кровавый тиран или выдающийся политический деятель?».

Иван Грозный, я бы сказал, самый популярный русский властитель. Пожалуй, популярнее Петра I. Титул «Грозный» этому способствует в первую очередь. В России, где на огромной территории бюрократия сильна, а население бесправно и беззащитно, образ грозного первого лица в государстве — единственная и последняя надежда на справедливость.

Повторяю вопрос наших слушаний: «Иван IV: кровавый тиран или выдающийся политический деятель?».

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории, номера телефонов вы видите на экранах.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент Международного общественного фонда «Экспериментальный творческий центр» Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

Первый царь, Иван IV, появился на Руси в январе 1547 года. Во время торжественной службы в Успенском соборе Московского Кремля, митрополит возложил на 16-летнего государя крест, венец и бармы. По завершении чина венчания Великий князь стал боговенчанным царем, что ставило его выше европейских королей и уравнивало с восточными соседями, казанскими и астраханскими ханами, недавними повелителями Руси. Москва стала царствующим градом. Русская земля — Российским царством. В первый же год правления Иоанна едва не убили во время московского восстания. Молодой государь лицом к лицу столкнулся с бунтующим народом, поднявшим руку на царскую семью. С большим трудом царю удалось уговорить восставших разойтись. Именно народные волнения поставили Ивана IVперед необходимостью преобразований. Царь начинает централизацию государства. Проводит земскую и губную реформы, принимает новый Судебник, укрепляет армию. За 10 лет Иван IVвместе с Избранной Радой провел столько реформ, сколько не знало никакое другое десятилетие в истории средневековой России. Но царю этого мало. Отстранив от власти неформальное правительство, он вводит опричнину. Волю государя теперь силой насаждают вооруженные отряды. О том, насколько оправдан был переход Ивана Грозного к силовому управлению страной, историки спорят до сих пор.

Сванидзе: До начала прений у меня вопрос и к Млечину, и к Кургиняну — в чём актуальность темы? Прошу Вас, сторона обвинения, Леонид Михайлович, актуализируйте тему.

Млечин: Я даже не могу себе представить более актуального вопроса. Это вопрос о том, как модернизировать страну. Это вопрос о том, что сделать так, чтобы Россия двигалась вперед, чтобы она была счастливым, великим и процветающим государством. И это всегда спор о методах. Естественно, возникает вопрос о том, что твердый, жёсткий, и, может быть, даже жестокий правитель лучше справится с нашей огромной страной, чем человек, идущий по пути медленных реформ. Это вопрос о жертвах, которые тогда возникают — жертв может быть очень много. Кто-то скажет: «Ну, что делать? Лес рубят — щепки летят! А что, разве в других местах по-другому происходило? А что, разве можно без этого обойтись?».

Во-первых, выясняется, что можно и обойтись. Что было и по-другому. Но, есть и самый главный и последний вопрос, на который мы должны найти ответ на сегодняшних слушаниях — он будет важен для нашего сегодняшнего дня.

А результат-то для страны какой? Иван Грозный оставил после себя бедствующую страну. Всё то, что было достигнуто в первые годы и не по его …/пауза/ — хотел сказать — вине. Не по его воле. Всё это было утеряно. Итог его правления — разрушение России. Итог его правления — бедствие для страны. Вот это и есть ответ на вопрос о методах.

Сванидзе: Время.

Млечин: Такие методы не приносят для России ничего. Ивану Грозному, может быть, было всё равно, что останется после него. А нам — нет.

Сванидзе: Спасибо Леонид Михайлович. Прошу Вас, сторона защиты, Сергей Ервандович.

Кургинян: Мне кажется, что речь, прежде всего, идет об исторической личности Ивана Грозного. И о всем том, что было накручено вокруг этой личности. По принципу, ну, если там Сталин похвалил — значит плохой, или наоборот, Сталин похвалил — значит хороший. Нас интересует реальная личность. Реальная личность, которая есть часть нашей истории. Потому что народ — это население, обладающее историей. Если население не обладает историей — оно не народ. Оно — разрушенный народ.

Но если говорить о том, о чём здесь было сказано только что, то это тоже серьёзные проблемы. Конечно, модернизацию надо проводить наиболее мягко. Конечно, мы не хотим свирепостей, не хотим порождённых ею жертв. Но, только, как это получалось в истории, что модернизацию всегда проводили авторитарным путем. Ну, скажем так, в 153 случаях из 160. Почти никому не удавалось делать иначе. И тогда возникает вопрос. А если альтернатива в другом — проводить ли её вообще или не проводить? Только что делать? А дальше возникает следующий вопрос. А если её не проводить — то что будет? Государство оказывается слабым. А что значит слабое государство? Это отсутствие жертв? Нет, это — либо Орда оккупирует, и тогда всё заливается кровью этими оккупантами, или немцы оккупируют, и тогда всё заливается кровью /от/ этих оккупантов. И народ чувствует. Чувствует, и сейчас особенно, что слабое государство приведет к ещё большим жертвам, чем сильное государство, утверждаемое сильной рукой. Давайте вовремя делать сильное и свободное государство! Тогда этой проблемы не возникнет. Но если господствующий класс вовремя этого не делает, то потом народ начинает поддерживать сильную власть, потому что он чувствует, что без неё жертвы будут больше, чем с нею. Вот в чем проблема.

Сванидзе: Спасибо. В эфире «Суд Времени». Начинаем слушания по политике и личности царя Ивана IV. Первый вопрос сторонам: «Какова роль Ивана IV в реформах первой половины XVI века?».

Пожалуйста, сторона обвинения. Леонид Михайлович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Благодарю Вас. Я бы хотел поговорить с двумя признанными специалистами по истории этого вопроса. Это — Елена Борисовна Емченко, которая всю жизнь проработала в Институте российской истории, сейчас заведует кафедрой. И Дмитрий Михайлович Володихин — тоже признанный историк, и тоже сейчас занимается преподаванием.

В отличие от Вас я не историк, я любитель истории. Я хотел бы у вас спросить, вот на первый период, на период молодого царя Ивана приходится, если я правильно понимаю, период фантастических реформ в нашем государстве. Причем, реформ успешных. Реформ, которые очень многое сделали для государства. Не показывает ли этот путь успешных реформ, что этим путем надо было идти. Ну, может быть, Елена Борисовна — дама всегда первая!

Елена Емченко — кандидат исторических наук, зав. кафедрой отечественной истории и культуры МИИГАИК /бывший Московский институт инженеров геодезии, аэрофотосъемки и картографии/.

Емченко: Да. Ну, время конца 40–50-х годов это действительно замечательное время в истории России. /…/ Россия может гордиться вот этими реформами, которые в это время были проведены. Смысл этих реформ заключался в том, что создавались органы местного самоуправления и органы сословно-представительной монархии. Это тот путь, который проходила Россия параллельно с Западной Европой. Но вопрос о том, какое участие принимал Иван Грозный? Но в истории мы знаем, безусловно, все реформы проводились от имени царя. И так мы в истории сталкиваемся очень часто, когда зачастую даже от имени младенца, например Ивана Антоновича, императора /на экране — Иван VI/, издавались указы. То есть, был ли Иван Грозный реформатором по типу Петра I, или Александра II…

Сванидзе: Тогда еще не Грозного.

Млечин: Царь Иван.

Емченко: /смеётся/ Да, да — царь Иван. Либо всё-таки это заслуга других лиц. То есть, его ближайшего окружения. И вот здесь вот возникают большие сомнения. Почему? Потому что…То есть, мы … Я хотела бы даже дать слово самому Ивану Грозному. В первом послании Курбскому он вспоминает это время. Вот это время реформ, когда рядом с ним были такие люди как Алексей Адашев, /протопоп/ Сильвестр, благовещенский священник /Благовещенского собора Московского Кремля/, митрополит Макарий и другие. Разрешите, я просто прочту.

Сванидзе: Прошу Вас.

Емченко: «Поп Сильвестр сдружился с Алексеем, и начали служить нам нечестно…»

Сванидзе: Адашев имеется в виду. Алексей Адашев.

Емченко: Да. «…Лишили меня власти. Всю власть вершили по своей воле, не спрашивая нас ни о чем, словно нас не существовало. Если мы предлагали даже что-нибудь хорошее, им это было неугодно. А их, даже негодные, даже плохие скверные советы считались хорошими. На нас смотрели как на младенца. Вошло в обычай, если я пробую возразить — меня обвиняют в нечестии, если не соглашусь — пагуба душе и разорение царству. И так жили мы в таком гонении и утеснении, всё было нам враждебно — усиливалось, всё, что было по нраву и успокаивало — то уничтожалось». Вот так вот вспоминает Иван.

Млечин: То есть, из этого следует, что он не считал, что то, что делалось тогда, делалось от его имени, да?

Емченко: Да. То есть, для него это было злодейство. Я могла бы еще /смеется/ привести здесь примеры…

Млечин: Елена Борисовна, я прошу прощения, я Вас /услышал/. Я просто хочу спросить Дмитрия Михайловича. Скажите, пожалуйста, с Вашей точки зрения, Вы тоже так полагаете, как Елена Борисовна, что эти реформы проводились от имени царя, но не им самим?

Дмитрий Володихин — кандидат исторических наук, писатель.

Володихин: Я полагаю, что его роль в реформаторской, и вообще, в государственной и военной деятельности второй половине 40–50-х годов была меньше, чем это будет в более поздний период. Она была не столь значительна. Доказательство следующее. Ну, вот Елена Борисовна привела мнение самого Ивана IV. Есть мнение, также, его противника, самого упорного и настойчивого — князя Андрея Курбского. Он считал, что в этот период весьма важное значение в государстве было у его сторонников, было у его друзей, было у родовитой знати, у княжат.

Млечин: Дмитрий Михайлович, извините, что я Вас прерываю. Скажите, ну, разве так может быть? Ну, он царь, главный — без него это делается?!?

Сванидзе: Время.

Володихин: Иван IV стал царем, не достигнув 17-ти летнего возраста. Он не успел получить опыта государственной и военной деятельности. И государством в этот момент правили, как и раньше, наиболее значительные кланы аристократии, прежде всего, княжат.

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Спасибо.

Сванидзе: Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваш вопрос свидетелям оппонирующей стороны.

Кургинян: Простите, Вы историк. Вы мне не напомните, в каком возрасте один из величайших деятелей всемирной истории Александр Македонский пришел к власти?

Володихин: Я напомню, прежде всего, что его отец Филипп оказывал воздействие на его воспитание. А как мог лучший и важнейший учитель, отец Василий III оказывать воздействие на воспитание Ивана IV, когда он умер в 1533 году? Напомню…

Сванидзе: Когда Ивану IV было 3 года, да?.

Володихин: Иван IV родился в 1530. Вот, собственно, и всё.

Кургинян: Нет. Я сейчас спрашиваю о том, в каком возрасте? Вы же в виде аргумента возраст рассмотрели. Что в 17 лет царь не может быть великим?

Володихин: Да, да.

Кургинян: Да? Это соответствует как бы историческим примерам?

Володихин: Хорошо. Я вернусь к Александру Македонскому. Ему также — войско, страну, находящуюся в идеальном состоянии для военной борьбы, Македонию, завещал его отец Филипп II Македонский. Извините, он заложил основы её величия. И Александру надолго хватило того, что подготовил батюшка.

Кургинян: Но значит ли это, что мы можем назвать Александра Македонского не великим историческим деятелем?

Володихин: Я думаю, что это значит, что к вопросу о его величии нужно относиться критически.

Кургинян: То есть, мы хотим сказать, что если человек делает свои деяния в возрасте — до каких лет, то его деяния должны быть заслугами других? Вот назовите мне этот возраст?

Володихин: А собственно, дело не в возрасте. Дело в том, в какой компании, с кем рядом, с кем он делит честь этих заслуг.

Кургинян: Итак, мы уже установили, что дело не в возрасте. Значит, аргумент о возрасте не работает. Вы только что об этом сказали, да?

Володихин: Да, дело в семье!

Кургинян: Дело не в этом. В семье. Хорошо. Теперь, значит, мы говорим о том, что возникло некое окружение. Скажите, пожалуйста, это окружение оно возникло из воздуха? Откуда оно возникло? Это — абсолютная монархия! /смеётся/

Володихин: АВы когда говорите об окружении, Вы что имеете в виду? Уточните.

Кургинян: Вот Избранная Рада, да?

Володихин: Да.

Кургинян: Вот Избранная Рада — она как-бы была, так сказать, плодом чего?

Володихин: /молчание/

Кургинян: Вот царь маленький… Он ничего не решает…

Емченко: Так. Можно я?

Кургинян: Возникает Избранная Рада. И это — «чего»?

Володихин: Скажем так. Скажем так. Показатель того, кто находится у власти, не Избранная Рада, которая один раз упомянута, повторяю — один раз упомянута, у Андрея Курбского…

Кургинян: Не важно. Окружение — Адашев, Сильвестр….Мы даже точно не знаем роль Курбского там, да? Макарий, да?

Володихин: …А те, кто находится в Думе боярской, и кто командует армией. Вот эта среда, эта среда — это в основном высокородные княжата. Дума и армия. Ну, в Думе еще бояре старомосковские, нетитулованная знать. Вот они и правят реально.

Кургинян: Если речь идет о том, что окружение боярское — Дума, осуществляло реформы Ивана IV, то это довольно экстравагантная точка зрения! Вам не кажется?

Володихин: Нет, это не экстравагантная точка зрения. Понимаете, у нас нет никакого установленного списочного состава Избранной Рады. В науке до сих пор сомневаются, вообще, существовала ли она? И была ли она больше…

Кургинян: Кто сомневается? Enumerate, please? Назовите, пожалуйста? Кто сомневается, существовала ли Избранная Рада?

Володихин: Ну хорошо, зав. кафедрой одного из … Зав. кафедрой … на историческом факультете Санкт-Петербургского университета Филюшкин. Он выпустил книгу на этот счет, где убедительно подверг критике то, что Избранная Рада вообще существовала. С ней соглашаются или нет.

Кургинян: О’кей. Её не было. Избранной Рады не было! Так что мы обсуждаем!?!

Володихин: Мы обсуждаем воздействие служилой аристократии, лучших родов на политику. Кто, собственно, правил в этот момент — царь или широкий круг этих самых кланов? Кто правил, царь? Или, может быть, рядом с ним были Шуйские, Бельские? Рядом с ним были Голицыны, рядом с ним были Курлятовы?

Кургинян: Я понял!!! Я понял! Значит, оказывается, реформы — это заслуги Шуйского и других!

Володихин: Вот видите — Вы всё-таки поняли!

Кургинян: Вот! Я понял, такой, как говорится: «Глупенький-глупенький, а понимает!». И Вы это на всю страну заявляете!?!/смеётся/

Емченко: А можно, я скажу?

Володихин: Наша аристократия XVI века — это люди очень образованные. Это — великолепные администраторы, полководцы. Это люди, подготовленные многими поколениями своей родни, и своим опытом, для того, чтобы управлять государством. Такой аристократией надо гордиться!

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: До сих пор спорили об одном — сам ли Иоанн или его Избранная Рада? Теперь говорят, что Рады нет, и Ивана нет!

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: А у нас есть только аристократия!

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, Ваше слово, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Пожалуйста, доказательство № 1.

Материалы по делу.

«Возникновение сословно-представительских монархий»

1. В 1285 году в Лондоне впервые собрался парламент, куда призвали двух горожан из каждого города, и двух рыцарей из каждого графства.

2. В 1302 году Филипп Красивый созывает во Франции первые в истории Генеральные штаты.

3. В 1549 году Иван IV созывает первый Земский собор.

4. В 1566 году на Земский собор впервые пригласили торговых людей.

Между прочим, реформы длятся долго. И если он их начинает в 17-летнем возрасте, то кончает их вполне зрелым по тем временам мужчиной. Тем более, что по тем временам возраст отсчитывается иначе, чем по нашим.

Итак, мы видим, что Иван IV осуществляет то, что в Европе осуществляют тогда, когда Россия находится под Ордой. Что он впервые высвобождает политический потенциал страны, в тех формах, в которых это делает Западная Европа. В этом смысле он осуществляет колоссальную реформу. Что касается других реформ, это реформы судопроизводства, и Стоглавый собор, и реформы церковные. Просто это такая богатая эпоха реформаторской жизни, когда Россия пытается догнать то, чего она была лишена на протяжении столетий, по исторически обусловленным причинам. Она пытается преодолеть это. Причем преодолеть это, по тем временам, демократическим путем.

Доказательство № 23.

Материалы по делу.

Из книги Руслана Скрынникова «Иван Грозный»: «Новые недовольства князей вызвал царский указ от 15 января 1562 года об ограничении их вотчинных прав, ещё больше чем прежде уравнивавший их с поместным дворянством». Скрынников Р. Г. «Иван Грозный», М., 1975 г.

Руслан Скрынников — доктор исторических наук.

Кургинян: И действует Иван Грозный в логике той эпохи, в логике абсолютизма. Для того, чтобы мобилизовать уклад того времени, нужна абсолютная монархия. Нужно преодолеть феодальную раздробленность. Это вызывает соответствующее недовольство.

Млечин: Преодолеть феодальную раздробленность?

Кургинян: Что еще говорит о демократизме его действий. Пожалуйста, доказательство № 24.

Материалы по делу.

Из «Исследования по истории класса служилых землевладельцев» Степана Веселовского: «В административной практике царь постоянно нарушает принцип старшинства … выбирает из большого количества размножившихся родов служилых родов того или иного человека, не считаясь совершенно со службой его отца и деда и ближайших родственников». Веселовский С. Б. «Исследования по истории класса служилых землевладельцев», М., 1969 г.

Степан Веселовский — российский историк, археограф, академик АН СССР.

Кургинян: Это то, что великий Питирим Сорокин называл освобождением социальных лифтов, каналов вертикальной мобильности. То есть, это демократия той эпохи. Мы же не можем навязать Ивану IV демократию эпохи Джона Фитцджеральда Кеннеди — это было бы как-то странно, не исторично. Но вот как действует Иван IV.

А теперь, я хочу представить свидетеля, Наталью Гурьевну Самарину, кандидата исторических наук, профессора. И спросить её — что же представляют собой эти реформы? И как же это так вдруг, что нас лишают уже не только роли Ивана IV в этих великих реформах, но и Сильвестра, Адашева — уже всех, даже Курбского, по-видимому, я уж не знаю?!? Это ж уже литовцы должны обидеться?!? Пожалуйста, Ваше слово.

Наталья Самарина — кандидат исторических наук, профессор МГПИ.

Самарина: Спасибо. Я, во-первых, хотела бы сказать, что реформы состояли не в том, чтобы укреплять систему управления, и реформировать систему управления. А здесь надо говорить о трёх комплексных направлениях.

Ну, во-первых, нельзя сбрасывать со счетов внешнюю политику. Потому что Россия находилась в достаточно сложном положении в это время. Она была отрезана от морей. И довольно серьезным был вопрос на западе, потому что речь шла о том, чтобы в состав Русского государства опять вошли западно-русские земли, которые отошли от неё во время татаро-монгольского ига. И здесь довольно сложные отношения с Польшей, Великим княжеством Литовским, в последующем, Речи Посполитой. С чем был связан ход Ливонской войны. Ну и, кроме того, постоянные набеги, грозившие разорением, со стороны юго-востока. То есть, это юго-восточное направление — Казанское, Астраханское ханство, и так далее. То есть, реформы должны были проводиться в таком, ну, довольно жестком контексте.

Безусловно, вот это те реформы, о которых сказала Елена Борисовна.

Ну и, наконец, третье направление — это всё-таки укрепление центральной власти. Потому что в значительной мере, наверно, благодаря Ивану Грозному, она приобрела такой мощный характер. И началось складывание того, что мы в последующем называем абсолютной монархией. И Иван Грозный как раз оказался во младенчестве, так называемом, в той ситуации, когда он учился политическому опыту у бояр. Потому что он наблюдал период боярского правления. И здесь, безусловно, политический опыт был.

Сванидзе: Время вышло, если можно, завершайте.

Самарина: И Иван Грозный, действительно, я в этом смысле согласна с Сергеем Ервандовичем, продолжал реформы и в последующий период. То есть, после введения опричнины уже продолжались реформы и местного управления, укрепление центральной власти, и внешняя политика та же самая. То есть, они носили одинаковый характер.

Кургинян: Избранная Рада находилась в эпоху его зрелости.

Сванидзе: Спасибо. У меня вопрос Вам, Наталья Гурьевна. Всё-таки Вы об этом не сказали. На Ваш взгляд. Когда начались реформы, царь был совсем молод. Какова в этих реформах, скажем … Ну, трудно… Если … Я не требую от Вас, чтобы Вы в процентном отношении измерили. Ну, скажем так, какова здесь роль царя молодого …? На Ваш взгляд.

Самарина: Ну, я думаю, что царь всё-таки играл решающую роль.

Сванидзе: А почему Вы так считаете?

Самарина: Ну, во-первых, потому что исхожу из его личной характеристики. Иван Грозный, да, был отлучен какое-то время от государственного управления, но он был человеком достаточно глубоким. Он много читал — и это все отмечают. И вот, кстати, он был блестящим публицистом, и я бы не ссылалась на него…

Сванидзе: Выводим за скобки! Это мы обсудим. Публицистика к реформам государственным прямого отношения не имеет.

Самарина: Нет, я имела в виду аргумент Елены Борисовны — ссылку на его публицистическое сочинение. Это, конечно, поза. Он там вызывает к себе жалость. И тем самым, говорит о том, что был отлучен. Это давало ему возможность потом принимать соответствующие меры к ближайшему и дальнему окружению. И я считаю, что он сам себе выбирал сторонников. И на него оказать какое-то вот насильственное влияние было невозможно.

Сванидзе: В том числе и в молодости, Вы считаете?

Самарина: Да.

Сванидзе: Спасибо. У меня вопрос к Вам, Дмитрий Михайлович. На самом деле, мне Ваша точка зрения показалась тоже достаточно экзотической. Вы действительно сомневаетесь в существовании Избранной Рады?

Володихин: Андрей Курбский упомянул наличие некоего синклита или совета «Избранная Рада». А при этом существуют разные мнения. Это была ближняя Дума, это был кружок ближних друзей. Это были представители служилой аристократии, которые продавливали, согласовывая с царем, необходимые решения. Или это просто «публицистический оборот» в сочинении А. Курбского. Была ли она на 100 процентов, мы не знаем. Очень большое сомнение, что она существовала.

Кургинян: Чьё сомнение?!?

Володихин: Но если была, скорее всего, это круг представителей, которые были выдвинуты на ключевые должности под давлением высших аристократических родов, и проводили их политику.

Сванидзе: Спасибо.

Володихин: Вот так!

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваш вопрос оппонирующей стороне.

Млечин: Ваша честь! Мы присутствуем на очень интересном мероприятии, которое просто…! Историческая дискуссия на наших глазах рождает истину! В порядке исключения, поскольку мой свидетель, Елена Борисовна Емченко просит высказаться, можно ли ей позволить?

Сванидзе: Вы отдаёте ей своё слово, своё время?

Млечин: Ну, хотя бы частично — да. Хотя бы частично.

Сванидзе: Но в ответ на это последует ответная реплика.

Млечин: Но может быть это будет интереснее — обмен мнениями между профессиональными историками.

Сванидзе: Прошу Вас.

Емченко: Так. Дело в том, что когда я зачитывала текст из первого послания Ивана Грозного Курбскому, здесь не упоминается митрополит Макарий. Но дело в том, что именно этот человек оказывал в это время огромное влияние на Ивана. И ещё я хотела добавить о том, что вот эта цитата взята из текста, который был написан, когда Макарий был еще жив. Он был уже человеком пожилым. И 1564 году он умирает, в декабре. А в 1565 году начинается опричнина.

Сванидзе: То есть, Вы хотите сказать, что влияние именно митрополита Макария могло быть очень сильным на…

Емченко: Да… Макария… Митрополита Макария. И главное, всё это вписывается во все те проекты, которые проводились…

Сванидзе: И сдерживающим, и сдерживающим… Если Вы сказали на следующий год после его смерти началась опричнина. Значит, сдерживающим влиянием.

Емченко: Да… да… да… да. Я уже не говорю о том, что я специально текстологически занималась этим текстом. Здесь влияние Максима Грека, митрополита Макария, новгородского архиепископа Феодосия, Сильвестра.

Сванидзе: Спасибо, Елена Борисовна.

Емченко: И не говоря уже о том, что в Стоглаве он называется «прекроткий царь».

Сванидзе: Спасибо, спасибо, Елена Борисовна. Вы хотите что-нибудь ответить на это? /Самариной/

Самарина: Я бы не апеллировала к текстам как к доказательству, поскольку публицистический текст, средневековый, это вещь своеобразная. Кроме того, известно, что Иван Грозный, обладая замечательной памятью, очень много цитировал. Сама по себе цитата и наличие этих фрагментов — они не говорят о влиянии, о личном. И всё-таки я настаиваю на том, что Иван Грозный выбирал, кто может оказывать на него влияние. Ну, может быть, в конкретном случае с митрополитом Макарием оно было больше, чем обычно. Но окружение он выбирал самостоятельно и проводил общую линию политики.

Сванидзе: Спасибо. Спасибо, Наталья Гурьевна. Леонид Михайлович, Вы можете продолжить. Можете теперь Вы лично продолжить опрос свидетелей оппонирующей стороны.

Млечин: Наталья Гурьевна, рад Вас видеть, и иметь возможность продолжить с Вами дискуссию. Вот знаете, вопрос, который на самом деле очень меня интересует. С Вашей точки зрения, вот эти реформы первого периода, проведенные тогда естественно, полезны для будущего России, для развития России, или не были?

Самарина: Я думаю, что да.

Млечин: Были полезны, да? Значит в этом мы с Вами единомышленники. Как Вы полагаете, если эти реформы продолжались бы и дальше, нормально, спокойным путем, как они шли, не привело бы это к лучшим результатам, чем добился Иван Грозный в результате опричнины и всего прочего?

Самарина: Они не могли продолжаться, потому что Иван Грозный встретил сопротивление. И прежде всего боярской Думы, и тех же самых княжат, и боярской аристократии. Поскольку речь шла об укреплении всё-таки вертикали власти, у него было определенное представление о том, что есть такое власть царя. И оно тоже сложилось у него в ранний период. И здесь он вступил в противоречие и не получил нужной поддержки.

Млечин: Вот мне кажется, тут мы с Вами правильно подошли. У Ивана Грозного было своё представление о том, как должна быть устроена власть. И его не устраивала та складывающаяся ситуация, при которой что-то можно обсуждать — вот это сделать сейчас, это потом. И из-за этого он разломал и разрушил систему, которая помогала России развиваться. Не согласитесь со мной?

Самарина: Нет, здесь не соглашусь. Потому что это не выпадало из общей политики Московских князей, в том числе и политики Ивана III. И последователей его.

Млечин: Хорошо. Ну, тогда продолжим эту дискуссию.

Сванидзе: Спасибо. После короткого перерыва мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Мы продолжаем слушания по политике Ивана IV.

Вопрос сторонам: «Опричнина: норма эпохи или историческая аномалия?».

Пожалуйста, сторона защиты. Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Существуют исторические школы. В пределах этих исторических школ развивается историческая мысль. Я не знаю исторической школы, которая отрицает существование Избранной Рады — её нет! Как только мы начинаем вбрасывать вне школы находящиеся точки зрения, мы разрушаем историческую мысль. Мы подменяем произвольными построениями в рамках «фэнтези» историческое исследование. Это, с моей точки зрения, самое чудовищное, что может произойти.

Теперь то же самое делается по вопросу об опричнине. Пожалуйста, доказательство № 25.

Материалы по делу.

«Европейские события эпохи Ивана Грозного»

Англия в п. п. XVI в. — 70 тысяч человек казнены за бродяжничество.

Франция — За одну ночь, названную Варфоломеевская (24 августа 1572 г.), около 30 тысяч убитых.

Россия — Самое кровавое событие правления Иоанна IV, поход на Новгород (декабрь 1569 г.). Цифры жертв опричников разнятся от 2 тысяч до 10 тысяч человек. Максимальное число погибших дают новгородские летописи.

Англия — 70 тысяч в начале XVI столетия казнены за бродяжничество. Франция, наиболее яркий пример, за одну ночь, названную Варфоломеевская (24 августа 1572 г.) — около 30 тысяч убитых. Самое кровавое событие правления Иоанна IV, поход на Новгород (декабрь 1569 г.). Цифры жертв опричников разнятся от 2 тысяч с чем-то человек — это исследования, если мне не изменяет память, Р. Б. Скрынникова по поводу того, сколько там жертв, до 10 тысяч — это новгородские летописи, которые говорят, что они столько выкопали. Но даже если принять новгородские летописи за некоторый критерий, то всё равно получается, что по отношению к Варфоломеевской ночи — это совсем не это.

Шведский король Эрик IV казнил в 1520 году в Стокгольме 94 сенатора и епископа.

Герцог Альба III уничтожил при взятии Антверпена 8 тысяч человек. А потом ещё, при взятии следующего города, 20 тысяч человек.

Р.Б. Скрынников, подсчитав число новгородских жертв, упомянутых в синодике Ивана Грозного, вывел цифру 2170–2180. Уточняет, что донесения могли быть неполны, допускает цифру 3000–4000.

Итак, мы имеем дело с неким историческим событием, включенным в международный контекст, имеющим свой смысл, отвечающим нормам той эпохи. Вместо этого появляются «фэнтези» на тему о невероятных злодеяниях, о чём-то беспрецедентном, иллюстрирующим дикость России, её чудовищное безобразие, и Бог знает что ещё.

Я хочу спросить своего свидетеля, Александра Николаевича Боханова, доктора исторических наук, профессора, ведущего сотрудника Института российской истории.

Скажите нам, пожалуйста, как говорил кто-то: «И тут кончается искусство,/ И дышит почва и судьба», — где кончается «фэнтези» и начинается история? Что же всё-таки опричнина? Как в исторически-мировом контексте, так и для нашей страны.

Александр Боханов — доктор исторических наук, профессор, ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН.

Боханов: Ну, я думаю, что «фэнтези» господствует вообще в русской проблематике, исторической. И в первую очередь, что касается Иоанна Грозного. Потому что Иоанн Грозный конечно замечательный и выдающийся деятель, со всеми своими там достатками и недостатками.

Кургинян: «Пригорками и ручейками».

Боханов: Да, да, да, да. Ну, это, конечно, грандиозная фигура. Грандиозная — не только на фоне русской истории, но на фоне вообще европейской истории XVI века.

И здесь очень важно понимать одну принципиальнейшую вещь. Это был православный мир. Это было государство — церковь, потому что царь — избранник Божий. Это внутрицерковное явление. Понимаете, и люди и мыслили, и чувствовали совершенно иначе, чем те позитивисты и материалисты, большинство из которых, я думаю, сидит в этом зале.

Что касается Иоанна Грозного, то конечно, вот эта теория «двух Иванов» — это продукт Н.Карамзина. А откуда это взялось? Это взялось от А. Курбского.

Кургинян: Конечно.

Боханов: Причем А. Курбский — это самый страшный случай предательства в Русской истории, ну, я не знаю, ещё может генерал Власов. Сравнить с А. Курбским не кого, просто по масштабам предательства, по подлости. Тем не менее, его тезисы. Он занялся агитпропом, вот это сказание о Московском…

Сванидзе: Прошу прошения, надо объяснить просто, чтобы Вы не тратили время. Теория двух Иванов…

Боханов: Хорошего и плохого…

Сванидзе: Это теория о том, что Иван молодой был хорошим, а Иван зрелый и старый был плохой.

Боханов: Это Курбский написал. Занимался сам, как сейчас бы сказали, идеологической пропагандой. Он не просто строчил эпистолы Иоанну Грозному, он писал и написал книгу, где представил Русскую историю в том виде, как она предателю, шкурному изменнику открылась. И потом вот на это стали ссылаться. По сути дела, вся грязь на Иоанна построена на двух фальшивых источниках — это /Андрей/ Курбский и Джером Горсей, в первую очередь. Вот и всё. Один, значит, был наш предатель, тот — заезжий гастролер английский, который написал об Иване Грозном невесть что. И это всё вошло в нашу историографию. И сложился такой чёрный миф. В том числе Ваши…

Сванидзе: А Масса не писал, а Генрих Штаден не писал?!?

Боханов: Генрих Штаден — это вообще сомнительная фигура. Генрих Штаден? /Исаак/ Масса был позже. Он никого не видел, ничего не знал. Вот, и это совершенно другая эпоха. Это были, знаете, слухи вокруг Посольского приказа.

Сванидзе: Продолжайте, пожалуйста, прошу Вас.

Боханов: Что касается Иоанна Грозного, конечно, он был жесткий, жестокий. Но вся его политика была направлена не на реформирование, у нас вообще слово «реформы» вызывает такую идиосинкразию в обществе, потому что реформы — это распад и крушение. Проблема состояла в другом — совершенствовать систему управления. Потому что, когда дед Ивана Грозного, Иван III, создал вот это единое государство, да?

Сванидзе: Время.

Боханов: Иван III, Великий князь Московский, это было лоскутное одеяло. Потом, при Василии III началась некоторая такая централизация, складываться система управления. Потом, когда умер Василий III, отец Иоанна Грозного, пришла вот эта вот боярская вольница, которая бесчинствовала почти 15 лет. Центральное управление было фактически разрушено. Страна, фактически, опять превратилась в то самое лоскутное одеяло. И вот эти ясновельможные…

Сванидзе: Завершайте, Александр Николаевич.

Боханов: Как я бы сказал, олигархи XVI века, они были озабочены только как бы растащить, так сказать, по своим интересам, интересам своего кармана. Больше ничего у них не было. И появилась власть Иоанна Грозного. Тут говорили про Раду — да, были советчики самые разные. Огромное влияние играл митрополит Макарий. И митрополит Макарий, я думаю, с моей точки зрения, хотя документов прямых нет, сыграл огромнейшую роль в духовном становлении Иоанна Грозного. Благодаря чему он стал одним из блестящих интеллектуалов XVI века.

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: Спасибо Вам большое.

Сванидзе: Прошу Вас, Леонид Михайлович.

Млечин: Александр Николаевич, скажите, пожалуйста, а Вы что, тоже полагаете, что вот при Иване Грозном была феодальная раздробленность на Руси? Она была раздроблена? Вы тоже исходите из такой точки зрения?

Боханов: Понимаете, юридически её не было. Но фактически, центростремительные силы вот эти…

Млечин: А в чем фактически? /машет руками в разные стороны/ Вот Вы мне просто объясните, простым образом. В отличие от Вас я не историк, не профессионал…

Боханов: Да, да.

Млечин: Феодалов в России в европейском понимании не было. Ведь у них же не было замков. У них не было личных армий. Они не печатали свою, там, монету, не чеканили. Как это вообще…?!?

Боханов: У них были свои уделы. Понимаете…

Млечин: Ну и что! Домик! У меня тоже есть на шести сотках домик!

Боханов: Где они фактически были полноправными хозяевами. Понимаете в чём дело?…

Млечин: И чего? Но в чем же полноправие было!?! Сегодня дали — завтра забрали!

Боханов: Роль суверена, монарха, была минимальна. Местничество вот это вот, желание изолировать, так сказать, свой удел, понимаете? Желание стать там царьком безграничным. Это всё было.

Млечин: Это оно и сейчас есть. Я живу — и заборчик поставил вокруг своего дома.

Боханов: Вот. Это всегда есть.

Млечин: Но ничего страшного! Ничего страшного! Государство от этого не разрушилось.

Боханов: И опричнина должна была как раз подрубить корни.

Млечин: Подрубила!?!

Боханов: Вы знаете, что можно предъявить Ивану Грозному…?

Млечин: Подрубила, скажите мне, подрубила!?!

Боханов: Подрубила.

Млечин: А подрубил — почему? С. Веселовский доказал, что боярские роды пострадали вовсе не больше, чем все остальные. Это ж мы тоже в мифах живём! А потом, почему такое пренебрежение в отношении российской аристократии!?! Почему Вы так говорите — вот один! Все они хотели всё растащить, вот один был патриот, государственник, император наш или царь! А что /прим. надо писать как говорит М. целиком в этом эпизоде — не «что», а «шо», или «чё»; так было бы точнее передать его «балаган»/, остальные все были — не любили Россию? Почему так априори историческое недоверие?!?

Боханов: Что ж, любовь разная бывает. Что значит — не любили? Любили, конечно, Россию.

Млечин: Ну, да!

Боханов: Никто же не говорил, что они не любили…

Млечин: А зачем тогда говорить, что хотели всё растащить!?!

Боханов: Но, хотели как в Польше, хотели короля избирать, понимаете?

Млечин: А что в этом плохого?

Боханов: А что в этом хорошего?

Млечин: Отлично!!!

Боханов: А чем закончила Польша?

Млечин: А я Вам скажу. Там где избирают короля, он может и сейчас еще существует.

Боханов: А чем закончила Польша?

Млечин: А у нас, чем закончилось?!? Правильно!!! Убили! Вот я и согласен с Вами!

Боханов: Мы остались, а Польша исчезла на 150 лет! Вот и всё!

Млечин: Я с Вами согласен. Вот именно в этом-то всё и дело. Если бы пошли по тому пути, который и был — нормальный, у нас может быть и сейчас бы был монарх!?! И нормально было бы! А у нас закончилось это тем, что его убили.

Боханов: Нет, Вы знаете, сослагательное наклонение, «если бы», вот это вся модальность, она здесь неуместна!

Млечин: Почему это — неуместно?

Боханов: История — это то, что было…

Млечин: Извините меня, историческая наука развивается!

Боханов: А гадать о том, что не было — это область журналистики, футурологии, что угодно, политологии, но только не истории!

Млечин: Извините, Александр Николаевич. История сегодня, Вы лучше меня это знаете, предполагает возможность изучения исторических альтернатив. Что за диктатура изъявительного наклонения — могло быть только так! А могло быть и иначе!?!

Боханов: Нет, Вы понимаете, это гадательное!

Млечин: Почему — гадательно!?!

Боханов: Мы имеем реальные факты, которые, кстати, надо интерпретировать совершенно по-другому. Вот это мы имеем. А вместо того, чтобы изучать конкретную материю, мы начинаем гадать — а вот что было бы, если бы Избранная Рада осталась, и у нас был бы Избираемый царь?

Млечин: Мы имеем факты развития страны в течение десятилетия по замечательному пути. И мы можем легко экстраполировать это, не мы одни прошли этой дорогой, и мы можем видеть, чем она могла закончиться.

Боханов: По какому пути? По какому «замечательному» пути?!? Какой путь-то Вы имеете в виду?

Млечин: Путь создания нормальной системы, как Вы выразились, управления. Системы сословно-представительной, у нас формировалась бы монархия, система местного самоуправления, понимаете?

Кургинян: А Йорки не боролись?

Боханов: Ну, а сколько столетий Англия создавала эту систему? Сколько крови было пролито?

Млечин: А зачем же…?

Боханов: Это — тот путь!?!

Млечин: А эти десять лет без крови были. Эти-то десять лет без крови! Это же и есть образец! Вот по этому пути бы и пошли бы. А что происходит в опричнину!?! Это всё — перечеркнул! А что он добился? У нас пошло в историографии рассказ о том, что — вот, бояр, олигархов, лишил власти!

Боханов: Нет, но…

Млечин: Ничего не лишил!

Боханов: Нет, но это…

Млечин: Перераспределил в пользу своих! Это мы наблюдали и в недавней жизни.

Боханов: И разочаровался.

Млечин: Всё то же самое!

Боханов: И разочаровался. Потому что порочна человеческая природа была. И вот Иоанн Грозный, как верующий человек, он понял, что человеческая природа, отмеченная адамовым грехом — она порочна. И надеяться не на кого! И он столько раз очаровывался людьми, а потом разочаровывался в них. И вот опричнина — хотел привлечь как раз не из этой среды, не из аристократических кругов.

Сванидзе: Время!

Млечин: Ага, привлёк — иностранцев.

Боханов: Да, иностранцев, он…

Млечин: Ещё какое-то отребье, и закончилось всё тем, что…

Боханов: Он тогда из «грязи» взял. Как он про Адашева говорил: «Я тебя из грязи взял…»

Млечин: Да какие же из грязи, выходцев из боярских родов. Вы же знаете работы С. Веселова — выходцев из боярских родов среди опричников было столько же, как представителей других…

Боханов: Да, да…

Кургинян: Так, и в чём дело!?!

Млечин: Кого он привлек из …!?! Это же миф! Это же миф абсолютный.

Боханов: Нет — было, было.

Кургинян: Почему он пренебрегал аристократией!?!

Млечин: А потом. Мне нравится этот разговор о том, что — да, природа человеческая ужасна! Да он решил, что он один только представляет достойную человеческую природу! А остальные нет!?!

Боханов: Нет! Он так не считал!

Млечин: Как!?! Он вправе — этих убьем, а этих оставим! Вот в этом ужас всей российской истории!

Боханов: У него право было. Право было, как у царя — казнить и миловать!

Сванидзе: Спасибо. В эфире «Суд Времени». Мы продолжаем наши слушания. Повторяю вопрос: «Опричнина: норма эпохи или историческая аномалия?»

Леонид Михайлович, прошу Вас. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Во-первых, я подозреваю, что не все присутствующие в этом зале и смотрящие нас сейчас по телевидению, представляют, о чем идёт речь. Елена Борисовна, может быть мы с Вами сейчас хотя бы коротко объясним, что же сделал такое царь Иван? Вот это вот явление опричнина. Не было ли это чем-то достаточно простым? Взял и поделил Россию, страну, которой он обязан был управлять, вообще говоря, как царь он обязан был управлять всеми своими подданными, равно относиться к ним ко всем. Не взял ли он и поделил, условно говоря, страну на своих и чужих. И сказал, вот я со своей буду наводить порядок. И свои получат и землю, и квартиры в Москве, я бы так сказал, современным языком. Ну что — очистил же несколько улиц и поселил там своих. В центре города! По-нашему! Так это и пошло, может, от Ивана Грозного. А остальные? Сказал — вы плохие. Вот мы с вами что захотим, то и сделаем. Извините, я видимо очень примитивно это обрисовал!?! Но, похоже на правду, Елена Борисовна?!?

Емченко: Ну, да, конечно, разделение земли, которое произошло в период опричнины, оно абсолютно противоречило тому, что происходило в 40-е — 50-е годы. То есть, если мы возьмем опять же тексты 40–50-х годов, то мы там увидим о действиях, я даже процитирую, «о единомыслии», «о согласии», «о симфонии», если это речь идет об отношениях с церковью. И здесь приводилась замечательная таблица, о том, что происходило в Западной Европе, о том, сколько людей там убивали, казнили, я к этой таблице могла бы еще добавить цифры, связанные с убийством колдунов, например, около 20 тысяч, и еретиков. То есть, можно сказать, что XVI век Европа буквально полыхала от костров. Если сравнивать с Россией, то конечно, опричнина… Нет, время средневековое, много жестокостей было. Особенно во время войн. Но для России это было не свойственно. Если мы даже приведём в пример соборы на еретиков, то с начала XVI века сожгли несколько еретиков по совету новгородского архиепископа Геннадия, который ссылался, кстати, на католический обычай. Если мы говорим о 50-х годах, собор на еретиков 1553 года, то их просто сослали, как старца Артемия, и более того, потом они сбежали за границу. В Литве, вот как старец Артемий отстаивал православие.

Млечин: Елена Борисовна, просто чтобы уточнить. То есть, Вы хотите сказать, что жестокость, проявленная царем Иваном в период опричнины, была совершенно не свойственна России.

Емченко: Несвойственна! И вот для России, конечно, опричнина была аномалия.

Млечин: Спасибо. Дмитрий Михайлович, пожалуйста. Давайте мы с Вами продолжим.

Сванидзе: Но у Вас полминуты.

Володихин: Александр Николаевич /обращается к Боханову/, Вы говорили, что опричнина решала вопрос, связанный с феодальной раздробленностью в стране. Ну вот, Сергей Ервандович, вот она «фэнтези»! С феодальной раздробленностью у нас покончили Иван III и Василий III. Покончили, без каких бы то ни было политических репрессий. Нужно было развитие государственного управления и его совершенствование? Да, конечно, нужно было! Много что нужно было менять. И уводить княжат от управления. В значительной степени требовалось — да. Но! Разве дед, отец Ивана IV не занимались этим? Разве они не совершенствовали управление?

Сванидзе: Завершайте.

Володихин: Первый Судебник — при Иване III. Но они обошлись без политических репрессий. Политические репрессии в культуру страны ввел первый царь-западник! Заимствовал из Европы Иван IV в 1568 году — впервые в истории России появились политические репрессии. И к чему привело? Что, результат положительный? Вовсе нет! Если, вот такая любовь к сравнениям между Сталиным и Иваном Грозным. Иван Грозный — это Сталин, который проиграл Великую Отечественную! Двадцать пять лет воевал, напрягал все усилия страны, все ресурсы. И проиграл, и отдал русские земли!

Млечин: Ливонскую войну Вы имеете в виду?

Володихин: Совершенно верно! Вот результат!

Сванидзе: Спасибо. У меня вопрос обеим сторонам. Скажите, пожалуйста, Елена Борисовна, ну, вырастает, такая несколько, на мой взгляд, розовая, такая идеалистическая картина нашего прекрасного прошлого до царя Ивана IV. Жестокости не было. Православное государство. А что, его дед и отец на кол не сажали? Не было у них такой привычки?

Емченко: Нет-нет-нет-нет. Ни в коем случае! Ни в коем случае! Ни в коем случае! Я как раз говорила, что это время средневековое, очень жестокое. Я уже не говорю о братоубийственных войнах, которые происходили и в XV и в… То есть, вся история, она действительно, была полна вот этими кровавыми событиями. И в том числе, и Россия тоже. Но я говорю о том сравнении, которое здесь было приведено.

Володихин: Массово не сажали.

Емченко: То есть, не сжигали еретиков, не сжигали колдунов. В этом плане, конечно, не было религиозных войн!

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас. Ваши вопросы оппонирующей стороне.

Кургинян: Понимаете, как методологически интересно получается. Что когда начинается разговор о том, что вот Россия это безумно зверская страна, которая, в отличие от Запада, выпадает из этой траектории западного пути и всего прочего, а мы отвечаем на это — как это такая она особо зверская! Вот посмотрите, во время Варфоломеевской ночи 30 тысяч убили, а тут так-то. Да? Значит, эти аргументы неопровержимы. Тогда говорится, дело не в этом! Дело в том, что Россия это самая гуманистическая страна мира! У неё особая традиция! В ней никогда не надо проявлять жестокость!

Значит, я хотел бы, всё-таки, не используя «высоких» образов «про шайку» и «крестик» сказать, что, всё-таки, возьмите одну парадигму!

Либо мы имеем право сравнивать Россию с тем, что называется традицией мировой! И понимаем, что в пределах этой мировой традиции, то, что происходило у Ивана Грозного, не есть аномалия.

Либо мы должны признать, что с этой стороны сидят апологеты особого русского пути, который особо мирный, по отношению к любому другому пути. И тогда всё в порядке. Тогда на фоне этого особо мирного пути, конечно, свойственного всем предыдущим руководителям России, а также последующим, сие выглядит аномалией.

Ну, нельзя применять всё время две логики одновременно! Как говорила моя бабушка, это нехорошо. Значит, Вы какую-то из них должны принимать!?! Это первое.

И если мы будем обсуждать эти две логики, то мы никогда не сумеем обсудить исторические традиции подхода к опричнине. Мы можем обсуждать опричнину как нормы Запада, как применение западных норм. Или опричнину, по отношению к нашему особому русскому пути, который особо мирный, особо гуманистический, в котором никогда не было каких-либо злодеяний.

Я, в сущности, готов даже поддержать такую версию. Но тогда эта версия, ну, так сказать, она весьма экзотична. Крайне экзотична, мягко говоря. Мягко говоря!

Но, о чём же мы разговариваем? Я хотел бы спросить о другом — всё-таки о том, какова была историческая суть этой опричнины? Есть школа, согласно которой это «царская блажь». Есть школа, согласно которой это «необходимые реформы».

Емченко: Я не думаю, что вот в той мере жестокости, в которой она проводилась, это было необходимо.

Кургинян: Дело не в этом. Это социальное действие или блажь? Это психиатрия или это политика?

Емченко: Я бы не стала так категорично об этом говорить.

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: Значит — и то и другое! Но политика тут есть, или её нет?

Емченко: Политика….

Сванидзе: Спасибо.

Емченко: Ну, элемент политики был.

Сванидзе: Спасибо!

Кургинян: И что больше?

Сванидзе: Спасибо, господа!

Емченко: Ну,….

Сванидзе: Жаль, что мы в первой части наших слушаний по Ивану Грозному, наверное, всё-таки, не объяснили Вам, уважаемые зрители, что такое опричнина. А приступили к обсуждению этого явления, наверное, не для всех понятного, и не для всех известного. Но у нас есть возможность сделать это в ходе наших следующих слушаний, которые обязательно состоятся завтра в 21 час.

Сейчас мы прекращаем наше телевизионное голосование.

И я повторяю тему, которую мы обсуждаем, и будем обсуждать завтра: «Иван IV: кровавый тиран или выдающийся политический деятель?».

Часть 2

Сванидзе: Сегодня второй день слушаний по теме: «Иван IV: кровавый тиран или выдающийся политический деятель?».

Иван Грозный, я бы сказал, самый популярный русский властитель. Пожалуй, популярнее Петра I. Титул «Грозный» этому способствует в первую очередь. В России, где на огромные территории бюрократия сильна, а население бесправно и беззащитно, образ грозного первого лица в государстве — единственная и последняя надежда на справедливость.

Итак, повторяю вопрос слушаний: «Иван IV: кровавый тиран или выдающийся политический деятель?».

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории, номера телефонов вы видите на экране.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент Международного общественного фонда «Экспериментальный творческий центр» Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

За время своего правления Иван Грозный расширил территорию Руси почти в два раза. К концу его жизни площадь Русского государства стала больше всей остальной Европы. Благодаря мощной армии Русь становится желанным союзником на Западе. После успешной кампании на юго-востоке царь успешно отбивает атаки шведов и крымского ханства. Внутри страны Иван Грозный проводит реформы по централизации государства, вводит выборы на местах, принимает Судебник. Но, несмотря на реальные достижения во внутренней и внешней политике, ряд историков критикует политику Иоанна Грозного. По большей части за то, что многие успехи к концу правления царь фактически свел на нет. Русское царство лишилось исконных территорий и оказалось отрезанным от Балтики. Постоянные набеги монголов и террор опричников опустошили земли. Кризис, нищета, эпидемии чумы, недоверие к власти, неудачи в военных делах, усиление крепостного права. После смерти Ивана Грозного народ был готов поверить любому, кто бы пообещал лучшие времена.

Сванидзе: Начинаем второй день слушаний. Первый вопрос сторонам: «Деяния Ивана Грозного: победа или провал?».

Сванидзе: Пожалуйста, сторона защиты, Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: История — это сложнейшая наука. Очень тонкая, поскольку имеет дело с людьми, /с/ не до конца доказуемыми данными. Она формируется в историческом потоке жизни народа. В ней есть масса исторических школ. Она представляет собой единое целое.

Когда вдруг, произвольным образом мы подменяем её фантазиями или мифами, мы просто разрушаем изнутри историческую науку. И тогда мне вспоминается, как в одной из отделявшихся республик, лет двадцать назад, я встретился с одним человеком, который шутил сначала, и говорил: «Знаешь, как у нас пьют, да? Или до дна, или до конца. Вот ты можешь выбирать — у нас демократия». Потом подумал и сказал: «Народ, который разрушает свою историю, обречен на то, чтобы разрушать территорию». Посмотрел на меня и сказал: «Так до дна и до конца мы будем пить с тобой?». И мне вдруг вспомнился Пастернак:

«Если только можно, Авва Отче, Чашу эту мимо пронеси…».

История — это не шутки. Мы не можем позволить себе после всего случившегося, действовать в истории так, как будто мы здесь пошутили, и ничего не произойдет в реальном материальном мире! Это уже обернулось десятками миллионов жизней. И это уже обернулось распадом страны. Это — слишком серьёзный, слишком трагический, слишком тонкий вопрос для нашего народа.

Прошу данные. Доказательство № 27.

Материалы по делу.

При вступлении на престол Иван IV унаследовал 2 800 000 кв. км, а в результате его правления территория государства увеличилась почти вдвое, до 5 400 000 кв. км. Чуть больше, чем вся остальная Европа. За то же время население выросло на 30–50 процентов и составило 10–12 миллионов человек.

Кургинян: У нас много говорили о том, росло или нет население — вот это деяния. Даже если злодеяния, то кто-то, Иван верил, что Бог, это исходя из его эсхатологии, будет взвешивать это на чаше весов. Но есть, что взвешивать! Есть деяния!

Нельзя выкинуть деяния из деятельности. А иногда ведь бывает еще и иначе, что злодеяния-то есть, а деяний нет. А иногда их настолько нет, что народ платит за это еще более страшную цену, чем при Иване.

Прошу доказательство № 28.

Вот это — фотографии первых напечатанных книг.

[фотографии]

Храмов построенных.

[фотографии]

Вот это всё — Иван IV!

Это — «сумасшедший псих», который занимался только тем, что всех истязал? Вот это всё — Иван IV.

Прошу доказательство № 29.

Материалы по делу.

Из книги Роберта Виппера «Иван Грозный»: «Германский император и рейхстаг … волновались по поводу успехов московского царя и принимали … меры запрета торговли с Москвой через Нарву… Однако сторонником Москвы … выступил Любек. …Любек говорил, что московский царь при необыкновенной способности и восприимчивости русских … скоро достигнет своей цели, сегодня у него 4 корабля, через год их станет 10, потом 20, 40, 60 и т. д. То же самое повторяет … враг Москвы, Август Саксонский: он предупреждает императора, какая грозная сила растет на Востоке… когда московиты усовершенствуются в морском деле, с ними уже не будет возможности справиться». Виппер Р. Ю. «Иван Грозный», М., Л., 1944 г.

Роберт Виппер — историк, академик АН СССР.

Кургинян: И тогда враги московитов создают историческое оружие — «специсторию»! Клевету на исторических деятелей, которую заглатывают московиты. И вот когда они её заглотили по-настоящему, через несколько веков, произошло то, что произошло. Мы находимся на обломках.

А теперь я бы хотел спросить Маргариту Евгеньевну Бычкову, доктора исторических наук, старшего научного сотрудника Института российской истории, автора ряда работ «Состав класса феодалов в России в XVI веке» и так далее. Маргарита Евгеньевна, у нас все свободны. Подтвердите или опровергните эту точку зрения об историческом вкладе.

Маргарита Бычкова — доктор исторических наук, старший научный сотрудник Института российской истории.

Бычкова: Мы говорим Иван Грозный, да? Ещё в начале, в конце XIX — в самом начале XX века, прекрасным русским историком феодализма Николаем Петровичем Лихачевым было установлено, у него, он просто занимался прозвищами, которые получали русские князья. Что Грозный никогда в источниках не назывался! Понимаете, для историка очень важно не то, что вы читаете в научной литературе, а то, что вы читаете в историческом источнике.

Кургинян: Конечно! Разумеется!

Бычкова: Так вот, ни в одном историческом источнике Иван IV «Грозным» не назывался. «Грозным» при жизни, при жизни, я имею в виду, при жизни «Грозным» назывался его дедушка Иван III Васильевич, который вот объединил русские земли.

А второе, ведь тогда в XVI веке, что тоже очень важно, слово «грозный» имело совершенно другое значение, чем сейчас. Это означало — могучий, сильный, но ни в коем случае не жестокий. То вот представление, которое у нас сейчас, это просто неправильность представления двойного перевода на английский, и с английского на русский.

Кургинян: Я хотел бы знать Ваше мнение — это выдающаяся личность, выдающийся политик, который, конечно, имел свои недостатки, да или как?

Бычкова: Я считаю, что Иван Грозный был для своего времени совершенно нормальным политиком. Просто мы по-другому воспринимаем. Ах, у него было семь жён!?! А сколько было жен у его современника Генриха VIII? Так он им еще головы рубил, а Иван Грозный, между прочим, не рубил своим женам головы, он их в монастыри посылал. И вот таких вот аналогий, идущих, я не знаю, от нашего менталитета, от менталитета прошлого века, но они не в научной среде, а в среде читателей научной литературы, в среде любителей истории, они вызывают такие вот перекосы.

Кургинян: Давайте их исправлять!?!

Бычкова: Давайте!

Сванидзе: Спасибо, Маргарита Евгеньевна.

Прошу Вас, Леонид Михайлович.

Млечин: Маргарита Евгеньевна, скажите, пожалуйста, Вы оцениваете деятельность царя Ивана положительно или нет? Вот, если говорить о результатах его правления, вот как бы Вы сказали — там больше поражений или больше побед?

Бычкова: Вы знаете…

Млечин: Сидите, ради бога!

Бычкова: Нет-нет. Я рассматриваю деятельность Ивана Грозного вот не как отдельную деятельность отдельного человека. Это был государь, миропомазанный государь. Впервые в русской истории. Сакральная личность в глазах общества. И он действовал и для своей страны, и он действовал в рамках определенных событий. Конечно, на старости он был не такой здоровый человек. У него была жестокая болезнь — у него был практически окостеневший позвоночник, вот это отложение солей. И жуткие боли. И конечно, может быть в приступах своей болезни мог он не всегда действовать адекватно. Ну, убил же сына — царевича Ивана. Вот, но, в принципе, он оставался таким же государем, которого уважали послы, которого уважали иностранцы. С нами ведь очень хотели торговать, общаться европейские страны именно во времена Ивана. Хотя мы для них были азиатской страной, что прописано в трудах их. Потому что еще от Геродота, между прочим, разделение между Европой и Азией шло по реке Днепр. Вот всё, что восточнее Днепра — это Азия. И мы были азиатами. И еще с нашей непонятной религией!?! К нам же приезжали католики, приезжали протестанты, то есть с едиными корнями. А мы были православными. И очень трудно им было объяснить нашу религию, и действия исходя из религии. Хотя очень во многом, вот политическую концепцию и всё, создавала русская православная церковь, которая официально, в отличие от католической, не принимала участие в управлении страной. У нас не было кардинала Ришелье, который водил войска.

Млечин: Маргарита…/Евгеньевна/, я Вас не прерываю. Я просто хотел спросить. С Вашей точки зрения, как можно оценить царя, при котором иноземное войско берет его столицу? Запросто берет. И вот выясняется, что созданное им войско опричнины, не в состоянии защитить даже столицу. Таких в истории…

Бычкова: Простите, что Вы имеете в виду?!?

Млечин: Я прошу прощения, можно я договорю!

Бычкова: Что Вы имеете в виду?

Млечин: Взятие Москвы в 1571 году.

Бычкова: А его не было!

Млечин: Как?!? Разве …?

Бычкова: Не было. Поражение было, а Москву не заняли! Вы что!?!

Млечин: Ну, хорошо. Ну, поражение под столицей, фактически.

Сванидзе: Москва была, Москва была сожжена! Она была не взята, но сожжена Давлет-Гиреем.

Бычкова: То есть, сожжены посады были, всё окружение…

Сванидзе: Да весь город был сожжен!

Кургинян: Не город. Вы сами видели?

Бычкова: Но взять Москву — это взять Кремль! Это было только в начале XVII века. А тут сожгли.

Млечин: Ну, хорошо. Кремль не взяли, но сожгли столицу. Пришли и сожгли Москву. Ну, как это? Ну, взяли Москву. Ну, назовите, как хотите это.

Бычкова: Сожгли!

Млечин: Вот, скажите, пожалуйста, как можно оценить царя, который это допустил? Когда выяснилось, что войско, созданное им, опричное войско не в состоянии воевать. И чтобы потом каким-то образом восстановить справедливость, он ставит во главе армии человека, которого не любил, и которого потом казнит. Как мы оценим такого царя? Не так много было в истории нашей России случаев, когда бы сжигали столицу.

Бычкова: Ну, знаете…

Млечин: Не много. Я даже не знаю второго такого!

Кургинян: А после Дмитрия Донского её не сжигали?

Бычкова: Ну, во-первых, Ольгерд был у нас, Великий князь Литовский, который брал Москву.

Кургинян: При Наполеоне она горела? «Москва, спаленная пожаром, французу отдана…»

Бычкова: Понимаете, поражения бывают при любом войске и при любой военной операции. И вы никуда от этого не уйдете. Нет армии, которая побеждает, побеждает, побеждает. Где-то бывают у неё и поражения. Говоря об этом поражении у Москвы, я могу сказать, что очень скоро была победа русского войска, которое разбило этих самых татар. И всё!

Млечин: Что сделал царь Иван? Он поручил это не опричнине, и не тому войску, которое он создал, а совсем другим людям, которых он ненавидел. А потом, в благодарность, своего главного полководца ещё и казнил. Это великое достижение царя Ивана?

Бычкова: Ну, казнил не сразу. Ну, понимаете, Вы же сами сказали, что он его не любил, вот он его и казнил.

Млечин: В благодарность за одержанную победу!?!

Сванидзе: Спасибо. Спасибо. Спасибо. Время.

Млечин: Как это характеризует царя Ивана!?!

Из зала: Это несправедливо!

Сванидзе: Время истекло. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире Суд Времени. Мы продолжаем слушания. Повторяю вопрос: «Деяния Ивана Грозного: победа или провал?»

Леонид Михайлович, прошу Вас. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Мы ни слова, по-моему, не сказали на самом деле об опричнине. А царь Иван вошел в историю, вот как человек, создавший опричнину. Во всяком случае, для всех не историков он именно таков.

Что такое опричнина? Это создание собственной армии, такой собственной гвардии, которой говорится: «Вы — мои люди, вся остальная страна в вашем распоряжении. Делайте с ними что хотите — вы можете убивать, вы можете грабить». И они грабили и убивали. Причем записаны-то в летописи убитые бояре, а сколько при этом было погублено смердов, простых людей, вообще не фиксировалось, такой был подход. Причем это замечательно, если на простой современный язык переложить, это звучит ещё чудовищнее. Квартиры в Москве, в центре города выдал я, — не шучу, — выдал я несколько улиц и сказал: «Вы здесь будете жить». А жителей, которые там были — выселил. Землю, вот эту землю: «Это будет ваша земля». И выселил оттуда других, прежних владельцев. Вот это была опричнина по царю Ивану.

Я хотел бы спросить свидетеля нашей стороны, Александр Николаевич Закатов, историк и директор канцелярии Дома Романовых. Надо сказать /неясно: или Александр Николаевич /, что Вы монархист, у Вас должен быть особый пиетет. Он распространяется на царя Ивана?

Александр Закатов — кандидат исторических наук, директор канцелярии Дома Романовых.

Закатов: Безусловно. Я должен сразу оговориться, что как человек с монархическими убеждениями, я отношусь к Иоанну Васильевичу Грозному как к сакральной фигуре. И лично к нему, за многие его благие деяния, за его достижения я отношусь с уважением как к историческому деятелю. И я сразу вот, по поводу методологии хотел бы оговориться, что я против того подхода к личности Иоанна Грозного, который возник у нас в эпоху тоталитаризма. Когда его как раз в основном прославляют за грехи, за то, что в христианской цивилизации, в христианской культуре и в православной церкви в целом считается греховным. И это нельзя тоже стереть со скрижалей истории.

Млечин: Его преступления были возведены ему в заслугу, в ранг заслуги!?!

Закатов: Да, да, да. Вот именно это, конечно, то, с чем невозможно согласиться. И говоря об опричнине. Ведь следует различать, в нашем бытовом понимании опричнина — это опричное войско, террористическое войско. Вообще опричнина есть, одно определение её — как система государственного управления, когда на части государства Иоанн Грозный ввел президентское правление, так скажем, или царское правление, прямое, а другая часть продолжала жить по прежним традициям и установлениям. Но опричное-то войско, которое было создано изначально, может быть, из даже каких-то благих и правильных побуждений, очень быстро выродилось. Потому что им даны были огромные полномочия, бесконтрольные, и в результате этой деятельности, фактически, уничтожая одну крамолу, Иоанн Грозный, к сожалению, породил крамолу гораздо более страшную.

Млечин: И превратилось это просто в банду убийц и грабителей, как это /здесь, часто?/происходит, да?

Закатов: В конечном итоге, так и можно сказать. И именно поэтому он распустил её. И мы видим, что конец его царствования был действительно кризисным.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваши вопросы свидетелям обвинения.

Кургинян: У нас стоит вопрос: «Деяния Ивана Грозного: победа или провал?». Вот если это сакральная фигура, совершившая великие деяния, то как мы всё-таки относимся к этому?

Закатов: Я его почитаю за установление системы Земских соборов, за присоединение значительных территорий к русскому государству. Это всё было, и это тоже было бы нелепо замалчивать. Но у нас стоит вопрос, конечно, мы вот вправе так ставить: «Кто вот он: кровавый тиран или выдающаяся политическая личность, выдающийся государственный деятель?». Но в принципе можно быть одновременно выдающимся государственным деятелем и тираном. Но для того, чтобы быть выдающейся государственной личностью, не обязательно быть тираном. А вот это у нас часто забывается.

Кургинян: Я согласен. Я согласен, но если мы поставим вопрос, я просто провожу Ваши параллели, которые мне близки, и в принципе, я должен сказать, что в данном случае, я готов подписаться под каждым Вашим словом.

Закатов: Спасибо.

Кургинян: Значит, это позиция очень, как бы, с моей точки зрения, адекватная. И я полностью поддерживаю, что нельзя восславлять человека за его грехи. Но если бы мы поставили, упаси Бог, может нам никто и не даст, и не нужно, там апостол Петр: «Основатель Церкви и величайшая христианская фигура или предатель Христа?». Мы бы сказали, что это основатель Церкви, который совершил эти грехи. Но мы его чтим! Как только мы называем слово, чтим, это значит, что великие деяния для нас перевешивают зло-деяния. А мы понимаем, что злодеяния есть. Разве это не так?

Закатов: Но мы должны помнить слова Достоевского о единой «слезинке ребенка». То есть можно сделать очень много, можно достичь огромных результатов, но если это замешано на крови, то возникает большой вопрос.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, а что в истории на ней не замешано?

Закатов: Ну, если мы возьмём даже царствование последнего царя династии Рюриковичей Федора I Иоанновича, сына Иоанна Грозного, мы видим, что государство может развиваться без террора и без репрессий.

Сванидзе: У меня вопрос к стороне защиты. Вот мы обсуждаем тему «Победы или провалы Ивана Грозного». Обсуждаем его жестокость, еще обсудим! У нас следующий вот вопрос связан с его личностью, с его неуравновешенностью психической. И жестокость, несомненно, имела место. Не то слово, какая!!! Можно его сравнивать, конечно… Можно говорить о том, что… И следует проводить исторические параллели… Всегда имеет смысл, это интересно и важно… И с Францией… С избиением протестантов… Да, страшная кровавая резня… Варфоломеевская ночь. И с Генрихом VIII, и с Филиппом II, испанским. Кстати, очень любил его Иван Грозный, говорил: «Нам бы испанского, испанского огонька бы не хватало!». Но, в Англии были законы против бродяжничества, страшные убийства. Здесь протестантов убивали. В предыдущей части наших слушаниях, это было вчера, были приведены, Сергей Ервандович, Вами, данные по погрому Новгорода, правда, только по погрому Новгорода. Репрессии Ивана Грозного не ограничивались погромом Новгорода.

Когда Иван Грозный шел на Новгород, передовой отряд был во главе с таким опричным воеводой Зюзиным, он широким фронтом убивал всё, что лежало на его пути. Был погром в Торжке, Вышнем Волочке, в Твери, в Клину. По дороге. Знаете, почему? Потому что он не хотел, Иван Грозный так распорядился, чтобы весть о походе дошла до Новгорода. Это была такая акция по обеспечению скрытности похода. И потом уже был погром в самом Новгороде. Страшный!!! Когда Волхов подплыл кровью. Всё громили. Генрих Штаден, он был опричником, немцем, на службе… На опричной службе у Ивана Грозного…Иоанн Грозный не брезговал и иностранцами-опричниками… Он писал о том, что он ехал в Новгород на одной лошади верхом… Рядовой опричник! А возвращался на 49 лошадях и из них 22 — за ними шли подводы с добром награбленным. Рядовой опричник! В войске Грозного было 15 тысяч всадников. Представляете, как Новгород пограбили! Свой город!!! Свой город! Русский город! А Вышний Волочек — не русский? А Клин — не русский? Это одно.

Второе. Зять его Михайло Темрюкович Черкесский, брат его второй жены, один из видных опричников, он его убил в какой-то момент. Когда он добрался до верхушки опричников, он их тоже перебил… И вот когда он убил Михаила Темрюковича, его союзник близкий, Черкесский князь Темрюк Айдарович, верный союзник, он перекинулся на сторону Девлет-Гирею. Вот цена жестокости. Непосредственная цена. И когда Давлет Гирей пришел… Пришел в Москву, он был сильнее, чем мог бы оказаться в другом случае. Он действительно сжег посады, он сжег Москву, в которой не было каменных стен. Иван Грозный не озаботился этого сделать. Против него в следующем году выступила рать, потому что опричники ничего не могли сделать с ним… В следующем году выступила рать во главе с земским воеводой Михайло Воротынским, который через год после этого был зверски замучен, с личным участием Ивана Грозного. Он лично угли подгребал, когда Воротынского жгли на огне.

Вот речь идет не о жестокости. Можно говорить, что она была адекватна времени, неадекватна времени. А речь идет о результатах этой жестокости. Что дала опричнина? Что дали все эти жестокости? Они имели какой-нибудь позитивный результат? И можно ли называть человека, который просто получает удовольствие от жестокости, об этом мы говорим позже, но не извлекает из этого никаких государственных дивидендов, можно ли его называть, действительно, крупной выдающейся политической фигурой? Об этом я хочу спросить Вас, Маргарита Евгеньевна.

Бычкова: Ну, я должна Вам сказать, что всё-таки я как историк не могу отдельно рассматривать человека и отдельно рассматривать события, которые или способствуют его деятельности, или являются результатами его деятельности. И то, что говорите Вы, опричнина — это между прочим 7 лет вклинившихся в двадцать с лишним лет Ливонской войны…

Сванидзе: Но каких ярких!

Бычкова: А я не знаю…

Сванидзе: А результат Ливонской войны!?! А результат Ливонской войны!?!

Бычкова: А результаты Ливонской войны, между прочим, он подписал перемирие с поляками. И между прочим…

Сванидзе: Подписал перемирие!?! На каких условиях?

Бычкова: На нормальных условиях. Между прочим, между прочим, это был единственный случай, когда Россия обратилась к папе Римскому, ни мало, ни много, чтобы послали переговорщика разговаривать с /Стефаном/ Баторием насчет Пскова. И прислали лучшего переговорщика, Пассевино, в Россию. Молодой красавец, кардинал, и мы…

Сванидзе: Ну, еще будет возможность поговорить о Ливонской войне. Но результаты Ливонской войны, согласитесь, не считаются положительными!?! Но сейчас речь идет о терроре.

Бычкова: Но это не катастрофа. Катастрофа была потом, после этого. То есть, Ливонская война оставила, действительно, обесславленную Россию…

Сванидзе: Вы как-то… Неохотно про террор!!! А я Вас прошу про террор!

Бычкова: Я говорю неохотно про террор, потому что опричнина ….

Сванидзе: Про положительные результаты террора!?! Скажите, пожалуйста?

Бычкова: Потому что опричнина — это самое слабое место в изучении истории Ивана Грозного.

Сванидзе: Слабое в чем?!?

Бычкова: Именно в том, что вот её заставляли, заставляли показывать как террор, как…

Сванидзе: Кто заставлял!?! Сталин заставлял?!? Советскую историографию?

Бычкова: Советскую историографию.

Сванидзе: Прогрессивное войско опричников! Чьи слова!?! Сталина!

Бычкова: Ну вот.

Сванидзе: Так как же их заставляли показывать?!?

Бычкова: Ну, так, а как вы можете писать, будучи историком, про войско опричников, если вождь сказал что оно…

Сванидзе: Правильно! Вот его и описывали только положительно! А меня интересует Ваше мнение!?!

Бычкова: Я лично считаю, что идея была совершенно другая, хотя я…

Сванидзе: Нет! Не идея, результат!

Бычкова: Нет, я заранее говорю, что это…

Сванидзе: Благими намерениями мы знаем с Вами, что заканчивается!

Бычкова: Это не до конца изученная проблема. Иван Грозный создавал не опричное войско. Иван Грозный…

Сванидзе: Но создал опричное войско!

Кургинян: Николай Карлович, я рекомендую ещё чаще перебивать свидетеля.

Сванидзе: Сергей Ервандович, спасибо за рекомендацию.

Кургинян: Благодарю Вас.

Бычкова: Иван Грозный создал не опричное войско, он создал опричнину. Он пытался, по следам своего любимого прадеда, Великого Литовского князя Витовта создать орден, военный рыцарский орден. Вот что, по-моему…

Сванидзе: А что создал?!?

Бычкова: А создал он… Между прочим, что он создал, никто не знает.

Сванидзе: Ну, конечно! Ха-ха!

Бычкова: Конечно!

Сванидзе: Ну, позвольте, Маргарита Евгеньевна! Ну как же никто не знает?

Бычкова: Вы мне говорите об опричных выселениях так, как будто вот он выселил из Москвы и послал в чистое поле. Ничего подобного! Он когда отнимал владения, между прочим, он не отнимал владения и не подряд у всех…

Сванидзе: Спасибо! Спасибо, Маргарита Евгеньевна.

После небольшого перерыва мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Мы продолжаем слушания по политике и личности Ивана Грозного. Вопрос сторонам: «Иван Грозный: психически неуравновешенный человек или мудрый правитель?».

Пожалуйста, сторона обвинения. Леонид Михайлович, Ваш свидетель, Ваш тезис.

Млечин: Так это, конечно же, очень сложный вопрос. Я не думаю, что у нас здесь будет сеанс психоанализа. Я думаю, что мы попытаемся разобраться в личности этого человека, конечно, в совокупности с его делами. Ввиду нетрадиционности постановки вопроса, я хочу попросить ответить на него не историка, а кинорежиссера. Замечательного кинорежиссера, автора фильма «Царь» — Павел Семенович Лунгин, народный артист России. Потому что, я думаю, что кинорежиссер наделен, а выдающийся кинорежиссер тем в большей степени, способностью проникнуть в характер и личность человека. Павел Семенович, пожалуйста.

Павел Лунгин — народный артист России, кинорежиссер.

Лунгин: Конечно, личность Ивана Грозного это необыкновенно интересная проблема, потому что ещё интересней она в преломлении как личность одного человека, в условиях неограниченной власти может разложить всё государство, в котором он живет. Как эта инфекция, заболевание одной личности постепенно расходится кругами по всему государству. Понимаете, личность удивительная. Иван Грозный, он человек был образованный, блестящий, он писал музыку и стихи. Но в тоже время это был, конечно, человек, у которого я насчитал как минимум три личности. У него было даже не раздвоение, а растроение личности. Значит, вот он человек глубоко религиозный. Он кается, он кается глубоко. На коленях огромные от молитвы мозоли, как у верблюда. В тоже время, это постоянное покаяние и есть та особая сладость его жизни, почти вот эротическая, потому что грешил и каялся, грешил и каялся. Зло было необходимо ему для того, чтобы постоянно испытывать это острое чувство покаяния. Я постараюсь быть доказательным. Потому, что такое зло? Что я имею в виду — зло? Мы можем говорить о тиранах. Мы можем говорить об Иосифе Виссарионовиче Сталине. Но никто не скажет, что Иосиф Виссарионович ушел куда-то туда в подвалы и лично принимал участия в пытках. Он пытал лично. После пытки выходил облегченный, и шел в церковь, молился легко и со слезами молился. Описан случай, когда он при молитве давал точные вот указания, как кого пытать. Дьяка Висковатого, его многолетнего, он с ним, по-моему, 20 лет был, я вот не знаю, историки знают лучше, он был министром иностранных дел, преданнейший ему человек, вдруг, после какого-то очередного поражения в польской войне, пытали следующим образом. От него кусочки тела от живого отрезали.

Сванидзе: У меня маленькое замечание, извините. Это была не пытка, это была казнь Ивана Висковатого.

Лунгин: Казнь, не пытка. Казнь. Но эта казнь должна была по его определению длиться так, что того, кто отхватил слишком большой кусок так, что тот живой, полуживой, умер слишком рано, того, опричника, чуть не казнили. Вы знаете, вот Николай Карлович сказал, что казнили победителя Давлет Гирея, который сжег Москву, и который, так сказать, старый князь — воевода Воротынский. Действительно, разбил блестяще. Значит, пережить этого, естественно, Грозный не мог. Он его казнил. Он стал популярным человеком в Москве. Но как он казнил? Я хочу просто сказать вам о личности. Как можно казнить победоносного воеводу? Можно отрубить ему голову. Можно /неясно/ … Но, поджарил на медленном огне между двумя бревнами! Между двумя огнями, так написано, медленно жарил живого генерала, старика. Как это объяснить? А потом опять каялся, да. Плакал и каялся. Значит, и вот эта постоянная ужасающая вибрация между злом, необузданной жестокостью, покаянием… Да, кстати, вот о религиозности.

Сванидзе: Время.

Лунгин: Два слова, очень важно сказать. То что он убил преподобного Корнилия /Псковского/, который стал святым, игумена Печерского монастыря. Он убил нашего великого, величайшего русского святого /митрополита/ Филиппа II. А почему убил? Потому что хотел быть живым богом на земле.

Сванидзе: Завершайте.

Лунгин: Ему не нужен был… Да, и я хотел сказать про третью личность, которая в нем была.

Сванидзе: Очень коротко.

Лунгин: Третья. Об этом никто не говорит. Он параллельно со всем этим, он писал письма английской королеве Елизавете I. Сначала предлагал ей жениться, выйти за него замуж. Хотя был женат, но это пустяки! Потом просил руки, там её племянницы, фрейлины, а потом просто просил политического убежища! Я вам скажу больше. Наши неприятные, тяжелые отношения с Англией мифологически создались в тот момент. Она ему мягко и вежливо отказала. Вот человек, который одновременно пытает, молится и просит политического убежища в Англии…

Сванидзе: Завершайте, Павел Семенович.

Лунгин: Для меня этот человек, конечно, душевнобольной. Спасибо.

Млечин: Замечательно, спасибо.

Кургинян: Если сейчас начать выдирать из жизни каждого исторического героя, некие чудовищные эпизоды, то я боюсь, что история будет убита.

Филипп II Македонский — не пытал?

Герцог Альба на пути, так сказать, в цветущие города Фландрии, которые, между прочим, входили в Империю, то есть в государство, не сжигал всё, что шевелится?

Значит, вопрос заключается здесь только в том, что, так сказать, некая фигура оказалась в значительной степени препарирована. Тогда у меня возникает вопрос. Почему я всё время ссылаюсь на другие примеры. Будем ли мы так препарировать все фигуры мировой истории? А если мы так будем препарировать только фигуры нашей истории, то понимаем ли мы, к чему это приведет, при огромном внутреннем запрете народа на описание жестокостей?

Я Вашу позицию понимаю! /обращается к Бычковой/ Потому что сначала было запрещено обсуждать всё плохое, а потом было запрещено обсуждать всё хорошее. Сталин создал одну схему, а дальше, когда эту схему убрали, мы кинулись из крайности в крайность. Ну давайте не будем в эти крайности вкидываться!?!

Скажите, пожалуйста, Вы считаете Филиппа II психически больным человеком? Или великим королем Испании?

Лунгин: Вы знаете, я, честно говоря, меня не очень волнует Филипп.

Кургинян: Это блестяще!

Лунгин: И я не понимаю, почему он так волнует Вас!?!

Кургинян: Вас?!? Да. Меня, знаете…

Лунгин: Меня волнует мой русский царь! Мне говорят, что это путь к спасению, а я говорю — нет! Вот посмотрите, действительно был довольно отвратительный человек в Англии Генрих VIII. Он баронов раскулачивал, пытал. Женам рубил головы. Сменил религию, задушил, повесил, так сказать, первосвященника. Много делал плохого, разводился, и так далее. Всё делал. Но никто в Англии сейчас не говорит, что это лучший из королей Англии, что это образец королей Англии, никто в Англии не скрывает его злодеяний.

Кургинян: А разве кто-нибудь сказал, что Иван Грозный лучший из царей?!?

Лунгин: А Вы! Вы делаете его выдающимся. Пытатель! Садист! И негодяй! Убивший своего сына, прервавший свою династию.

Сванидзе: Время.

Кургинян: Хорошо.

Лунгин: Разоривший государство. Внесший… Автор Смутного времени! Когда Россия пала так низко, что потом два века не могла подняться. Просто духовно. Который сделал жестокость нормой жизни, для Вас выдающийся деятель!?!

Кургинян: У Шекспира сказано, я сейчас наизусть /не помню/, о Ричарде III. «Каждый зверь имеет жалость, я не имею» — говорит Ричард III — «И это значит, что я не зверь».

Вот когда я читаю шекспировское описание Ричарда III, великую драму Шекспира, и когда смотрю великие постановки Питера Брука, и когда я смотрю на великое английское кино, я вижу, как показывают всё вместе, одно и другое.

Когда я смотрю некоторое другое кино, я вижу, и хорошо понимаю, зачем из русской истории изымают одно дерьмо, и показывают народу!

Лунгин: Я могу ответить?

Сванидзе: Несомненно!

Лунгин: Вы знаете, самое легкое, это теория заговора. Я, конечно, представитель заговорщиков. Именно поэтому сделал фильм «Остров» и «Такси-блюз».

Кургинян: Вы интерпретируете это. Я сказал, что Вы не Шекспир, но я не… Я же Вас не называл!

Сванидзе: Сергей Ервандович, я сегодня Шекспиров не знаю! Шекспир умер давно.

Кургинян: «Я другой такой страны не знаю…»

Лунгин: Уважаемый …! Я хочу сказать, что Вы пытаетесь оправдать человека, который изобрел войну с собственным народом. Это тенденция…

Кургинян: Я пытаюсь оправдать историю моей страны!

Лунгин: Это тенденция, Вы говорите, что мой Иван Грозный это заговор. Так вот, и Ваша позиция это тоже заговор!

Кургинян: О’кей!

Лунгин: Есть у нас люди, которые считают, война с собственным народом и опричнина, которая у нас иногда возрождается. Грозного, к счастью, нет, но опричнина-то есть! Она есть норма жизни России! Это наша модернизация. Неправда!!! Россия не такая страна!!! И не надо мне ссылаться ни на Испанию, ни на Англию! Не надо.

Кургинян: В России не была и не будет нормой опричнина! Если же два заговора — может, два заговора! Может быть два заговора, хотя я это отрицаю.

Лунгин: Война с народом — не будет.

Кургинян: Ну, что же, заговоры так заговоры!!!

Сванидзе: Спасибо. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Мы продолжаем слушания. Повторяю вопрос: «Иван Грозный: психически неуравновешенный человек или мудрый правитель?».

Сергей Ервандович, прошу Вас, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Первым, кто начал беспокоиться по поводу всего этого, вот этой вот версии психически неуравновешенного человека, был великий русский поэт Александр Сергеевич Пушкин. Который сказал, что то, что написал Курбский, это есть нечто совсем отвратительное. Затем начались разборы историков. Затем начались показы того, насколько всё это опирается на Курбского, который был изменником, предателем и клеветником.

Некоторые вещи здесь я бы хотел привести в виде доказательств, потому что мне бы хотелось чего-нибудь сложного. Чего-то сложного и, по возможности, достоверного. Возьмем всё-таки кусок из первого послания Ивана Грозного Курбскому. Пожалуйста, доказательство № 30.

Материалы по делу.

Из первого послания Ивана Грозного Курбскому: «Когда же суждено было по божьему предначертанию родительницы нашей, благочестивой царице Елене, переселиться из земного царства в небесное, остались мы с … братом Георгием круглыми сиротами… Было мне в это время восемь лет, и так подданные наши достигли осуществления своих желаний — получили царство без правителя, об нас же, государях своих, никакой заботы сердечной не проявили… Нас же с единородным братом моим начали воспитывать как чужеземцев или последних бедняков. Тогда натерпелись мы лишений и в одежде, и в пище. Ни в чём нам воли не было, но всё делали не по своей воле и не так, как обычно поступают дети… Как исчислить подобные бесчестные страдания, перенесённые мною в юности? Сколько раз мне и поесть не давали вовремя. Что же сказать о доставшейся мне родительской казне? Всё расхитили коварным образом…». Иван IV Грозный. Сочинения. С-Пб., «Азбука классики», 2000 г.

Кургинян: Грозный здесь прав или Курбский? Идет полемика — в ней все перебирают. Я хочу сказать, какой текст! И какая музыка текста! И какой уровень владения словом и всем остальным. Понимаете, есть люди со сложной психикой. Цари чаще всего такие люди. Так что же мы будем человека с этим уровнем слова, с этим уровнем музыки великой, которую он пишет, да? У нас много сейчас людей, великих политических деятелей, которые такую музыку могут написать? С этим взятым неизвестно откуда почти энциклопедическим образованием, и всем, чем угодно. Психиатрически ригидный, тупой человек не может написать 5 нот!!! Он не может написать такой текст! Он не может ничего делать! Но это и есть шизофреник.

Что же касается шизофрении, то вот что о ней писал Пушкин.

Пушкин писал: «Озлобленная летопись князя Курбского отличается от прочих летописей, как бурная жизнь Иоаннова изгнанника отличается от смиренной жизни безмятежных иноков». Вот первый, кто заметил и предупредил нацию — нация, осторожнее! Осторожнее с великим Н. Карамзиным.

Дальше, Н. С. Арцибашев. Это что, советская историография? Николай Сергеевич Арцибашев: «Крайняя недостаточность одного из основных источников — истории князя Курбского».

Дальше Николай Надеждин, который пишет: «В истории Иоанна Грозного два тома Карамзина кажутся мне жизнеописаниями двух разных лиц». То есть, фактически, Надеждин говорит: «Карамзин, а сам-то ты? Там, нет ли этого раздвоения в тебе?». Все почитают Н.Карамзина, и все на это указывают.

Итак, у меня возникает только один вопрос. Имеем ли мы право на упрощенно психиатрический подход? Признавая всю сложность этой личности.

Быков Михаил Юрьевич, публицист, обозреватель журнала «Русский мир» — как Вы считаете?

Михаил Быков — публицист, обозреватель журнала «Русский мир».

Быков: Я бы с чего хотел начать — c митрополита Филиппа II. Вот что он писал Ивану Грозному: «Государь, почти Господа, давшего тебе царское достоинство. Ты образ Божий. Ты поставлен Богом, чтобы судить в правоте людей».

Это писал митрополит Филипп ему. Это к вопросу о том, откуда мотивация Грозного на то, чтобы принимать очень жесткие иногда решения.

И вообще, я бы заземлил разговор и расчленил бы его. Из первого послания это следует. Это был адекватный ответ взрослеющего царя, и ставшего взрослым царя, той действительности, которая его окружала.

Сначала об ответе. Чем он был вызван — это понятно. Его детством и юностью, той боярской вольницей, которая его окружала. Теми трудностями управления, с которыми он сталкивался.

Насчёт адекватности. Давайте всё-таки из контекста истории не выдёргивать этот самый контекст. Что такое XVI век, что такое уровень жестокости, что такое болевой порог? И вообще, обсуждать историю боли, пыток, войны нам, людям XXI века, применительно к XVI, очень сложно.

Кургинян: Нормы этих пыток, эсхатология…

Быков: Потому что мальчик, который сегодня, вот из присутствующих здесь, увидит, как курице отрубили голову, будет страдать. Но, мальчик в XVI веке воспринимал это совершено нормально. Да, больно, когда режут живот. Отношение к этому другое. Это была норма жизни, к сожалению. Жуткая норма. Других способов общений люди друг к другу еще не могли предложить.

Сванидзе: Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваши вопросы.

Млечин: Ну, насчёт нормы жизни Вы меня потрясли. А я-то считал, с момента Нагорной проповеди другие нормы жизни заведены в христианском мире!?! Еще меня потрясло, если я правильно Вас понял, то есть убийство митрополита Филиппа это был такой ответ. То есть, убить человека — это ответ. У меня было неважное детство, меня плохо кормили, поэтому теперь митрополит Филипп должен быть задушен!?! Я Вас правильно понял?!?

Что такое психическая норма? Это очень деликатный вопрос. Сложнее всего приходилось психиатрам, судебным экспертам, когда возникал вопрос о серийных убийцах. Ну, своего рода мы сейчас рассматриваем историю серийного убийцы. Только он убил много больше обычного убийцы. Вы знаете, мне, честно говоря, было бы спокойнее, если бы мне сейчас доказали, что он не был психически больным. Потому что представить себе, что на троне Российском был психически больной человек, ну, как — то совсем не хочется.

Сванидзе: Вопрос будете задавать, Леонид Михайлович?

Млечин: 25 июля 1579 года на Красной площади массовые казни — больше ста человек. Казнями распоряжался сам царь и его сын, царевич. Одного облили крытым кипятком, другого поджаривали, а третьего вот так вот нарезали. И Вы считаете этого великого государя и нормальным человеком, скажите, пожалуйста? Это норма?!?

Быков: Я еще раз говорю, что для своего времени жестокость была нормой. Так люди общались друг с другом. Ударить человека — это было нормально.

Млечин: Филипп не ударял и не казнил никого!

Быков: Это следует из всей литературы средневековой. Это очевидно!

Млечин: Филипп никого не казнил и не ударял.

Быков: Я же не говорю, что это делал каждый человек.

Млечин: Значит, это уже не норма.

Быков: Тем более, священнослужитель.

Млечин: Значит, это не норма! Это аномалия!

Быков: Норма — это не 100%, норма — это большинство.

Млечин: Вы хотите сказать, русское население, население нашей страны в XVI веке были преступниками!?! Это было нормой, большинство людей убивало друг друга? Вы хотите /это/ сказать?!?

Быков: Простите, а какая связь?

Млечин: Вы сказали, норма это поведение большинства людей!

Быков: Норма, я сказал, жестокость, а не убийство! Давайте не передергивать слова!

Млечин: Большинство людей были жестокими, Вы хотите сказать!?!

Быков: Да! Время было жестокое! Именно это я и хотел сказать.

Млечин: Я хочу сказать, что это невозможно! Люди всегда были разные, ещё раз повторю, это были жестокие и не жестокие. И норма — не быть жестоким!

Сванидзе: Спасибо. Вы знаете, вот несколько есть вещей, которые заставляют меня некоторое замечание сделать. Таланты Ивана Грозного несомненные. Действительно, был очень талантливый — блистательный стилист. Но, вы знаете, как получается, Гитлер был неплохой художник. Сталин стихи писал. Мао Цзэдун писал стихи. Пол Пот учился во французском университете. Все — очень яркие творческие личности. Просто какое-то собрание творческой интеллигенции получается!?! Вот.

Помните, как король сказал в «Обыкновенном чуде»: «Не то цветов и музыки хочется, не то зарезать кого-нибудь?».

Вот, я бы не подменял таланты публицистические, художественные, и не сравнивал бы это с этической адекватностью. Это совсем не одно и то же.

И, кстати, не оправдывал бы веком. Когда Курбский пишет Ивану Грозному о том, что он начал сначала кошек и собак с колоколен сбрасывати, а потом на людей перешел, Иван Грозный ему не возражает. Я, например, уверен, что не всякий человек, который любит животных, хорошо относится к людям. Но, абсолютно уверен, и давно известно, что всякий человек, который любит мучить животных — плохой человек. И очень часто, психически больной. И он будет мучить и людей!

Двух дней слушаний для такой фигуры, как Иван IV Грозный, явно не достаточно. Завтра у нас будет третий день слушаний по личности и результатам деятельности этого русского царя.

Сейчас мы прекращаем телевизионное голосование. Я напоминаю наш главный вопрос: «Иван IV: кровавый тиран или выдающийся политический деятель?». Завтра мы продолжим слушания на эту тему в 21 час.

Часть 3

Сванидзе: Сегодня третий день слушаний по теме: «Иван IV: кровавый тиран или выдающийся политический деятель?».

Иван Грозный, я бы сказал, самый популярный русский властитель. Пожалуй, популярнее Петра I. Титул «Грозный» этому способствует в первую очередь. В России, где на огромной территории бюрократия сильна, а население бесправно и беззащитно, образ грозного первого лица в государстве единственная и последняя надежда на справедливость.

Итак, повторяю вопрос слушаний: «Иван IV: кровавый тиран или выдающийся политический деятель?».

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории, номера телефонов вы видите на экране.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент Международного общественного фонда «Экспериментальный творческий центр» Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

Главным результатом почти 50-летнего пребывания на престоле Иоанна Грозного стало образование единого Российского государства. Царства, равного великим империям прошлого. Однако внутри страна была буквально опустошена опричниной. Ничем не мотивированный поворот Ивана Грозного от реформ к террору в народном фольклоре породил двойственный образ царя — справедливого правителя, с одной стороны, и жестокого деспота, с другой. Считается, что прозвище Грозный Иван IV получил за казни и расправы, учиненные в годы своего правления. Царские опричники безжалостно рубили голову любому, кто подозревался в измене государю. Одним из самых кровавых считается поход на Новгород, во время которого был убит митрополит Филипп, отказавшийся благословить бессмысленную резню. Город, якобы готовый сдаться на милость Польше, государь спалил вместе с женщинами и детьми. В народе говорили — царь чудит. Некоторые исследователи так же утверждают, действительно, почти 50 лет во главе государства стоял психически больной человек, страдающий паранойей.

Сванидзе: Начинаем третий день слушаний по политике Ивана Грозного. Первый вопрос обеим сторонам: «Последствия царствования Ивана Грозного: губительны или спасительны?».

Пожалуйста, сторона обвинения. Леонид Михайлович, Ваш тезис, Ваш свидетель. Вам слово.

Млечин: Два дня другая сторона искала оправданий Ивану Грозному. Почему оправдывается Иван Грозный?

Во-первых, для того, чтобы объяснить, что «лес рубят — щепки летят!». Ничего, что пьют кровь из народа. Ничего, что царь ведет войну с собственным народом. Это нужно.

А второе, это создание другого представления о том, что всё благодеяние, вся наша жизнь народная зависит только от него одного! Вот как он скажет, так и сделает. А от нас не зависит ничего. Вот это и хотел Иван Грозный внедрить в сознание людей! В какой-то степени ему удалось. Но его собственное царствование и результат его опровергает всё, что было сказано. И результаты его царствования печальны и ужасны для России. Это разрушение экономики, обезлюдевшие деревни. Это война, которая не привела ни к какому результату. Это мир со Швецией, который был очень плох.

Впрочем, я хотел бы предоставить слово историкам, которые здесь находятся, и попросить хотя бы кратко оценить результаты правления царя Ивана.

Елена Борисовна Емченко, известный историк и преподаватель. Елена Борисовна, будьте добры.

Емченко: Я тут не буду повторять то, что Вы уже сказали. Я еще хотела бы одну вещь добавить. Это падение нравственности. Вот, это такой чисто психологический момент. То есть, когда дети, которые боятся засыпать без света, когда попадают на войну, в них проявляется удивительная жестокость. И вот эти бесконечные кровавые расправы, без суда и следствия, конечно же, они привели к падению нравственности. Это вот еще один такой результат правления Грозного.

И с другой стороны. Органы местного самоуправления. То есть, когда наступает Смутное время, кем был Козьма Минин? Земским старостой. Вот те люди, кто в конечном счете спас эту страну.

Млечин: То есть, спасители для России были те, кого Иван Грозный, собственно говоря, и уничтожал! Спасибо, Елена Борисовна.

Кургинян: Минина он уничтожал?

Млечин: Будьте добры, Игорь Владимирович Павловский, доктор исторических наук, профессор. Будьте добры, Ваш итог.

Игорь Павловский — доктор исторических наук, профессор МГУ.

Павловский: Ну, я бы не стал упрекать Ивана Грозного в том, что при нем была организована опричнина. По той простой причине, что и до Ивана Грозного примерно такое учреждение было сделано еще во времена, которые мы, условно, называем временем правления Избранной Рады, так называемая Избранная тысяча. То же, кстати, перераспределение земель происходило в этот момент. Это витало в воздухе. Ничего здесь такого особенного Иван не сделал.

Я бы не стал его упрекать в особенной жестокости, и оставлю в покое вопрос о его психическом здоровье, это меня сейчас не так волнует. Но я бы по-другому поставил вопрос. А вопрос я бы поставил так. А результаты у него как? Проигранная по сути дела Ливонская война. Хотя здесь, безусловно, вся Европа ополчилась. Рейхстаг 2 раза принимал решение субсидировать эту войну против России. Восточный вал в результате был создан с участием мусульманской Турции. Так что, они как бы единым фронтом здесь шли против Ивана. Это была тяжелая война. Но ведь Федор Иоаннович, за несколько лет своего правления получил выход к Балтике. Это человек, которого называют чуть ли не умалишенным, или, по крайней мере, неспособным правителем. Он получил.

Экономика при Иване Грозном, с его, всё-таки, участием, из очень цветущей, согласно воспоминаниям, например, иностранцев 50–60-х ещё годов, превратилась в абсолютно, ну там, десятки деревень просто пустые стоят, брошенные совершенно.

Млечин: Вы знаете, извините, я Вас на секундочку прерву. Просто чтобы привести доказательство Ваших слов. Будьте добры, доказательство № 4. А потом, доказательство № 5. Просто, чтобы доказать Ваши слова.

Материалы по делу.

Из описания Русского государства 1553-54-х годов английским путешественником Ричардом Ченслором: «Россия изобилует землёй и людьми и очень богата теми товарами, которые в ней имеются. Русские — отличные ловцы семги и трески; у них много масла, называемого нами ворванью… Водится пушнина — соболя, куницы, молодые бобры, белые, черные и рыжие лисицы, выдры, горностаи… Страна между <Москвой и Ярославлем> изобилует маленькими деревушками, которые … полны народа… Земля вся хорошо засеяна хлебом, который жители везут в Москву в таком громадном количестве, что это кажется удивительным. Каждое утро вы можете встретить от семисот до восьмисот саней, едущих туда с хлебом, а некоторые с рыбой». Ричард Ченслор. «Путь из Англии в Москву».

Ричард Ченслор — английский мореплаватель, положивший начало торговым отношениям России с Англией.

Млечин: И следующее, доказательство № 5.

Материалы по делу.

Из описания Русского государства англичанином Джильс Флэтчером в 1589 году: «… кроме податей пошлин и конфискаций и других публичных взысканий, налагаемых царем, простой народ подвержен такому грабежу и таким поборам от дворян, разных властей и царских посыльных, что вам случается видеть многие деревни и города … совершенно пустые, народ весь разбежался по другим местам от дурного с ним обращения и насилий… Так по дороге к Москве, между Вологдой и Ярославлем, встречается, по крайней мере, до пятидесяти деревень… совершенно оставленные, так что в них нет ни одного жителя». Джильс Флэтчер «О государстве русском», 2002 г.

Джильс Флэтчер — английский поэт и дипломат, автор описания Московского государства в XVI столетии.

Сванидзе: Я хочу обратить ваше внимание на то, что дата 1589 год. Иван Грозный умер в 1583. То есть с тех пор прошло уже шесть лет.

Кургинян: /Правление/ Федора Иоанновича. Замечательно!

Млечин: Это оставленное наследство. Как у нас любят говорить, принял страну в таком состоянии, а оставил её вот в таком. Пожалуйста, /Игорь Владимирович,/ продолжайте.

Павловский: То же самое касается внешней политики. Я просто хочу сказать, что при Федоре Иоанновиче (Федор Иоаннович правил с 1584 г. по 1598 г.) внешняя политика велась более успешно, с моей точки зрения. Потому что не только противники, я имею в виду Священную Римскую империю, германскую нацию, Польшу, противники России, так сказать, стратегические, были против Ивана, но и союзников он потерял. Англия была нашим союзником. И в результате его отношений с Англией мы её потеряли. И другая картина была при Федоре Иоанновиче. Я бы скорее поставил упрек Ивану Грозному не в том, что он был слишком силен и слишком жесток. А в том, что он был слишком слаб.

Млечин: Спасибо большое. А можно, Александр Николаевич Закатов, историк. Будьте добры, Ваша оценка.

Закатов: Преподобный Иосиф Волоцкий, современник деда Иоанна IV, сказал: «Царь естеством подобен всем человекам. Властью же подобен вышнему Богу». Власть царя действительно велика, она священна. И Иоанн Грозный придерживался, теоретически, таких же взглядов.

Сванидзе: Время.

Закатов: Но своей неоправданной жестокостью, своей террористической практикой, он способствовал в определенной степени десакрализации вот этой священной, богоподобной царской власти. Он иногда забывал, что царь это образ божий на земле, но это не Бог. И это, конечно, то, что можно, действительно, поставить ему в вину при любом к нему отношении.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Сергей Ервандович, вопросы стороне обвинения.

Кургинян: Мы никогда не хотели сказать, что Иван Грозный это идеальный царь. Или образец одних только достоинств. Или психически до конца уравновешенный человек. Ну, как бы, очень наивно защищать подобную позицию.

Говорим совершенно о другом. Было много плохого. Но мы хотим знать деяния этого великого правителя моей страны, мы хотим знать его полностью освобожденными от клеветы и от измышлений. Нам нужна правда. Мы не хотим ориентироваться только на институт Сербского. Кроме института Сербского, уважаемой организации, есть еще Фрейд, Фромм, Адлер, Юнг, и многие другие великие психологи, которые говорили о том, как психологические качества сочетаются с политическими.

Вторая вещь, которую я хотел спросить, которая мне безумно важна. Скажите, пожалуйста, вот есть великая и абсолютная христианская заповедь — «не убий», правда? Как эта заповедь сочетается с ведением войн?

Павловский: Помните, при Юлии Цезаре, когда он был консулом в Галлии, галлы много воевали и потерпели поражение во всех войнах против Юлия Цезаря. У современников, и в Сенате, в том числе, были слушания, вызывало большое удивление — ну, почему галлы до этого в таком количестве не поднимали восстания, а тут вот, понимаете, миллион жертв? И только так. Понимаете, ведь он их провоцировал, по сути дела. Я ведь не сомневаюсь, что князь Андрей Курбский предатель. Но, ведь, понимаете, были люди, которые помогали служить отечеству и государству. А были люди, которые провоцировали людей делать противоположное.

Кургинян: Я ценю косвенные формы ответа. Но, скажите, пожалуйста, есть великая нравственная заповедь «не убий», а есть фраза Семена Гудзенко: «Бой был короткий. А потом глушили водку ледяную /И выковыривал ножом из-под ногтей я кровь чужую». Это же и то, и другое есть. Можно ли, с Вашей точки зрения, проповедовать в ходе войны избирательно эту норму «не убий» одной из воюющих сторон. И если бы это было, как бы это называлось?

Павловский: Нет, так я не считаю.

Кургинян: Нельзя, да?

Павловский: Это невозможно!

Кургинян: Могу ли я это считать, называть это спецдеятельностью?

Сванидзе: Я хочу понять, в чем смысл вопроса?

Павловский: Да, я тоже.

Сванидзе: Дело в том, что о жестокостях Грозного говорили не применительно к Ливонским рыцарям, и не применительно к шведам, а применительно к собственному народу. Поэтому вот, по вопросу о войне, поясните, пожалуйста, чтобы я понял.

Кургинян: Хорошо. Я объясню. Наверное, это куда-нибудь приведет.

Я хочу сказать, когда я говорю, где мы проводим грань, что нельзя наличием заповедей Христа, избавить от анализа этапов развития человеческой цивилизации…

И нельзя, обсуждая пытки, не понимать их эсхатологическое значение в XII или XIII веке…

Нельзя изъять из заповедей Христа крестовые походы и тот лютый ужас, который творил Ричард Львиное Сердце, в их ходе…

Нельзя, я должен продолжать?

Павловский: Нет, можете не продолжать, я понял.

Кургинян: Можно не продолжать? Понятно о чём, да? Вот как Вы считаете, доколе это будет продолжаться?

Павловский: Я бы с Вами согласился, если бы не одно только обстоятельство. Дело в том, что при Иване Грозном люди не хотели служить государству. В результате его деятельности мы потеряли очень могучее и богатое государство.

Кургинян: Мы что-то потеряли, что-то приобрели. В результате его единой сложной деятельности, разве мы не приобрели Сибирь?

Павловский: Сибирь приобрел Ермак как бы без приказа.

Кургинян: А разве «И взятие Казани, И Астрахани плен» — этого не было?!?

Павловский: Было.

Кургинян: Было. Ну, хорошо, человек проиграл Ливонские войны. Но Вы сами говорите, что довольно быстро начались выигрыши. А вот как Вам вот такое доказательство? Можно номер 33?

Материалы по делу.

Из дневника камер-юнкера Берхгольца, служившего при царствовании Петра Великого: «27 января 1722 г., сразу по принятии Петром императорского титула на триумфальной арке с правой стороны сделано было в натуральную величину изображение Ивана Васильевича, положившего основание нынешнему величию России, с надписью Incipit(начал). С левой стороны был изображен теперешний император, возведший Россию на верх славы, с надписью Perfecit (усовершенствовал)». Берхгольца Ф. В. «Дневник камер-юнкера Берхгольца, веденный им в России в царствование Петра Великого с 1721-го по 1725-й год». Пер. с нем. И Аммон. М. [Издание А. И. Кошелева]. 1860 (В Тип. Лазар. Ин-та вост. яз.).

Кургинян: Мы говорим о том, что у людей есть деяния. Если мы эти деяния будем отделять на хорошие и плохие, брать плохие, предъявлять их крупным планом, а хорошие прятать, правильно ли это с точки зрения истории?

Павловский: Э-х-х. В совокупности, безусловно, надо рассматривать. А в совокупности мы получили то, что получили — разоренную страну.

Кургинян: Ну, насколько разоренную?

Павловский: Падение нравственности, я здесь совершенно согласен.

Кургинян: А тогда можно еще один вопрос? Чем количественно можно доказать падение нравственности народа в указанный период? Фокус-группами? Социологическими опросами? Нейролингвистикой?

Павловский: Ну, это есть воспоминания, которые свидетельствуют об этом.

Кургинян: Их так много?

Павловский: Достаточно.

Кургинян: Мы до сих пор не знаем так много об этой эпохе!?! Мы так готовы это утверждать!?!

Сванидзе: Спасибо. Пожалуйста, прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Последствия деятельности Ивана Грозного невероятно сложны. Невероятно сложны — и они в этой совокупности и должны быть рассмотрены. Мне кажется, что здесь я бы хотел привести доказательство № 34.

Материалы по делу.

Из книги Константина Кавелина: «Как бы мы не смотрели на Ивана Грозного, царствование его, конечно, одно из замечательнейших в русской истории, а мы … больше обращаем внимание на психологический характер его жестокостей… Не то же ли это самое, что судить о последней американской войне по одним её ужасам, о царствовании Петра по розыскам и казням… Смотреть так на историю значит заранее отказаться от понимания величайших исторических эпох и событий. Всё то, что защищали современники Иоанна, уничтожилось… все то, что защищал Иоанн IV, развилось и осуществлено… От ужасов того времени нам осталось дело Иоанна, оно-то показывает, насколько он был выше своих противников». Кавелин К. Д. Собрание сочинений. тт. 1–4. С-Пб., 1897–1990 г.

Константин Кавелин — историк, правовед, социолог и публицист.

Кургинян: Мы не прощаем ужасов, мы понимаем их, но мы видим это в своем единстве. Константин Дмитриевич Кавелин — это русский историк, правовед и социолог XIX века, в 1840-е годы был близок к Тимофею Грановскому и занимал прозападные позиции, в 1850-е сближается со славянофилами. Это не сталинская историография, это совсем другое.

И здесь я хотел бы спросить всех трех моих свидетелей. Наталью Гурьевну Самарину, Маргариту Евгеньевну Бычкову и Евгения Марковича Ельянова. Скажите, пожалуйста, где грань? И к чему мы выходим в 2010 году, понимая, что народ, который начинает свирепо разрушать историю, обречен на то, чтобы и дальше разрушать территорию?

Я бы начал просто вот так, по порядку. Наталья Гурьевна, что Вы по этому поводу думаете?

Сванидзе: Я просто напоминаю о вопросе, который сейчас стоит: «Последствия царствования Ивана Грозного: губительны или спасительны для России?».

Кургинян: Да, да, да! Это правильно. Вот, как мы должны, вообще, историки?

Вот, что мы делаем: «Не мог понять в сей миг кровавый,/ На что он руку поднимал!»…?

Самарина: Ну, мы пришли к общему соглашению, что оценка, конечно, должна быть взвешенной. Поэтому мы говорим и о положительных и отрицательных сторонах преобразований и правления Ивана Грозного.

Возвращаясь к тому, что я говорила в первый день обсуждений, я бы всё-таки подчеркнула, что в области внешней политики, да, огромные территориальные приобретения. Которые, кстати, помогли, да, Русскому государству сохраниться как государству. Но, при этом, выход к морю не был получен. То есть, здесь мы как раз имеем вот такой двойственный результат.

Кургинян: Но кто-то может сейчас себе представить страну без Сибири? Без сибирской нефти, да?

Самарина: Без Сибири — нет!

Кургинян: Спасибо.

Самарина: Без Сибири, да, её представить сейчас нельзя!

Что касается реформ в области управления, то они, в общем, были завершены. Недаром Петр I, в этом смысле, обращается к авторитету Ивана Грозного, и себя считает его продолжателем. Можно обсуждать, благом это было для России или нет, в контексте сегодняшнего дня, абсолютистское государство, но, тем не менее, развитие шло именно таким образом. Поэтому здесь результат скорее надо оценивать как благо, а не как какой-то провал политики Ивана Грозного, потому что она была продумана и последовательна.

Кургинян: Маргарита Евгеньевна, а Вы как думаете?

Бычкова: С конца XV века российские политики стремились превратить Россию в империю. И мне кажется, что большой шаг в этом направлении, который юридически завершился при Петре, был сделан при Иване Грозном.

Кургинян: При огромных издержках приобретения тоже огромны?

Бычкова: Да! И я хотела бы сказать, последнее, что мы это забываем. Но именно благодаря Ивану Грозному был построен храм Василия Блаженного, в честь взятия Казани. Который до сих пор является визитной карточкой Москвы. И вот для меня наличие этого храма, оно во многом перекрывает те ужасы, которые, якобы, происходили, и которые мы часто берем из совершенно малодостоверных исторических источников. Но многое надо ещё изучать.

Кургинян: Евгений Маркович, Ваше мнение?

Евгений Ельянов — главный специалист Российской Государственной библиотеки.

Ельянов: Вот у нас сейчас говорят, что он проиграл Ливонскую войну. Но хочу сказать, к 1576–1577 годам вся Лифляндия и Эстляндия уже были в руках войск Ивана Грозного. Оставалось взять только Ригу и Ревель, Таллинн нынешний. И для этого было подготовлено — запасы, и войско, и орудия во Пскове. И как раз в это время Стефан Баторий подошел к Пскову. И Псков устоял. Насколько мы знаем, вся эта осада затянулась до зимы, а у Стефана Батория было войско…

Кургинян: То есть, результаты были не так однозначны. А что касается сожженной Москвы, то мы знаем: «Скажи-ка, дядя, ведь недаром Москва, спалённая пожаром, Французу отдана?». Мы дошли до Парижа потом! До Парижа, да?!?

Ельянов: Да, до Парижа, но французам Москва была отдана вместе с Кремлём! А там нет!

Сванидзе: Время. Спасибо.

Так. Я только хочу напомнить уважаемым участникам сегодняшней программы, что Москву отдал Кутузов. Это был специальный манёвр, чтобы сохранить армию после Бородинского сражения. Москва Девлет I Гиреем была сожжена, и здесь не было никакого замысла Ивана Грозного. Она просто была сожжена, потому что опричники не смогли её защитить. Поэтому давайте здесь таких параллелей, малокорректных, не проводить в следующий раз.

Кургинян: Николай Карлович, спасибо Вам!!!

Сванидзе: Пожалуйста. На здоровье.

Кургинян: Я, наконец, узнал, что Москву сдал Кутузов!

Сванидзе: Ну, судя по Вашей реплике, Вы этого не знали, Сергей Ервандович!

Кургинян: К старости! Спасибо, Николай Карлович! Как Вы меня интеллектуально обогатили! А уж морально — вот так!!!

Сванидзе: Сергей Ервандович, Сергей Ервандович, я в Вашем распоряжении. И в дальнейшем.

Кургинян: Пожалуйста, пожалуйста. В дальнейшем. Для подобных обогащений.

Сванидзе: Прошу Вас, Леонид Михайлович. Ваш вопрос.

Млечин: Я бы еще добавил, что Москва и столицей тогда не была. А столицу-то сжигали только один раз, по-моему. И то, при Иване Грозном…

Наталья Гурьевна, можно я с Вашей помощью побеседую.

Кургинян: Что там сжигали?!? Она горела 5 раз в году!?!

Млечин: Конечно, очень трудно вот ставить себя на место властителя, не знаю там, президента, царя, императора. Я очень увлекаюсь политическими биографиями. И часто понимаю, что, конечно, не всякий человек мог бы возглавить страну. Ты, действительно, должен совершать нечто, на что не каждый пойдет. Отправлять человека на смерть — это точно не каждый из нас смог бы. А руководитель государства должен отправлять армию воевать, или, не знаю там, спецназ, совершать нечто, разведчиков в тыл врага.

Но для того, чтобы вести войну с собственным народом, разве это необходимое качество для властителя?!? Разве вот это нужно? Да, ты отправляешь армию защищать страну. Или, даже, присоединять что-то! Хорошо. Это понятно. Это в государственных интересах.

Было ли в государственных интересах то, что делал Иван Грозный? Когда он разделил страну на своих и чужих! И своим сказал, вы делайте с этими, что хотите! Это разве в государственных интересах? А потом, сам пример того, что творилось. Разве это воспитывает подданных? Разве это создает ту атмосферу, в которой государство будет процветать? Скажите мне, Наталья Гурьевна?

Самарина: Ну, я бы тут, во-первых, вернулась к определению опричнины, которое уже давали, совершенно справедливо, что всё-таки это была система социально-политических мер, которая выродилась в определенное качество. Да, и тогда она превратилась в войну с собственным народом, как Вы выражаетесь.

Правители — да, ведут войны с собственным народом. Эти войны мы называем гражданскими. Есть другие примеры, да, подобных войн. Наверно, в какой-то мере, так можно квалифицировать и деяния Ивана Грозного. Но вот если говорить об отдаленных последствиях его деяний — мы ведь и в этом смысле оцениваем исторических личностей. Потом, именно он обсуждается больше всего в исторической литературе, как мы справедливо заметили. Он, наверное, стал столп /неясно? способствовал?/ постановки вот этого этического вопроса — а что нравственно, а что безнравственно? И то, что им делалось, и мы здесь это вчера уже выяснили, в общем-то, справедливо, что это было его представление о том, что он наместник Бога на земле, он вправе судить, казнить, миловать.

Млечин: У серийного убийцы есть тоже представление о том, что он может казнить и миловать!

Самарина: По-моему, это сравнение некорректное. Мы в данном случае всё-таки говорим о государе, о государственном деятеле.

Кургинян: А по-моему, оно блистательное! Блистательное.

Млечин: Да он хуже, чем серийный убийца. Серийный убийца больше 10 человек убить не может. А он-то сколько поубивал — своих граждан, своих людей, своих подданных!

Кургинян: Понятно.

Млечин: Тех людей, о которых он должен заботиться!

Самарина: Я считаю, что Вы здесь… В этом случае, что касается сравнений — очень натянуто.

Кургинян: А какое глубокое…

Млечин: Я прошу прощения, он царь! Он обязан был заботиться о своих гражданах. Он этого вообще не осознавал! Эти мысли вообще, видимо, у него не были в голове!

Самарина: У него эти мысли были в голове. Но просто у него было другое представление в отличие от Вас, как надо заботиться о подданных.

Млечин: И поэтому он вел войну с собственным народом!?!

Самарина: Да, вот оно было именно такое. Да, это было так.

Млечин: Ну, это чудовищное представление! Ну, как мы с вами можем сказать, что это какая-то победа?!? Что это какое-то благо для России?!? Это ж несчастья для России!

Сванидзе: Спасибо. После короткого перерыва мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире Суд Времени. Мы завершаем третий день слушаний по политике и личности Ивана Грозного.

Последний вопрос обеим сторонам: «Образ неоправданно жестокого царя: правда или политическая мифология?».

Пожалуйста, сторона защиты, Сергей Ервандович, Вам слово.

Кургинян: Я всё время спрашиваю себя — доколе? Вот, где грань?!?

Вот, скажите мне, пожалуйста, «война с собственным народом». Революционный Париж в 1793 году, читайте Виктора Гюго «Девяносто третий год», вёл войну с собственным народом Вандеи, против вандейского сепаратизма? Это была ужасная война. Он её вел!?! Хоть один француз, но я не имею в виду совсем маргиналов, способен обсуждать это по принципу — психопатология, чудовищное дело и так далее?!?

Вопрос следующий — сепаратизм Южных штатов Соединенных Штатов Америки? Генерал Ли и генерал Грант вели себя гуманно? Особенно генерал Грант, который боролся за Северные штаты, и за то, чтобы не было сепаратизма с Юга. Федераты и конфедераты — гражданская война в супердемократичных Соединенных Штатах. Вы знаете, как она велась? Она велась, конечно, не пытками. Она велась, конечно, не сжиганием на кострах. Она велась так, что выставлялись группы мирного населения — и картечью! Уничтожались полностью. Это было гуманно?

Но ведь это родило современную Америку. А теперь зададимся вопросом. А если бы этого не было? То не было бы государства. А что было бы на его месте? И так далее.

Значит, вопрос заключается в том, что войну с собственным народом, к сожалению, ведут. Это чудовищно! Это чудовищно — но иногда это чудовищная необходимость.

Сепаратистский очаг на твоей территории. Из этого очага идет неизвестно что, а прежде всего распад. Ты уже увидел однажды, что распад Советского Союза породил миллионы погибших людей, о которых просто никто не говорит. Ты уже увидел, как эти сепаратистские тенденции оборачиваются тем, что, конечно, не сжигают на кострах, но мотыгами тупыми рубят головы. Я имею в виду Фергану и Ош, где я был. Ты уже видишь это. Наступает следующий этап. И ты видишь, что так же распадается Российская Федерация. Место, за которое ты должен бороться, как за последний оплот. Место, в котором ты понимаешь, что дальше распад оказывается окончательным. И что ты просто отдаешь своё государство и своих граждан на потеху любым террористическим бандам. Ты начинаешь воевать. Это ужасно. Это трагично. Это даже нельзя восхвалять. Но разве это не есть историческая необходимость?

И таких исторических необходимостей существует много. Но я сейчас даже не об этом. Я хотел спросить о другом. Мы будем это обсуждать нормальным путем! Мы прорвемся, наверное, всей страной к нормальному обсуждению! При котором заклинания по поводу того, что нельзя воевать с собственным народом, будут снабжены справками. Справка — Вандея. Справка — Соединенные Штаты. Справка — историческая неизбежность. И так далее.

Разве не пора нам перейти к такому обсуждению наших исторических проблем и героев, при котором этот двойной стандарт будет элиминирован, как говорят в науке, или устранён. Не пора ли нам избавиться от этих лживых образов!?! От которых, извините, начинает иногда отдавать спец-образами.

Вот, скажите, как Вы считаете?

Самарина: Ну, образ Ивана Грозного, он вообще складывался под влиянием и политических воззрений, и политической позиции того историка, который так или иначе к этой проблеме обращался. Карамзин, будучи, действительно, сторонником абсолютизма, он полагал, что Российское государство должно быть только самодержавным. И если бы в России ввели бы свободу слова, как он выражался, он бы бежал в Турцию. Он приветствовал казнь декабристов, то есть он был убежденным монархистом. И он увидел вот эту темную сторону деятельности Ивана Грозного. Поэтому у него были проблемы с публикацией тома, посвященного Ивану Грозному.

Сванидзе: Время.

Кургинян: Тридцать секунд с моего последнего слова.

Сванидзе: Тридцать секунд добавляю.

Самарина: И затем, в общем-то, миф о Грозном в дореволюционный период, я тогда сокращусь, он складывался вокруг того, насколько он способствовал укреплению самодержавных начал и интересам аристократии или нет.

В XX веке, в 20-40-е годы фигура Грозного опять возникла в связи с Октябрьской революцией, гражданской войной, и тем, что Сталин, да, действительно, относился к нему весьма пиитически. Но надо сказать, что ведь Сталин тоже критиковал Грозного. И когда…

Сванидзе: Он его критиковал за то, что он мало резал.

Самарина: Да. Что он не дорезал несколько семей аристократических. И именно с этим была связанна трагедия Эйзенштейна, и судьба фильма «Иван Грозный». То есть, собственно миф вот этого тирана он, да, безусловно, был создан Сталиным.

Сванидзе: Завершайте, пожалуйста.

Самарина: И он им весьма подогревался.

Кургинян: Так нам нужны образы или мифы?

Самарина: Мифы нам, безусловно, не нужны. Именно для этого мы и собрались.

Сванидзе: До этого миф о хорошем Грозном был создан Сталиным?

Кургинян: Нет. Почему? О тиране. А Эйзенштейн — он могучий тиран /?неясно/

Самарина: В понимании Сталина, всё-таки, он считал, что он недостаточно был тираном.

Сванидзе: Недостаточно был грозным?

Самарина: Недостаточно был грозным, для того, чтобы решить…

Сванидзе: Но в целом, при Сталине был создан образ положительный?

Самарина: Да, в целом положительный образ.

Кургинян: Я читал подробно всю стенограмму разговора об этом фильме и, надо сказать, что она не такая поверхностная и не такая примитивная, как это кажется.

Сванидзе: Она не поверхностная, но однозначная!

Кургинян: Не знаю. Для Вас — да, для меня нет.

Сванидзе: Попрошу, Леонид Михайлович.

Млечин: Мы сейчас разберём и стенограмму. Нет никакой сложности. У нас всё с собой.

Кургинян: Кусочками!

Млечин: Только сначала я хотел с Вами обсудить такой вопрос. Вы согласитесь с тем, что есть разница между отправкой войск на подавление восстания мятежников или сепаратистов и уничтожением людей в собственном городе просто так. Если бы Иван Грозный прославился бы только тем, что он усмирял восставшую провинцию, это был другой разговор, другой был бы исторический суд. Он вошел в историю как человек, который убивал людей здесь ни за что.

Ну, давайте мы с Вами, раз уж зашел разговор об образах, восприятиях, давайте вот эту замечательную стенограмму, ну, частично, всю мы её воспроизвести не можем, но основные пункты того, что говорил товарищ Сталин. Я хочу еще напомнить, что разговор шел в 1947 году. Значит вскоре после войны, в момент таких тяжелых идеологических репрессий в стране. Итак, если можно, доказательство № 18.

Материалы по делу.

Из беседы И. В. Сталина с режиссером С. Эйзенштейном и актером Н. Черкасовым 27 февраля 1947 года: «Иван Грозный был очень жестоким. Показывать, что он был жестоким можно, но нужно показать, почему необходимо быть жестоким. Одна из ошибок Ивана Грозного состояла в том, что он не дорезал пять крупных феодальных семейств. Если он эти пять боярских семейств уничтожил бы, то вообще не было бы Смутного времени. А Иван Грозный кого-нибудь казнил и потом долго каялся и молился. Бог ему в этом деле мешал… Нужно было быть еще решительнее».

«Власть и художественная интеллигенция. Документы. 1917–1953». 1999 г.

Иосиф Сталин — 1-й Председатель Совета Министров СССР.

Млечин: Я позволю себе заметить, что эти пять семейств он придумал, не было никаких пяти семейств.

Так. Теперь, если можно, следующее. Доказательство № 19, еще одна цитата из этого замечательного рассказа историка Сталина о царе Иване.

Материалы по делу.

Из беседы И. В. Сталина с режиссером С. Эйзенштейном и актером Н. Черкасовым 27 февраля 1947 года: «Замечательным мероприятием Ивана Грозного было то, что он первый ввел государственную монополию внешней торговли. Иван Грозный был первый, кто ее ввел, Ленин — второй. Какая могла быть монополия при феодализме?».

«Власть и художественная интеллигенция. Документы. 1917–1953». 1999 г.

Сергей Эйзенштейн — режиссер, сценарист.

Млечин: «Какая могла быть монополия при феодализме» — ну?!? Сталин еще и не понимал ничего!

Кургинян: А о чём мы обсуждаем?

Млечин: Хорошо. Доказательство № 20.

Материалы по делу.

Из беседы И. В. Сталина с режиссером С. Эйзенштейном и актером Н. Черкасовым 27 февраля 1947 года: «Царь Иван был великий и мудрый правитель … /и если его сравнить с Людовиком XI (вы читали о Людовике XI, который готовил абсолютизм для Людовика XIV?), то Иван Грозный по отношению к Людовику на десятом небе./ … Мудрость Ивана Грозного состояла в том, что он стоял на национальной точке зрения и иностранцев в свою страну не пускал, ограждая страну от проникновения иностранного влияния…. /В показе Ивана Грозного в таком направлении были допущены отклонения и неправильности./ … Петр I — тоже великий государь, но он слишком либерально относился к иностранцам, слишком раскрыл ворота и допустил иностранное влияние в страну… /допустив онемечивание России. Еще больше допустила его Екатерина. И дальше. Разве двор Александра I был русским двором? Разве двор Николая I был русским двором? Нет. Это были немецкие дворы/».

«Власть и художественная интеллигенция. Документы. 1917–1953». 1999 г.

Николай Черкасов — актер театра и кино.

Млечин: И тут Сталин опять попал пальцем в небо. Потому что в 1548 году, как раз по просьбе царя Ивана набрали человек 100 в Германии иностранных мастеров, чтобы сюда приехали. А Ливонский орден не пустил. Ну, это просто к уровню понимания Сталиным реальной истории.

Кургинян: Мы Сталина обсуждаем?!?

Млечин: Наталья Гурьевна, согласитесь ли Вы со мной …?

Смех в студии.

Млечин: Что, именно эти слова Сталина о том, что Иван Грозный мудрый и великий властитель и определило отношение в нашем обществе к царю Ивану? И по-своему это существует и по сей день, как и многие другие сталинские мифологемы, сталинские мифы, которые так долго внедрялись в наше общество.

Самарина: Ну, Сталин, конечно, создал миф. Потом, я бы с Вами не согласилась с тем, что Сталин был историком. Так, волею судеб мне пришлось заниматься его исследованиями в этой области.

Млечин: Я пошутил. Я Вас умоляю!?! Вы же понимаете, что я пошутил!?! Я хотел как раз сказать, что он ничего не понимал в истории!

Самарина: Ну, что-то понимал. Потом, я бы не сравнивала по масштабу всё-таки Сталина и Грозного. Вот мы здесь говорили об образовании, о владении словом. Всё-таки, здесь сравнение не в пользу Сталина, явно, между этими двумя фигурами. То есть, скорее он эксплуатировал фигуру Грозного. Поэтому я бы такое сравнение не приводила.

Млечин: Я не буду вступаться за Сталина, как Вы понимаете.

Самарина: Замечательно!

Млечин: Спасибо.

Сванидзе: Спасибо. После короткого перерыва мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире Суд Времени. Мы продолжаем наши слушания. Повторяю вопрос: «Образ неоправданно жестокого царя: правда или политическая мифология?»

Леонид Михайлович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Если можно, то беседу на такую идеологическую тему я проведу не с историком, а с нашим замечательным кинорежиссером Павлом Семеновичем Лунгиным, автором фильма «Царь». Павел Семенович, у меня ощущение, что вот всё то, что было тогда внедрено в умы этой тотальной сталинской пропагандой, вы /мы?/ даже, может быть, не всегда отдаем себе отчет в её эффективности, существует и по сей день. И отношение к царю Ивану, оно всё еще определяется этими сталинскими замечательными словами, а не усилиями историков сегодняшних.

Лунгин: Это правда. Что у нас осталось от Грозного или, вернее, от мифа, вот, о Грозном? Значит, смотрите. У нас от Грозного осталось главное — вот, наше двоемыслие. Есть две правды, есть два бога. Есть два закона. Грозный писал, его знаменитая реформа по судам — судите суды по справедливости, чтобы опричник был всегда прав. Пойдите сейчас в Тверской суд, или Бауманский, там вы увидите то же самое. Вас будут судить по справедливости, а опричник будет всегда прав. Понимаете, это двоемыслие, которое убивает наше государство. Два закона — закон для опричников и закон для народа есть и сейчас. Ну, к счастью, бог дал нам, вот я говорю, отсутствие тирана, так сказать, сейчас. Но класс опричников до сих пор поселился у нас. Посмотрите, что еще у нас осталось, вот эта постоянная готовность к какой-то войне с собственным народом. Мне кажется, что это опаснейшая вещь. Я понимаю, что подавляли бунты, но раскулачивание — что такое раскулачивание? Что это такое, если мы вдумаемся? Это тот же поход на Тверь, это то же вот разорение Твери. Это как-бы…

Сванидзе: Новгорода, Вы хотите сказать … Ну и Твери…!

Лунгин: По пути!

Сванидзе: И Твери тоже, да.

Лунгин: Пусть в Новгороде сидят црушники или агенты «Моссада», пусть. Но Тверь, Торжок причём? Мне кажется, что мы должны Грозного как раз судить судом истории. Снять с него всю позолоту. Оставить его нормальным неудачливым царём XVI века. С безумными идеями. Он был русский Нерон, он был Калигула, он был художник на троне. Он хотел всеобщей любви. Но, не ждите себе Нерона сейчас русского в управление. И не думайте, что вы получите от него свою свободу. Наоборот, он исторический персонаж. Жены, убийство жен, оргии, идеи, слёзы, мечты, провалы — вот он вот такой вот. Но это не есть несомненный путь русской истории, который он предложил нам — выдавливать из народа кровь, деньги, и добиваться полного, стопроцентного рабского послушания. Всё, спасибо.

Млечин: Благодарю Вас. Ваша честь…

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас, вопрос свидетелю обвинения.

Кургинян: Когда-то я процитировал стихотворение Луи Арагона в одном высоком присутствии: «Забыли вы, что помнили когда-то, Забыли вы про Place de la Concorde, Забыли, что есть галстук из каната».

Стенографистка всё сделала правильно. Она всё сказала: «Забыли вы, что помнили когда-то, Забыли вы про Place de la Concorde, Забыли, что есть галстук из Канады». Она не могла представить себе, что это такое.

Пляс-де-ля-Конкорд, кто не знает, это место, где рубили головы. Где Якобинское правительство осуществляло террор по отношению к своему народу. Это отвратительно, это ужасно. Кто-то называет это исторически необходимым или нет. Но никто не проклинает Робеспьера, Марата, Сен-Жюста и всех прочих! Только по тому, что они это осуществляли — это история! Это — историческая трагедия. Народ пошел на неё, потому что власть вовремя ничего не делала. И тогда эту власть сметают. И начинается трагедия, и это есть часть истории.

Наполеон, высочайший человек, которого боготворит французский народ, использовал этот же террор на площади святого Роха, где он просто расстреливал картечью. Наверное, картечь избирала только мятежников!?!

Сванидзе: Вопрос, Сергей Ервандович.

Кургинян: Смысл заключается в следующем. Я спрашиваю только об одном. Зачем нам эти исторические параллели? И не должны ли мы, вместо исторических параллелей прийти к совершенно другому. К исторически взвешенному, смелому взгляду на историю, при которой, её плюсы не защищают её минусы. При котором мы можем чтить человека, как справедливо здесь было сказано, за его деяния и осуждать за злодеяния. При котором мы не должны называть мерзавцами и ничтожествами по очереди всех своих великих деятелей. Не кажется ли Вам, что отсутствие этого взгляда и смакование одних только этих, так сказать, ужасов и недостатков, есть выпадение из истории, а не вхождение в неё? И это выпадение можно оправдать только одним — если считать, что наша история патологична! И выпасть из нашей истории, значит войти во что-то. Но, вряд ли Вы разделяете такой взгляд!?!

Лунгин: Я могу ответить?

Кургинян: Конечно.

Лунгин: Можно развивать товарно-денежные отношения. Можно модернизироваться. А есть такой тип прогресса, особый тип прогресса, когда можно топить котел живыми людьми. Странным, парадоксальным образом в России два раза это работало. При Грозном и при Сталине. Живых людей кидать в печь. И тяга идет! Боль, кровь, отчаяние.

Кургинян: Мы знаем, что эта традиция идет из глубокой древности, да?

Лунгин: Вот спор наш ведь идет, мы только внешне спорим, так сказать о Грозном. Потому что Грозный — царь XVI века, живой Грозный, со своим живым путем.

Кургинян: Никто никогда детей не приносил в жертву, да?

Лунгин: И есть какой-то иной путь. И мне снова и снова уважаемые историки говорят, что деяния всё-таки были славные.

Сванидзе: Завершайте, Павел Семенович.

Лунгин: А я говорю, что они не были славными! Они были отчаянные деяния, запутавшегося, умного, сходящего с ума, слабого, в каком-то смысле, правду Вы сказали /обращается к Павловскому/, мятущегося человека, которые мы не можем принять за основу нашей будущей жизни. Давайте его поставим на полку и забудем. Над нами витает тень Грозного — не хочу!

Сванидзе: Спасибо. Мы завершаем наши трехдневные слушания по личности, политике и результатам деятельности Ивана IV Грозного. Сейчас я предоставляю право для заключительного слова обеим сторонам.

Прошу Вас, сторона обвинения, Леонид Михайлович.

Млечин: Я очень благодарен всем историкам, которые участвовали в этих трехдневных слушаниях. Я очень благодарен всем зрителям, которые смотрели.

Мне кажется, что результат наших слушаний совершенно очевиден. Когда мы видим что есть два пути развития — и это происходило во время одного царствования Ивана Грозного. Просто, действительно, пример для учебника — вот два пути развития. Вот первый путь — создание нормальной системы жизни. И вот другой — война с собственным народом! Ясно, какой путь надо выбрать.

И, кроме того, результат!?! Результат — чудовищный для России результат его правления страной. Мне кажется, что судьба Ивана Грозного, всё то, что он продемонстрировал нам, должно быть, конечно, поучением и поучением навсегда.

Увы, мы сейчас не создаём никакого нового мифа. Мы сейчас, только сейчас, восстанавливаем, возвращаем себе настоящую историю России, которую долгое время, бог мой, превращали в мифы! Мы только что говорили об этом.

Сванидзе: Время.

Млечин: Мы только сейчас всё возвращаем. Мы только сейчас её понимаем. И только сейчас начинаем извлекать из неё уроки. Благодарю Вас.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас.

Кургинян: Человек, который принадлежит к нашей исторической общности, и который присоединил Сибирь — не выдающийся политический деятель!

Человек, который взял Казань и Астрахань, и фактически, тем самым, создал государство, потому что до тех пор, пока эти очаги находились вне нашей исторической родины, государства как такового не было — это не выдающийся исторический деятель!

Человек, который провел судебную и прочие реформы — это не выдающийся исторический деятель!

Это — кровавый тиран!

Человек, который победил под Полтавой и победил Швецию — это не выдающийся политический деятель!

Сванидзе: Простите! Это Петр?!?

Кургинян: Я говорю о Петре.

Человек, который сделал что-то еще и победил в Великой Отечественной войне — это не выдающийся политический деятель!

Все они — это не выдающиеся политические деятели! Все они — абсурдны! И так далее.

Но тогда абсурден и народ! Тогда у народа нет истории! Тогда этот народ окажется в хаосе! А вот на волне этого хаоса придут тираны!

Я ненавижу тиранию ничуть не меньше, чем те, кто здесь восклицает о ненависти к ней! И именно для того, чтобы тирании не было, нам нужна наша история — во всей её полноте. Нам надо вернуться в собственную историю!

Сванидзе: Время.

Кургинян: Понять её и признать, что у нас очень много великих исторических деятелей, великих политиков! Выдающихся — с их плюсами и минусами. И когда мы это поймём и переживем — мы найдем свой путь! Мы станем на ноги. Мы перестанем быть страной со сломанным историческим хребтом. Вот в чем цена вопроса сегодня!

Сванидзе: Спасибо. Сейчас мы прекращаем телевизионное голосование. И я прошу проголосовать зрителей в нашем зале.

Напоминаю вопрос: «Иван IV: кровавый тиран или выдающийся политический деятель?».

Возьмите, пожалуйста, пульты. Кнопка № 1: «Кровавый тиран» — это позиция господина Млечина. Кнопка № 2: «Выдающийся политический деятель» — это позиция господина Кургиняна. Прошу Вас.

Выведите, пожалуйста, результаты голосования в зале на экран.

«Кровавый тиран» — 73%,

«Выдающийся политический деятель» — 27%.

73 процента зала считают Грозного кровавым тираном, 27 процентов зала считают царя Ивана Грозного выдающимся политическим деятелем.

Сейчас короткий перерыв, после которого мы объявим результаты телевизионного голосования.

Сванидзе: Иван Грозный — первый на русском престоле, кто счёл себя божьим помазанником. Божье помазанничество он утверждал в прямом смысле реками крови, людей уничтожал городами, с церковными иерархами расправлялся зверски. Земли опустели, налоги упали. И ничего. В народных песнях и преданиях об Иване Грозном есть много оправдательного в его адрес. В том числе и в Новгородских землях, где зверства были особенно кровавыми. Сейчас сказали бы, что это стокгольмский синдром. Состояние, когда заложники вследствие безысходности оправдывают своих мучителей. Это состояние в России периодически будет повторяться. Это моё личное мнение.

Сейчас огласите, пожалуйста, результаты телевизионного голосования.

Результаты голосования страны вы видите на экранах.

Иван IV: кровавый тиран или выдающийся политический деятель?

13%— кровавый тиран

87%— выдающийся политический деятель.

26. Советско-финская война: неудавшаяся экспансия или стратегическая необходимость?

Часть 1

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания — исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим. У вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, то есть проголосовать. Такая же возможность будет и у сидящих в зале.

Тема наших сегодняшних слушаний: «Советско-финская война — неудавшаяся экспансия или стратегическая необходимость?»

О советско-финской войне вспоминают редко — естественно, ее заслонила Великая Отечественная война. Советско-финская война — следствие договора между СССР и гитлеровской Германией. Финляндия по договору входила в зону интересов СССР. СССР начал войну с Финляндией. Финны ту войну назвали для себя «отечественной». Повторяю вопрос сегодняшних слушаний: «Советско-финская война — неудавшаяся экспансия или стратегическая необходимость?»

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов вы видите на экране.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

В ноябре 1939 года, когда в Европе уже во всю шла Вторая мировая, Германия оккупировала Польшу и начала боевые действия на территории Франции и Англии, Советский Союз начал свой финский поход. Наступательная операция длилась 3,5 месяца. Красная армия потеряла около 130 тысяч солдат и офицеров и приобрела сравнительно небольшие территории. Историки до сих пор не пришли к единому мнению, кому нужна была эта «маленькая победоносная война»? Советско-финское противостояние долгое время оставалось закрытой темой, своеобразным «белым пятном» в советской исторической науке. Существовала единственная официальная версия — политика правительства Финляндии была враждебна СССР. К тому времени Сталин догадывался о неизбежности большой войны и понимал, что стратегически напасть на Советский союз удобнее всего с севера. Сами финны вряд ли стали бы объявлять войну большому соседу, однако Финляндия была готова предоставить Германии свою территорию в качестве плацдарма. Оппоненты официальной версии уверены: советское руководство планировало осуществить в Финляндии прибалтийский сценарий — ввод войск Красной армии, смещение правительства и присоединение страны к СССР. Многие признают, что войны, которую мы выиграли с большим трудом, можно было избежать. Но в конце 1930-х финны стали проводить откровенно антисоветскую политику под лозунгом «Любой враг Советского Союза должен быть другом Финляндии». Провокационные заявления и сближение финского руководства с нацистской Германией в итоге свели на нет попытка дипломатического урегулирования.

Сванидзе: До начала прений у меня вопрос к обеим сторонам — и к Млечину, и к Кургиняну: В чем актуальность этой темы?

Прошу вас, сторона обвинения. Леонид Михайлович, актуализируйте тему.

Млечин: «На той войне незнаменитой…», — лучше Твардовского эту войну никто не назвал. А вот почему «незнаменитая»? Ведь войну формально выиграли — выиграли, победили Финляндию, передвинули границу, как хотели, — разгромили финскую армию, конечно. Правда, понесли ужасные потери — в 5–6 раз больше, чем потеряли финны, что было нехорошо для Красной армии в 39–40 году, но дело не в этом. С моей точки зрения, проиграли больше, чем выиграли. Финляндия была нейтральной страной до Второй мировой войны. И она в качестве нейтральной страны бы очень даже устроила в 41 году, когда немцы напали. Но из-за советско-финской войны Финляндия стала союзником нацистской Германии, и вместе с Германией она блокировала Ленинград. Кто-то скажет: «Ну да, потеряли людей в финскую войну, зато спасли потом». Кого? Кого спасли? Потеряли и в финскую войну, и во вторую — Великую — еще больше потеряли. Эта война «незнаменитая», потому что никто о ней никогда не хотел вспоминать в советские времена — один абзац в учебнике. Потому что потом, после войны выяснилось, что Финляндия может быть нам замечательным партнером. И она была, и остается, может быть, лучшим партнером на севере Европы, среди всех государств. Война «незнаменитая», потому что она обернулась редкостной неудачей для нашего государства. И мы возвращаемся на этом заседании к этой истории…

Сванидзе: Время.

Млечин: …должны ее разобрать, и я думаю, что мы извлечем уроки из этой истории. Спасибо вам.

Сванидзе: Спасибо, Леонид Михайлович. Прошу Вас, Сергей Ервандович, сторона защиты.

Кургинян: Эта война «незнаменитая», потому что она не Великая. И потому что, действительно, не в 4–5, но в 3 с лишним раза больше мы потеряли… — уже есть новая историография, есть точные цифры. Но не в этом дело. Дело заключается в том, в какой степени произошедшее тогда было исторически оправдано. Было лишь оно одним звеном абсурда в цепи абсурдов, в которую превращают нашу историю, или это было нечто, что имеет в себе исторические оправдания — что произошло там, и почему мы вдруг начали воевать с Финляндией? При этом я подчеркиваю, что, действительно — и тут я абсолютно согласен — с Финляндией у нас прекрасные отношения, и та Финляндия, которую мы сейчас знаем, — это абсолютно мирное государство. Но что произошло тогда? И почему вдруг это произошло? В силу абсурда — сталинского режима, так сказать, бредовой политики? Или в силу каких-то глубоких исторических обстоятельств? Если мы позволим выпасть хоть одному звену из цепи нашей истории, если мы хоть в одном звене примем концепцию абсурда, дальше это начнет расширяться на всю нашу историю. А к чему привела концепция абсурда в нашей истории, мы знаем — мы перестали быть народом, страна распалась, называвшаяся Советский Союз. Народ, который начинает абсурдизировать свою историю, будет распадаться до конца. И нам очень важно восстановить цепь времен. Помните, у Гамлета сказано…

Сванидзе: Время.

Кургинян: …«порвалась цепь времен…»? — так надо эту цепь восстановить, в любом звене, в финском тоже.

Сванидзе: Спасибо, Сергей Ервандович. После короткого перерыва мы приступим к слушаниям.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания советско-финская война. Первый вопрос сторонам: Существовала ли реальная угроза Советскому Союзу со стороны Финляндии?

Прошу, сторона обвинения, Леонид Михайлович. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Благодарю Вас. Если можно, я обращусь к своим свидетелям. Начну с Владимира Александровича Невежина, доктора исторических наук, известного специалиста по этому периоду. Владимир Александрович, могу ли я Вам переадресовать этот вопрос? Исходила ли от Финляндии, соседнего государства, военная угроза для Советского Союза в 1939 году, осенью?

Владимир Невежин, доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН: От Финляндии, реально — нет, не исходила, я думаю. Но если бы Финляндия вошла в какой-то союз, в какую-то коалицию с Англией, Францией или Германией, тогда бы такая опасность реально была.

Млечин: Скажите, Владимир Александрович, а собиралась Финляндия вступать в такую коалицию ну, скажем, с нацистской Германией?

Невежин: Конечно, собиралась. И она еще опиралась на поддержку таких же нейтральных стран, как, например, Норвегия, Швеция, — то есть Финляндия, конечно, искала какого-то посредника.

Млечин: Швеция не стала союзницей Германии, и Норвегия не стала союзницей Германии, а была завоевана, почему Вы предполагаете, что стала бы союзницей Германии Финляндия?

Невежин: Я не говорю, что союзницей, а посредник… какой-то посредник, который мог бы поддержать на дипломатическом, в основном, уровне, потому что ни Швеция, действительно, ни Норвегия не собирались воевать, и они об этом неоднократно декларировали.

Млечин: А Финляндия собиралась вот воевать с Советским Союзом?

Невежин: Вы сами понимаете, что это было совершенно нереально. Со своими 24 тысячами… армия составляла 24 тысячи. Ну, потом, когда началась мобилизация, и уже было, так сказать, 250 тысяч. Сталин вот на совещании в апреле 1940 года, уже после окончания войны, говорил о том, что финская армия — армия несовременная, она — армия обороны. Даже Сталин признал, что это армия обороны. И Финляндия, которая имела мощнейшую линию укреплений — так называемую линию Маннергейма, — она… ее руководство надеялось, так сказать, на эту линию…

Млечин: Собиралась обороняться, а не нападать. Спасибо большое. Кирилл Викторович Набутов — известнейший журналист и автор фильма о войне. Кирилл Викторович, с Вашей точки зрения, представляла ли Финляндия осенью 1939 года, когда началась война, военную опасность для Советского Союза?

Кирилл Набутов, продюсер, телеведущий: Леонид Михайлович, я хочу оговориться, что я не историк и не военный, я всего лишь, там, телепродюсер, который делал просто когда-то большое кино про советско-финскую или Зимнюю войну. Но когда я слышу слова о том, что Финляндия обладала «мощнейшей линией Маннергейма» — оборонительных укреплений — то для человека, который прошел ее от начала до конца, иной реакции, как мягкая улыбка, быть не может. Финляндия была бедным государством, бедным. Они имели… они сумели выбить из парламента два раза по миллиону марок для строительства двух больших ДОТов, которые так и назывались ДОТы-миллионники. И исключительно вина на тот момент в бездарно действовавшем военном руководстве советском, в высшем командовании, которое отвечало за эту операцию, что было положено столько тел советских солдат при наступлении на главном направлении, на Выборг. Финляндия не могла представлять серьезной угрозы сама, если бы, как Вы сказали, она была в союзе с немцами или с англичанами, или с французами — может быть, но история не знает сослагательных наклонений.

Млечин: Нет, почему, мы можем это обсудить — почему нет? Можно, я обращусь еще к одному свидетелю? Павел Александрович Аптекарь, известный историк и автор книг о финской войне. Скажите, пожалуйста, Финляндия могла вступить вот в 39 году в союз с нацистской Германией и представить угрозу для Советского Союза?

Сванидзе: И очень кратко, если можно.

Млечин: Да.

Павел Аптекарь, историк, обозреватель газеты «Ведомости»: В 39 году при том соотношении сил и при ее привычной ориентации — нет. Более того, германская дипломатия, когда разъясняла своим послам…

Сванидзе: Время.

Аптекарь: …как вести себя в отношении этой войны, она говорила, что Финляндия — неблагодарная страна, которая не оценила помощи Германии во время Гражданской войны.

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Благодарю Вас.

Сванидзе: Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваши вопросы свидетелям обвинения.

Кургинян: Не знаю, кому лучше задать этот вопрос… Но перед тем, как я его задам, я оговорю четко одну позицию. Я полностью поддерживаю господина Млечина в вопросе о том, что нынешняя Финляндия — это наш прекрасный партнер, что Финляндия на протяжении очень долгого времени является нашим другом, и, так сказать, мы находимся с ней в мире и согласии — это безусловные вещи, поэтому устраивать здесь какую-то антифинскую истерию или нагнетать антифинские страсти я никоим образом не собираюсь, я только хочу задать несколько конкретных вопросов. Скажите, пожалуйста, Финляндия — вот такая маленькая, ну… слабая Финляндия — никогда не нападала на Советскую Россию? — просто с другой Россией она не имела дела как государство. Она никогда на нее не нападала? У нас нет истории этих нападений?

Аптекарь: Мы имеем в виду именно начиная с 1917 года?

Кургинян: С момента, когда Финляндия возникла.

Аптекарь: С момента, когда Финляндия возникла.

Кургинян: Напомните, кто ее создал? То есть, ну…

Аптекарь: Ее создал… Она… Ее независимость признал Владимир Ильич Ленин в конце… ну, то есть накануне нового 1918 года.

Кургинян: Спасибо большое. Вот с этого момента, Финляндия никогда на нас не нападала?

Аптекарь: Началась Гражданская война в Финляндии, в начале которой белой гвардии финнов противостояла не финская красная гвардия, а русская армия революционная, что было признано, собственно, ее главнокомандующим Михаилом Свечниковым. Это подразделения русской армии, которые остались в Финляндии до мая 1918 года — отдельные части.

Кургинян: И заразились большевистской идеологией?

Аптекарь: Да.

Кургинян: Да?

Аптекарь: И они, собственно говоря, воевали против финских белых. После чего, действительно, когда было совершенно зверское избиение русских в мае 1918 года во время взятия Выборга — без различия, красные это были или не красные, вот… была… был так называемый поход Эльвенгрена в 19 году и потом была очень спорная и неоднозначная история 21–22 года. Вот есть версия, что вот это нашествие финских добровольцев на Карелию. По моему глубокому убеждению, изначально, значит, финны туда ходить не собирались. Первичным было крестьянское восстание в Карелии — не первое, между прочим, антибольшевистское восстание, вот. Туда пошли опять же добровольцы — подчеркиваю, — и это добровольцы, а не финская регулярная армия, вот. Что касается…

Кургинян: А на территории Финляндии находилась наша регулярная армия? Какая? Красная? — в 17 году — белая? Царская? Какая?

Аптекарь: Это были царские русские, которые руководились полковником Генштаба Свечниковым, который впоследствии служил Красной армии.

Сванидзе: Время.

Кургинян: Ну мало ли полковников впоследствии служило в Красной армии?

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас — Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Для того чтобы понять, как это происходило, давайте короткий экскурс. Ну, кто-то, может, помнит, а кто-то нет, про так называемый Тильзитский мир… «Тильзит!.. (при звуке сем обидном теперь не побледнеет росс)», — писал великий поэт. То есть Тильзитский мир заключался между Наполеоном и Александром I, по этому Тильзитскому миру мы должны были участвовать в континентальной блокаде против Англии, а также воевать с теми странами, которые отказываются от участия в континентальной блокаде против Англии. Одной из таких стран оказалась Швеция, мы ее победили в 1809 году. Это кончилось образованием Великого княжества Финляндского в составе Российской империи. Это княжество сразу же получает от царей и многочисленные привилегии, и лишнюю территорию. Уже в 1811 году в состав этого княжества передается Выборгская губерния, включающая в себя земли, отошедшие к России по давним мирным договорам 1721 и 1743 года. То есть мы не только признаем княжество, но и увеличиваем его территорию. Дальше, в 1863-м финский язык впервые становится государственным языком по воле русских царей. Финский язык был в загоне до того, как мы стали его расковывать. Налоги, которые платит Великое княжество Финляндское, остаются только на территории Финляндии и тратятся там. Теперь, для того, чтобы мои заявления не был голословны, пожалуйста, доказательство № 2.

Материалы по делу.

Из заявления одного из депутатов народной партии Швеции: «Маленький финский лев, попав на широкую грудь русского орла, так окреп и вырос, что мы, оставившие его вам в виде хилого львенка, не узнаем нашего бывшего вассала». 1880 год. Бородкин М. М. Из новейшей истории Финляндии. Время управления Н. И. Бобрикова. СПб. 1905. С.45.

Кургинян: Такая позиция, такая позиция. Дальше. Уже к концу XIX века Финляндия старанием российских монархов превращается из провинции в автономное государство. В декабре 17 года Советское правительство подписывает и ратифицирует акт с Финляндией. Дальше начинается распад Финляндии — политический — на «красную» и «белую». Белое правительство призывает на подмогу немецкие войска и заявляет, что в Финляндии есть новые и очень далеко идущие территориальные претензии к Советской России, только что подарившей Финляндии независимость. 23 февраля 18 года главком финской армии генерал Маннергейм заявляет, что не вложит меч в ножны, пока не будет освобождена от большевиков восточная Карелия. 15 марта 1918 года Маннергейм утверждает план Валлениуса, включающий в себя захват русских территорий. Пожалуйста, доказательство № 4.

Материалы по делу.

15 марта 1918 года Маннергейм утвердил план Валлениуса, предполагающий захват русской территории. План включал две задачи:

1) формирование Великой Финляндии по линии Печенга — Кольский полуостров — Белое море — Онежское озеро — река Свирь;

2) ликвидация Петрограда как столицы России и превращение города Петрограда вместе с прилегающей территорией (Царское Село, Гатчина, Петергоф и др.) в свободный город-республику наподобие Данцига.

Кургинян: Могли ли финны реализовать это своими силами? Нет. В апреле 18 года на территорию Финляндии входит Балтийская дивизия фон дер Гольца — печально известная Балтийская дивизия фон дер Гольца, она же «Балтикум» — и другие немецкие войска, 15 тысяч человек. Возникает марионеточное германско-белофинское правительство, которое стразу же развязывает массовый террор. Пожалуйста, доказательство № 6.

Материалы по делу.

По данным исследования профессора Хельсинкского университета Тимо Вихавайнена: «В ходе террора казнены 8300 человек. Около 12 тысяч человек умирают летом 1918 года в концентрационных лагерях. Общее количество брошенных в тюрьмы и лагеря достигло 90 тысяч. Для сравнения — в ходе боевых действий белые финны потеряли 3178 человек, а красные — 3463 человека». Гражданская война и военная интервенция в СССР. С. 506; Вихавайнен Т. Экономика и общество Финляндии военного времени // Зимняя война 1939–1940. Книга первая. Политическая история. М, 1998. С.203).

Кургинян: Отнюдь не ради претензий к современной Финляндии хочу сказать, что эти репрессии носили не только идеологический, но и этнический характер. Пожалуйста, доказательство № 8.

Материалы по делу.

Из ноты германскому послу графу Мирбаху от 13 мая 1918 года, подписанной исполняющим обязанности наркома иностранных дел РСФСР Г. В. Чичериным: «…происходило настоящее истребление русского населения без всякого различия, истреблялись старики, женщины и дети, офицеры, учащиеся и вообще все русские». Документы внешней политики СССР. Т.1. М, 1957. С.299.

Кургинян: Все эти многочисленные факты… хотел бы, чтобы подтвердил или опроверг свидетель Йохан Бекман — финский публицист, ученый, доктор общественно-политических наук, председатель Финского антифашистского комитета. Еще раз подчеркну…

Сванидзе: Я прошу прощения, Сергей Ервандович, прежде чем представится возможность высказаться доктору Бекману. Вопрос…

Кургинян: Сейчас идет время…

Сванидзе: …вопрос о вопрос стоит о войне 40 года. Сейчас Вы говорили о 18-м.

Кургинян: Нет, мы спрашиваем, была ли у Советского Союза… были ли у него основания опасаться Финляндии?

Сванидзе: То есть Вы ведете к 40-му?

Кургинян: Да, я веду к тому…

Сванидзе: Прошу Вас.

Кургинян: …что эти основания были.

Сванидзе: Прошу Вас.

Кургинян: Пожалуйста, конечно, конечно.

Йохан Бекман, доктор общественно-политических наук, председатель Финского антифашистского комитета: Спасибо. Действительно, я должен сказать как финский ученый, как представитель Финляндии здесь, что, естественно, со стороны Финляндии существовала угроза и, на самом деле, не маленькая угроза. Потому что Вы напоминали о планах Великой Финляндии — эти планы были очень агрессивные, риторика политических деятелей финских профашистских организаций в пропаганде Великой Финляндии была весьма агрессивная риторика. Но я хочу еще напоминать о том, что финны планировали завоевать территорию не только… то есть Кольский полуостров, Карелию восточную, и Санкт-Петербург — город Ленинград, они также планировали соединить Великую Финляндию, северную Норвегию, северную Швецию и Эстонию, то есть они действительно планировали создавать огромную финно-угорскую великую державу. И такие планы были активные и агрессивные уже в начале 20-х годов.

Сванидзе: Время.

Кургинян: То есть я просто говорю, что у Советской России были все основания рассматривать данное государство как агрессивное. И мы пока что даже не все основания рассмотрели.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович…

Млечин: Скажите, доктор Бекман, Вы не напомните численность населения Финляндии в 39 году?

Бекман: Если не ошибаюсь, это было где-то 3,5 — вот так вот… но я хочу еще вот…

Млечин: 3,5 миллиона человек…

Бекман: Да.

Млечин: …это численность всей Финляндии, да? Может быть, Вы назовете численность вооруженных сил Финляндии в 39 году? Примерно хотя бы…

Бекман: 400 тысяч примерно, я бы сказал.

Млечин: 400 тысяч? Это… как это? Каждый…

Бекман: Здесь речь идет не только о Финляндии, конечно.

Млечин: Уже вот «под ружьем» стоит…

Бекман: Здесь речь идет о том, какие у Финляндии были возможные союзники, естественно.

Млечин: Возможности. Спасибо. Спасибо большое. Ваша честь, я где-то даже не могу понять, о чем идет речь. Страна с населением в 3,5 миллиона человек — каким образом она может, в принципе, представить военную угрозу для нашей страны даже в 39 году? Спасибо.

Сванидзе: Спасибо. После короткого перерыва мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы продолжаем слушания по советско-финской войне. Вопрос сторонам: Была ли у СССР возможность обеспечить безопасность мирными средствами?

Прошу, сторона защиты, Сергей Ервандович, Вам слово, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Самое трудное, самое трудное — это представить себе ту ситуацию, потому что в мозгу у каждого, в том числе и у меня, нынешняя Финляндия, да? — образец миролюбия и всего чего угодно, и очень дорогой для меня образец, который я совершенно не хочу разрушать. И тем не менее… И тем не менее, если мы обсуждаем эту тему — пожалуйста, доказательство № 10.

Материалы по делу.

Из письма морского министра Северо-Западного правительства, контр-адмирала Пилкина в правительство Колчака: «Если финны пойдут (на Петроград), одни или хотя бы с нами, но в пропорции 30 тысяч против трех — четырех, которые здесь, в Финляндии, то при известной их ненависти к русским, их характере мясников… они уничтожат, расстреляют и перережут все наше офицерство, правых и виноватых, интеллигенцию, молодежь, гимназистов, кадетов — всех, кого могут, как они это сделали, когда взяли у красных Выборг». Красный архив, т. 2 (33), 1929, с. 110–111.

Кургинян: Это свидетельство белых, да? Итак, первый раз эта угроза нависла в 18–19 году, а в 21-м — вторая интервенция. Пожалуйста, доказательство № 12.

Материалы по делу.

Из беседы наркома иностранных дел М. М. Литвинова с посланником Финляндии в СССР А. С. Ирьё-Коскиненом: «Ни в одной стране пресса не ведёт так систематически враждебной нам кампании, как в Финляндии. Ни в одной соседней стране не ведётся такая открытая пропаганда за нападение на СССР и отторжение его территории, как в Финляндии… Я уже не говорю о том, что военные лица отдалённой Японии сделали излюбленным местом „туризма“ Финляндию. 27 февраля 1935 года». Документы внешней политики СССР. T.XVIII. М., 1973. С. 143.

Кургинян: Это Литвинов в 1935 году, Литвинов. У нас опыт двух войн, резни, и нависает большая война — вот ситуация, которую надо понять, иначе получится, что мы просто невинно обидели государство, которое не имело к нам…

Сванидзе: Я прошу прощения только, Сергей Ервандович, 35 год, Литвинов — мы говорим о 40 годе, и там уже был не Литвинов, а Молотов…

Кургинян: Я понимаю, понимаю…

Сванидзе: …и уже к… и уже 39–40 —…

Кургинян: Я понимаю, но я обращаю ваше внимание на одно…

Сванидзе: …и это было уже после пакта Молотова-Рибентроппа, радикально изменившего ситуацию.

Кургинян: Хорошо. Я Вам объясняю, у этой истории есть традиция. Начиная с 20-х годов, начиная с 1917 года у советского руководства и у всех прочих на холке висит вся эта история, они понимают, что имеют дело с агрессивным государством, которое уничтожало их население, которое хотело отделить Петербург, которое хочет захватить часть территории, — у них это на холке висит! И Литвинов, я говорю, по отношению к Молотову человек абсолютно мирный, да? — говорит об этом. Теперь я бы хотел спросить об этом Михаила Юрьевича Мягкова. Михаил Юрьевич, что Вы считаете по этому поводу?

Михаил Мягков, доктор исторических наук, руководитель Центра войн и геополитики ИВИ РАН: Ну, я, прежде всего, хотел бы сказать, что, конечно, Финляндия не такая мирная и не такая слабая. В случае военных действий она действительно выставляла 400 тысяч вооруженных сил. У нас Ленинградский военный округ меньше намного.

Кургинян: Вы отвечаете за свои цифры, готовы их доказать, Вы профессионал — пожалуйста.

Мягков: Далее. Немецкая пропаганда была и раньше, была и накануне войны. Война мировая в Европе когда разразилась, английский посланник в Финляндии говорил: «Как будто я нахожусь в Германии, такая идет пропаганда». Все финские газеты — прогерманская пропаганда. Помощь военная идет, помощь экономическая идет со стороны Германии. Как может советское правительство оставаться безучастным к тому, что в случае военных действий Финляндия не только будет участвовать в военных действиях, но станет плацдармом для развертывания сил третьих держав. Именно об этом говорил Сталин, именно об этом говорил Молотов, когда велись переговоры накануне войны в октябре — ноябре 1939 года.

Бекман: Только 32 километра от…

Мягков: И только 32 километра от Ленинграда… Уже были тогда орудия — у Германии, в том числе — которые могли покрыть это расстояние и обстреливать Ленинград. А это — колыбель Революции, считалась, это — вторая столица. Как мы могли безучастно относиться к таким эпизодам? Далее. Далее, это не только Германия, но и Англия, и Франция: не будем забывать, что СССР — накануне войны. В мире идет мировая война. Кто будет следующий? Мы опасаемся нападения, мы хотим оставаться нейтральными. Но нас могут вынудить к тому, что стратегические позиции — Ленинград — будет взят, а оттуда уже — в тыл центральным российским регионам, на Москву. Вот о чем думало военное командование, вот о чем думало военно-политическое руководство на тот период. Докладывал Берия, в частности, Молотову и Ворошилову информацию накануне войны о том, что Эркко — министр иностранных дел Финляндии — заявляет: «Мы ни на какие уступки СССР не пойдем! Драться будем, во что бы то ни стало, так как нас обещали поддержать Англия, Америка и Швеция». В Финляндии были две группировки: которые могли бы идти на какие-то уступки минимальные, и те, которые были за войну до конца, потому что они знали, что за ними стоят силы. Мы не можем игнорировать эти факты. Спасибо.

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: Мы не говорим, что ситуация однозначна, мы просим вас рассмотреть ее во всей полноте. Зачем скрывать половину правды?

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович, — Ваш вопрос свидетелям защиты.

Млечин: Михаил Юрьевич, Вы заговорили о том, о чем думало военно-политическое руководство, вот давайте посмотрим, о чем думало советское военно-политическое руководство в то время. Мы располагаем записью в дневнике Председателя исполкома Коминтерна Георгия Димитрова — это был виднейший деятель коммунистического движения — и после всех встреч со Сталиным, Вы можете представить, какое это было для него событие, он очень аккуратно в свой дневник заносил, что именно сказал товарищ Сталин. Итак, запись сделана 21 декабря 1939 года. Война с Финляндией уже идет…

Сванидзе: В день рождения Сталина.

Млечин: День рождения Сталина — и вот после вечеринки Сталин…

Сванидзе: В день 60-летия Сталина!

Млечин: Да! После вечеринки Сталин в своем очень узком кругу говорит о причинах начала войны с Финляндией — одной фразой.

Материалы по делу.

Из дневника Председателя исполкома Коминтерна Георгия Димитрова: «На дружеской встрече по случаю дня рождения Сталин сказал гостям: „В Союзе стало тесновато. Финляндия, Бессарабия, Черновцы нам не помешают“». Запись от 21 декабря 1939 года.

Млечин: Хочу обратить внимание: ни слова о том, что нам угрожает Финляндия, что оттуда прогремят английские или, там, немецкие пушки, что надо отодвинуть границу… В своем кругу товарищ Сталин говорит крайне точно. И замечу, через месяц — на другой вечеринке — Сталин еще раз — Димитров записывает просто слово в слово — …еще раз возвращается к войне с Финляндией. Доказательство № 9.

Материалы по делу.

Из дневника Председателя исполкома Коминтерна Георгия Димитрова: «21 января 1940 года. Сталин произносит тост: „Пока мы убили в Финляндии 60 тысяч человек, теперь надо убить остальных, и тогда дело будет сделано. Останутся только дети и старики“».

Млечин: Михаил Юрьевич, давайте мы с Вами побеседуем об этой ситуации. Значит, в апреле 38 года составлен документ — видимо, он написан резидентом нашей разведки в Финляндии Ярцевым, да?

Мягков: «Дело 7-го апреля».

Млечин: Да, да, да, да, да. В нем говорится о Финляндии, как о не настроенной антисоветски, вовсе нет. Значит, давайте дальше. В 38 году Финляндия провозглашает нейтралитет. Весной 39 года Финляндия отвергла договор с Германией — хочу обратить на это внимание — 39 год — решающий год в истории Европы и нашей страны. Сталин в 39 году подписывает договор с немцами. Подписывает один, потом второй, второй называется «О дружбе и границе», второй часто забывают из-за названия страшного: «О дружбе и границе» — с нацистской Германией. Финляндия провозглашает свой нейтралитет. Что делала бы Финляндия, если бы мы ее не тронули? Она поставляла бы медь. Да, германская промышленность очень зависела от финской меди, так же, как зависела от шведской железной руды, и Швеция всю войну поставляла руду — и это, конечно, было плохо. Но Швеция не участвовала в войне на стороне Германии. И Финляндия не участвовала бы в войне на стороне Германии, если бы на нее самым простым образом не напали. Не согласны со мной?

Мягков: Конечно же, не согласен.

Млечин: Почему «конечно»?

Мягков: Во-первых, приведенные примеры здесь из дневника Димитрова, ну… почему-то все с вечеринки у Вас начинается. Может, у Вас какие-то другие доказательства, кроме вечеринок, есть? А есть официальные…

Млечин: Это не вечеринки, это высказывания Сталина.

Мягков: Подождите, подождите…

Млечин: Уж когда высказывался, тогда высказывался, уж извините.

Мягков: …подождите, а когда Молотов…

Млечин: Я за товарища Сталина не отвечаю — ну, он любил на вечеринки ходить.

Мягков: …когда Молотов беседует с послом Штейнгардтом 1 февраля 1940 года — это секретные переговоры были. Молотов отвечает о том, что речь ни в коем случае не шла о том, что мы хотели захватить Финляндию и советизировать.

Млечин: Вы меня извините, пожалуйста…

Мягков: Речь шла о безопасности — это раз.

Млечин: Я вас тут не прерываю, я только одно, можно… Я не прерываю… Ради бога, одно слово… Вы знаете, одно дело вот мы с Вами на публике что-то говорим, а другое дело, когда выйдем и там поговорим. Вот есть разница между тем, что нарком иностранных дел говорит иностранному послу…

Мягков: И он заинтересован…

Млечин: …и тем, что говорится в узком кругу.

Мягков: И он заинтересован, чтобы американцы так думали. А то, что Сталин выпил лишнего, и то, что, там, Димитров выпил лишнего…

Сванидзе: Как это ему было свойственно, по всей видимости…

Мягков: Да, вот это…

Сванидзе: …Сталину-то, да? — выпивать лишнего и болтать с Димитровым.

Млечин: И по пьянке что-то делать. Ну, Вы меня извините, я за товарища Сталина должен вступиться…

Мягков: А теперь, а теперь по факту…

Млечин: …пьяным его точно никогда не видели.

Мягков: А теперь по факту. То, что Финляндия отвергла договор с Германией… а Маннергейм сколько раз был в Финляндии? в Германии?

Млечин: Я Вам скажу. Я Вам скажу: значит, был в 1934 и в 1935, и что?

Мягков: А где документы о том, что велись переговоры?

Млечин: И что? И что? Ну, был.

Мягков: А где документы, вообще, финские —…

Млечин: Ну и что? А Молотов в 1940 году был в Германии, и что?

Мягков: …акт переговоров тайных с немцами? Где эти документы? Они были уничтожены!

Млечин: Ну и что?

Мягков: …и Маннергеймом в том числе! Мы еще многое с вами не знаем по этому поводу.

Млечин: Михаил Юрьевич, ну Вы меня извините, ну был в 1935 году — а что за этим последовало?

Мягков: А дружба с Герингом?

Млечин: С Герингом встречался, и что?

Мягков: Прекрасно! Да? Финляндия такая мирная…

Млечин: А что последовало?

Мягков: Ничего!

Млечин: Да нет! А практические последствия-то какие?

Мягков: Практические последствия…

Млечин: Вот я Вам скажу, какие практические последствия после встречи с Риббентропом — договор и раздел Польши. А после встречи с Герингом — ничего! Поставки сырья, покупки…

Сванидзе: Время.

Млечин: А что, они в Англию не ездили… А Маннергейм в Англию не ездил? Во Францию не ездил? Не покупал там оружие?

Сванидзе: Время, господа.

Млечин: Покупал! Ну и что? Для нас-то это не страшно было — в этом-то вся штука!

Мягков: Для нас страшно то, что 32 километра от Ленинграда, и то, что ведется пропаганда и немецкая, и англо-французская в Финляндии, и то, что Финляндия вооружается — вот это для нас страшно!

Млечин: Вы только скажите людям, что немцы и англо-французы ненавидят друг друга в тот момент!

Сванидзе: Время, время, время, уважаемые коллеги, время. Леонид Михайлович.

Млечин: Благодарю Вас.

Сванидзе: Значит… Позвольте задать вопрос Вам, Михаил Юрьевич. Дело в то, что ведь по пакту Молотова — Риббентропа, то есть, Сталина — Гитлера, согласно секретным протоколам к нему, Финляндия вошла в зону интересов Советского Союза. Так же, как и страны Прибалтики: сначала — кроме Литвы, потом, как известно, и Литва тоже вошла. Эти страны Прибалтики в дальнейшем стали территорией Советского Союза. А вот Финляндия — не стала, и, тем не менее, война-то началась.

Мягков: Я все-таки хотел бы…

Сванидзе: Просто Финляндия, в отличие от Прибалтики, имела достаточно сил — о чем мы еще поговорим в дальнейшем — чтобы защитить себя. А Прибалтика не смогла, прибалтийские республики…

Мягков: Хорошо. Спасибо большое за вопрос. Я хотел бы сказать, что с Финляндией у нас все-таки были особые отношения. И Финляндия…

Сванидзе: Да — договор 1932 года, о ненападении.

Мягков: …1932, который потом был продлен, этот договор.

Сванидзе: Да. Правильно.

Мягков: Я хотел бы просто напомнить то, что мы, после того как заключили советско-германский пакт, вели с финнами переговоры, и вели достаточно активно. И предлагали им в 2 раза большую территорию Советской Карелии в обмен на территории на Карельском перешейке, чтобы граница была отодвинута на 70 километров.

Сванидзе: Спасибо, спасибо. Тогда следующий вопрос, в ответ на ваш ответ, так сказать. Вот, прошу Вас, газета «Правда», 3 ноября 1939 года: «Мы отбросим к чёрту всякую игру политических картёжников и пойдем своей дорогой, несмотря ни на что, мы обеспечим безопасность СССР, не глядя ни на что, ломая все и всяческие препятствия на пути к цели». Вам никакую другую газету не напоминает этот стиль? «Фёлькишер-Беобахтер» не напоминает, нет?

Мягков: Ключевое слово — «безопасность». А то, что война России — этот клич раздавался в газетах тогда, в любом случае, и французских, и английских, и финских — это было и на той стороне, причем, намного больше, чем стало раздаваться именно в самый канун войны, когда переговоры зашли в тупик, когда финны были настолько неуступчивы, что готовы были воевать за счет Англии, Франции — с их помощью — и, возможно, Германии.

Сванидзе: Вот насчет германской помощи, кстати, — это отдельный вопрос. Мы не забудем, что в этот момент Советский Союз и Германия были союзниками.

Мягков: Лишь один пример, когда Сталин вел переговоры с финнами, вот, в октябре — ноябре 39 года, накануне войны, — он открыто заявлял то, что все в мире может поменяться: сейчас мы дружим Германией, но все в мире может поменяться. Мы просим всего 2,5 тысячи квадратных километров территории. Могло получиться так, что мы бы получили часть территории, которая обезопасит Ленинград, и всё.

Сванидзе: Спасибо. После короткого перерыва мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы продолжаем слушания. Повторяю вопрос: Была ли у СССР возможность обеспечить безопасность мирными средствами?

Прошу, сторона обвинения, — Ваш тезис, Ваш свидетель, Леонид Михайлович.

Млечин: Владимир Александрович, давайте мы вернемся к реальности. Когда шли переговоры между Советским Союзом и Финляндией, когда от них потребовали отдать территорию, финны ведь отправились в Берлин за советом. Что им ответили в Берлине? «Мы в вашу войну вмешиваться не будем, вам помогать не станем», — правильно?

Невежин: Дело в том, что задали вопрос, была ли возможность обеспечения безопасности мирными средствами? Была, только до 13 ноября 1939 года, когда переговоры были прерваны, и финская делегация вернулась в Хельсинки. Сам Сталин говорил — 17 апреля 1940 года совещание при ЦК ВКПБ по опыту боевых действий в войне с Финляндией…

Млечин: Мы сейчас это… дадим возможность товарищу Сталину высказаться самостоятельно. Доказательство № 15.

Материалы по делу.

Из речи И. В. Сталина: «Правильно ли поступили правительство и партия, что объявили войну Финляндии? Нельзя ли было обойтись без войны? Мне кажется, что нельзя было. Второй вопрос, а не поторопилось ли наше правительство, наша партия, что объявили войну именно в конце ноября — начале декабря? Нельзя ли было отложить этот вопрос, подготовиться и потом ударить? Нет. Все это зависело не только от нас, а от международной обстановки. Там, на Западе, три самых больших державы вцепились друг другу в горло. Когда же решать вопрос о Ленинграде, если не в таких условиях, когда их руки заняты и нам предоставляется благоприятная обстановка для того, чтобы в этот момент ударить…» «Зимняя война 1939–1940», книга вторая «И. В. Сталин и финская кампания», М. 1999.

Млечин: Циничнее и не скажешь, да?

Невежин: Дальше он сказал вот как — о переговорах с финнами…

Млечин: Это предельно цинично.

Невежин: …он сказал, что мы предложили финнам: «Либо вы на наши уступки идете, либо мы вам даем правительство Куусинена, и оно вас распылит!» Что касается вот этих пресловутых… этого торга — это… это вот из области абсурда — вот то, что Вы говорили — как это может демократическая страна поменять часть своей территории даже на большую? Значит, мы хотели взять 2700 квадратных километров — зато ключевые острова и базу в Ханко. А финнам предложили 5400– ну, я может быть неточно… но в 2 раза большую, конечно, территорию — но это в совершенно стратегически не важном районе — это в районе Карелии.

Кургинян: Стратегический для какой войны?

Невежин: То есть финны не могли даже это поставить на обсуждение своего парламента — ведь они же не тоталитарное государство, все-таки оно было демократическое, хотя мы их называли «белофинны», «фашисты» и так далее. Они не могли просто этот вопрос даже поставить. И на вопрос, который вот сформулирован, была ли возможность? — можно сказать, что возможности решения мирным путем в октябре — ноябре 39 года не было, потому что ни финская сторона не хотела идти на уступки — это я согласен, — ни советская сторона — она вообще с каждым этапом переговоров (они шли в несколько этапов) усиливала свои требования. Когда уже, так сказать, финны действительно покинули Москву, этому предшествовало то, что якобы Молотов или Сталин сам заявили, что дипломаты уже бессильны, мы отдаем, так сказать, приоритет… начинают свою игру военные — ну, я переиначил.

Млечин: Ага, спасибо.

Сванидзе: Сказано было так: «Теперь слово будет предоставлено солдатам», — так было сказано, да.

Невежин: Но ни о каком вообще… ни о какой договоренности Сталина с финнами, я думаю, вот это мое убеждение, по документам, которые опубликованы, — нельзя и говорить.

Млечин: Кирилл, несколько слов. Мы имеем дело с абсолютно циничной и понятной сделкой. Так же точно, как Сталин присоединил Прибалтику и считал, что это правильно, он считал необходимым отрезать от Финляндии кусок и думал…

Сванидзе: Время завершать.

Млечин: …что финны — вот и в самом деле, правильно Владимир Александрович сказал — что могут отдать ему территорию. «На, — говорит, — забери». Это для Сталина не было проблемой, он готов был часть Карелии вместе с живущими там людьми, как с крепостными, — «деревеньку продать» — отдать финнам: «Да, заберите, пожалуйста!» — для Финляндии же это было невозможно, действительно, это же немыслимая вещь!

Сванидзе: Если можно, короткий ответ, Кирилл.

Набутов: Здесь прозвучала ключевая фраза. Финляндия — это парламентское государство. Любое территориальное изменения — прерогатива парламента. Финский парламент, каким бы он ни обладал составом тогда никогда бы на это не пошел — насколько знаю я, не будучи, еще раз говорю, историком. Я не могу полемизировать с докторами наук, профессионалами. Я только слушаю полемику, и я ни разу не услышал разговора об обычных человеках, об обычных гражданах, об обычных людях, которые воевали или которые оказались на территории этой войны — ни разу! И о цене вопроса, которая была заплачена — подчеркиваю еще раз — бездарным советским командованием.

Сванидзе: Эта тема еще будет обсуждаться. Спасибо.

Прошу Вас, Сергей Ервандович — Ваш вопрос оппонирующей стороне.

Кургинян: А скажите, пожалуйста, а что в истории мировой никогда не было добровольного размена территорий?

Невежин: Но мы говорим… вот, понимаете, у Вас такая манера…

Кургинян: Я не говорю да-нет, но было или не было?

Невежин: …Вы начинаете с Тильзитского мира, а мы говорим о 39 годе, понимаете? История — наука точная, вот мы говорим о 39 годе, мы говорим о ноябре 39 года, мы говорим о международной ситуации, о политической и мы говорим, что конкретно Финляндия… — да, конечно, были… были всякие…

Кургинян: Были. Значит мы, в принципе, говорим о том, что бывали мирные варианты, прецеденты обмена территориями, они были.

Невежин: Конечно.

Кургинян: Теперь, не могли бы Вы прокомментировать мне доказательство № 14, пожалуйста?

Материалы по делу.

Из мемуаров К. Г. Маннергейма: «Компромисса, пожалуй, и добились бы, пожертвовав некоторыми островами. В этой связи я назвал в качестве возможного объекта переговоров остров Юссарё… …Советское правительство, в свою очередь, заявило, что может удовлетвориться группой островов Хестё — Бусё — Хермансё — Коё, расположенной восточнее мыса Ханко. Это была довольно значительная уступка, которая и в экономическом смысле была бы менее тяжёлой, чем передача Ханко, хотя и были бы потеряны важные батареи береговой артиллерии». Маннергейм К. Г. Мемуары. М., 1999. С.248.

Кургинян: Пожалуйста, № 16 сразу.

Материалы по делу.

Из мемуаров К. Г. Маннергейма: «Я говорил, что Финляндии было бы гораздо выгоднее передвинуть, за компенсацию, разумеется, государственную границу от Петербурга на несколько миль западнее…» Маннергейм К. Г. Мемуары. М., 1999. С. 228.

Кургинян: Не могли бы Вы это прокомментировать?

Невежин: То, что мы уже говорили… Республика демократическая — там могли быть разные мнения. И естественно, Маннергейм — он высказывал свое мнение, так сказать. Но я хотел бы только подчеркнуть, что Маннергейм — ведь он же не был участником переговоров? Он пишет как мемуарист, он тогда вообще не занимал высоких постов — то есть, когда началась война, он стал… То есть любой из нас может писать…

Кургинян: То есть, Вы хотите сказать, что финской точки зрения в поддержку обмена территорий не было вообще?

Невежин: Нет, я хочу сказать, что это, во-первых, нормальное плюралистическое мнение — то есть, были разные… но это же сказано постфактум — это все равно, что мы сейчас будем обсуждать, правильно ли поделили Восточную Европу в 39 году? Например, наши солдаты, когда вошли в Польшу, они говорили, что мало нам вот того, что мы заняли, а давайте нам еще Варшаву!

Кургинян: Ну, я не знаю кто, что говорил. У меня отец там воевал, у вас нет?

Невежин: Или в 1940 году, когда заключили уже…

Кургинян: …в 1939-м, и в Финляндии потом воевал в 1940-м.

Невежин: …То есть мы говорим о том, что они же не сразу отвергли эти…

Кургинян: Я понял, понял.

Невежин: …наши условия — целый месяц переговоры шли в Москве, целый месяц!

Кургинян: Смотрите, значит, смотрите. Прецеденты мирного размена территорий были. Теперь дальше, если бы этот размен территорий состоялся, войны бы не было. В Финляндии были серьезные силы, которые говорили, что территорию разменять надо. Даже Маннергейм говорил об этом! Значит, все условия для того, чтобы разменять эту территорию и исключить факт любой войны, были? Они же были? Почему это не состоялось?

Невежин: Не было таких условий.

Кургинян: Не было, да?

Невежин: Сначала выступает газета «Правда», потом начинается уже пропаганда (3 ноября развернулась) антифинская — о каком решении мирном можно было говорить? Если бы Сталин хотел решить это мирным путем, он бы не давал такого разрешения пропаганде такие вещи делать. Потому что еще до того, как были выстрелы в Майниле пресловутые, в нашем уже пропагандистском журнале заготовлены были статьи — я это, так сказать…. открытый журнал — там есть дата «сдано в набор» и «подписано в печать». Еще в 20-х числах ноября наш журнал один пропагандистский — «Пропагандист и агитатор» — уже писал о том, что финны устраивают на границе провокации. То есть пропаганда здесь огромную роль играла, а мы про нее забыли, про советскую пропаганду.

Кургинян: Хорошо, хорошо.

Невежин: Сидели мирно и ждали, пока финны нападут…

Кургинян: Значит, мы договариваемся о следующем:

— что территории, в принципе, разменять было можно;

— что предложения по этому поводу были;

— что мы предлагали вдвое большую территорию;

— что история это долгая — начиная с ленинской, когда он предлагал там остров Ино отдавать;

— что у нас действительно была огромная угроза под Выборгом — слишком близко находилась территория.

Значит, вся эта история тянулась. Теперь мы переходим к самым ключевым вещам — двум. Скажите, пожалуйста, вот Вы же…

Сванидзе: Я бо[юсь, что] к двум ключевым не успеете — 10 секунд осталось.

Кургинян: Не-не, успеем! «Добежим до канадской границы», — как говорил О. Генри, успеем добежать.

Сванидзе: 10 секунд.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, две вещи: первая — если Финляндия такое маленькое мирное государство и у Советского Союза…

Сванидзе: Время.

Кургинян: …в 1944-м был такой приоритет, то почему ее не сделали коммунистической — первое, и второе — почему Сталин вычеркнул Маннергейма из списка нацистских преступников?

Невежин: Оба вопроса надо адресовать к Сталину. Мы говорим о советско-финляндской войне 39–40 года.

Кургинян: Давайте ему и адресуем!

Невежин: Наши войска уже вплотную… уже летом первый план был разработан Шапошникова, а второй план — Мерецкова. Уже войска там были — 400 тысяч человек стояли в двух километрах от финской границы. Какая может быть тут договоренность, о чем мы говорим? И причем тут 1944 год?

Сванидзе: Кирилл Викторович, у меня к Вам вопрос. Вы — ленинградский, питерский человек. Ленинград-то был действительно близко к границе!

Набутов: Близко.

Сванидзе: Ленинград-то действительно нужно было отодвинуть? Или нет?

Набутов: Близко! Уважаемый Николай Карлович, я вынужден повторить, что я не историк, я не могу так легко жонглировать формулировками, типа, а если бы… а вот те тоже тогда… — у них был план, по которому они могли бы напасть в 19 году… — но не напали же в 1919 году! А Сталин напал в 39 году под таким предлогом, что да, финны несговорчивые, вот они нехорошие — мы сейчас им по башке дадим. Звучит фраза относительно того, что не было планов советизации Финляндии, но тут же мы говорим о правительстве… об этом, даже не марионеточном, а хуже — я уж не знаю, какое бранное слово подобрать к правительству Куусинена, куда людей с русскими фамилиями, типа Прокофьев, вербовали, в Прокконена переделывая фамилию, чтобы показать, что там финны, это финское рабочее правительство. Как же так, не советизация, если вошли 30 ноября…

Сванидзе: Ленинград. Но Ленинград нужно было обезопасить или нет?

Набутов: Обезопасить — да. Но обезопасить же можно разными способами, а не только взять и нанести тяжелый массированный удар по соседнему государству. Между прочим…

Сванидзе: А если они отказываются?

Набутов: Между прочим…

Сванидзе: А если они отказываются?

Набутов: Они и отказывались — договаривайтесь!

Сванидзе: А если они отказываются?

Набутов: Договаривайтесь! Потом, уж если говорить серьезно, то вот вы поедете на границу — это в городе Сестрорецке находится, практически на границе — и посмотрите — там с военных времен сохранились гигантские ДОТы с тяжелой 152-миллиметровой артиллерией — советской, направленной на финскую территорию. У финнов с артиллерией — господин Бекман это знает, несмотря на его, так сказать, трактовку —…

Сванидзе: Завершайте, Кирилл Викторович.

Набутов: …у финнов с артиллерией было, мягко говоря, очень хреново. Очень хреново! У финнов было с артиллерией. Хотя если бы у них были большие пушки, то да, тогда уже были пушки, которые бы могли стрелять в Ленинград.

Сванидзе: Спасибо. Мы прекращаем наше телевизионное голосование. Завтра слушания по теме «Советско-финская война» будут продолжены в 21 час.

Часть 2

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим. У вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, то есть проголосовать. Такая же возможность будет и у сидящих в зале.

В эфире второй день слушаний по теме: «Советско-финская война — неудавшаяся экспансия или стратегическая необходимость?»

О советско-финской войне вспоминают редко — естественно, ее заслонила Великая Отечественная война. Советско-финская война — следствие договора между СССР и гитлеровской Германией. Финляндия по договору входила в зону интересов СССР. СССР начал войну с Финляндией. Финны ту войну называли для себя «отечественной». Повторяю вопрос сегодняшних слушаний: «Советско-финская война — неудавшаяся экспансия или стратегическая необходимость?»

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов вы видите на экране.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

В 1939 году численность Красной армии превышала все население Финляндии. Финский поход, по мнению руководства СССР, должен был стать легкой «разминкой» перед большой войной с Германией, но победа в итоге оказалась «пирровой». Советский Союз понес тяжелые потери. Боевые действия выявили пробелы в управлении войсками и их снабжении. После финской кампании поста Наркома обороны лишился давний соратник Сталина Климент Ворошилов, а в армии начались лихорадочные преобразования. Если до вторжения Иосиф Сталин говорил о необходимости укрепления вооруженных сил ввиду возрастающей угрозы со стороны Германии, то после войны была поставлена задача как можно дольше оттягивать возможный конфликт. По версии ряда экспертов, именно после оценки результатов советско-финского противостояния Гитлер решился на «блицкриг» против СССР. Однако, как писал позже маршал Жуков, советско-финская война дала и положительные результаты: после взятия Карельского перешейка и смещения границы дальше от Ленинграда Германия лишилась одного из стратегических направлений для нападения на СССР. К тому же, без неудачного опыта финского похода ослепленные успехом гражданской войны генералы вряд ли смогли бы подготовиться к большому противостоянию с вермахтом.

Сванидзе: Начинаем второй день слушаний по теме «Советско-финская война».

Вопрос сторонам: Победа Красной армии в 40 году — демонстрация силы или слабости?

Пожалуйста, сторона защиты, Сергей Ервандович — Вам слово.

Кургинян: Я все время не понимаю, почему надо спорить в этой интонации? Ну, мы же не хотим, не знаю, присоединить Финляндию к Российской Федерации, ничего не требуем, никого не обвиняем. Мы хотим двух вещей: исторической правды, и поскольку там погибли люди — это наши соотечественники, у меня отец там воевал, там погибли его друзья — то я хочу понять смысл этой пролитой крови. Когда-то Тютчев говорил: «Вражду твою пусть тот рассудит,/ Кто слышит пролитую кровь…/ Тебя ж, как первую любовь,/ России сердце не забудет!..» — это о Пушкине. Значит, смысл этой крови, смысл этого конфликта, часть нашей истории, звено нашей истории — всего лишь это, мы хотим только этой истины — ничего больше, мы не хотим обижать финнов. Но ведь эта же ситуация была! И второе: ну, хорошо, мы присоединили там Эстонию, Прибалтику, и так далее, но ведь с Финляндией мы могли делать в 1944 году все, что хотели! Мы могли тогда делать очень многое, и уж точно мы могли Маннергейма судить как нацистского преступника. Мы ничего этого не использовали, потому что по-настоящему никогда этого не хотели. Именно с Финляндией мы все время проводили самую мягкую линию, мы умоляли их отдать эту территорию, предлагали все, что угодно. Да, когда они не согласились — конечно, тогда все изменилось, но только тогда. Я ничего не говорю, мы, так сказать, двинулись туда, но что пишет Маннергейм? «Наш вековой враг напал на нашу страну! Призываю вас на священную войну с врагом нашей нации!» Значит, смысл-то заключается в том, что это был двусторонний процесс, трагический, очень сложный, понимаете? Очень сложный, который превращен сейчас в пропись о нехороших русских, которые обидели тех — или советских, неважно, Сталине — но так же нельзя! Так нельзя обращаться со своей историей! Или можно? И тут я хотел спросить двух моих свидетелей. Рассказывайте!

Бекман: Ну, есть такая деталь, например, по поводу Маннергейма. То есть, Вы цитировали его приказ от лета 1941 года, кстати, но я могу сказать, что во время Зимней войны, в 39 году, в 40 году Маннергейм сказал в своем приказе, что русские — это чужая раса. Чужая раса. То есть он уже использовал вот такую расистскую риторику антирусскую, нацистскую риторику. Еще я хочу напоминать о том, что есть куча очень интересных фактов малоизвестных. Вы, Набутов, Вы напоминали о правительстве Куусинена, да? Но я хочу еще сказать о том, что во время Зимней войны президент Финляндии Рюти, он предлагал создавать «народное правительство России» в Реболах — то есть, это маленькое село в Восточной Финляндии. То есть финны одновременно планировали создавать «народное правительство России», и даже были планы приглашать в качестве премьера этого «народного правительства России» либо Керенского, либо Троцкого.

Сванидзе: Туда приезжал сын Столыпина с этим предложением. Это была его идея.

Бекман: Да, но финны… но есть версия о том, что это именно была инициатива президента Рюти. Одновременно планировали создавать «народную армию» русскую на территории Финляндии, вербовать таких каких-то непонятных финских «власовцев» из военнопленных. Для этого приехал в Финляндию бывший помощник Сталина Бажанов такой, который после войны… он опубликовал свои мемуары даже. То есть у нас тоже были достаточно такие «великофинские» планы в это время, во время Зимней войны.

Сванидзе: Это не «великофинские», это просто финские, наверное?

Бекман: Ну, я считаю, что это «великофинские», потому что они считали, что они могут создавать на территории Финляндии правительство России!

Сванидзе: Спасибо, господин Бекман, потому что время истекло. У меня вопрос, Сергей Ервандович, к Вам. Когда речь идет о том, что вот «призвал Маннергейм воевать с Советской Россией, как он был неправ, как это было злобно с его стороны»… Дело в том, что он призвал после того, как пошли бомбардировки Хельсинки — Вы об этом факте наверняка знаете. Хроника есть на этот счет, страшная хроника — советские бомбардировки города Хельсинки, непосредственно в день начала войны. Там гибли мирные люди, как это всегда бывает при бомбардировках, поэтому фактически Маннергейм объявил… ну, реально называя вещи своими именами, «отечественную войну». Понимаете, когда начала Германия бомбардировки Советского Союза, мы ж не обвиним наше руководство — мы его можем обвинять в растерянности, в трусости, в неготовности — но в том, что оно призвало советский народ драться с немцами, мы его не обвиним! Так почему ж Вы обвиняете Маннергейма в том, что он призвал свой финский народ драться с агрессором? Да, нам неприятно, что агрессором была Советская армия, но это же так?

Кургинян: Это называется невероятное упрощение ситуации…

Сванидзе: Какое упрощение, когда война, бомбардировки и всё?

Кургинян: …и искажение, и искажение слов оппонента, а также желание перебить и не дать мне возможность говорить.

Сванидзе: Прошу Вас!

Кургинян: Пожалуйста. Спасибо, Вы очень великодушны! Задав мне вопрос, Вы даже разрешаете отвечать! Это величайшая новость.

Сванидзе: Вы сами себя лишаете времени, прошу Вас.

Кургинян: Так я Вам отвечаю. Мы здесь говорили о том, что Сталин сказал: «Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остается». Маннергейм не сказал: «советские преступления», «сталинский режим», — он сказал: «наш вековой враг». Я убежден лично, это моя позиция, что ничего плохого Финляндии Россия ни при царях, ни при Советской власти не делала.

Сванидзе: Я Вам еще раз говорю — бомбардировка была! Это плохо или хорошо?

Кургинян: Снова Вам говорю. Теперь о бомбардировках…

Сванидзе: Когда бомбардируют — это хорошо или плохо?

Кургинян: Вот Вы, Вы же историк, да? Скажите, пожалуйста, пожалуйста, строительство оборонных сооружений в Финляндии, и в частности, аэродромов — с помощью Германии — осуществлялось в каком объеме?

Сванидзе: Сергей Ервандович, вопрос, с Вашего позволения, задавал я.

Мягков: Можно, можно ответить?

Сванидзе: И вопрос был о том, что в это момент шли бомбардировки Финляндии советскими бомбардировщиками. Ответа нет!

Кургинян: Николай Карлович, нет, я Вам отвечаю…

Сванидзе: Прошу Вас.

Кургинян: У Финляндии было в 10 раз больше аэродромов, чем самолетов…

Сванидзе: Причем здесь аэродромы?

Кургинян: Я Вам говорю, Финляндия была частью враждебного блока.

Сванидзе: Я не о том говорю. Если бомбардируют вашу страну, а вы ее лидер, вы свой народ к чему призовете?

Кургинян: Я призову к войне!

Сванидзе: Целовать, целовать агрессора?

Кургинян: Я призову к войне! Но не с враждебной расой!

Сванидзе: Да с какой расой?

Кургинян: Никогда, никогда я не призову к войне с враждебной расой и с вековым агрессором!

Сванидзе: Нет! В этой речи Маннергейма нет ни слова о враждебной расе.

Кургинян: Никогда я этого не сделаю, никогда! Это сделал Илья Григорьевич Эренбург! Это сделал не Сталин, это сделал Илья Григорьевич Эренбург…

Сванидзе: Что, бомбардировал Хельсинки?

Кургинян: …«Убей немцев! — он сказал — Убей немцев!» Все время, когда мы воевали, мы говорили, что мы не с народом воюем…

Сванидзе: Илья… Илья Григорьевич… Илья Эренбург бомбардировал Хельсинки, Сергей Ервандович?

Кургинян: …мы воюем с преступным режимом. Не с народом!

Сванидзе: Замечательно. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире второй день слушаний по теме «Советско-финская война». Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваши вопросы оппонентам.

Млечин: Доктор Бекман, я хочу воспользоваться такой возможностью, расскажите, пожалуйста, для наступавшей Красной армии такое…

Кургинян: Я прошу прощения, Николай Карлович, это никоим образом… Леонид Михайлович, я извиняюсь. По причинам исключительной важности, о которых я узнал только сейчас, я вынужден буду покинуть зал. Здесь замечательные эксперты, и я убежден, что они прекрасно продолжат передачу дальше. Я крайне сожалею о том, что я должен покинуть зал — это абсолютный «форс-мажор», но я вынужден это сделать.

Сванидзе: Спасибо. Удачи Вам!

Млечин: Доктор Бекман, я хотел воспользоваться… — я практически первый раз разговариваю с финским специалистом… Наступающая Красная армия была поражена — неприятно поражена — стойкостью финского солдата. Вот когда первоначальный план принес командующий Ленинградским военным округом генерал Мерецков Сталину и сказал, что потребуется 2 недели, Сталин обиделся на Мерецкова и сказал, что «ну, дня 3 — этого больше, чем достаточно». Потом воевали 105 дней. И больше всего… самым большим сюрпризом оказалась эта стойкость финского солдата, его способность сражаться небольшой группой, сражаться в одиночку. Скажите, пожалуйста, чем это объясняется? Так хорошо учили? Или это особые качества финнов? Или они так сплотились перед лицом врага?

Бекман: Ну, во-первых, я хочу сказать, что просто так сложилось, что условия погоды были определенные — было очень холодно, действительно, это было очень тяжело, были моменты… проблемы с… то есть не все войска вот советские были не очень хорошо там… проблемы были с одеждой и так далее… Еще у нас была…

Млечин: Ну, извините ради бога, про советские войска я знаю — расскажите про финские.

Бекман: Я понимаю, но финны, конечно, мы… естественно, Вы понимаете, что ситуация была такая, что там были советские войска, намерены были штурмовать — естественно, это легче вот просто оборону держать, и это была, конечно, там, финская земля, вот наши леса, все, конечно, мы знали нашу территорию… отлично финны знали вот свою территорию, еще знаю, конечно… естественно, еще у нас были такие особенности, конечно, — у нас было это снайперское движение, «кукушки» финские, которые очень эффективно работали…

Млечин: Под «кукушками» Вы что имеете в виду?

Бекман: Снайперов, снайперское движение финское.

Млечин: Вы тоже разделяете эту версию о том, что снайперы сидели на деревьях часами? Вы тоже верите в эту версию?

Бекман: У нас было… У нас было свое достаточно мощное снайперское движении и, Вы знаете, еще есть…

Млечин: Снайперы у вас были, к сожалению, очень хорошие — к нашему большому прискорбию.

Бекман: К сожалению или к счастью — как хотите.

Млечин: Но Вы… надеюсь, Вы не верите, что даже выдержанный, даже такой выдержанный финн, как Вы, способен часами в мороз сидеть на дереве? Я надеюсь, Вы… Неужели Вы верите в эту историю с «кукушками»?

Бекман: Ну, это какие-то национальные особенности, может быть, я не знаю. Я сам не снайпер…

Млечин: Я не знал, что Вы такой доверчивый. Профессор… говорят, что они доверчивые, но я не знал, что так.

Бекман: …я сам не снайпер, я пропагандист военный, то есть я не знаю.

Млечин: А, понятно. Вот пропагандист военный — это я верю, да. Так Вы… расскажите немножко про финских солдат — интересно. Про советских-то мы знаем хорошо.

Бекман: Ну, естественно, ситуация была такая, конечно, что Финляндия не совсем была демократической страной. До войны, конечно, у нас были определенные элементы нашего государства — политические элементы — они были репрессированы. То есть у нас, естественно, коммунистическая партия была запрещена, практически все просоветские движения политические были запрещены, у нас было достаточно большое количество политических заключенных, у нас были политические процессы против них, и так далее, и так далее. То есть это не совсем такая парламентская демократия, как господин Набутов тут сказал. Еще я хочу напоминать о том, что…

Млечин: Это как отразилось на…

Бекман: …естественно, когда звали наших солдат — у нас же была огромная вот эта армия, финская армия, до четы… даже больше 400 тысяч солдат, это была огромная армия —…

Млечин: Нет, огромная, огромная — при 3,5 миллионах населения у вас колоссальная армия была, да.

Бекман: …и когда звали, когда получали письмо, они все должны были участвовать, конечно. Если ты не пошел — тогда в тюрьму, где все остальные политзаключенные.

Млечин: Кто-то не пошел?

Бекман: Некоторые не пошли. Конечно, многие не пошли…

Млечин: Много?

Бекман: Но были и случаи, когда они там…

Млечин: Много было? Дезертиров много было?

Бекман: Ну, у нас было такое движение «лесных»… У нас было противостояние «лесных братьев»…

Млечин: Господин Бекман, скажите, примерно, сколько? Потому что число дезертиров в Красной армии известно — к сожалению, очень прискорбному — вот скажите, сколько было финнов?

Бекман: Ну, я понимаю Ваш вопрос, да — сколько, сколько, да? У меня точных цифр нет, потому что никто не изучал эту тематику до сих пор, но у нас тоже были дезертиры, очень много даже! Но я еще напоминаю о том, что финские спецслужбы до войны, они очень крепко репрессировали именно политические элементы оппозиционные — коммунистов, другие просоветские элементы…

Млечин: Вы хотите сказать, что финны, ваши солдаты со страху воевали так хорошо?

Бекман: Возможно.

Млечин: Большое спасибо.

Бекман: Пожалуйста.

Сванидзе: Так, прошу Вас, Леонид Михайлович — Вам слово, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Эта «незнаменитая война», о которой мы говорим, — финская война — была страшным ударом. И вы знаете, я вот в определенном смысле очень сентиментальный человек, у меня очень сентиментальное отношение к армии, и понятие солдатской чести, офицерской чести для меня, например, необыкновенно важно. И то, что сейчас мы читаем в документах, — а сейчас Федеральная служба безопасности рассекретила, и издали том документов особых отделов, и те материалы, которые тогда еще, оказывается, были известны, но для узкого числа — о том, что происходило тогда, — это невозможно читать, это сердце рвет. Я вам сейчас процитирую. Это когда бросали раненых на поле боя, и они лежали сутками, их не вывозили. Это когда отправляли на фронт — зима, холод — без зимней одежды вообще, в летнем обмундировании. Это когда солдат не кормили — привозили буханку хлеба, она на морозе замерзает, ее рубить надо было, а горячей еды не было. Это ситуация — такого я вообще никогда не встречал — когда командование собственной армии не знало, сколько у них солдат. И это признал начальник генерального штаба Шапошников на совещании, а ему начальник управления снабжения генерал Хрулев говорит: «У нас с Шапошниковым разница в 200 тысяч человек по численности. Мы считаем, что на 200 тысяч меньше». Он говорит: «Нет, а может он прав? А у нас там продовольствия нету». Вы знаете, это… я вам повторяю, что вот мне… при моем отношении к вооруженным силам, я читать такого не могу. Это что надо было сделать с армией, это во что надо было превратить людей в форме, чтобы они не интересовались товарищем по оружию, чтобы они его бросили на поле боя, чтобы они его не накормили, чтобы они вообще не знали, сколько у него солдат в полку? Шапошников говорит: «Да в Первую мировую такого не было никогда, знали всегда». Они разговаривали в своем кругу, они могли говорить все, что угодно. Теперь, если можно, я хотел бы привести некоторые доказательства. Это, собственно говоря, результаты исследований, которые сейчас проведены Институтом российской истории и Федеральной службой безопасности. И вот слова директора института. Доказательство № 23 — это вот результаты исследования, о чем пишет академик Сахаров.

Материалы по делу.

Из исследований А. Н. Сахарова, директора Института российской истории РАН: «Пограничные войска и общевойсковые части не могли в бесконечных спорах выяснить, кто и что должен делать. Огромное количество войск, оказавшихся зимой 1939 года на Карельском фронте, порой мешали друг другу, создавали заторы на дорогах. Пехота мешала танкам, танки мешали продвижению артиллерии. Неразбериха, отсутствие четких тактических установок, неповоротливость и нерасторопность приводили к оправданным людским потерям, выводу из строя техники…» «Зимняя война. Исследования. Документы. Комментарии» М. 2009.

Млечин: Теперь, если можно, доказательство № 25, еще одно.

Материалы по делу.

Из исследований А. Н. Сахарова, директора Института российской истории РАН: «Лыжи вовремя в армию не поступали, а когда, наконец, доставлялись до соединений, то оказывалось, что они были без креплений и без палок… Красноармейцы, не готовые к лыжным переходам, как это было в 8-й армии, бросали их… Наступали сильные холода, а часть красноармейцев оставалась в летних пилотках, без теплых рукавиц, ходили в ботинках, потому что валенки вовремя также не поступали, не было и полушубков. Росло количество обмороженных, но по забитым дорогам раненых и больных бойцов невозможно было доставить в тыл, в госпиталя, и бойцы сутками не получали необходимой медицинской помощи… Как отмечалось в сводках, летчики были плохо обучены, и по их вине самолеты нередко терпели аварии. Танки из ремонта возвращались в неудовлетворительном состоянии — двигатели быстро выходили из строя…» «Зимняя война. Исследования. Документы. Комментарии» М. 2009.

Млечин: Знаете, я вам скажу, вот на совещании в присутствии Сталина в 1940 году командующий округом Мерецков говорит: «163-я дивизия пришла на фронт босая». Босая — это XX век. «Босая?» — удивляется Хрулев, начальник снабжения. «Так точно, — говорит Мерецков — Босая, вообще не одетая!» Командарм II ранга Курдюмов, начальник управления боевой подготовки: «На финском театре было много обмороженных, потому что люди прибывали в холодной обуви, в ботинках даже, а не в сапогах, часть ботинок была рваной. Я здесь докладываю с полной ответственностью, что воевать при 40-градусном морозе в ботинках, даже не в рваных, а в хороших сапогах, нельзя, потому, что через несколько дней будет 50% обмороженных». Теперь, если можно, Павел Аптекарь, известный историк, автор книги о финской войне, скажите мне, 105 дней продолжалась война, каковы потери обеих сторон? Сейчас цифры известны.

Аптекарь: Цифры известны, последние опубликованные данные — это… ну вот, по данным «Гриф секретности снят», это 126 тысяч 875 убитых с нашей стороны и 24… по разным данным, от 23 до 24 тысяч убитых у финнов.

Млечин: Один к шести?

Сванидзе: Нет, к пяти.

Аптекарь: Ну, к пяти. Можно… можно я продолжу? Значит, дальше, есть в Российском государственном военном архиве такие толстенные книги — книги «безвозвратных потерь бойцов и командиров, погибших в войне с белофиннами» — они так именно называются. Просмотрев внимательно эти книги, я насчитал где-то чуть больше, там, 131 тысячи — 131,5 тысячу. Но вот, одна маленькая деталь: потом я однажды искал погибших бойцов на этой войне по документам дивизии — одной из дивизий, где… документы которой уцелели, — и выяснилось, что вот документах этой дивизии есть люди, которые в этих списках больших не значатся, и таких людей — процентов 20. Я не хочу экстраполировать эти цифры на все данные, но я думаю, что итог — где-то порядка 140–150 тысяч…

Сванидзе: Время.

Аптекарь: …погибших. То есть, соотношение потерь крайне неблагоприятное для нас.

Сванидзе: Время. Спасибо.

Млечин: Спасибо.

Сванидзе: В отсутствие Сергея Кургиняна, уважаемые коллеги, кто-нибудь из вас может быть задаст вопросы, да? Прошу вас.

Мягков: Я хотел бы задать вопрос. «Гриф секретности снят» — о потерях наших — какого года изданием уважаемый Павел Аптекарь руководствовался? Потому что по послед…

Сванидзе: Вы можете выйти, если Вам удобнее… — выйти сюда.

Мягков: Во-первых, каким годом издания уважаемый Павел Аптекарь руководствовался? Потому что по последнему изданию, вышедшему 2 года назад, наши безвозвратные потери — это убитые и пропавшие без вести, умершие от ран на этапах санитарной эвакуации и в госпиталях — 95 тысяч. Финские данные — 23 тысячи. Мы, как правило, воспринимаем те данные, которые нам дает другая сторона. Да, мы принимаем эти данные, 23 тысячи, но будьте любезны тогда учитывать эти данные. То, что здесь Леонид Млечин привел данные ужасающие по поводу неготовности наших войск, по поводу того, что действительно, в сапогах были, то, что летчики не готовы были… Кстати говоря, поэтому и бомбы упали на Хельсинки — потому что летчики толком не умели тогда бомбить, потому что летчики не были обученными и опытными. А бомбить хотели порт. Бомбы упали на городские кварталы, погибло более 90 человек, проживавших в Хельсинки, гражданских лиц, и конечно, это был прискорбный факт. Но после этого был отдан приказ ни в коем случае не бомбить гражданские объекты. Авиация только училась воевать.

Аптекарь: Ну, Миш, ну бомбили же — ну что Вы?

Мягков: Гражданские объекты! Был специальный приказ: не бомбить гражданские объекты, где не находятся войска — это был специальный приказ, который отдал Ворошилов. Вы прекрасно об этом знаете.

Сванидзе: Выборг бомбили.

Мягков: Выборг? Военные объекты! Военные объекты — порт! И, кстати говоря…

Аптекарь: Не только…

Набутов: А пивзавод куда делся?…

Мягков: …вот здесь очень много говорилось о демократических государствах, «мягких пушистых бабочках». А кто ж «Мюнхен»-то совершил? Не обменяли тогда территорию, а просто-напросто взяли и отдали Гитлеру — на растерзание. Именно по этому факту был заключен советско-германский протокол.

Аптекарь: Дело в том, что после того, как финны увидели, как чехи отдали Судеты, и их «проглотили», — вот поэтому они не хотели отдавать ту территорию, где находилась линия Маннергейма.

Мягков: Уважаемый Павел, мы же просили не Карельский весь перешеек. Тут говорили «важнейшие объекты», «второй город»… Мы просили… и готовы были уступить на переговорах.

Аптекарь: Так они… они этот «хвост»… готовы были отдать! Что ВЫ? О чем Вы говорите?

Сванидзе: Павел Александрович, Павел Александрович, я прошу прощения…

Бекман: Сначала даже Выборга не попросили.

Мягков: Даже Выборга не попросили! Готовы были только острова и Ханко…

Сванидзе: Михаил Юрьевич, Михаил Юрьевич, давайте… давайте введем в определенное, привычное нам по формату русло, да, этот разговор…

Аптекарь: Неправда.

Сванидзе: Вы договаривайте Ваш тезис и задавайте вопрос.

Мягков: Да, я просто хотел спросить: вот это что, теория заговора — то, что мы были не готовы? Теория заговора против собственной армии? Либо это недостатки, которые после войны мы стали устранять? Мы просто в этой «финской войне» увидели, да, в каком состоянии находятся наши войска. Мы не умели воевать зимой, и это на совещании в 40 году — в присутствии Сталина — об этом говорилось. Готовились воевать летом, да, малой кровью, да, на чужой территории — после того, как на нас нападут. Мы не умели воевать зимой, и после этой финской кампании мы стали учиться. Во многом, то, что мы Великую Отечественную потом выиграли, — это благодаря финской кампании, иначе бы, иначе бы, просто-напросто нас раздавили бы. Спасибо.

Сванидзе: Спасибо! Вопрос? Вопрос?

Мягков: Вопрос: это что, теория заговора против собственной армии, Вы считаете? Вот так представляете, Леонид Млечин, что вот мы, собственно говоря, против собственной армии?

Млечин: А, это ко мне вопрос?

Мягков: Да.

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Отвечу Вам охотно. Самое ужасное состоит в том… как раз правильных-то уроков извлечено не было. Поскольку в заключительной речи Сталин сказал, что мы одержали победу — он говорит: Мало того, что мы финнов победили, мы победили там германскую технику, мы британскую технику! Всё. Самое ужасное состоит в том, что все те недостатки чудовищные — как говорит академик Сахаров, и мне нравится это высказывание, «цивилизационное отставание Красной армии» — сохранилось до следующего года, и мы видим все то же самое. Это раненые, которых бросают на поле боя, это танки, которые поступают плохо отремонтированными, это летчики, которых ночью не учили воевать, потому что считалось, что не надо, надо днем воевать — все те бедственные черты Красной армии, до которых довел Сталин, и выдвинутое им чудовищное руководство Красной армии… Я напомню, о ком идет речь — это все люди, которые были воспитаны в Первой конной армии. Это Ворошилов, дольше всех занимавший пост Наркома обороны, это Буденный, его первый заместитель, это Тимошенко, сменивший Ворошилова после финской войны — все это люди, которые, что называется, академий не кончали. Они не только академий не кончали, они вообще не годились в руководство такой большой армией великой страны — они просто не были для этого способны.

Мягков: Но вопрос — это что, заговор?

Сванидзе: Завершайте, Леонид Михайлович.

Млечин: И поэтому заговор-то был другой. Заговор — это было, когда эти люди оказались у власти — вот это был заговор против нашей страны, и закончился он самым прискорбным образом. А в финскую войну они вошли — Сталин был уверен, что Красная армия за 3 дня разгромит… Молотов послу нашему, Коллонтай, которая приехала, говорит: «Что случилось?», — сказал: «Через 3 дня будем в Хельсинки, и на этом все закончится». Они сами не подозревали — это, конечно, было видно по реакции Сталина на совещании, каким страшным сюрпризом это было…

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: …страшным сюрпризом это было для нас.

Сванидзе: После короткого перерыва мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы заканчиваем слушания по советско-финской войне. Последний вопрос обеим сторонам: Как отразилась финская кампания на ходе Второй мировой войны?

Пожалуйста, сторона обвинения, Леонид Михайлович.

Млечин: С военной точки зрения — самым прискорбным образом. Из нескольких войн, в которых участвовали наши специалисты: испанской, польской кампании, финской — извлекли совсем неправильные итоги. В Испании была позиционная война, и решили, что и будет такая позиционная, как в Первую мировую войну. Война с Финляндией — там пробивали линию Маннергейма — решили, что и в следующей войне тоже понадобится так вот прорывать чужие укрепления. Великая Отечественная, Вторая мировая оказалась для нас совсем другой: прорывы бронетанковой техники, удары авиации — все это советские командиры могли бы увидеть: так вермахт воевал на Западном фронте, так он сокрушил мгновенно Францию, но новый Нарком обороны, о котором я говорил, Тимошенко, сказал: «Ну, война на Западе не дала нам ничего нового». Они не были способны увидеть даже то, что происходило на их глазах, и потому они не сумели приготовить страну, не сумели приготовить Красную армию к тому, что произойдет 22 июня. И в этом их историческая чудовищная вина. Финская кампания — это самая такая, знаете, грустная страница… Конечно, в Великую Отечественную больше погибло, но там люди погибали, защищая нашу Родину, а в финской войне вообще непонятно, зачем погибали, и это в сводках, между прочим, особых отделов отмечено, что люди, в общем, не понимают, чего они сражаются. Вот я расспрашивал про финских солдат не зря, потому что финны знали, почему они сражаются, а наши солдаты не понимали — чего полезли туда? Зачем? И главное — последнее, что я хотел сказать — я абсолютно уверен, что Финляндия во время советско-германской войны осталась бы нейтральным государством. Да, снабжала бы Германию медью — это, конечно, неприятно, но не страшно. Она не вступила бы в войну на стороне нацистской Германии, и не участвовала в попытке удушения Ленинграда, как это произошло. В Финляндии так же, как Швеция и Норвегия, хотели остаться нейтральными. Финляндия отвергла, еще раз повторю, накануне войны отвергла договор с Германией, и не собиралась вместе с Германией воевать, но уж после того, что произошло, то произошло. Если можно, я…

Сванидзе: А время истекло, Леонид Михайлович.

Млечин: Как жалко!

Сванидзе: Время истекло. Прошу Вас. Значит, Михаил Юрьевич, Вам, так сказать, выпал шанс заменить нас по уважительной причине оставившего Сергея Ервандовича Кургиняна, поэтому закрывайте амбразуру. История Вас не забудет. Прошу Вас.

Мягков: Я постараюсь по делу. И, прежде всего, хотел сказать, что феномен этой войны Зимней, «незнаменитой», состоит в том, что обе стороны ее не хотели, но она все-таки случилась. И обе стороны считали себя победившими в этой войне. Финляндия — потому что отстояла независимость, а Советский Союз — потому что отодвинул границы на запад. Уроки из войны, все-таки, мы вынесли, и вынесли очень большие. Но, прежде всего, поменялось руководство Наркомата обороны — вместо Ворошилова стал Тимошенко. Прежде всего, стала боевая подготовка… достигла наибольших высот именно после Зимней войны. Да, мы не сумели подготовиться к войне с Германией должным образом, но здесь и другие причины — и отставание техники, и здесь неготовность… разведданные, здесь массы причин, которые не связаны с Зимней войной. Вопросы, которые касаются ведения боев в зимних условиях — это тоже следствие Зимней войны. Руководство войсками и перегруппировка войск. То есть масса причин… в строительстве войск, которыми стали заниматься именно после Зимней войны. Здесь хотелось бы еще сказать, что…

Сванидзе: Здесь, по идее, Вы должны задавать вопрос.

Мягков: Задать вопрос?

Сванидзе: Да.

Мягков: Хорошо. Павлу Аптекарю, да? И, наверное, Леониду Млечину тоже. Вы действительно верите в то, что Финляндия не участвовала бы в одной коалиции с Гитлером против Советского Союза в 41 году? Поскольку, поскольку, так или иначе, Финляндия входила в русло германской политики — независимо даже от Финляндии — и транзит войск, и переброска туда германских войск осуществлялась в рамках и в русле германской политики на завоевание господства на Востоке. Германия привлекла не только Финляндию, Германия привлекла Румынию, с которой мы не воевали, и Болгарию, и Венгрию. Вы действительно верите, что Финляндия оставалась бы такая «белая и пушистая», если бы не воевала с Советским Союзом?

Аптекарь: Можно?

Сванидзе: Пожалуйста, отвечайте.

Аптекарь: Михаил, я думаю, что Вы не хуже меня знаете, что после войны ездил Вячеслав Михайлович Молотов в ноябре 1940 года в Берлин, и там шли переговоры, в том числе, и о том, что, значит, «Финляндию надо бы додавить», вот. И только после этого пошла речь о транзите немецких войск…

Мягков: Неправильно. Речь шла о том, чтобы немецкие войска были выведены из Финляндии — это было первое наше требование — из Финляндии и Румынии. И Молотов именно так ставил вопрос в Берлине. Из-за того, что этот вопрос не решился, как раз Гитлер и принял решение нападать на Советский Союз. Мы хотели, чтобы немецких войск не было в Финляндии, это факт. И из-за этого, собственно говоря, ни о чем не удалось там договориться.

Аптекарь: В таком случае, я скажу так: что если бы не было нашей агрессии — да, это агрессия — в ноябре 1939 года, у финнов не было никаких логических причин немцев пропускать или приглашать. Более того, Германия весь период Зимней войны всячески подчеркивала, что это война «неблагодарной Финляндии» с Советским Союзом, и «никакой помощи вы от нас не дождетесь!» И более того, известно… я думаю, что известный случай, когда советские подводные лодки заправлялись с немецких кораблей…

Мягков: Было такое. Было, да.

Аптекарь: …И извините, Михаил, была… был «базис Норд» рядом с Мурманском, где немецкие корабли также базировались и участвовали в боевых действиях против англо-французских войск, то есть англо-французского флота…

Мягков: А скажите, Германия была заинтересована в этой войне между Советским Союзом и Финляндией?

Аптекарь: Зачем? С какой целью?

Мягков: То есть, Вы считаете, Германия не заинтересована, да?

Аптекарь: Нет.

Мягков: …Хотя факты и документы говорят о другом. «И чем больше они будут воевать, тем больше будет ослабляться Советский Союз», — поскольку тогда уже в мыслях Гитлера восточное направление уже четко обозначилось. И Финляндия как возможный союзник в мыслях Гитлера уже четко обозначилась. У меня еще один вопрос к Леониду Млечину, если можно?

Сванидзе: Да, пожалуйста, у Вас пока еще есть время, хотя и немного.

Мягков: Как Вы думаете, какую роль сыграли Англия, Франция в деле подталкивания Финляндии не уступать советским требованиям, а затем, чтобы война как можно дольше продолжалась между ними — они были заинтересованы, равно как и Германия, в продолжении этой войны. Англия и Франция.

Сванидзе: Время уже кончилось, поэтому задавайте вопрос.

Мягков: Известно ли Вам, что были планы бомбежки Мурманска, захвата Мурманска, и бомбежки Баку?

Сванидзе: Вы, если можно, достаточно коротко, Леонид Михайлович.

Млечин: Если бы не было советско-финской войны — не было бы немецких войск на территории Финляндии, это же надо, очевидно, понимать. Потому что Финляндия… мы просто живем в большой стране и себе не представляем, что такое маленькое государство с 3,5-миллионным населением — это страна, у которой одна задача — остаться нейтральной, ни в коем случае не попасть ни в какую войну, понимаете? Потеря 150 или, там, 120 тысяч человек ужасна, но для большой страны проходит спокойнее, чем потеря 24 тысяч для страны с населением в 3,5 миллиона.

Мягков: Но не было советско-венгерской войны, не было советско-румынской войны…

Млечин: Мы говорим о Финляндии, вернитесь на землю…

Мягков: …но там оказались немецкие войска

Млечин: …мы говорим о Финляндии. В 38 году Финляндия декларировала свой нейтралитет и собиралась остаться нейтральной, и никаких оснований полагать о том, что она нарушила бы нейтралитет, у нас нет.

Мягков: И у Румынии был нейтралитет!

Млечин: В 39-м…

Мягков: …и гарантии даже были!

Млечин: …мы говорим о Финляндии, давайте не… не путайте, ради бога, пожалуйста.

Мягков: А нельзя рассматривать Финляндию…

Млечин: Нет, можно!

Мягков: …вне контекста общеевропейской войны!..

Млечин: Нет, можно! Мы говорим сейчас о России и Финляндии, а не о Румынии и Болгарии…

Мягков: …Нельзя рассматривать! Шла мировая война!

Млечин: …о Румынии и Болгарии — в следующий раз…

Мягков: Вот это Вы как раз забываете, что шла мировая война, и все вопросы необходимо рассматривать в этой концепции…

Млечин: Ничего подобного.

Мягков: …в рамках общей стратегии. Вы берете просто: СССР, Финляндия — вот маленькая погибающая Финляндия и огромный «медведь» СССР. Нельзя так рассматривать!

Млечин: Вы успокойтесь! Швеция была нейтральной и осталась нейтральной…

Мягков: И слава богу! И слава богу!

Млечин: …и Финляндия была нейтральной и осталась бы нейтральной, если бы не эта история. И это самое главное, что мы должны были понять. Мы проиграли, когда выиграли эти несколько километров, потому что если бы финны не участвовали в Отечественной войне на стороне немцев, нам было бы проще защищать Ленинград, чем когда финны со своей армией вместе с немцами атаковали и блокировали Ленинград, и там погибло множество людей.

Сванидзе: Спасибо. Михаил Юрьевич…

Мягков: Хорошо. А кто заставлял финнов вступить в германскую коалицию?

Сванидзе: Михаил Юрьевич, время для опроса этой стороны у вас истекло, но Вы блестяще справляетесь со своими обязанностями, которые сами согласились на себя взять. Поэтому не уходите далеко, Михаил Юрьевич. У Вас есть возможность, если хотите — произнести тезис, а если хотите — сразу предоставить слово своим свидетелям-экспертам с вашей стороны, и я прошу Вас обратить особое внимание на свидетеля по имени Георгий Иванович Перунин, ветерана советско-финской войны.

Мягков: Да, я хотел бы предоставить ему слово, и хотел бы спросить его впечатления от этой Зимней финской войны.

Георгий Перунин, ветеран советско-финской войны: Я скажу одно. Меня призвали в райвоенкомат — тогда был Сталинский — я прихожу туда, мне говорят: «Георгий Иванович, Вы можете еще повоевать за нашу Родину?» — я говорю: «Сколько у меня хватит сил, столько я и буду воевать!»

Мягков: А что Вы чувствовали? Это был долг для Вас — священный долг служить Родине?

Перунин: Родине.

Мягков: Именно, Родине.

Перунин: Родине.

Мягков: Я хотел бы подчеркнуть — именно Родине!

Перунин: Родине.

Мягков: Не Сталину! Не клике, как тут выражаются, не бездарным генералам, хотя таких было меньшинство, а именно Родине!

Набутов: Конечно, меньшинство. Цифры потерь свидетельствуют о том, что бездарных генералов было меньшинство.

Мягков: Цифры потерь мы приводим. Вы куда наступали — в безвоздушное пространство или на сильнейшую линию Маннергейма…

Набутов: Да послушайте…

Мягков: …которая ощетинилась пулеметами и пушками?

Набутов: Да послушайте…

Аптекарь: Да не было этого…

Набутов: Если Вы послушаете себя со стороны, Вы употребляете все время выражения «если бы…», «а что бы Вы думаете, если бы…», «то финны бы напали бы или нет?» и оперируете понятиями крупной мировой политики. Вы ни разу не сказали о конкретных живых людях, которые потом стали мертвыми, ни разу не сказали! Вы не видите этого, Вас это не касается!

Мягков: Я говорил о неготовности войск.

Набутов: Да послушайте, это все… это все — наукообразная болтовня!

Мягков: Это — нет. Это, как раз, самое…

Набутов: Десятки тысяч… десятки тысяч русских солдат — русских солдат! Заплатили жизнью бездарно…

Мягков: Бездарно?

Набутов: …за то… Бездарно!

Мягков: Вы сейчас пытаетесь… Бездарно?!

Набутов: Бездарно заплатили жизнью!

Мягков: Это Ваше… Это Ваше мнение!

Набутов: Вы говорите, «линия Маннергейма», «линия Маннергейма», «линия Маннергейма» — господин Бекман, который…

Мягков: Это Ваше мнение, что бездарно! А вот человек, который воевал…

Сванидзе: Секундочку, секундочку. Позвольте мне выполнять свои судейские обязанности. Я с удовольствием слушаю Вас, но… у нас будет возможность — и у вас будет возможность — поговорить, обменяться мнениями — в том числе, эмоциональными мнениями. Я сейчас хотел бы, все-таки, другого. У нас здесь сидят два человека, которых, наверное, не часто приглашают на телевидение. Давайте, все-таки, мы позволим сказать еще что-то им — они воевали.

Мягков: Я как раз и хотел это сделать.

Сванидзе: Георгий Иванович, вспомните что-нибудь, я Вас прошу.

Перунин: Ну и когда нас привезли в этот, как он…

Сванидзе: На сборный пункт вероятно?

Перунин: Да.

Сванидзе: Помогите с микрофоном!

Млечин: Давайте, я подержу.

Перунин: Когда нас привезли в распределительную часть, в Каланчевскую. Там был штаб района нашего, Сталинского. И вот нам там объявили: «Товарищи! Мы должны защитить свою Родину!» Мы все встали, и говорим: «Ура-а-а! За Родину! За Сталина!» Мы везли туда тюки сена и лошадей в вагонах. Вот мне запомнилось — это холод, это голод… Дали нам шубы белые, дали нам эти… тулупы белые тоже. И вот, когда мы ехали дорогой, остановились у станции — я сейчас не помню уже станцию эту — и подбегает лейтенант и говорит: «Раздевай!». Я говорю: «Как раздевай? Почему?» Он с меня стаскивает тулуп, шубу, дает мне другую шубу, другой тулуп. Я думаю: «Господи, как же я поеду в часть-то, а? С меня же спросят новый тулуп, а у меня никакого теперь — и этот весь рваный идет…» Я считаю, что армия была наша военноспособная, крепкая, и душевно… душевно была за Родину, за Сталина!

Сванидзе: Спасибо. Спасибо, Георгий Иванович. И я прошу Вас, Надежда Федоровна, я прошу Вас теперь — вспомните раненых на той войне. Я прошу Вас.

Надежда Бакулина, ветеран советско-финской войны: Ну, что-то существенного я ничего не могу сказать, потому что, во-первых, что я была тогда совсем молоденькой…

Млечин: Да, я видел на фотографии, да. Очень красиво выглядели, и сейчас прекрасно выглядите, да.

Бакулина: И дело в том, что всего-то я там работала в железнодорожных войсках медсестрой, фельдшером, ну это понятно. Раненых нам приносили…

Сванидзе: Повыше, если можно, повыше… Леонид Михайлович, у Вас замечательно получается — помогите даме.

Млечин: Ну, я могу сделать то же самое. Давайте я Вам подержу, а Вы только рассказывайте, да.

Бакулина: Ну, насчет раненых? Я помню, приносили, и были даже финны. Мы всё принимали, всех. Очень хорошо относились к нам они, и я помню, что я с финном — он по-русски говорил — я с ним разговаривала. Он говорит… ну, я не помню сейчас, как он ко мне обращался, но во всяком случае, очень мило, и я ему сделала перевязку, дала ему обезболивающее, и очень мило расстались — его потом забрали у нас. Но это было два или три раза, вот такие. А наши были обмороженные, в основном, — руки и ноги. Обмороженные были, потому что я помню, как я их отпаивала спиртиком. Потому что было немножечко спиртика — сказали «для растирания», но я это… хотя я и очень молодая была, а мне хотелось, чтобы их немножечко отвлечь, и я давала в мензурочке им спиртику немного. Ну, собственно говоря, мне там… я большой-то роли не играла. Про шубы. Вот сейчас сказали, я про шубы вспомнила. Я шубы не видала на наших… Может быть, там на фронте были, прямо в боях, а так шубы… у меня был бушлатик — он назывался. А шубу я получила на Второй мировой войне. Там была белая шубка, валенки большого размера, в которых я… в туфлях в них влезала, в эти большие, но это не относится к этому.

Сванидзе: Спасибо, Надежда Федоровна. Уважаемая Надежда Федоровна, уважаемый Георгий Иванович, спасибо вам огромное, что вы пришли к нам на программу, и дай вам Бог здоровья!

А мы завершаем слушания по советско-финской войне. Сейчас мы прекращаем телевизионное голосование. И я прошу проголосовать зрителей в нашем зале. Напоминаю вопрос: «Советско-финская война — неудавшаяся экспансия или стратегическая необходимость?» «Неудавшаяся экспансия» — это позиция господина Млечина, а «стратегическая необходимость» — это позиция господина Кургиняна. Пожалуйста, берите пульты, жмите кнопки. Первая кнопка — «неудавшаяся экспансия», вторая кнопка — «стратегическая необходимость».

Выведите, пожалуйста, на экран результаты голосования.

Неудавшаяся экспансия — 44%

Стратегическая необходимость — 56%

Сейчас — короткий перерыв, после чего мы объявим результаты телевизионного голосования.

Сванидзе: Советско-финская война — это эпизод уже начавшейся Второй мировой войны. В этом эпизоде СССР решил задачи, которые ставил. В частности, захватив часть финской территории, отодвинул границу от Ленинграда. СССР показал всему миру, что он не слабее Финляндии. Попутно СССР показал всем свою на удивление плохую подготовленность к войне. Плохую по всем статьям — наши потери значительно превышали финские. В Германии посмотрели на это, и сочли, что войну против СССР начинать можно. Таков главный итог советско-финской войны. Это мое личное мнение.

А теперь огласите, пожалуйста, результаты телевизионного голосования.

Результаты голосования страны Вы видите на экранах.

Неудавшаяся экспансия — 10%

Стратегическая необходимость — 90%

27. Бомбардировка Югославии в 1999 году — попытка миротворческой операции или неоправданная агрессия?

Часть 1

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России прошлое, как известно, непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд Времени». В центре нашего внимания — исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим. У Вас, нашей телевизионной аудитории, так же будет возможность высказаться, то есть проголосовать. Такая же возможность будет и у сидящих в зале. Тема наших сегодняшних слушаний: «Бомбардировка Югославии в 1999 году — попытка миротворческой операции или неоправданная агрессия?».

Сразу после второй мировой войны выяснилось, что глава Югославии, герой войны Иосип Броз Тито строит свою страну под себя, а не под Сталина. Сталин до самой своей смерти не мог этого простить Тито. В СССР и после Сталина не могли определиться, что в Югославии — капитализм или социализм. Вроде власть скроена под одного человека, партия одна, диссидентов сажают, а гражданам можно ездить в капиталистические страны, и промтоваров много. В общем, со стороны в начале 90-х казалось, что выход этой страны из соцлагеря и вхождение в Европу будет лёгким. А получилось долго и кроваво. Итак — вопрос слушаний: «Бомбардировки Югославии в 1999 году — попытка миротворческой операции или неоправданная агрессия?». Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов вы видите на экране.

Обвинитель на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Защитник на процессе — писатель Леонид Млечин.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

24 марта 1999 года Югославия подверглась бомбардировке со стороны НАТО. Войска альянса атаковали мосты, дороги, радарные установки, военный аэродром и промышленные предприятия страны. В крупных городах Сербии и Черногории было объявлено военное положение. По официальной версии, американцы вторглись на территорию суверенного государства для спасения косовских албанцев от геноцида со стороны правящего режима Слободана Милошевича. Югославские власти утверждали, что во время этой «спасательной» операции погибло едва ли не больше людей, чем в результате предполагаемого геноцида. Эксперты отмечают, что в 99-м году на Балканах НАТО бросил вызов всему миру. Это была первая наглядная демонстрация собственной мощи и нежелания считаться с международным правом и мнением ООН. Бомбардировки продолжались два с половиной месяца. Обвинения в геноциде были опровергнуты, а ООН не стала осуждать военные действия Штатов и приняла резолюцию о новом правовом статусе Косово. Результатом операции стал окончательный распад Югославии и строительство американской военной базы в городе Урошевац. Сегодня там располагается штаб-квартира группировки «Восток» под командованием США.

Сванидзе: До начала прений у меня вопрос к Кургиняну и к Млечину. В чём актуальность этой темы? Прошу Вас, сторона обвинения, Сергей Ервандович, актуализируйте тему.

Кургинян: Для меня случившееся в 1999 году — это самая большая катастрофа и самое большое преступление, случившееся на стыке веков. Это не просто преступление по отношению к одному народу, между прочим, безумно братскому по отношению к России. Это преступление по отношению к человечеству. И когда-нибудь это преступление будет осуждено. Самое циничное в этом преступлении заключается в том, что людей обвинили в том, что они сами совершили преступление. Как когда-то говорилось в басне Крылова: «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать». Это чудовищно! Это преступление попрало все международные нормы. Мы оказались без права, понимаете, без международного права вообще. Потому, что это право оказалось раздавлено, уничтожено в ходе этих бомбардировок. И, наконец, последнее. Помните, наверное, эпиграф из Джона Донна к роману Хемингуэя «По ком звонит колокол»: «Никогда не спрашивай, по ком звонит колокол. Он звонит по тебе». Это преступление имеет прямое отношение к нашей судьбе. Подумайте: распался Советский Союз — тут же начался процесс в Югославии. Эти бомбардировки — колокол, звонящий по нам. И давайте освобождаться от всяких иллюзий по этому поводу.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, прошу Вас. Актуализируйте тему.

Млечин: В этом зале никто никогда не будет защищать бомбардировки 99-го года. Но самое ужасное вот для нас состоит вот в чём: это был финальный аккорд югославской трагедии, которая растянулась на многие годы, и в нашей стране практически не обращали на это никакого внимания. Мы практически совсем не интересовались тем, каким болезненным и кровавым образом распадалась Югославия. Это здесь никого не волновало. Там убивали друг друга люди, там убивали друг друга целые народы, а мы этого совершенно не замечали. Я думаю, что актуальность этой истории состоит не только в том, что у нас на самом деле мало кто знает всю эту историю югославской трагедии — только так можно называть эти годы. Но и самое главный урок: югославская трагедия возникла потому, что к власти в республиках бывшей социалистической республики Югославия пришли националисты с очень красивыми словами. И они привели свои народы к гражданской чудовищной, кровавой войне, ещё помноженной на балканский темперамент. И это — страшный урок для всех тех, кто думает, что нет ничего дурного в националистической фразе, что нет ничего дурного в том, чтобы воспитывать, подогревать национальные чувства. На наших глазах это замечательное, процветавшее государство, самое процветавшее в социалистическом лагере — туда, даже, кто помнит, в советские времена, чтоб поехать, оформление было, как на капстраны: не очень то и пускали, что б мы не видели, как можно хорошо жить. И вот эта вот замечательная страна разрушила себя, и там погибло огромное количество людей. Потому что к власти пришли злобные националисты. И это главный урок, который мы должны извлечь для себя.

Сванидзе: Спасибо. После короткого перерыва мы приступим к нашим слушаниям.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания — Югославия 90-х годов XX века. Первый вопрос обеим сторонам: Югославия — устойчивое государство или искусственная конструкция?

Пожалуйста, сторона обвинения, Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Когда нам говорят, что страна разрушила себя, то с этого начинается тот misunderstanding, который очень далеко может привести. Страна не разрушила себя, страну разрушили. Когда говорят, что страна была неустойчива… но знаете, если заложить немножко тротила под самый устойчивый автомобиль, то он рухнет. Были ли в стране какие-то свои процессы? Они всегда есть. Я прошу вывести на экран доказательство № 1.

Материалы по делу.

Из книги «Индия: страна и её регионы»: «Отношения между индуистской и мусульманской общинами в Индии всегда были весьма напряженными … Индия как многонациональная страна всегда испытывала острые межэтнические противоречия, вплоть до тенденций регионально-этнического сепаратизма, которые усилились после обретения независимости … С 60-х годов XX века сепаратистские организации развернули в некоторых районах вооружённую партизанскую борьбу с целью создания „освобождённых территорий“. Это … является источником высокого уровня конфессиональной, межэтнической и социальной напряжённости … вплоть до сегодняшнего дня». Из книги «Индия: страна и её регионы», ред. Е. Ванина, 2004 г.

Кургинян: Я спрашиваю, Индия, что, страна неустойчивая, это страна обречённая? Это одно из самых процветающих государств в Азии. Просто пример привожу. И вообще, как это может быть страна без противоречий? Ну, без противоречий жизнь останавливается, противоречия всегда должны быть. Пожалуйста, доказательство № 2.

Материалы по делу.

Из высказывания американского политика Лоуренса Иглбергера: «Могилу Югославии копают в Приштине… Вы открыли косовским албанцам один из самых больших университетов в Югославии, дали им Академию наук, и в этих институтах готовите политологов, социологов, философов… создаёте великую армию будущих недовольных, которые не будут ни хотеть, ни уметь делать что-нибудь серьёзное, которые завтра выйдут на улицу и потребуют своё государство».

Кургинян: Это высказывание посла Иглбергера. Пожалуйста, доказательство № 3.

Материалы по делу.

Из приложения к соглашению Рамбуйе: «Персонал НАТО получает право свободного и беспрепятственного доступа по всей территории Югославии вместе со своими автомобилями, судами, самолётами и оборудованием, включая прилегающее воздушное пространство и территориальные воды. Это должно включать, но не ограничиваясь этим, право разбивки лагерей, проведения манёвров, расквартирования и использования любой территории или помещений, необходимых для поддержки, тренировок и операций». Из книги Н. Чуксина «Косово глазами постороннего», 2002 г.

Кургинян: Это то самое приложение, которое югославы отказались принять, после чего начались бомбардировки. А вы бы его приняли? Доказательство № 4.

Материалы по делу.

Из статьи в газете «Sunday Times»: «Агенты американской разведки признали, что они помогали в подготовке Армии Освобождения Косово в период до начала натовских бомбардировок Югославии. Это сообщение привело в ярость некоторых европейских дипломатов….. Сотрудники ЦРУ входили в состав миссии по наблюдению за прекращением огня в Косово в 1998 и 1999 гг., налаживая связи с Армией Освобождения и предоставляя американские военные инструкции по обучению, а также выдавая непосредственные указания по ведению боевых действий против Югославской армии и сербской полиции». Из статьи в газете «Sunday Times», 2000 г.

Кургинян: И, наконец, я хочу теперь представить свидетеля, Борислава Светозаровича Милошевича, посла Югославии в России в 1998–2001 году, брата Слободана Милошевича. Скажите, пожалуйста, Югославию развалили, или она сама развалилась? Это искусственная конструкция, которую развалили? Это прочное, надёжное государство, которое было разрушено? Как Вы считаете, какая Ваша точка зрения? Лучше Вас эксперта по этому поводу быть не может!

Борислав Милошевич, посол Югославии в России в 1998–2001 году, брат Слободана Милошевича: Спасибо. Югославию, конечно, развалили. Но я бы хотел одну фразу только до полного ответа. Значит, «бомбардировки» — это технический термин. Другого имени, кроме «агрессия против Югославии», суверенной страны, члена-учредителя Организации Объединённых Наций, которой попраны, как вы сказали, и Устав Объединённых Наций, и Хельсинкский Заключительный Акт, и так далее, и все законы, и людские, и божьи… Это агрессия, и другого имени, я повторяю, быть не может. А теперь к Вашему вопросу. Югославия была устойчивым государством, и создана была устойчивым. Она родилась в освободительной борьбе, на лозунгах «от фашизма», социализма и федерализма, братства-единства. Первая Югославия, скажем, Королевство сербов, хорватов и словенцев провозглашено в декабре 18 года в Версале. Оно было многонациональным, многоконфессиональным, многокультурным, с большими разницами между регионами, и так далее. Но оно было оформлено как унитарное монархическое государство под сербской династией Карагеоргиевичей. Оно несло в себе противоречия, очень крупные. Страна имела свою оригинальную систему внутреннюю, относительно хорошо решила отношения труда и капитала. Вот, смешанное хозяйство — и частное, и публичное, и собственность также. Рост национализма был извне стимулирован, в основном.

Я помню очень хорошо и убийство Владимира Роловича, посла Югославии в Швеции, и бомбы в белградских кинотеатрах, и потом вот в 90-ые годы, в начале 90-х — поставки оружия с Запада и из Ирана, в том числе моджахедам боснийским, и так далее. И одним из рубежей является конституция 74 года, в которой государство превратилось в де-факто конфедерацию, ослабло, и сепаратистские, и националистические силы очень брали верх. И…

Сванидзе: Борислав Светозарович, я вынужден…

Кургинян:30 секунд из моего времени.

Милошевич: …Я упомяну только массовое движение в Хорватии 66–70 годы, которое было одним из моторов, внутренних вот условий распада. Но превалировали, и превалируют и сейчас, внешние.

Сванидзе: Спасибо, спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваши вопросы свидетелю оппонирующей стороны.

Млечин: Господин Милошевич, да, ведь, наверное, не все знают, что дипломатические отношения Советский Союз с Королевством Югославия установил всего в 40 году, летом, если я не ошибаюсь?

Милошевич: В 41-м установил, после свержения правительства Цветковича — Мачека, которое подписало пакт с силами Оси, боясь Германии и Италии.

Млечин: И долгое время Югославия не очень хотела с нашей страной дружить… А вот в отношении руководства вашей страны было всегда ощущение, что вспоминали про нашу страну, только когда Югославия или там Сербия попадала в беду. Вот тогда обращались к нам. А когда всё хорошо, поворачивалась лицом к Западу. Ведь так и происходило, согласитесь с этим?

Милошевич: Не могу согласиться с этим, потому о народе судить так нельзя, а о руководстве — можно. Тито, вообще, вёл политику баланса, он был в числе неприсоединившихся стран, он сделал Балканский пакт в 52 году с Грецией и Турцией, а они были члены НАТО, как вы понимаете. Но потом, потом Югославия никогда не была в лагере, скажем, она не была членом Варшавского договора, она имела двухсторонние отношения с Советом взаимной экономической помощи. И Советский Союз был один из главных, основных партнёров. Но всегда, я вам скажу, в отношениях руководства советского к Югославии была такая составляющая, идеологическая. В своего рода, вот я бы не сказал давления, но такого рода, ну, влияния, чтобы вот не было антисоветчины. Потому что опасалась Москва антисоветского. Хотя сам строй югославский был в оппозиции к советскому строю и советскому проекту, я бы даже сказал, потому что у Югославии был свой проект, социалистического самоуправления,…

Сванидзе: Спасибо.

Милошевич: …вот так.

Млечин: Спасибо.

Сванидзе: Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваше слово. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Если можно, я бы хотел побеседовать с Борисом Александровичем Шмелёвым, известнейшим нашим балканистом, профессором, доктором исторических наук, и профессором Сергеем Петровичем Грызуновым, который ценен особенно тем, что все годы югославской трагедии находился там, на месте действий. Могу ли я с вами обсудить этот важный вопрос? Итак, Югославия распалась по внутренним или по внешним причинам? Ну, может, Борис Александрович, Вы первый начнёте и скажете.

Борис Шмелёв, доктор исторических наук, профессор, руководитель Центра политических исследований ОМЭПИ ИЭ РАН: Я считаю, что распад Югославии, конечно, в первую очередь обусловлен её внутриполитическими и внутренними противоречиями. Какие же это противоречия? Во-первых, само Югославское государство, которое было провозглашено 1 декабря 1918 года, было искусственным образованием. Оно было создано странами Антанты, в первую очередь Францией и Великобританией, для того чтобы остановить в будущем движение Германии на Балканы. Для того, что бы остановить этот процесс «Drang nach Osten». Никакой исторической борьбы, длительной борьбы, никакого освободительного движения народов тогда будущей Югославии за создание единого государства, по существу, не было. И в самой сербской элите тогдашнего периода времени тоже были разные подходы к этой проблеме. И царь Александр был против создания такого государства, постольку поскольку преобладала идея Великой Сербии, которая включала бы в свои границы все те территории, на которых проживало сербское население. 1 декабря 1918 года провозгласили независимость королевства, как оно тогда называлось «сербов, хорватов и словенцев», а 2 декабря начались межнациональные противоречия между Сербией и Хорватией, потому что Хорватия не могла согласиться с унитарным характером этого государства. И сербско-хорватские противоречия определяли характер развития этого государства вплоть до Второй мировой войны. Была создана так называемая усташская партия, которая боролась за создание независимого хорватского государства, этнически чистого хорватского государства. С этой же позиции выступали и македонцы. Поэтому межнациональные противоречия в межвоенный период были определяющей чертой политического развития страны.

Млечин: Борис Александрович, извините, я спешу просто Сергею Петровичу тоже задать этот же вопрос. Сергей Петрович, Ваша точка зрения.

Сергей Грызунов, руководитель бюро АПН в Югославии (1982–1996 гг.):Я свидетель, просто, современных событий, и хочу сказать, что, безусловно, я согласен с профессором Шмелёвым, это искусственная конструкция, которая держалась, современная Югославия, на трех китах: на идеологии, то есть на «Союзе коммунистов Югославии», на армии и на спецслужбах. Как только они стали слабеть, как только умер Маршал в 1980 году, страна пришла к тому, к чему она пришла. Через 10 лет после смерти Иосипа Броз Тито началась гражданская война. Для нас — мы будем позже говорить об этом — это должно быть страшным уроком, который должны учить современные политики, и это должно быть предметом в школах.

Млечин: Борис Александрович, извините, последний вопрос. А можно ли было всё-таки сохранить единую Югославию, как вы полагаете? Или без Тито это было уже невозможно?

Шмелёв: Ну, понимаете, история всегда альтернативна, история всегда предполагает достаточно широкий набор возможностей. И никогда так не бывает, что бы должно было быть только так. Естественно, были шансы для сохранения Югославии, но речь шла о создании конфедерации, по существу, то, что предлагали тогда в конце 90-х, в конце 80-х годов руководители Хорватии и Словении. И против чего выступал тогда Слободан Милошевич. То есть можно было трансформировать Югославскую Федерацию в некий аналог СНГ. Это можно было сделать, но позиции были разные…

Млечин: Тогда обошлось бы без крови, извините?

Шмелёв: Возможно, и без крови. Я хотел бы также сказать…

Сванидзе: Время.

Шмелёв: Буквально 2 секунды. Что рубежным явлением в развитии Югославского государства, социалистической Югославии, является принятие конституции 74 года. Конституция 74 года была ответом на обострившиеся межнациональные противоречия в Югославии, которые очень зримо проявились в период 68–71 года. И с этого периода начинается медленный процесс распада. Да, пока был жив Тито, он своим авторитетом удерживал все республики в рамках единого государства. После его смерти в апреле 80 года всё постепенно начинало распадаться. И фитиль для распада Югославской Федерации в 80-е годы был зажжён в Косово.

Сванидзе: Спасибо. Прошу вас, Сергей Ервандович, вопросы.

Кургинян: Мы уже говорили о том, что без наличия внутренних факторов никогда ничто не распадается. Но внутренние противоречия есть всегда. Они есть везде. Они есть в любом многонациональном государстве. Китай — более-менее моноэтническое государство, но там есть противоречия между маньчжурами и ханьцами, и так далее. Вопрос заключается в том, почему и на основании каких данных мы можем утверждать, что именно внутренние противоречия сами по себе привели к распаду Югославии, если на этот распад было оказано огромное внешнее воздействие. Вот если бы этого воздействия не было, и все бы говорили: «Да нет, ну пожалуйста, югославы, разбирайтесь, как хотите, нас тут ничто не касается, мы только за то, что бы вы были вместе», — тогда бы мы сказали: «Вот видите, как все боролись, что бы вы были все вместе. А вы оказались не вместе. Значит, вы виноваты». Но если эту конструкцию… её никто не трогает — автомобиль распался. Наверное, сам распался. Но если его курочат ломом, там, циркулярной пилой и известно ещё чем, потом говорят: «Вот видите, этот автомобиль сам распался», — то это как-то странно…

Шмелёв: Я отвечу на Ваш вопрос следующим образом…

Кургинян: Ну как, как…

Шмелёв: Одной фразой отвечу, одной. Если совокупность внешних и внутренних факторов, приведших к распаду Югославии принять условно за 100 единиц…

Кургинян: Да.

Шмелёв: …то на долю внутренних факторов придётся 95 единиц…

Кургинян: Докажите.

Шмелёв: …а внешних — 5.

Кургинян: Докажите.

Шмелёв: Это легко доказывается.

Кургинян: Да пожалуйста.

Шмелёв: Итак, давайте посмотрим, как развивалась ситуация в Югославии, после смерти Тито. В апреле он умирает, и сразу же начинается межнациональные, обострение межнациональных противоречий в Косово — 81–82 годы — которые были подавлены жестко, в том числе и с большой кровью. Что дальше происходит. В Косово обостряются отношения не только этого автономного края с центром — Белградом, но начинают обостряться отношения между албанцами и проживающими там сербами. То есть этот конфликт переходит на другой уровень. Начинается вытеснение сербов из Косово. Сербы бегут — куда?

Милошевич: Ну, оно началось и раньше…

Шмелёв: Да, нет, а особенно в 60-е…

Милошевич: Вообще, это длилось десятилетиями.

Кургинян: Ну смотрите, смотрите, вот какие у меня схемы: вот Тито уходит.

Шмелёв: Да.

Кургинян: Вот он ушёл.

Сванидзе:10 секунд у Вас.

Кургинян: Если всё держалось на Тито, вот как на крюке, уходит Тито — всё распадается. Но я все 80-ые годы вижу эту Югославию — она абсолютно прочна.

Шмелёв: Ничего подобного.

Кургинян: Она начинает… Там изнутри там происходят какие-то процессы, но нет никакого распада. Распад начинается тогда, когда распался Советский Союз, и когда этот распад подстегнули резко, извне.

Шмелёв: Ничего подобного, неправда, неправда.

Кургинян: Ну что значит неправда? Подождите, подождите.

Шмелёв: Вы грешите против исторической истины.

Кургинян: Нет, я говорю против… конечно. И только Вы знаете историческую истину, она Вам известна до конца, я с этим не спорю.

Млечин: Борис Александрович специалист, в отличие от Вас.

Кургинян: Понятно, понятно, понятно. И Млечин ещё знает, да?

Шмелёв: Ну, естественно…

Кургинян: Ну, он же не может её не знать….

Млечин: Я просто знаю, кто специалист, а кто нет.

Кургинян: Он с ней родился, вот он как родился…

Сванидзе: Господа, ближе к делу.

Кургинян: Не важно…

Сванидзе: Уважаемые коллеги, спасибо. У нас как раз… вы начали обсуждать вопрос…

Милошевич: Можно…

Сванидзе: …вы начали обсуждать вопрос, который мы сейчас обсуждать и продолжим. Поэтому у вас сейчас будет возможность высказаться.

Милошевич: Я дал бы доказательства…

Сванидзе: После короткого перерыва мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы продолжаем слушания по проблемам Югославии 90-х годов. И мы обсуждаем тот вопрос, который уже фактически начал обсуждаться: Внешние и внутренние мотивы событий в Югославии — какие превалировали, чего больше? Пожалуйста, сторона защиты, Леонид Михайлович, Вам слово.

Млечин: Насколько я понимаю, ну в одну секунду ничего не распадается. То есть, продержалось это государство ещё 10 лет после того.

Шмелёв: А такие структуры не могут в одну секунду распасться, это большая социальная структура. 10 лет, с точки зрения истории — это ничто. И потом, то, что она распалась за 10 лет, — это очень быстрый срок, уже в 87–88 году для специалистов, занимающихся Югославией, было очевидно: Югославия распадается и распадётся.

Млечин: Какие внешние… о каких внешних влияниях вообще идёт речь? Что, Европа хотела, чтобы Югославия распалась? Запад…

Шмелёв: Смотрите, что… Я приведу конкретный факт: наиболее активно за распад Югославской Федерации выступали Хорватия и Словения. Запад в лице ЕС, в первую очередь в лице ЕС, уговаривал, давил на руководство Хорватии, тогда на Туджмана, и на руководство Словении в лице Кучмана этого не делать. Был целый ряд встреч, был проведён целый ряд конференций, на которых словенцев и хорватов уговаривали не выходить их федерации, не разваливать федерацию. Но они не слушали. 25 июня 1991 года в Белграде с неофициальным визитом находился тогдашний госсекретарь США, забыл фамилию, который заявил, что «мы выступаем за сохранение целостности Югославии, но без применения насилия», вот такая была оговорка. То есть, Западу не нужна была, не нужен был этот распад Югославии. Но он и не хотел любой ценой сохранять и целостность Югославии. В этом-то была особенность политики Запада. Потому что к этому периоду времени социализм в Восточной Европе рухнул, социалистическая Югославия как некий баланс в отношениях между Востоком и Западом, как некая геополитическая величина потеряла своё значение для Запада. И для Запада более важна была победа над социализмом, чем сохранение или распад Югославии. Поэтому Запад приложил к распаду Югославии, в общем и целом, очень маленькие усилия на неофициальном уровне. На каком, извините, на каком уровне? Поставлялось ли оружие для сепаратистов в Хорватию и Словению? Да, поставлялось. Но это было сделано под негосударственный уровень, по негосударственной линии. Давались ли деньги хорватским сепаратистам? Да, давались, хотя не очень большие. Но это было сделано так же по негосударственной уровень, ой, линии. На государственном уровне, на официальном уровне эти страны делали многое для того — Запад, я имею в виду — многое делал для того, что бы сохранить и целостность Югославии. Потому что там прекрасно понимали, какая кровавая баня будет после распада этой страны.

Млечин: Борис Александрович, скажите, а какая-нибудь связь между распадом нашей страны, Советского Союза, и распадом Югославии?

Шмелёв: Есть. Есть. Я Вам скажу, что если бы не было распада Советского Союза, от распада Югославию можно было бы удержать, хотя и силой. Почему? В июне 1991 года сюда приезжает тогдашний министр обороны или союзный секретарь обороны Югославии Велко Кадиевич. Который встречается тогда с нашим министром обороны Язовым и говорит: «Мы, генералы, понимаем: Югославия распадается. Мы хотим взять власть в свои руки, устроить переворот. Вы нас поддержите?». Язов связывается — это в мемуарах Кадиевича всё описано — «Вы нас поддержите?». Язов связывается с Горбачёвым, Горбачёв говорит: «Нет, нам не до вас». Язов ему говорит: «Мы вам помощи не окажем, действуйте, как считаете нужным». Кадиевич приезжает в Белград и говорит: «Советский Союз нам помощи не окажет». И тогда генералы от этого переворота отказываются.

Млечин: Борис Александрович, а если бы они провели бы военный переворот, что бы там произошло?

Шмелёв: Я думаю, если бы они провели военный переворот при поддержке Советского Союза, они бы ситуацию там взяли под контроль.

Млечин: А что это было бы за государство?

Шмелёв: Я думаю, что постепенно можно было бы в этих условиях трансформировать тогдашнюю Югославскую Федерацию в такую мягкую форму конфедерации.

Млечин: Ну, то есть вернулись бы к тому же, что было до военного переворота?

Шмелёв: Ну да, ну фактически вернулись бы к тем положениям конституции, которые это предусматривали.

Млечин: И тогда эти же опять республики опять начали разговор о выходе.

Шмелёв: Ну, я думаю, что если бы была создана эта мягкая конфедерация, на чём, я как уже сказал, Хорватия и Словения настаивали вопреки мнению Слободана Милошевича и Сербии, то в этих условиях сохранить удалось бы…

Млечин: Так не военный переворот был нужен, а нормальная, мягкая конфедерация, правильно я Вас понимаю?

Шмелёв: Ну, если бы на это пошла Сербия, то да, можно было бы сохранить.

Млечин: Сергей Петрович, Ваше мнение.

Грызунов: Я думаю, что если бы генеральский заговор удался бы, он бы закончился точно так же, как закончился краткий ГКЧП. Потому что народ бы разобрался, рано или поздно. Дело в том, что в чём ведь было отличие политики вышеупомянутого Тито от политики советского руководства?

Сванидзе: Завершайте.

Грызунов: Тито был мудрый человек, он разрешил своим соотечественникам поехать на Запад. И они увидели, что бывает другая жизнь. Мы этого не знали. Железный занавес в нашей стране открылся только в 91 году. А сербы, хорваты и словенцы это видели, они видели, как можно жить лучше. Генеральский переворот закончился бы крахом.

Млечин: Спасибо.

Сванидзе: Прошу вас Сергей Ервандович, Ваш вопрос оппонирующей стороне.

Милошевич: Можно комментарий? Нет?

Сванидзе: Ну, если Сергей Ервандович не против…

Кургинян: Я не против. Я не против.

Сванидзе: У вас общее время.

Кургинян: …Я не могу быть против комментария господина Милошевича.

Сванидзе: У вас общее время. Прошу Вас.

Милошевич: Очень, очень маленькую я реплику. Господин Шмелёв сказал, что неофициальные структуры ввозили оружие. А что ввозили в Хорватию и Словению? Неофициальные структуры. Не только оружие везлось со складов бывшей ГДР и Венгрии… и прямо везлось из, из… США. Было судно в Сплите. Потом есть так называемая афера Кашак или Кошак — человека, который самолётами перевозил оружие из Ирана в Загреб, откуда нужно было поездом это доставить в Боснию и Герцеговину. Вот это было, этот самолёт спустили истребители, еще была Югославская народная армия, и так далее. Тогда вот Ирану и Америке не мешала такая помощь Ирана, он теперь — «Ось зла». Я только это хотел сказать.

Грызунов: Ваша Честь! Реплику можно?

Сванидзе: Да, конечно. В ответ вы имеете полное право.

Грызунов:80 с лишним процентов вооружения Югославской народной армии сделано было по лекалам советского вооружения, на заводах, которые мы помогали строить в бывшей Югославии, либо это была техника, которую Советский Союз поставлял в бывшую Югославию…

Милошевич: И поставлял в Венгрию, ГДР…

Грызунов: …армия которой имела свой штаб в городе Белграде, столице нынешней Сербии.

Кургинян: Весьма интересно…

Грызунов: Поэтому вот в войне этой, которая возникла, к сожалению, факты и документы говорят об этом, не случайно Кадиевич приехал разговаривать к Язову, были заинтересованы, к сожалению, как югославское военное руководство, так и советское военное руководство.

Шмелёв: Я бы хотел ещё уточнить насчёт оружия. Дело всё в том, что, собственно говоря, большого количества оружия хорватским и словенским сепаратистам иностранного производства и не нужно было, постольку-поскольку на их территории было складировано большое количество оружия в рамках этой концепции «народной обороны», как вы знаете, потому что, территориальной обороны, потому что каждое предприятие представляло собой своеобразную военную единицу, и там были склады с оружием, которые были, правда, опечатаны, и находились под контролем Югославской народной армии. А здесь эти печати были сорваны. И это оружие было роздано сепаратистским полувоенным формированиям. Поэтому роль этих поставок оружия из Запада…

Милошевич: Я не об этом говорил, господин Шмелев.

Шмелёв: …она третична.

Сванидзе: Спасибо, спасибо..

Милошевич: Я просто хотел сказать, что министр обороны…

Кургинян: Ещё осталось время.

Милошевич: …не может быть назван «неофициальной структурой».

Сванидзе: Сергей Ервандович. У Вас есть ещё некоторое…

Кургинян: А вот я бы хотел…

Сванидзе: …время, что бы задать вопрос и получить ответ

Кургинян: …что бы Вы прокомментировали 2 заявления. Первое: «Признание словенского и хорватского суверенитета вынудит Сербию признать свершившийся факт, и предоставит международным силам право на вмешательство (интервенцию) без согласия югославского правительства, что немедленно приведёт к прекращению конфликта» — заявление Германии на переговорах министерских комиссий ЕЭС по Югославии, август 91-го. «Признание должно быть предоставлено лишь в качестве вознаграждения за мирное соглашение. Использование оружия для такого соглашения означает лишь усиление войны» — из письма госсекретаря Сайруса Вэнса. Так была политическая международная игра вокруг этого, или не была?

Шмелёв: Значит…

Млечин: Сайрус Вэнс не мог быть в 91 году госсекретарём никак, он был при Картере госсекретарём.

Кургинян: Из письма бывшего госсекретаря США Сайруса Вэнса.

Млечин: А, бывшего…

Кургинян: …министра иностранных дел Германии.

Шмелёв: Значит, что касается позиции Германии, что касается позиции Германии и вот этого заявления. Да, действительно, Германия была первым государством, которое признало независимость Хорватии и Словении 18 декабря 1991 года. Но мы не должны с вами забывать, что все члены ЕС, включая США, кстати говоря, были категорически…

Кургинян: Члены ЕС, включая США? Ну, я просто…

Шмелёв: Нет, плюс США, плюс США…

Кургинян: ЕС и…, понятно.

Шмелёв: …выступали решительно против этого шага Германии. И это, между прочим, стоило поста тогдашнему министру иностранных дел ФРГ Геншеру, который настоял на этом, и пробил дело. Поэтому здесь всё было гораздо сложнее…

Кургинян: Нет, я вот и спрашиваю, как сложнее? Значит, немцы хотели это побыстрее развалить?

Шмелёв: Хотели. Но все члены ЕС, кроме Германии, плюс США…

Сванидзе: Время.

Шмелёв: …были против признания независимости Хорватии и Словении.

Кургинян: Значит, мы договариваемся с Вами о том, что даже…

Милошевич: Это неверно.

Кургинян: …уже на этот период разные силы на Западе хотели разного. Теперь мы будем разбираться, кто хотел чего — это следующий этап. Но я не понимаю, почему мы говорим о том, что не было этого западного воздействия…

Сванидзе: Спасибо. Сергей, Ервандович…

Кургинян: …хотя мы только что сейчас с Вами обсуждали его характер?

Сванидзе: Время, Сергей Ервандович, Вы сейчас в праве произнести свой тезис. Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Пожалуйста, доказательство № 5.

Материалы по делу.

Из сообщения информационного агентства РИА Новости, 1999 год: «На завершившемся в Вашингтоне 26 апреля юбилейном саммите НАТО принято решение о расширении компетенции альянса. Признано допустимым применять военную силу без санкции СБ ООН в случаях этнических конфликтов, терроризма, распространения оружия массового поражения и средств его доставки. Отменена статья 5 Устава, запрещающая операции НАТО вне территорий стран-участниц блока, а так же принцип консенсуса при принятии решений о военном вмешательстве».

Кургинян: Понимаете, что состоялось 27.04.1999 года? Состоялся скрытый глобальный переворот, в котором это НАТО получило совершенно особые функции. А для чего? Для того, чтобы нюхать цветы? Доказательство № 6.

Материалы по делу.

Из материалов Верховного комиссариата ООН по делам беженцев: «Число беженцев из Косова с момента начала бомбардировок по 18 апреля 1999 года составило около полумиллиона человек… В Косово после ввода войск НАТО возвратилось около 850 тыс. албанцев. Одновременно Косово покинули около 250 тыс. сербов и других жителей неалбанской национальности». Из материалов Верховного комиссариата ООН по делам беженцев. Сайт Госдепартамента США, «Косовские хроники».

Кургинян: Вы понимаете масштабы катастрофы? А теперь, что говорил по этому поводу Билл Клинтон той самой газете «Санди Таймс», пожалуйста, доказательство № 7.

Материалы по делу.

Из интервью Билла Клинтона: «Перекройка границ на Балканах нежелательна…. Косово должно оставаться в составе Югославии, но для решения югославской проблемы необходимо сменить власть в Белграде». Из интервью президента США Билла Клинтона газете «Санди Таймс», 1999 год.

Кургинян: Пожалуйста, это позиция Клинтона. А теперь позиция другого человека. Пожалуйста, доказательство № 9.

Материалы по делу.

Из статьи американского политолога Збигнева Бжезинского: «Договоренности в Рамбуйе, касающиеся автономии Косова, не имеют права на жизнь. В течение нескольких лет Косово должно быть под непосредственным контролем НАТО, а статус Края должен оставаться неопределённым… Участникам активного косовского сопротивления надо поставлять оружие… Необходимо конфисковать все банковские активы Югославии в странах НАТО, что откроет процесс восстановления ущерба. Не ожидая конца конфликта, США и ЕС должны объявить о комплексной программе нового заселения Косова. Активные усилия в этом направлении могли бы оправдать нынешние бомбардировки и лишить Белград надежд на сохранение Косова или его части». Из статьи в газете «Речь Посполита», 1999 год.

Кургинян: Это — Клинтон, а это — Бжезинский. А что состоялось-то? Состоялось-то все по Бжезинскому, или по Клинтону? Состоялось-то именно так, как сказал Бжезинский. Значит, вопрос заключается в том, что это всё было сделано под чудовищным нажимом, что этот «автомобиль», были у него там какие-нибудь… шатался он, или не шатался — отдельный вопрос — его пилили циркулярными пилами, разламывали монтировками, били по нему, так сказать, прессами, и дальше говорят: он же был такой слабый, он же так легко распался. Ну оставили бы его в покое, и посмотрели бы, каким бы он был.

Сванидзе: Спасибо. После короткого перерыва мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы продолжаем слушания.

Кургинян: А теперь я хотел бы передать слово своему свидетелю, очень известному балканисту Анне Игоревне Филимоновой, кандидату исторических наук, старшему сотруднику Института славяноведения.

Анна Филимонова, кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института Славяноведения РАН: Спасибо.

Кургинян: Анна Игоревна, я всегда говорю: «Вы — специалист, Вы можете опровергнуть или доказать эту точку зрения». Скажите, как это было, с Вашей точки зрения.

Филимонова: Значит, во-первых, Словения и Хорватия принадлежат к миру католическому, и, соответственно, здесь в первую очередь всегда были глобальные стратегические интересы Ватикана. Политика Ватикана всегда была абсолютно безжалостна по отношению к сербам. Мы знаем, на протяжении веков проходили чудовищные случаи перекрещивания, изъятия православных храмов и так далее. Но дело в том, что в начале XX века начинается общеевропейский процесс в католических странах, он назывался «Католическая акция». Это был такой специальный приём, специальная методика работы с населением с неопределившимся национальным самосознанием, с неопределившейся религиозной ориентацией, для того что бы на выходе получить хорватов и католиков. Поэтому мы можем констатировать, что хорватские земли всегда были в орбите Ватикана. Что такое Ватикан — это власть, и, прежде всего, власть политическая. Другой геополитический фактор силы, региональный, — это Германия. И вот Германия вступила на… выступила в международную арену со своими геостратегическими, геополитическими проектами относительно югославского тогда ещё пространства в конце 80-х годов, с 87 года.

Сванидзе: Время, Анна Игоревна.

Филимонова: Начинаются активные консультации хорватского руководства. Германия и Ватикан продавили независимость Хорватии и Словении. Международный фактор признаёт независимость Боснии и Герцеговины, и разрешает ей, в условиях чудовищной гражданской войны, вступить в ООН. То есть, я хочу сказать, прежде всего, государственные структуры Ватикана и Германии были застрельщиками независимости, и все именно госструктуры поддерживали и признавали независимость Хорватии, Словении и Боснии и Герцеговины.

Кургинян: Значит, мы сейчас называем… Вы сейчас называете нам, как выглядела «циркулярная пила», которой «пилили»…

Филимонова: Да.

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: …и какими были «ломы», которыми «взламывали». Но мы все должны считать, что это естественный процесс, что «машину» никто не трогал.

Филимонова: Да.

Сванидзе: Спасибо.

Филимонова: Ничего естественного не было. Затем, я ещё хотела отметить такой момент, что в 89 году в Германии проходили… в Германии, в горах Баварии проходили военные учения. Почему именно там? Потому что там природные условия максимально соответствуют природным условиям в Боснии. Там участвовали хорватские специалисты. Цель — это уничтожение живой силы, техники и коммуникаций противника. То есть Германия с 1989 года в активную фазу вступила, задействовала всё — деньги, пропаганду, военную… военных специалистов, то есть любую помощь для признания независимости этих стран. А вот в ходе конфликта на территории Хорватии и Боснии и Герцеговины мы видим в полной мере, как себя проявил внешний фактор. Первое, и главное…

Сванидзе: Если можно, кратко….

Филимонова: …пожалуй, это пропагандистский фактор.

Сванидзе: …отвечая на реплику Сергея Петровича.

Филимонова: Все массмедийные средства …Я продолжу с этим тезисом. Ну, действительно, то есть в обход всех международных… и существующей международно-правовой системы, и существующих договорённостей на тот момент, к 1991-му году, тем не менее Ватикан и Германия идут на нарушения и признают, продавливают даже независимость.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, пожалуйста, прошу Вас.

Млечин: Я когда услышал этот монолог про Ватикан, страшно, у меня аж мороз по коже.

Сванидзе: Вы боитесь Ватикана, Леонид Михайлович?

Млечин: Будто лет на 20, на 30 назад вернулся. Я не знаю, в какой степени Вы знаток немецких дел, можно ли я сошлюсь на нашего бывшего посла в Западной Германии, Федеративной Республике Германии, Юлия Александровича Квицинского, который в пору распада Югославии был первым заместителем министра иностранных дел Советского Союза? К сожалению, его нельзя сюда пригласить, он ушёл в мир иной. Я к нему с огромным уважением относился… Замечу, что Квицинский принадлежал, по мнению либералов, к числу «ястребов». Итак, если можно, доказательство № 1.

Материалы по делу.

Из воспоминаний российского дипломата Юлия Квицинского: «В Белграде меня принял министр обороны генерал Кадиевич. Он, как, впрочем, и многие другие югославские политики, усматривал за югославскими событиями руку объединившейся недавно Германии, которая добивается теперь расширения сферы своего влияния. Мне эти доводы казались не очень убедительными. Зачем немцам ради проникновения в Югославию устраивать кризис? Ведь Югославия сама настойчиво просилась в ЕС… В этом случае Германия получила бы максимальный доступ к югославскому рынку. Зачем же Германии захватывать какие-то порты, делить Югославию на части? Всё это как-то попахивало нафталином прошлых представлений». Из книги Ю. Квицинского «Время и случай», 1999 г.

Млечин: Ещё раз хочу обратить внимание, что Юлий Александрович Квицинский, покойный, был человеком очень жёстких взглядов….

Сванидзе: Господа…

Млечин: …и уж совсем не либералом. Вот только что господин Милошевич рассказывал о министре обороны Хорватии, который уже призывал вооружаться. Да если страна уже до такой степени развалилась, что в одной из республик уже вооружаются против другой, о чём мы говорим, какое тут иностранное вмешательство ёще нужно, если эти люди не хотят жить вместе. И они готовы сражаться за это. Какое ещё нужно иностранное вмешательство? Какое значение имеет, признает Ватикан, не признает? Люди воевать за это готовы. И они бы и воевали за это. Какой был смысл тогда во всём этом? При чём здесь Германия?

Милошевич: Вы знаете, извините, я… главная песня в Хорватии в 91-м, 92-м, и так далее, и 93-м годах была «Danke, Deutschland!» — «Спасибо тебе, Германия!». Скипе Месич, хорватский лидер, государственный и политический, не раз приезжал в Россию в высоких амплуа, написал книгу «Как я разрушил Югославию». Потом второе издание он переменил: «Как я разрушал Югославию» — ему сказали…

Млечин: Господин Милошевич, а разве Ваш брат не проводил переговоров, которые разрушили Югославию?…

Милошевич: И там описаны у него переговоры с Геншером, с Геншером, именно, что говорилось, что говорил ему Геншер, какие напутствия, и прочее…

Млечин: Ну какое это уже имеет значение, когда развалилось всё! Ну развалилось, уже люди…

Милошевич: Ну развалили та же Германия и Ватикан, потом перехватила Америка.

Млечин: Да какой Ватикан?! Какой Ватикан, когда сражались…

Милошевич: Слушайте, господин Млечин, Его Святейшество покойный Патриарх Павел написал, сербский…

Сванидзе: Время.

Милошевич: …написал Папе Войтыле, Каролю Войтыле 7 или 6 января 91 года письмо, что он, Римский Папа, и перед богом, и перед людьми ответственен как глава католиков в мире и как глава государства Ватикан за то, что происходит в Хорватии, что он допустил возвращение на сцену этих усташских элементов и такой идеологии.

Млечин: А разве не Ваш…

Милошевич: Он это написал — Патриарх Сербский, господин Млечин.

Млечин: Мы очень уважаем покойного патриарха, но разве не руководители Югославии, разве не Ваш брат покойный виноваты в том, что развалилась Югославия, в первую очередь, не сваливая на других эту ответственность?

Милошевич: Нет, он не виноват, он не виноват, он не виноват…

Филимонова: Позвольте, я скажу? Заподозрить Германию в отсутствии стратегического планирования и в отсутствии у неё дальнесрочного видения и понимания ситуации в разваливающейся Югославии? Германия с середины 80-х уже начала работать, как пылесос, что бы потом втянуть в орбиту своего влияния остатки бывшего соцлагеря. И самое главное, на наличие такого стратегического планирования указывает тот факт, что Германия сейчас получила на постъюгославском пространстве, об этом позже. Но, мне кажется, более чем недальновидно обвинять одного-единственного человека в умении завязать такую геостратегическую игру, применить такие приёмы… Ватикан, например, поставил хорватам «Калашниковых» на 2 млн. долларов, закупки шли через Бейрут, Германия поставляла громадное количество вооружения. То есть, я ещё раз повторю, на всех уровнях работали, от государственного…

Млечин: Что, Ватикан торгует оружием?! Это абсолютно новое слово…

Кургинян: А Вы первый раз узнаёте, что Ватикан торгует оружием?

Млечин: В современной жизни, сейчас?!

Кургинян: Ну конечно!

Млечин: Представьте хоть какое-то доказательство!

Филимонова: Я Вам пришлю материалы, конечно.

Млечин: Не веселые только картинки, а…

Кургинян: Мы Вам пришлём много материалов!

Млечин: …настоящие…

Кургинян: А вот это уже наше дело!

Млечин: Вот принесли бы сюда что-нибудь.

Сванидзе: Спасибо. Спасибо. Тема очень сложная, очень важная, не потерявшая своей актуальности. Завтра слушания по теме Югославии 90-х годов будут продолжены. Сейчас мы прекращаем наше телевизионное голосование. Я ещё раз повторяю, завтра слушания по теме «Бомбардировка Югославии в 1999 году — попытка миротворческой операции или неоправданная агрессия?» будут продолжены в 21 час.

Часть 2

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России прошлое, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания — исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим. У вас, нашей телевизионной аудитории, так же будет возможность высказаться, то есть проголосовать. Такая же возможность будет и у сидящих в зале. В эфире второй день слушаний по теме: «Бомбардировка Югославии в 1999 году — попытка миротворческой операции или неоправданная агрессия?».

Сразу после Второй мировой войны выяснилось, что глава Югославии, герой войны, Иосип Броз Тито строит свою страну под себя, а не под Сталина. Сталин до самой своей смерти не мог этого простить Тито. В СССР и после Сталина не могли определиться, что в Югославии — капитализм или социализм. Вроде власть скроена под одного человека, партия одна, сажают диссидентов, а гражданам можно ездить в капиталистические страны, и промтоваров много. В общем, со стороны в начале 90-х казалось, что выход этой страны из соцлагеря и вхождение в Европу будет лёгким. А получилось долго и кроваво. Итак — вопрос слушаний: «Бомбардировки Югославии в 1999 году — попытка миротворческой операции или неоправданная агрессия?». Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов вы видите на своих экранах.

Обвинитель на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян:

Защитник на процессе — писатель Леонид Млечин.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

Война на Балканах в 1999 году стала крупнейшей в Европе со времён Второй Мировой. 78 дней американская авиация бомбила югославские города, военные и промышленные объекты. Формально, спасая косовских албанцев от притеснений со стороны Белграда, силы НАТО во главе с США завершили распад страны и установили новый мировой порядок. Военные действия в Югославии начались без санкции ООН. Против Балканской операции выступал целый ряд стран, включая Россию. Президент Ельцин до последнего призывал Клинтона и Милошевича сесть за стол переговоров. Премьер-министр Евгений Примаков, летевший с визитом в Соединённые Штаты Америки, узнав о натовских бомбардировках, в знак протеста развернул самолёт над Атлантикой. В Греции и Македонии протестующие сожгли посольства США, а в австралийском Сиднее тоже самое сделали с американским консульством местные сербы. Однако резкие протесты не смогли остановить намерения США. В результате боевых действий Старый Свет получил новую горячую точку — Косово. По версии ряда экспертов, через косовских албанцев проходит 80% наркотиков, предназначенных для продажи в Европе. Была подорвана экономика Югославии, экономический ущерб был нанесён и соседним странам. Сегодня многие исследователи говорят о том, что война на Балканах стала серьёзным внешнеполитическим поражением России, закрепив за ней второразрядный статус в системе международных отношений. Но что в результате выиграла Европа?

Сванидзе: Продолжаем наши слушания. Второй день мы обсуждаем ситуацию в Югославии в 90-ые годы. Вопрос обеим сторонам: выиграла ли Европа от распада Югославии? Мы этот вопрос начали обсуждать фактически уже вчера, а сейчас продолжим. Пожалуйста, сторона защиты, Леонид Михайлович, Вам слово. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Бомбардировка 99-го года — это чудовищный аккорд в долгой югославской трагедии, проходившей на наших глазах. И я говорил об этом вчера, что мы совершенно этом не интересовались. Давайте хотя бы сейчас разберёмся и поймём, каким образом это произошло, каким образом разрушилось это государство. Если можно, я обращусь за помощью к своим экспертам. Константин Петрович Эггерт — известный политолог, а мне памятный, как корреспондент газеты «Известия», который все годы югославской трагедии следил, писал, ездил и видел. Константин Петрович, ну давайте мы вернёмся к этому главному вопросу. Итак, все что… вот эта югославская трагедия — это плод воздействия со стороны Ватикана — вчера вот тут называлось, — Германии, ещё каких-то чудовищных сил, или эту трагедию эти люди навлекли на себя сами?

Константин Эггерт, член экспертного совета Центра политических исследований России (ПИР-Центр): Ну, Вы знаете ответ, Леонид Михайлович. Конечно, распад Югославии, точно так же, как и распад Советского Союза, не был результатом действия каких-то злокозненных сил, там, франкмасонов, или ватиканских падре, это был результат внутреннего коллапса, экономической, социальной и политической несостоятельности, в общем, как СССР, так и Югославии. Моё личное мнение такое. Я считаю, что, конечно, целый ряд лидеров бывшей Югославии несут свою долю ответственности за то, что страна перестала существовать. Я думаю, что она бы переслала существовать в любом случае, вопрос только в том, как она распадалась. Она распадалась кроваво и чудовищно. Но конечно, первым номером здесь, на мой взгляд, выступает Слободан Милошевич, который первый начал использовать сербский национализм, в общем, в многонациональной стране, для продвижения себя самого во власть.

Сванидзе: Я прошу прощения…

Эггерт: И это было элементом…

Сванидзе: …Леонид Михайлович, Константин Петрович, я ещё раз вынужден повторить вопрос, всё-таки: выиграла ли Европа от распада Югославии?

Эггерт: А тогда мы говорим о Евросоюзе?

Сванидзе: Скажем о Евросоюзе, о Западной Европе.

Эггерт: Выиграл ли Евросоюз? Я не думаю, что он выиграл, и я не думаю, что он проиграл. Вообще невозможно эту проблему решать в таких категориях. Потому что если мы будем считать, что Евросоюз целенаправленно разваливал Югославию, например, тогда можно говорить, выиграл он или нет, но это не так, с моей точки зрения. Мы можем говорить о том, в какой степени сегодня Западные Балканы могут стать частью Европы — мирной, экономически развитой и демократической.

Сванидзе: Вы ответили на вопрос, хорошо…

Эггерт: Но, на мой взгляд, в этом направлении сегодня большая часть этих стран, включая Сербию, идут.

Сванидзе: Значит, надо полагать, Вы ответили на этот вопрос отрицательно, Европе невыгоден распад Югославии. Или, или я Вас неправильно понимаю?

Эггерт: Нет. Европе невыгоден, конечно, был распад Югославии.

Сванидзе: Спасибо, Сергей Ервандович, Ваш…

Эггерт: Но уж что случилось, то случилось.

Сванидзе: …вопрос свидетелям оппонирующей стороны.

Кургинян: Поскольку мы обсуждаем широкий круг вопросов, и пользуемся некоей интеллектуальной демократией, то я бы хотел, что бы Вы прокомментировали одно доказательство. Пожалуйста, доказательство № 8.

Материалы по делу.

Из статьи в «Независимой газете»: «Больше чем через год после того, как 15 января 1999 года в Рачаке, на юге Косово, были обнаружены 40 трупов, опубликованы окончательные данные расследования финских экспертов „убийства в Рачеке“, ставшего формальным поводом для натовской агрессии… По данным финских патологоанатомов, занимавшихся повторной экспертизой тел, версия об убийстве разбилась о доказательства экспертов… Как говорится в докладе, „в 39 случаях из 40 невозможно говорить о расстреле безоружных людей“. Главный вывод: убийства в Рачаке не было». Из статьи в «Независимой газета», 2000 г.

Кургинян: Ваша точка зрения — убийство в Рачаке было?

Эггерт: Во-первых, скорее всего, было. Во-вторых, я не понимаю, что это за доказательство? Объясните мне, в чём здесь доказательство?

Грызунов:«Независимая газета»…

Кургинян: Я говорю о том, что по данным финских патологоанатомов, а финны, как Вы знаете, были основной стороной, которая должна проверять, было ли убийство, убивали ли там людей…

Эггерт: Я понял, это по данным «Независимой газеты», а не по данным финских…

Кургинян: Ну почему, Вы не читали доклад финских патологоанатомов?

Эггерт: Я вот читаю пока «Независимую газету».

Кургинян: Ну хорошо — это открытый источник. Вы хотите привести доклад?

Эггерт: Я не хочу приводить доклад. Я хочу сказать, что поводом для того, что случилось в 99 году, была не резня в Рачаке, а было… была ситуация, очень страшная ситуация, с беженцами албанскими из Косова, которые сотнями тысяч находились на территории Албании и Македонии. Это видели все, под телекамеры. И в связи с тем, что оказались они там не потому, что там захотели отдохнуть на курортах там, Македонии, не Ухрицком озере. А потому что они бежали от сербских сил безопасности. Да, мировое сообщество приняло решение, по крайней мере, часть мирового сообщества, приняло решение принять очень жёсткий и неоднозначный тип действий — военную акцию. Это совершенно драматический момент. Никто не говорит, что там были ангелы и демоны. Но поводом стали не сорок человек, поводом стала, во-первых, гуманитарная катастрофа, которую все видели на своих телеэкранах. А во-вторых, конечно, воздействие на, ну если хотите, в том числе и на Запад, и на Евросоюз, да, в общем, на самом деле и на Россию, оказали действие сербское руководство, которое на протяжении 90-х годов, вместо того, что бы остановиться, продолжало провокационные действия в отношении соседей, своих. И именно недоверие к Слободану Милошевичу было, конечно, одним из политических компонентов того, что случилось в 1999 году.

Кургинян: Ваша позиция очень внятная. Можно следующее доказательство?

Сванидзе: Какое, Сергей Ервандович?

Кургинян:№ 10.

Материалы по делу.

Из заявления пресс-атташе международной полиции в Косово: «Каждый раз, когда мы схватим какого-нибудь наркодельца, он обматывается в албанский флаг и кричит о том, что он борец за свободу. Его подельники организуют демонстрации протеста, и мы выпускаем гангстера. Это не общество, пораженное организованным криминалом. Это общество, основанное на организованном криминале. Бари Флетчер, пресс-атташе международной полиции в Косово». Из статьи в газете «Украинская правда», 2008 г.

Кургинян: Это не господин Милошевич говорит, это Бари Флэтчер. А теперь будет самое сенсационное — доказательство № 12.

Материалы по делу.

Из интервью Патрика Барио, подполковника французской армии: «Речь идет о войне, которую против Европы ведут террористические группы при поддержке США и определенной части международного сообщества. Результаты албанского терроризма в Косово ужасающи… Госдеп поместил УЧК (Армию освобождения Косово) в список самых опасных террористических организаций в мире, но одновременно, задолго до бомбежек Сербии, Пентагон вооружал ее бойцов.… Вспомните Мадлен Олбрайт, обнимающуюся с Хашимом Тачи, и Ричарда Холбрука, фотографирующегося с вооруженными террористами из УЧК… Осенью 1998 года Усама бен Ладен находился на севере Албании вместе с главарями УЧК, но Ричард Холбрук посчитал более важным дестабилизацию Союзной Республики Югославии, чем её захват».

Кургинян: А теперь № 13, пожалуйста.

Материалы по делу.

Из воспоминаний бывшего прокурора Гаагского трибунала Карлы дель Понте: «В 1999 г. албанские военные из Армии освобождения Косово занимались похищениями сербов, которые вывозились на территорию Албании… их убивали, а внутренние органы продавали на черном рынке. Всего таким образом были уничтожены как минимум 300 человек. Контролировал этот процесс лично Хашим Тачи… Замешана в злодеяниях… и миссия ООН в Косово (UNMIK)… Рамуш Харадинай, один из лидеров Армии освобождения Косово, также замешанный в операции по похищению сербов, находился в постоянном контакте с людьми из руководства миссии. Те же, со своей стороны, „прикрывали“ албанского командира». Из книги Карлы дель Понте «Охота: мы и военные преступники», 2008 г.

Кургинян: Произошёл международный стыд, гигантский позор, когда постепенно начало открываться, какая гигантская ложь лежит под всем этим. Я понимаю, что когда распался Советский Союз, можно ещё обсуждать, воздействовали на это, не воздействовали, как и что делали. Но тут бомбили, бомбили, издевались над этой страной, финансировали всех бандитов, создали наркопритон мирового качества. В конфликте в Боснии, где были сербы, исламское население и хорваты, 30 000 исламских боевиков заехало, так, «случайно», включая Бен Ладена и всех прочих. Возник гигантский нарыв на этом теле. И нарыв — это тоже чей-то бизнес. Наркопритон — это бизнес.

Сванидзе: Сергей Ервандович, вопрос будете задавать?

Кургинян: И теперь я спрашиваю, вот у Вас, человека умного, тонкого, интеллигентного, моего соотечественника, у Вас после всего этого волосы не шевелятся?

Эггерт: От любой войны шевелятся волосы…

Кургинян: Да нет, не от любой. Вот от этого, вот от этого ужаса. Вы готовы его защищать?

Эггерт: Да.

Кургинян: Зачем?

Грызунов: Можно я помогу коллеге?

Сванидзе: На Ваше усмотрение.

Кургинян: Помогите.

Грызунов: Дело в том…

Кургинян: Если ему можно помочь, помогите.

Грызунов: Дело в том, что к жителям Косова, которых зовут косовары, относились приблизительно так же, как сегодня Франсуа Саркози относится к цыганам. Это были…

Кургинян: Николя.

Грызунов: …прошу прощения, Николя Саркози. Дело в том, что это были люди второго сорта для тех же сербов, для тех же хорватов. Они не могли получать, несмотря на то, что там построили искусственно огромный университет, академию наук создали, они были всегда людьми, которым не пожимали руку. Это копилось в обществе косоваров — албанцев, по идее, — годами, десятилетиями. И вылилось наружу после того, когда испарилась последняя…, я был в Рамбуйе во время переговоров, я сидел в зале и смотрел внимательно. Я думал…

Сванидзе: Завершайте, пожалуйста, Сергей Петрович.

Грызунов: Что?

Сванидзе: Завершайте понемножку.

Грызунов: …неужели это произойдёт? Хорошо, всё это кончилось ведь почему, потому что, к сожалению, об этом почему-то сейчас не пишут, Слободан Милошевич подписал 2 секретных договора с натовцами и с американцами. Согласно первому договору, было запрещено самолётам Югославской народной армии облетать пределы Косова. Согласно второму — ограничивалась численность войск Югославской народной армии там. Оба этих пункта были нарушены. И самолёты поднялись в воздух. Почему-то об этом сегодня мало кто вспоминает…

Кургинян: Вы бы, Вы бы подписали доп. протокол Б? Вы бы подписали?

Грызунов: Нет.

Кургинян: А, спасибо. Ну, наконец-то я услышал что-то человеческое.

Милошевич: Уважаемый господин судья.

Сванидзе: Да.

Милошевич: Могу ли я попытаться ответить на Ваш вопрос?

Сванидзе: Сейчас.

Кургинян: И тут есть один момент, хотя, конечно, очень такой, Николай Карлович, серьёзный. Тут сидит брат, да, человека, которого всё время обвиняют. Которого, как я лично считаю, абсолютно незаслуженно обвинили ранее.

Сванидзе: Борислав Светозарович Милошевич — бывший посол… в России и брат Слободана Милошевича.

Кургинян: У него есть моральные да и как у эксперта некие права. Я не знаю, как их защитить. Я обращаюсь к Вашему интеллекту, помогите.

Сванидзе: Ну, здесь интеллект не при чём, здесь у всех права равны. Но если Вы… если Вы… если Вы разрешаете воспользоваться Вашим временем и отдаёте часть своего времени господину Милошевичу, я не буду возражать.

Кургинян: Я никогда не смогу не отдать время брату невинно обвинённого президента.

Сванидзе: Прошу.

Милошевич: Спасибо большое. Я…, спасибо за слово. Значит, я сначала попытаюсь ответить на Ваш вопрос, честный господин судья. Значит, Европа проиграла с распадом Югославии, по-моему. Но она не только вела войну против себя самой, уничтожая собственную инфраструктуру континентального значения: мосты на реке Дунай, храмы православные на Косово и Сербии, свою культуру. А проиграла тем, что она играла второразрядную роль, она была беспомощной, она вела и исполняла чужие планы. И она тем самым… одна из причин этой молниеносной войны — контроль над Европой, полный. Помните, когда-то Исмэй, этот первый генсек НАТО, сказал, что НАТО нужен в Европе для того, чтобы американцы были в Европе, чтобы Россия была вне Европы, чтоб Германия была под Европой. Что касается Слободана Милошевича, президента. Хочу вам рассказать просто такой анекдотический случай: недавно совершенно мой сын, тридцатидвухлетний мужик, задал такой же вопрос о Слободане Милошевиче генералу Леониду Григорьевичу Ивашову. А что Ивашов сказал? «Нет, говорит, нет вины в Слободане. Представь, говорит, себе: мы сидим здесь и решаем что-то вот — идти на встречу или отклонить и так далее, и входит, говорит, банда, и начинает нас убивать, что делать в таких условиях?» Вот мой ответ по поводу Милошевича.

Сванидзе: Спасибо. Короткий перерыв, после которого мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Мы продолжаем наши слушания. Пожалуйста, сторона обвинения, прошу Вас, Сергей Ервандович. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Я прошу двух экспертов оставшихся моих: Александра Яковлевича Моначинского, полковника в отставке, кандидата военных наук, и Анну Игоревну Филимонову — сказать тоже что-нибудь.

Александр Моначинский, полковник в отставке, кандидат военных наук: Вопрос остаётся открытым, что выиграла Европа. Европа, она получила своё, она отобрала бывшее постсоветское пространство — это она выиграла. Но она выиграла… она и получила те проблемы, которые оказались нерешёнными до сих пор в Югославии, на территории бывшей Югославии…

Кургинян: Можно я скажу одно слово? Когда мы говорим, кто выиграл, огромный наркокартель, это для кого-то не выигрыш?

Моначинский: Да, выигрыш.

Кургинян: Нестабильность, бывает так, что нет людей, которым выгодна нестабильность? Они всегда есть! Кому-то выгодна стабильность, кому-то нестабильность, да?

Моначинский: Точно.

Кургинян: Передел мира и Балкан — самой острой точки мира: борьба за Балканы, это борьба за мир. Это выгода? Выгода! Просто то, что туда заехало столько исламистов, это для кого-то выгода? Выгода! Так вот, вопрос заключается в том, что нам надо расширить список, и мы поймём, кому это выгодно.

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: Пожалуйста, Анна Игоревна.

Сванидзе: За счёт Вашего заключительного слова только. Вы готовы?

Кургинян: Я хочу, что бы Анна Игоревна что-то сказала.

Сванидзе: Нет, я прошу прощения…

Кургинян: Я готов, готов.

Сванидзе:30 секунд.

Филимонова: Вот к слову о том, кому это выгодно. На переговорах в Рамбуйе в феврале 99 года от сербов требовали подписать текст… соглашение, 70% текста которого они не видели. Там было приложение 2 и 7. Значит, от сербов требовалось допустить на свою территорию контингент НАТО. Если они отказываются — то их будут бомбить. То есть, у них, по сути, не оставалось выбора. Так и так, это будут бомбёжки, это будут силы НАТО. США, вот сейчас, получили всё, что им было нужно на Балканах. Так, в мае — июне 2009 года правительство Сербии тихо провело через Скупщину, и Скупщина ратифицировала, 3 соглашения Сербии с правительством США. Вот это к слову о том, что такое «система протекторатов», и чем она грозит стране, которая…

Сванидзе: Завершайте, Анна Игоревна.

Филимонова: …идёт на чрезмерную уступчивость. У них очень длинное название, самое главное, что правительство США имеет право строить что угодно на территории Сербии, доставлять боеприпасы, вооружения, оснащение, и так далее, с участием частных военных компаний, и всё бесконтрольно. Это вот 3 чудовищных военных соглашения, по которым Сербия вынуждена была уступить США всё то, что от неё ультимативно требовалось в Рамбуйе. Поэтому система протекторатов сформирована, албанская наркомафия занимает одну из ключевых ролей…

Сванидзе: Завершайте, Анна Игоревна, уважаемая.

Филимонова: …в снабжении Европы и США героином и кокаином. Поэтому ситуация чудовищна, на мой взгляд.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас Леонид Михайлович, Ваши вопросы.

Кургинян: Вот теперь интересно.

Млечин: Давайте вспомним историю — чудовищную — Сербской Краины. Это часть территории Хорватии, на которой большинство составляли сербы. После отделения Хорватии они оказались в трудном положении, создали самопровозглашенную республику. Возможность была — и переговоры об этом шли в российском посольстве в Загребе — придать этой автономии широчайшие полномочия, плоть до своего флага, валюты и так далее. Кто сказал «нет»? Господин Милошевич. Через какое-то после этого время наносит — хорватское правительство — наносит военный удар по Сербской Краине, сербы бегут, господин Милошевич, Сербия пальцем не пошевелила, чтоб защитить этих людей. Результат: могла быть автономия, автономия, не самостоятельное государство, но автономия, широчайшая, могла быть. А что касается господина Милошевича, можно я приведу доказательство, это будет к последнему вопросу. Доказательство № 5.

Материалы по делу.

Из воспоминаний российского политика Евгения Примакова: «Президентские выборы в октябре 2000 года выиграл Коштуница. Безусловно, в итогах выборов отразилось широкое недовольство югославской общественности… Общество не согласно с методами бывшего президента Милошевича по руководству Югославией, с отсутствием демократического выбора в созданном им режиме». Из книги Е. Примакова «Встречи на перекрёстках», 2004 г.

Млечин: Евгений Максимович Примаков очень дипломатичен, но точен. Ну так вот, теперь давайте мы с вами вернёмся. Попытки Европы-то были: сначала — не дать Югославии развалиться. Зачем им было нужно это? Если Югославия полным ходом шла к вступлению в европейский союз? А если вспомнить слова одного бывшего начальника Генерального Штаба Югославской народной армии, то и в НАТО бы уже состояла, если бы не разрушилась. Какой же смысл, что же она выиграла? Ничего не выиграла. И никто не выиграл. А больше всего проиграли сербы, на мой взгляд, вообще катастрофа для них.

Кургинян: И не бомбили её. И не бомбили.

Милошевич: Вопрос. Милая дама мне время отдала. Посылка фальшивая о том, что западные не хотели разрушить. И поэтому и Ваши заключения фальшивы.

Млечин: Нет, это Ваше предположение, что они хотели.

Милошевич: Мое не предположение, моя уверенность, и это весь мир невооружённым глазом видит, что хотели разрушить.

Млечин: Поскольку Вы старше меня, то я очень вежливо отвечу, что это Вы так видите.

Милошевич: Вы скажите, когда…

Млечин: Можно я с милой дамой продолжу диалог, не лишайте меня такой возможности, все знают, что я дамский угодник.

Филимонова: Прошу прощения, Борислав Светозарович, за то, что перебиваю. Прежде всего, я хотела бы отметить, что не Слободан Милошевич срывал переговорный процесс. Переговорный процесс на всём протяжении в Боснии срывал исключительно Алия Изетбегович, после консультация с Вашингтоном. Более того, вот интересный такой факт — насчёт того, имел ли Запад стратегию… какую-то продуманную стратегию: в 94 году известный турецкий генерал, Гюриш его фамилия, выходя на пенсию — это глава Генштаба, — он дал интервью турецкой газете «Хуриет». И он заявил о том, что у США на момент 94 года было три военных плана по военной интервенции против сербов. Не говорится, «против Сербии», а именно «против сербов»… источники, соответственно, всё это в распоряжении имеется. Поэтому сводить роль к одному человеку и замалчивать чудовищную вовлечённость, заинтересованность, и безусловные приобретения со стороны определённых западных и стран, и центров силы, прежде всего…

Млечин: Что они приобрели?! Эта страна…

Филимонова: Германия получила Хорватию. Значит, в Германии…

Млечин: Что значит, «получила Хорватию»?

Филимонова: Информационное пространство, промышленность, экономика.

Млечин: Страну, которой надо экономически помогать! А имела бы просветающую страну с чудесными рынками!

Филимонова: Австрийские банки присутствуют на всём пространстве Восточной Европы. Не случайно Австрия вкладывает 200 миллиардов долларов в развитие банковской системы. Лишаются…

Грызунов: 8 миллионов населения!

Филимонова: …лишаются страны своей национальной банковской системы.

Сванидзе: Завершайте, пожалуйста.

Филимонова: Прежде всего, это деньги. Где деньги, там и власть, это очевидно. Прежде всего, экономические механизмы, о которых Вы говорите, нельзя об этом забывать, и политическая власть, которая закрепляется созданием систем протекторатов разной степени подчинённости.

Сванидзе: Спасибо, Анна Игоревна. Спасибо. Я хочу задать вопрос стороне защиты. Константин Петрович, вот Ваша сторона защищает позицию «Попытка миротворческой операции». Но это, всё-таки, было варварство. Вот как угодно объясняйте — бомбили города, бомбили. Люди гибли. Это что, миротворческая операция, или это всё-таки варварство?

Грызунов: Давай, я отвечу.

Эггерт: Давай, если хочешь. Мне задали вопрос, вообще-то.

Сванидзе: Можете поделиться с Сергеем Петровичем, мне не жалко.

Эггерт: Давайте я начну, Сергей Петрович продолжит. Операция была очень неоднозначная. Но жертвы…

Сванидзе: Что значит, «неоднозначная»?

Эггерт: Секундочку, Можно я закончу, Николай Карлович? Операция была не санкционирована Советом Безопасности, она не была санкционирована Конгрессом Соединённых Штатов, если речь идёт о участии американских вооружённых сил. Но то, что было до этого, те 10 лет кошмара, которые продолжались на территории бывшей Югославии, конечно, оставили очень серьёзный шрам в западной политической элите, в том числе. И допустить того, что происходило в Косово в тот момент, а это происходило, что бы там ни говорили, камера не лжёт в данной ситуации. Все видели эти лагеря беженцев.

Сванидзе: Но я Вас спрошу, бомбардировка была варварская? Вы её оправдываете, или нет?

Грызунов: 24-го….

Сванидзе: И она была обязательна, или нет? Бомбить города?

Эггерт: Я думаю, необходима была военная акция, да. В какой-то форме.

Грызунов: Я не согласен, к сожалению, с Константином. Дело в том, что 24 марта начались бомбардировки, 25-го мы сидели вместе с покойными, к сожалению, сегодня Егором Гайдаром и Борисом Фёдоровым в самолёте, который приземлился в Будапеште, потому что Белградский аэропорт был закрыт, где встретились со спецпредставителем американского президента Ричардом Холбруком и сказали: «Вы бомбардируете не Милошевича, а зачатки сербской демократии». Это была ошибка.

Сванидзе: Спасибо. Короткий перерыв, после которого мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Мы завершаем наши слушания по Югославии. Последний вопрос обеим сторонам: Какова роль России в Югославском конфликте? Пожалуйста, сторона обвинения, прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Я не считал, что так развернётся дискуссия. И я лично почему-то убеждён, что господин Млечин, например, ну не считает миротворческой операцией то, что там произошло, и в высшей степени внутренне не готов это до конца оправдывать. Но то, что я услышал сегодня … то, что я услышал, я не слышал давно. Я вдруг начинаю вспоминать, что же это мне напоминает? Можно доказательство № 14?

Материалы по делу.

Из статьи российского политика Андрея Козырева: «Российские дипломаты в самом тесном контакте с их … западными коллегами разработали концепцию нового государства — продолжателя СССР в ООН … Чтобы оправдать кредит доверия Запада к новому руководству России, Москва должна была перейти на цивилизованную, демократическую сторону баррикад, заключив подлинный союз с теми, кто стоит на страже международной законности. Главной целью деятельности было введение России … в семью наиболее передовых демократических государств… в западное общество». Из статьи в «Независимой газете», 1992 г.

Кургинян: Я помню, как нас вводили в эту семью, подымая платок с пола. Я помню также, и должен отдать… что к чести российских демократов, включая главных, никто не оправдал чудовищное преступление, которым были бомбардировки в Сербии. Я помню, что самые ультралиберальные силы прокляли это. Все это прокляли. Потому что это было неслыханное предательство всего! И говорить теперь, что этого не было? Я теперь понимаю, что там летали не самолёты, так сказать, ультрасовременные, которые это всё бомбардировали, а бабочки. Они летали так, и говорили: «Бедные сербы! Как мы вас любим!». Наверное, было так! И это тоже можно сказать. Теперь что касается российской позиции. Речь идёт о следующем. Пожалуйста, доказательство № 16.

Материалы по делу.

Из книги российского дипломата Анатолия Торкунова: «В операции против Союзной Республики Югославии в марте 1999 г. НАТО решил выйти за рамки ООН и принял решение о вмешательстве самостоятельно… Российская Федерация внесла на заседание СБ ООН проект резолюции, осуждающей одностороннее применение военной силы в нарушение Устава ООН… ее поддержали Китай и Намибия. Однако 12 других членов Совета Безопасности, в том числе Великобритания, США и Франция, отклонили российский проект, …согласившись, таким образом, с прецедентом обхода Устава ООН». А. Торкунов «Современные международные отношения и мировая политика», 2004.

Кургинян: Так какова же была российская позиция по Балканам? Я считаю, что здесь надо дать слово самому блестящему специалисту по Балканам, госпоже Гуськовой. Пожалуйста, № 15.

Материалы по делу.

Из книги российского историка Елены Гуськовой: «В 1993–1995 гг. российская дипломатия на Балканах осуществлялась в русле политики США и других западных держав… Россия выполняла роль последнего инструмента давления на сербскую сторону. К концу 1995 г. Россия перестала быть фактором, влияющим на ход событий в регионе… 1996 г. характеризовался разочарованием России в идее быстрой интеграции в „западный мир“ и систему европейской безопасности… Среди набиравших силу негативных тенденций было закрепление в международных отношениях „права и закона силы“, признание международными организациями административных границ многонационального государства как межгосударственных по просьбе субъектов федерации без согласия на то центра… переход к применению силы для наказания несговорчивой стороны конфликта, возможность участия войск НАТО в миротворческих операциях». Е. Гуськова «Динамика косовского кризиса и политика России», 1999 г.

Кургинян: Говорят, что результатов не было. Как их не было?! Мы получили гигантскую наркомафию — разве не результат? Мы получили гигантскую радикальную исламизацию в подбрюшье, на Балканах, на границе Европы — разве не результат? Мы получили, как блестяще здесь сказал эксперт, протекторат вместо независимого государства — разве не результат? Анна Игоревна, скажите нам, об этом что-нибудь. Что касается меня, то я замолкаю, потому что всё своё время я передал экспертам, особенно господину Милошевичу, и ни на минуту не жалею. Потому, что то, что говорит господин Милошевич, дышит подлинной трагедией, подлинной и настоящей.

Филимонова: К сожалению, российская позиция заключалась в постоянной и непрестанной сдаче всего того, что можно было сдать. И уход нашего контингента из Косова в 2003 году вызван двойственными мотивами, прежде всего — не являться соучастником всего того, что сейчас происходит в Косово. В Косово, я напомню, были чудовищные погромы сербские, в 2004 году, как раз на 5-летний «юбилей», когда было уничтожено 100 сербских домов, и где-то 35 сербских церквей. Постоянно происходят похищения людей, убийства. И вот цифра: значит, у нас формируется, на наших глазах, серый треугольник наркопроизводства-наркопоставок: Тирана — Приштина — Скопье. Ежегодный поток нарковеществ через Косово и Митохию составляет около 5 тонн ежемесячно. Годовой оборот — около 2 миллиардов долларов. Затем эти суммы отмываются… отмывают около 200 европейских банков и сеть магазинов, кафе, и так далее. И вот к слову об этих несчастных албанских беженцах, когда вот их главари колесят по Косову на джипах с тонированными стёклами, без регистрационных номеров (наверное, это несчастные сербы, злые сербы отняли у несчастных албанцев регистрационные номера). Албанцы тогда бежали от бомбардировок и благополучно возвратились в места своего проживания.

Эггерт: Ну ладно… Они начали бежать оттуда раньше, в конце 98-го года, о чём Вы говорите?

Филимонова: НАТО расстреляли даже колонну беженцев, возвращавшихся…

Кургинян: с 42-го, 42-го…

Филимонова: в Джаковицу, НАТО разбомбило.

Сванидзе: Время, завершайте.

Филимонова: Поэтому, время задуматься, сделать серьёзнейшие выводы. И, к сожалению, на примере братского сербского народа мы можем только учиться тому, как не допустить подобного вмешательства, прежде всего, внешнего фактора, как учиться быть самим солидарными, как не допустить развала собственного государства.

Сванидзе: Спасибо. Прошу, Вас Леонид Михайлович, вопросы.

Млечин: Ваша честь, свидетель исчерпывающе изложил свою точку зрения, думаю. Мы ей благодарны. Может быть, перейдём дальше?

Сванидзе: Тогда я задам вопрос. Значит, у меня вопрос. Вопрос, вероятно, Анне Игоревне. А может быть, и Александру Яковлевичу Моначинскому. Вот Вы критикуете российскую позицию в связи с ситуацией в конце 90-х годов, в середине 90-х годов в Югославии. А что нужно было делать? Вот, в частности, в конце 90-х годов. А что нужно было делать? Нужно было воевать? Что должна была делать Россия?

Моначинский: Россия, по крайней мере, имела возможность помочь, потому что я…

Сванидзе: Помочь каким образом?

Моначинский: Очень просто. Помочь вооружениями. На то время у нас было достаточно…

Сванидзе: То есть, военным образом?

Моначинский: Военным образом. У нас было достаточно зенитно-ракетных…

Сванидзе: Войти в конфликт?

Моначинский: Нет. При чём здесь конфликт?!

Кургинян: Ну почему? Какой конфликт? С-300…

Моначинский: Да не надо говорить про это С-300! Там уже надоело. Я хочу сказать: почему официально Россия не могла поставить, к примеру, «Бук»? Почему она не могла поставить «Тор» и другие средства, которые способны были нанести воздушному противнику серьёзный урон? Мы всё время вот закрылись: «С-300». Никто не называет, какая это буква…

Сванидзе: То есть, если бы мы, Вы отдаёте себе отчёт, Александр Яковлевич, что если бы мы всерьёз, массированную помощь нашим вооружением оказали Сербии, это бы означало бы вступление Сербии в войну с НАТО с нашим участием.

Моначинский: Ну, так… Нет, конечно!

Кургинян: Нет, конечно!

Моначинский: А почему? А почему?

Сванидзе: Ну почему…

Кургинян: Поставки вооружения ничего не значат.

Моначинский: Я Вам приведу такой элементарный пример: в Афганистане мы, с помощью американцев, получили раковую опухоль, где был Збигнев Бжезинский, где он взаимодействовал с моджахедами, потом перекинул Бен Ладена на территорию…

Сванидзе: Ну, Афганистан — это отдельная проблема, очень тяжёлая…

Моначинский: Понятно…

Кургинян: Египту мы поставляли оружие? Египту поставляли?

Сванидзе: Египту американское тоже.

Эггерт: Войны не было, конкретно, противостояние…

Кургинян: Вот и скажите, что боялись противостояния, а не войны.

Эггерт: Спасибо! Мы один раз уже ввязались в 14-м…

Кургинян: Всё понятно.

Эггерт: …году на стороне братьев, которые нас регулярно кидали!

Кургинян: Там была война!

Эггерт: Хотели ещё с НАТО повоевать?! После Чечни?! Спасибо!

Кургинян: Нельзя так говорить.

Моначинский: Я хочу сказать. Вот, сидящий напротив меня Константин Эггерт, он не пережил бомбардировки.

Сванидзе: И слава богу.

Моначинский: Слава богу. А я пережил это в своё время. И поэтому не советую Вам так относится к нашему дружественному народу, что вот их бомбили, ну и пусть бомбят. Да нельзя бомбить!

Эггерт: А пусть бы нас ещё бомбили?!

Моначинский: Да ну Вы что? Интересный Вы человек!

Сванидзе: Александр Яковлевич!

Моначинский: На всякий яд есть противоядие!

Сванидзе: Александр Яковлевич, дело не в том, что «пусть бомбят» — это очень плохо, это ужасно, когда бомбят. Ну а нам-то что было делать? Вот конкретно, я Вас спрашиваю. Говорите — помогать оружием. Замечательно!

Моначинский: У нас там, кстати, были…

Сванидзе: Значит, мы бы бросали дрова в топку этого конфликта!

Моначинский: Это неправильно!

Кургинян: Мы бы его останавливали!

Сванидзе: Прекрасно! Чем?! Нашими системами вооружений мы бы остановили бомбардировки НАТО Югославии?

Кургинян: Конечно.

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: Но главное, что на этом деле не было бы дальше никакого конфликта. Но мы боялись противостояния, а не войны. Никто с нами никогда бы воевать не начал.

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: Ну тогда ждите, когда Вас будут бомбить.

Сванидзе: Леонид Михайлович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Мой тезис простой: давайте посмотрим, чем закончилась вся история с бомбардировками и с Косово. Господин Милошевич, президент, согласился на все те условия, которые требовало НАТО. Доказательство № 14.

Материалы по делу.

Из воспоминаний российского политика Виктора Черномырдина: «Я предложил Слободану Милошевичу сформулировать оценку предложенного документа: с чем не согласны, что требуется скорректировать… Милошевич не добавил ничего! Ни единого слова! Сколько потрачено усилий, сколько пролито крови — ради чего? Чтобы только сейчас принять документ, с которым можно было согласиться намного раньше?» В. Черномырдин. «Вызов», 2003 г.

Млечин: Я поясню, о чём идёт речь — Милошевич и финский… Виктор Степанович Черномырдин и финский президент Ахтисаари привезли Милошевичу вот как бы финальный документ, на основании которого должно было решиться всё. И Черномырдин говорит — ну, господин Милошевич, поправьте ну, что-то, вот что в интересах Сербии, давайте поправим документ. Ничего не поправил!

Милошевич: Не-не-не. Это неверно.

Млечин: И об это Черномырдин рассказывает. Зачем же было тогда устраивать всё это? Зачем было провоцировать бомбардировку, если он на всё согласился, и вообще ни с чем даже не оспорил? А Черномырдин на это отвечает, можно попросить доказательство № 9?

Материалы по делу.

Из воспоминаний российского политика Виктора Черномырдина: «Милошевич к мнению российской стороны прислушаться не пожелал. Да и зачем ему была нужна Россия, когда, казалось, вот они рядом, Америка и Германия — страны долгое время приручавшие экономической помощью Югославия периода Тито». В. Черномырдин. «Вызов», 2003 г.

Млечин: теперь, если можно, я обращусь к своим свидетелям. Борис Александрович, если можно… профессор Шмелёв, доктор исторических наук. Борис Александрович, вот у меня создалось такое ощущение, что Милошевич понимал, что всё равно он в Косово проиграл, но ему надо было продемонстрировать, что он отступил не потому, что проиграл, а потому что его заставили. И он спровоцировал, фактически, эти бомбардировки, что бы потом сказать — ну видите, мне деваться было некуда.

Шмелёв: Конечно, он был в очень тяжёлом положении. С одной стороны, как президент он обязан был сохранить единство и целостность государства. С другой стороны — должен был понимать о тех последствиях для страны, которые возникнут в случае начала военного конфликта. А ведь страны НАТО, США прямо заявили: «или ты принимаешь наши условия, или начинается бомбардировка», читай — война. Поэтому он, как мне кажется, был в сложной ситуации. Но, по моему мнению, в тот период времени у Милошевича не было уверенности в том, что эта угроза будет реализована. Он считал, что это Запад блефует. И я считаю, что вот на этом он и проиграл.

Млечин: Спасибо большое. Теперь, если можно, вопросы двум другим моим свидетелям. Сергею … Константину Петровичу Эггерту и Сергею Петровичу Грызунову. Только у меня сложилось ощущение, что эти бомбардировки, которые были действительно, с моей точки зрения, ужасны, были следствием того, что в Боснии такая же операция несколькими годами раньше принесла успех. То есть они бомбили военные позиции, и война прекратилась. Да, это ужасно. Нож хирурга причиняет боль, но прекратили люди убивать друг друга. Не было ли это шагом отчаяния? Ну, хоть что-то сделать?

Грызунов: Отчасти. Тут ещё две вещи, вот о которых профессор Шмелёв начал говорить. Это был год 50-летия НАТО. Год 50-летия мощнейшей организации, которая, знаете, как вот военная машина, готовилась-готовилась и ни к чему не пришла. У неё был главный соперник — СССР, потом Российская Федерация, но мы нашли какие-то другие способы общения друг с другом, подвернулись Балканы — и они пошли. Милошевич понимал, что его режим подходит к концу, и для него нужен был конфликт, военный конфликт, который для любого диктатора является палочкой-выручалочкой. Эти факторы вместе с тем, о чём говорите Вы, сошлись. Получилось крайне неудачно.

Млечин: Константин Петрович, ваше мнение.

Эггерт: Я коротко отвечу. Я думаю, что много факторов сошлось, это правда. Но мне кажется, есть одна очень важная вещь, о которой я бы хотел сказать. Слободан Милошевич был замечательным политическим тактиком. Он этим напоминает ещё одного диктатора, Саддама Хусейна, с которым мне доводилось встречаться. Но, каждый раз выигрывая тактическую победу, он шёл к стратегическому поражению. Отсутствие политического стратегического видения и жажда власти сгубила его точно так же, как сгубила Саддама.

Млечин: Спасибо.

Милошевич: Можно мне реплику?

Сванидзе: Прошу Вас, Сергей Ервандович. Ваши вопросы оппонирующей стороне.

Кургинян: Я всё хочу что-то такое, на что-то конструктивное отвечать. Милошевич — трагическая фигура. Он совершил много ошибок. И я критиковал его за эти ошибки. Но он жизнью за всё заплатил. И я убеждён, что он будет героем Сербии. Настоящим. А ошибок он совершил много. Теперь о 50-летии. Так я понял, что НАТО не хотело, не хотело, чтобы отметить своё 50-летие: фейерверком, балом, раутом, и решило отбомбиться, да? На 50-летие устроить маленький праздник, да? Вот маленький праздник. Хотите, чтобы у вас были такие праздники?!

Сванидзе: Сергей Ервандович, Вы вопрос будете задавать?

Кургинян: Теперь я спрашиваю: а Вы хотите, что бы у нас были такие праздники? Вот мне кажется, что Вы ведь, ну как бы довольно точно отвечаете?

Шмелёв: Я сразу отвечу на Ваш вопрос. Конечно, я не хочу такого праздника. Но я думаю, что такого праздника у нас не может быть по определению, постольку-поскольку, когда у нас были события в Чечне, и американских дипломатов спросили, а почему же вы не действуете так же в отношении России так же, как действуете в отношении Сербии, они ответили: но Россия же ядерная держава. Поэтому у нас такого праздника по определению быть не может.

Кургинян: Пока, пока такой ядерный щит! Пока такой ядерный щит! Не зарекаться, не надо зарекаться.

Милошевич: Извините, пожалуйста, здесь произнесены защитой неверные вещи. И я хочу комментировать. Россия не помогала серьёзно в оружии Сербии, Югославии тогда, потому что не было политической воли. Второе: документ, который принесли Ахтисаари с Черномырдиным, никогда бы не приняло руководство Югославии и Слободан Милошевич лично, если бы за этим документом не стояла Россия, в лице Виктора Степановича Черномырдина. В-третьих: этот документ всё-таки был приемлем, и Скупщина Югославии его единогласно одобрила. Приемлем потому, что были Объединённые Нации, а не НАТО, потому что гарантировался суверенитет и территориальная целостность Югославии.

Сванидзе: Завершайте, пожалуйста.

Милошевич: Это всё вылилось в резолюцию 1244. Совершенно неверно то, что Виктор Черномырдин предлагал что-то поправить. Это был ультиматум. «Не одной запятой нельзя было пожертвовать», — сказал так Ахтисаари в начале.

Сванидзе: Спасибо, господин Милошевич. Мы завершаем наши слушания. Наши дебаты были крайне интересны, и они «съели» время для заключительного слова обеих сторон. Сейчас мы прекращаем телевизионное голосование, я прошу проголосовать зрителей в нашем зале. Напоминаю вопрос: «Бомбардировка Югославии в 1999 году — попытка миротворческой операции, или неоправданная агрессия».

Сванидзе: Пожалуйста, выведите на экран результаты голосования в зале.

попытка миротворческой операции — 17%,

неоправданная агрессия — 83%.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Мы продолжаем наши слушания.

Урегулирование балканских проблем всегда проходило при международном участии, в частности, при участии России, которая всегда поддерживала сербов. В 1877 году Сербия начала войну против Турции, Россия получила русско-турецкую войну. В 1914 году при участии сербского генштаба был убит эрцгерцог Фердинанд, и началась Первая мировая война. В результате Россия получила революцию. В 90-е годы 20 века югославские республики вступили на путь этнического национализма, Югославия развалилась. В Сербии у власти удержалась старая партноменклатура, которая тоже решила поиграть в модный национализм, чтобы сохранить власть. И ради власти была готова даже на войну. Россия сочувствовала сербам, но воевать не хотела. Думаю, сейчас сербский народ ей за это благодарен. Это — моё личное мнение. А сейчас, огласите результаты телевизионного голосования.

Результаты телевизионного голосования страны

3% — попытка миротворческой операции

97% — неоправданная агрессия

28. 1941 год. Провалилась или выстояла сталинская система?

Часть 1

Сванидзе: Здравствуйте, у нас в России прошлое, как известно, не предсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания — исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим. У вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, то есть проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале.

Тема наших сегодняшних слушаний — «1941 год. Провалилась или выстояла сталинская система?» 1941 год — самый страшный в нашей истории. Он уступает только самому отчаянному — 42-му, на который придётся наше самое большое отступление и самые большие человеческие потери. Итак, вопрос слушаний: «1941 год. Провалилась или выстояла сталинская система?»

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов вы видите на экранах.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

22 июня 1941 года, полдень. Нарком иностранных дел Вячеслав Молотов объявил о вероломном нападении Германии на Советский Союз. Его выступление закончилось знаменитым «Враг будет разбит. Победа будет за нами». Спустя всего 4 месяца Сталин спрашивал у начальника генерального штаба Жукова: «Удастся ли хотя бы удержать Москву?» В начале войны Советский Союз нёс колоссальные потери. Сотни тысяч человек были убиты, ранены, взяты в плен. Красная Армия уступила огромные территории, позволив врагу вплотную подойти к столице. Как отмечают многие историки, руководство страны заранее знало о готовящемся вторжении. В конце 30-х годов Иосиф Сталин проводит масштабные чистки в армии. В 39-м подписывает с Германией договор о ненападении. Развязывает войну с Финляндией, отодвигая границу, в первую очередь, от Ленинграда. Все эти шаги были направлены на подготовку к войне с вермахтом, уверены эксперты. Перед началом войны Германия имела перевес в численности солдат и офицеров, но серьёзно уступала СССР в количестве танков, самолётов, полевых орудий и миномётов. Немецкие дезертиры и советские разведчики неоднократно называли дату и время нападения на Советский Союз. Почему Красная Армия оказалась не готова к войне в июне 41 года? И по чьей вине в первые дни войны погибли сотни тысяч советских людей?

Сванидзе: До начала прений у меня вопросы к Млечину и Кургиняну: В чём актуальность сегодняшней темы? Прошу Вас, сторона обвинения, Леонид Михайлович, актуализируйте тему.

Млечин: Маршал Жуков, маршал Победа, а в ту пору министр обороны Советского Союза, писал в своей речи о промахах, ошибках сталинского руководства в годы войны, тогда, когда я ещё не появился на свет. И теперь уже мне самому немало лет, а спор об этом продолжается с той же яростью и тем же ожесточением. Более того, позиции сторон остались теми же самыми. Есть одна точка зрения: «Мы одержали победу, поэтому небольшие промахи, неудачи не имеют большого значения, а критика политического или военного руководства — есть попытка отнять у нас Победу». Есть другая точка зрения. Она состоит в том, что память о том огромном количестве погибших, а мы потеряли около 3 десятков миллионов человек. И даже точная цифра неизвестна — мы никогда её теперь не узнаем. Тот факт, что несколько лет большая часть территории находилась под оккупацией, что мы несли поражение — это был тяжёлый моральный и физический удар по нашему народу — требует разобраться, выяснить, почему это произошло, почему мы оказались неготовыми к такой войне? И не была ли в этом ошибка, просчёт или преступление руководства, которое обязано — оно отвечает за это, оно для того и существует, политическое руководство страны, — подготовить государство, армию к такой войне и избежать таких чудовищных потерь. Эта точка зрения мне ближе. Мне кажется, что одна только память о погибших, о тех, кто совершал подвиги, защищая нашу Родину, требует более серьёзного подхода. И тут совершенно речь не идёт о том…

Сванидзе: Завершайте, Леонид Михайлович.

Сванидзе: …что кто-то умаляет значение великой Победы. Напротив, понимание всех тех сложностей, трудностей, той тяжести, с которой далась эта победа, украшает тех, кто сражался за нашу Родину.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович — прошу Вас. Сторона защиты, актуализируйте тему.

Кургинян: Ну, когда говорится, что есть одна точка зрения — глубокая и правильная — и другая точка зрения — поверхностная и оголтелая, то, как бы, сразу уже трудно спорить, да, потому сам понимаешь, что… ну как же спорить, когда такая разница в точках зрения. Есть две одинаково правомочные точки зрения, они предъявлены обществу. И пусть общество решает, какая из них верная. Что же это за точка зрения? Точка зрения, которую мы отстаиваем, заключается в следующем. Политическая система не выдерживает, когда она разваливается. Вот как не выдержала политическая система, мы знаем. Французская политическая система не выдержала удара немецко-фашистских войск. Она рухнула. Эта политическая система выдержала. Война, которую она вела, была не народная партизанская война, когда можно говорить самоорганизация народных масс. Это была война, в которой была техника, идеология, управление сложное войсками, разведка и всё остальное. Такую войну кто-то организует. Её организует система. Кто её еще может организовать? Тогда возникает вопрос: а зачем говорить, что система рухнула? — Для того, чтобы дискредитировать советский период, Советскую историю, и всё остальное.

Сванидзе: Завершайте, Сергей Ервандович.

Кургинян: Для того, чтобы отнять правду. Так эту правду надо вернуть народу назад. Вот и всё.

Сванидзе: Спасибо. После короткого перерыва мы приступим к нашим слушаниям.

Сванидзе: В эфире «Суд времени».

Мы начинаем наши слушанья по теме: «1941 год. Провалилась или выстояла сталинская система». Первый вопрос к сторонам: Содействовала ли внешняя политика СССР в предвоенный период обороноспособности Советского государства?

Пожалуйста, сторона обвинения. Леонид Михайлович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Я бы хотел для начала выслушать мнение двух наших выдающихся военачальников, с честью прошедших через Великую Отечественную. Сначала мнение маршала Василевского, который руководил генштабом, командовал фронтами. У меня оно значится как доказательство № 1.

Материалы по делу.

Из речи Александра Василевского: «Изучая причины, которые не только не позволили нашим Вооружённым силам отразить удар фашистских войск на нашу страну, но и поставили её в катастрофическое положение, надо говорить о том, почему наши Вооружённые Силы не были приведены своевременно в полную боевую готовность… Основными причинами этого, как нам известно, были: настойчивое отрицание И. В. Сталиным возможности войны с фашисткой Германией в ближайшее время, переоценка им значения советско-германского договора…» Новая и новейшая история, 1992, № 6.

Млечин: И мнение наркома военно-морского флота Кузнецова, чьи корабли в 41 году не пострадали, потому что он вовремя привёл их в боевую готовность. Это доказательство № 11.

Материалы по делу.

Из книги Николая Кузнецова: «Крутые повороты: Из записок адмирала»: «Если говорить серьёзно, то трудно думать о какой-то внезапности нападения немцев, когда в мире уже два года бушевала война и все передвижения противника были известны. Налёты немецкой авиации в ночь на 22 июня 1941 года были отражены флотами без потерь. Флоты были рассредоточены и затемнены. Но это не было результатом организованной подготовки и указаний со стороны Сталина. По мере знакомства со Сталиным меня удивляло отсутствие чёткой организации. У Сталина не было системы в деле руководства. Именно это непонимание значения организации во всех звеньях государственного аппарата привело к излишним жертвам…»

Млечин: О том, как была организована сталинская система, и в какой степени Сталин способствовал, а с моей точки зрения, вовсе не способствовал успехам наших вооружённых сил, мы ещё поговорим. А сейчас я просто хотел обратить внимание на мнение двух этих военачальников о том, что нападение на Советский Союз никак не могло быть неожиданным. В мире уже два года шла Вторая мировая война. Это видели советские политические и военные руководители. Они были обязаны к этому приготовиться.

Теперь, если можно, я хотел бы обратиться к своим экспертам. Степан Анастасович Микоян — боевой лётчик, участник войны, Герой Советского Союза, генерал-лейтенант и Алексей Алексеевич Киличенков — профессиональный историк, Российский государственный гуманитарный университет. Если можно, давайте, я обращусь к вам обоим с вопросом о том… с вашей точки зрения, вот внешняя политика, сталинская внешняя… сталинская, молотовская внешняя политика предвоенная способствовала или не способствовала укреплению обороноспособности нашей страны? Ну, скажем, может, Алексей Алексеевич, Вы… по традиции русского флота, с молодого начнем, младшего по званию.

Алексей Киличенков, кандидат исторических наук, доцент РГГУ: Итак, коллеги, давайте посмотрим, попытаемся посмотреть беспристрастно на факты, которые позволят оценить, насколько внешняя политика способствовала подготовке страны… обороноспособности. Первый факт — он, безусловно, всем известен, я лишь позволю себе его напомнить — Советский Союз встречает войну, нападение Германии, оставаясь, фактически, в одиночку, в то время как ему противостоит коалиция европейских государств. Задачу обретения союзников, установления союзнических отношений пришлось решать уже в ходе войны. И на первом своём этапе она была решена лишь к началу октября 1941 года, когда удалось подписать соглашение с союзниками — с Англией и США — и на это ушло три с половиной месяца. И это самое время немецкие войска продвигались по советской территории с темпом, который максимально достигал 60 километров в сутки. Представляете, что такое 1 день, и что такое переговоры, которые занимают три с половиной месяца.

Один из главных аргументов подготовки Советского Союза и решения задач внешней политики — это, конечно, Пакт, который действительно дал стране очень многое. Граница была отодвинута, была присоединена огромная территория с населением в семнадцать миллионов человек. Но посмотрим на оборотную сторону этого явления. Эту территорию пришлось осваивать, её пришлось готовить к обороне, строить заново укрепления на западной границе. Строить и создавать инфраструктуру. Я приведу только один факт. В 1939 году пропускная способность советских железных дорог на приграничных территориях примерно соответствовала германской, а в 41 году, к началу войны, она уступала немецкой почти в два раза.

Млечин: И исчез буфер.

Киличенков: И исчез буфер, который…

Млечин: Я прошу прощения, секундочку, Алексей Алексеевич, я прерву.

Киличенков: Да.

Млечин: Мы сейчас покажем на карте, что значило исчезновение Польши, которая разделяла Советский Союз и Германию, была буфером и мешала бы Германии напасть непосредственно на Советский Союз, если бы Польша ещё существовала. Исчезновение Польши дало возможность Германии нападать непосредственно сразу на Советский Союз.

Я прошу прощения, Алексей Алексеевич, я хотел просто еще Степана… Степан Анастасович, скажите, с Вашей точки зрения, то, что говорилось у Вас в семье, все-таки Ваш папа был членом Политбюро и одним из руководителей нашей страны, с Вашей точки зрения, вот эта внешняя политика помогала обороноспособности страны или нет?

Сванидзе: 30 секунд добавляю.

Степан Микоян, заслуженный летчик-испытатель СССР: Ну, категорически сказать, что полностью не помогала, пожалуй, нельзя, потому что благодаря договору с Германией нам удалось все-таки получать кое-какие и материалы немецкой техники, и образцы немецкой техники. Но в тоже время и мы помогали Германии, и зерном, и горючим. Так что в основном, конечно, во вред, но какая-то польза от этого была. Ну и в какой-то степени оттянуло войну. Но фактически всё-таки это привело к поражению именно из-за… ну… близорукости, я бы сказал, как это ни странно, Сталина.

Млечин: Близорукость Сталина — это Ваша точка зрения? А отец Ваш тоже так считал?

Микоян: Я это говорю на основе того, что написано моим отцом, что он мне рассказывал и писал, что члены Политбюро неоднократно ему говорили, вот в эти предшествующие нападению… когда имелись уже сотни свидетельств о том, что будет нападение, и даже называлась дата. Говорили, что будет нападение. «Нет», — говорит. У него главный ведь тезис был, кстати, какой? — что Гитлер не будет воевать на два фронта.

Сванидзе: Завершайте.

Микоян: Он сам говорил, что вот пока Англия не поражена, не захвачена, не будет нападения на нас. Это была уверенность полная. Ну, вот я такой пример скажу. Мой отец был заместителем председателя Совета министров, и в том числе отвечал за морской торговый флот. И вот ему 20-го числа, за два дня до начала войны…

Млечин: 20 июня?

Микоян: 20-го июня звонит начальник Таллинского порта и говорит: 25 немецких кораблей, которые были на погрузке и загрузке, срочно уходят. Срочно прекращают работу. Тем более, если имелось уже много свидетельств, вот такой факт для любого понимающего человека означает войну, потому что такого в истории не бывает вообще, то есть в нормальных ситуациях не бывает. И он доложил отцу. Отец говорит: я сейчас пойду, доложу Сталину. Пришел к нему и сказал: «Давайте задержим корабли». «Нет, — говорит, — пусть уходят» — и не обратил на это внимание, ничего не сделал.

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Спасибо.

Микоян: Но я еще, я ещё могу рассказать.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович. Прошу Вас. Ваши вопросы стороне обвинения.

Кургинян: Степан Анастасович, да, можно? Скажите, пожалуйста, Ваш отец был членом сталинского руководства?

Микоян: Да, был.

Кургинян: А вот как Вам кажется, вот когда ты входишь в некое руководство, в некое коллективное «мы», то адресовывать всю вину к одному лидеру разве можно? А Ваш отец никогда не говорил о своей вине? Вот о вине Сталина — понятно, а о своей?

Микоян: Если Вы имеете этот в виду этот именно вопрос — нападение?..

Кургинян: Вот этот, любой другой…

Микоян: Нет, вот…

Кургинян: Вот за сталинский период должен отвечать…

Микоян: Давайте не будем…

Кургинян: …только Сталин, или и те, кто находился рядом с ним?

Микоян: …значит, обобщать. Зачем так обобщать. Мы говорим сейчас о войне.

Кургинян: Давайте о войне.

Микоян: Если говорить об этом — нет его вины в этом, потому что он, в числе других членов Политбюро, предупреждал Сталина, что надо принять меры. Надо привести в боевую готовность войска. Даже когда переплыл Днестр этот фельдфебель немецкий, который сказал, что вот, через 4 часа будет нападение, — всё равно не поверили, и Сталин не подписал приказ о приведении войск в полную боевую готовность.

Кургинян: Степан Анастасович, скажите, пожалуйста, когда советские войска сдали Таллин?

Микоян: Что, не понял?

Кургинян: Город Таллинн.

Млечин: Мы обсуждаем внешнюю политику, а не время сдачи Таллинна, если уж пользоваться Вашими словами.

Кургинян: Скажите, пожалуйста…

Микоян: Я не понял?

Кургинян: …когда был сдан Таллинн? Сейчас мы увидим, какое это имеет отношение. Вот город Таллинн, когда оставили советские войска?

Млечин: Ну, у Вас в бумажке написано, прочитайте.

Микоян: Я не помню.

Кургинян: Вы же видите, что я не читаю.

Млечин: Ну, Вы уж запомнили, надеюсь.

Микоян: Дату я не помню.

Сванидзе: Сергей Ервандович, дело в том, что Степан Анастасович Микоян не справочник по военной истории…

Кургинян: Хорошо, не справочник военной истории.

Сванидзе: …он имеет право не помнить точную дату сдачи Таллинна.

Кургинян: Степан Анастасович, мы сейчас обсуждаем не справочник военной истории. Так сказать, Таллинн был сдан в августе.

Голос из зала:28 августа 1941 года.

Кургинян: 28 августа, то есть через сколько дней после начала войны? 22 июня, да? 22 июля, и — август, да? За это время успела пасть вся Франция. Вот говорят нам, какой замечательный буфер был в Польше. За сколько дней реально оказалась разгромлена польская армия? К какому моменту она потеряла полностью управление войсками? Через три дня. Сколько дней всё это продолжалось?

Млечин: Ничего подобного, Польша сопротивлялась три недели.

Кургинян: Хорошо, Польша защищалась очагами. Это мы тоже обсудим. Хорошо, три недели. Значит, вопрос заключается в следующем, — мы обсуждаем только внешнюю политику. Если Таллинн сопротивлялся ещё в августе, значит, если бы он находился в руках у немцев, то к этому моменту…

Млечин: Да с какой стати Таллинн бы находился в руках у немцев?

Кургинян: Объясняю, с какой стати. Мы проводим прямые расчёты, мы проводим прямые расчеты, и мы это уже обсуждали. Прибалтика оказалась бы в руках немцев немедленно, так же, как оказалась Польша, ибо она была гораздо слабее.

Млечин: Польша защищалась три недели, этого было бы достаточно для развёртывания Красной Армии, ей требовалось на это 15 дней. У неё этих 15-ти дней не было. Если б три недели защищалась Польша, Красная Армия встретила бы немцев на границе подготовленной и отбила бы возможное нападение.

Кургинян: Когда-то в Одессе говорилось, что если бы у моей тёти были колёса, была бы не тётя, а дилижанс.

Млечин: Так не надо тогда приписывать насчет Прибалтики, если Вы это все знаете.

Кургинян: Но смысл заключается не в этом, смысл заключается в том, что моя беседа со Степаном Анастасовичем — это беседа со всем коллективом, да. Можно и так. Достаточно…

Млечин: Степан Анастасович такой интеллигентный человек, что ему трудно отвечать…

Кургинян: А вы же… Главный интеллигентный человек — вы…

Млечин: Нет, я значительно меньший интеллигент, чем Степан Ананстасович.

Кургинян: Вы забыли, вы забыли, что главным интеллигентом являетесь Вы.

Сванидзе: Время господа, время.

Микоян: Можно я отвечу?

Сванидзе: Да, пожалуйста.

Микоян: Вы знаете, как мы встретили войну? Знаете? В воскресенье, да? Никакой команды не было о боевой готовности, офицеры в отпусках, в городе на… в увольнении, орудия вывезены на полигон для обучения, ничего не готово. Это один вариант. А второй вариант, когда Вы готовитесь к наступлению. Вы приводите всё в боевую готовность, и первое же свидетельство о начале войны приводит к отражению — вот было бы что. Ну, совершенно другое положение было бы, совершенно другое.

Кургинян: Степан Анастасович, скажите, пожалуйста…

Микоян: Стоило только дать команду: «Привести войска в боевую готовность!» — и уже результат был бы другой.

Сванидзе: Степан Анастасович, я думаю, мы еще об этом поговорим.

Кургинян: Каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны.

Сванидзе: Спасибо Степан Анастасович. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени».

Мы продолжаем слушания. Напоминаю вопрос: Содействовала ли внешняя политика СССР в предвоенный период обороноспособности Советского государства. Пожалуйста, сторона защиты. Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Пожалуйста, доказательство № 5.

Материалы по делу.

Из книги Уинстона Черчилля «Вторая мировая война»: «В пользу Советов нужно сказать, что Советскому Союзу было жизненно необходимо отодвинуть как можно дальше на запад исходные позиции германских армий, с тем, чтобы русские получили время и могли собрать силы со всех концов своей колоссальной империи. В умах русских калёным железом запечатлелись катастрофы, которые потерпели их армии в 1914 году, когда они бросились в наступление на немцев, ещё не закончив мобилизации. А теперь их границы были значительно восточнее, чем во время первой войны. Им нужно было силой или обманом оккупировать Прибалтийские государства и большую часть Польши, прежде чем на них нападут. Если их политика и была холодно расчётливой, то она была также в тот момент в высокой степени реалистичной». Черчилль У. Вторая мировая война. 1991, т. 1.

Кургинян: Я хочу сказать, что Черчилль никак не является другом, да, но вот я… знаете, иногда враги ведут себя лучше, чем члены команды и маршалы, которые сначала лебезят, а потом плюют в лицо Верховному главнокомандующему. Это я имею в виду цитаты. Теперь, пожалуйста, доказательство № 6.

Материалы по делу.

Из записи выступления Иосифа Сталина перед выпускниками военных академий 5 мая 1941 года: «Мы перестроили нашу армию, вооружили её современной военной техникой. Что представляет из себя наша армия теперь? Раньше у нас существовало 120 дивизий в Красной Армии. Теперь у нас в составе армии 300 дивизий. Сами дивизии стали несколько меньше, но более подвижные. Из общего числа дивизий — третья часть механизированные дивизии». Документы. М.: ИДФ. 1998 г.

Кургинян: Теперь, пожалуйста, доказательство № 7. Может быть, Сталин выдаёт желаемое за действительное, оправдывает себя, поэтому объективное доказательство.

СРАВНИТЕЛЬНЫЙ ГРАФИК РОСТА РККА И ВЕРМАХТА

Вот личный состав по 1939-му и 1941-му году СССР и Германии. Вот численность боевых единиц, самолётов, танков.

Итак, получается, что личный состав Красной Армии возрос в 2,84 раза, а личный состав Вермахта в 1,59. То же самое примерно по самолётам, танкам и по всему остальному.

Иначе говоря, Советское руководство обеспечило гораздо более высокий рост технической оснащённости и боевого состава армии, чем Вермахт за эти годы и об этом говорят объективные цифры, взятые из соответствующих статистических справочников. С ними нельзя спорить, это цифры.

Я методологически не могу понять: как можно говорить, что мы воевали плохо — на первом или другом периоде — не сказав, кто воевал хорошо с немцами. Вы скажите, кто воевал хорошо. Наверное, французы: они подготовились к войне, у них не было репрессий 37 года. У них не было ужасной тоталитарной системы, они воевали блестяще. Только за те два месяца, когда рухнул миф о блицкриге — тут, вот за это время та армия капитулировала, полностью.

И теперь я хотел бы передать слово Мягкову Михаилу Юрьевичу — доктору исторических наук, заведующему Центром истории войн и геополитики Института всеобщей истории, автору ряда книг.

Мягков Михаил Юрьевич, доктору исторических наук, заведующий Центром истории войны и геополитики Института всеобщей истории РАН: Я прежде хотел бы сказать, что все мы здесь, наверное: и эта сторона, и наша сторона — хотим разобраться в событиях 41 года. Это действительно трагическое время, которое мы пережили и которое не должно повторится.

Хотел бы развеять миф о том, что антигитлеровская коалиция стала создаваться только после начала войны и только к августу там, к октябрю месяцу. Уже после пакта Молотова-Риббентропа, сразу, уже в сентябре 39 года пошли англо-советские переговоры — основа антигитлеровской коалиции.

Уже 22 июня 41 Черчилль заявил о поддержке Советского Союза. 24 июня это сделал Рузвельт.

У меня такое впечатление, что мы сейчас говорим не о внешней политике, а о данных разведки.

Я просто призываю Вас… А кто из наших разведчиков дал точную дату начала войны — 22 июня? Никто. Если взять тома документов, в которых говорились разведсведения о том, что война будет в этом году, и то, что война не будет — прежде всего Гитлер нападёт на Англию — они примерно одинакового содержания, они…

Сванидзе: Я прошу прощения, это не в порядке того, что я Вас перебиваю….

Мягков: Да.

Сванидзе: …можете продолжать тему…

Мягков: Да.

Сванидзе: …но у нас ещё будет более, более, более….

Мягков: Да, я все-таки…

Сванидзе: …для этого предназначенный вопрос, хорошо?

Мягков: Хорошо, да, я все-таки…

Сванидзе: Сейчас еще все-таки больше о внешней политике.

Мягков: Да. Я всё-таки хотел к внешней политике обратиться… И все-таки, здесь аудитория со мной согласится, и оппонирующая сторона, то что, конечно, речь идёт о пакте Риббентропа-Молотова и секретном дополнительном протоколе к этому пакту. И речь идёт о том, правильно ли мы заключили этот пакт, либо это была фатальная ошибка. Но мы отодвинули благодаря этому секретному протоколу границы на 250–300 километров. Именно за это время, пока немецкие танки шли эти 250–300 км, моторесурс танков выработался на 50 и более процентов. Если бы немцы начали наступление свое не от границ Бреста, а западнее Минска, то, скорее всего, Москва бы пала, скорее всего, пал бы Ленинград. Вот о чём мы должны говорить.

И здесь, говоря о пакте — конечно, это сделка, конечно, за спинами других народов, но не первая, не единственная. Мы вспомним Мюнхен. Если бы не было Мюнхена, не было бы пакта Риббентропа-Молотова. Если бы Поляки согласились на пропуск Советских войск, не разгромлена была бы Польша. Это мой последний тезис. Это 39 год. Спасибо.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, прошу Вас Ваши вопросы к стороне защиты.

Млечин: У Вас тут одна подмена тезиса за другим. До 22 июня Советский Союз и Англия находились практически во враждебных отношениях.

Мягков: Не согласен.

Млечин: Сталин… Вы можете быть не согласны, но так Сталин считал.

Мягков: Я приведу аргументы.

Млечин: Сталин писал и говорил, что войну… агрессорами во Второй мировой войне являются англичане и французы, а вовсе не немцы. И наша пропаганда поддерживала, по существу, Германию, какие же тут дружеские отношения. Англия-то хотела, а мы не хотели. 22 июня — да, Черчилль, бог мой! Да Черчилль в 41-м, в 42 году говорил все, что угодно.

Мягков: Я говорил о 39 годе уже…

Млечин: Когда пошла первая помощь, к сожалению, в которой мы нуждались? Когда пришла первая помощь от союзников? К сожалению, через много месяцев.

Мягков: В июле месяце 41 года.

Млечин: Осенью, осенью, осенью.

Мягков: В июле звено, крыло…

Кургинян: Я бы хотя бы просил, чтобы свидетелю давали говорить.

Млечин: От звена и от крыла много было пользы?

Мягков: Много! Мурманск отстояли и через Мурманск потом приходили эти грузы.

Млечин: Осенью пошла настоящая реальная помощь.

Теперь, ну давайте вернёмся к вопросам внешней политики — подготовила, или не подготовила. Вопрос-то ведь вот в чём состоит. Если бы подготовила, разве могла Германия — страна с населением вдвое меньше, чем в Советском Союзе, с меньшим промышленным потенциалом, и со всем прочим — вообще, вообще рискнуть напасть на Советский Союз?

Вообще говоря, это мысль, самое главное: почему Гитлеру, вообще, пришла в голову эта бредовая, авантюристическая мысль, которая закончилась для него катастрофой? Вообще пришла в голову эта мысль, что можно напасть на нашу страну.

Мягков: Вопрос понятен.

Млечин: Нет, ещё возможно, не понятен Вам.

Мягков: Нет, Вы задали вопрос?

Кургинян: Вы задали вопрос и хотите ответа?

Млечин: Конечно.

Кургинян: Тогда дайте ответить.

Млечин: Это притом что целый ряд генералов его собственной армии понимали, что это бессмысленная затея. Что она закончится поражением.

А почему он рискнул? — Не потому ли что политика Сталина — внутренняя и внешняя — произвела впечатление, что Советский Союз — слабое государство, что Красная Армия лишена своих командиров, и можно напасть, и можно рискнуть. И Сталин этого ничего не видел.

Что касается разведки — еще последнее. Еще последний вопрос, Вы сказали про разведку — не знаю ни одного случая в мировой истории, когда бы крупное политическое решение принималось на основании разведки. Здравый политический анализ — вот что было достаточно для понимания ситуации. Ведь видно было, что захотел напасть. Какая Вам разведка ещё нужна?

Мягков: Вопрос понятен, можно ответить?

Уважаемый Леонид Млечин, я хотел бы уточнить, кто напал на СССР 22 июня? — одна Германия? Румыния, Финляндия, вся Франция…

Млечин: Можно я отвечу? Вы… Если ли бы мы не напали, Финляндия бы не участвовала в этой войне, если бы не отрезали от Румынии, тоже бы не участвовала…

Мягков: …вся Франция работала на Германию.

Кургинян: Я все-таки протестую. Это разговор?

Сванидзе: Это разговор.

Кургинян: Да? Это не, так сказать ….

Сванидзе: Нет, когда рассуждал Леонид Михайлович, уважаемый оппонент высказывал свое мнение, то же возможно и наоборот. Все нормально.

Кургинян: Я лично настаиваю, чтобы ему дали хотя бы 30 секунд.

Сванидзе: 30 секунд. Я обязательно за этим послежу.

Мягков: Мой тезис следующий: на СССР напала не одна Германия, на СССР напала вся объединённая Европа. В терминах германских и, кстати сказать, американских Крепость Европа тогда фигурировала. Это более 500 миллионов человек, которые работали на Германию, это армия, которая превосходила Красную армию, это лучшая качественная техника. Кстати говоря, возвращаясь к внешней политике…

Млечин: Не буду Вас прерывать, но это все не так.

Мягков: Возвращаясь к внешней политике, я хотел бы сказать, по торговым соглашениям, которые были заключены после пакта Риббентропа-Молотова, мы получали станки, оборудование, технологии. Ваш отец, уважаемый господин Микоян, прекрасно это знает, и эти станки, кстати говоря, работали всю войну на нашу экономику.

Млечин: А германские танки ехали на нашем топливе и ели наше зерно.

Мягков: И они бы доехали до Москвы, если бы не были отодвинуты границы.

Млечин: Не доехали бы они до Москвы, если бы Сталин не позволил бы…

Мягков: Доехали бы до улицы Горького и вышли бы в Кремль, если б не была такая внешняя политика у нас.

Млечин: Да что ж Вы не уважаете так собственную армию и собственную страну? Да с какой стати Германия… В Первую мировую войну далеко дошла Германия?

Мягков: Это другой вопрос. Мы были к такой войне, к блицкригу такому не готовы. Но мы готовились.

Млечин: О! Правильно, что не готовы были.

Мягков: Правильно, но все тридцатые годы мы готовились, и если б не был подготовлен фундамент и военно-политический, и экономический, войну бы мы бы проиграли.

Млечин: Я прошу прощения, Вы преподаёте, нет, где-нибудь?

Мягков: Да, конечно, там же, где вы учились когда-то.

Млечин: Вот, думаю, что вы ошибаетесь. Вы думаете, где я учился? Где Вы преподаете?

Мягков: Кафедра всемирной и отечественной истории.

Млечин: В каком учебном заведении?

Мягков: МГИМО.

Млечин: Нет, я не учился в МГИМО, Вы ошибаетесь даже в этом.

Кургинян: Это кощунство, это абсолютное кощунство.

Сванидзе: На самом деле, время истекло.

Млечин: Последнее, что я хотел сказать. Вы как преподаватель знаете — к вам приходит студент, говорит: «Я готовился к экзамену», — а вы ему говорите: «Готовились, да не подготовились». — Вот об этом идёт речь.

Мягков: Хорошо. Если подготовился человек, я бы поставил ему хорошую оценку, и мы подготовились, потому что мы победили. Вот это самое главное.

Млечин: Победили, а должны были победить много раньше и 30 миллионов не терять. Вот о чем идет речь.

Мягков: Всю Европу?

Кургинян: К сожалению, не Вы руководили войсками.

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Может быть, это и жалко…

Сванидзе: Спасибо. Значит, я должен сказать, что никто из здесь присутствующих войсками не руководил. Известное отношение к этому имел только отец Степана Анастасовича Микояна, ныне давно покойный. А, но речь идёт не об этом у нас, и речь идёт даже не о нашей победе в Великой Отечественной войне, которая бесспорно была достигнута в 45 году ценой неимоверных совершенно страданий, усилий героических. Как правильно совершенно сказал Сергей Ервандович Кургинян — героических усилий нашего народа и нашей армии, народной армии, потому что кадровая армия была выбита в 41 году практически полностью. Воевал народ, и народ выиграл войну. Вот здесь, сейчас у нас, сегодня, как раз задача выяснить роль системы в этой победе, сталинской советской системы. Не народа, подвиг которого бесспорен, а сталинской советской системы. Помогла она народу выиграть эту войну, или помешала она ему её выиграть раньше и меньшими потерями. Вот цель наших сегодняшних слушаний. Мы их продолжим через короткую паузу.

Сванидзе: В эфире «Суд времени».

Мы продолжаем наши слушанья по 41-му году.

Вопрос сторонам: Подготовило ли советское руководство страну к войне? Пожалуйста, сторона защиты. Я прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Советское руководство:

Первое: обеспечило ускоренный рост вооружённых сил; второе: обеспечило соответствующее производство техники, которое началось только в 39 году; третье: сумело обеспечить то, что западные державы, которые совершенно не гарантированно были бы на нашей стороне, если бы Гитлер не напал на них, они оказались на нашей стороне по факту расстановки сил в сороковом году.

Наше руководство, в любом случае, подготовило страну к войне гораздо лучше, чем блестящее французское руководство, которое обладало численным превосходством по боевой силе, технике (кроме самолётов, там было примерное равенство сил), которое прекрасно обладало обороной и всем остальным, но оно легло под ноги германско-фашистским завоевателям, предоставив нам возможность спасать Европу и мир. Дальше начинается разговор о том, как именно двигались мы, какие мы совершали ошибки и так далее…

Война — это система совершения ошибок. Нет войны, в которой нет ошибок. Если бы наше руководство к войне не подготовило страну, она бы пала в результате блицкрига. К первому августу страна должна была быть разгромлена. Когда говорят о том, что немцы, так сказать, не были подготовлены к холодной зиме (это мы ещё разберёмся, какая там была зима, была ли она такой холодной именно тогда, когда им дали отпор — по датам, по датам, по датам, что было в ноябре? какие температуры?). Но почему они не были подготовлены? Потому что они к зиме не готовились, они знали, что страна падёт в августе. И все были восхищены тем, какое началось сопротивление. И кадровая армия не была разгромлена, и Жуков в своих воспоминаниях говорит о воле Сталина, о его готовности организовывать сопротивление и так далее, и тому подобное. Были осуществлены колоссальные организационные процедуры, которые никогда нельзя осуществить, если нет организующего начала. Никогда вы сами этого не осуществите, вы не перевезёте заводы сами, потому что у вас народ силён, если народ слаб, тогда да, если его моральный дух слаб, вы не перевезёте заводы, какая бы у вас ни была организационная система. Но если у вас разгромлена организационная система, вы заводы не перевезёте, вы войсками так маневрировать не будете, вы идеологию не обеспечите. Кроме того, никакого такого превосходства Советского Союза не было. Это миф, как и миф о 27 миллионах потерь — 26,6 — потому что речь идёт о потерях, включая мирное население. И в этом тоже надо разбираться.

Сванидзе: Я прошу прощения…

Млечин: А мирных жителей Вы не считаете?

Сванидзе: Сергей Ервандович, я прошу прощения, а мирное население — это не потери?

Кургинян: Моя, моя, моя ошибка.

Сванидзе: Мирное население — это не люди? Это не потери?

Кургинян: Что?

Сванидзе: Это не потери? Речь идёт почти о 30 миллионах официальных жизней, потерянных нашей страной.

Кургинян: Вы знаете, почему эти цифры потерь играют, потому что ими всё время играют для того, что бы сказать, что мы так плохо воевали, что на каждого убитого немецкого солдата, у нас было три своих. Это наглая ложь. И только поэтому я сказал. Это наглая ложь.

Сванидзе: Сергей Ервандович…

Млечин: Нет.

Кургинян: Это наглая ложь.

Сванидзе: Нет, Сергей Ервандович. Говорят не для этого, говорят для того, чтобы не считали живых людей винтиками. Говорят для того, чтобы считать жизнь каждого убитого человека независимо от того, был он в форме или нет. Вот для чего это говорят.

Кургинян: Вы хотите обвинить нас, в том, что мы убивали мало немцев? Мало мирного населения?

Сванидзе: Причём здесь немцы?

Кургинян: Смотрите. Смотрите. Количество погибших солдат и офицеров с той и другой стороны равны.

Сванидзе: Для Вас люди невоенные, когда погибают, это не считается?

Кургинян: Для меня люди невоенные считаются больше даже чем военные, потому что военные…

Сванидзе: Тогда почему Вы потери считаете меньше, чем они были на самом деле?

Кургинян: Потому что я считаю, что нельзя считать потери с одной стороны — мирного и военного населения, а с другой стороны — только военные. Нельзя оперировать…

Сванидзе: Германское, германское, германское и мирное считают.

Кургинян: А…А вот тут начинается…

Сванидзе: И бомбардировки Дрездена считаются, все мирные потери считаются.

Кургинян: А вот тут начинается, а вот тут начинается самый главный бред, самый главный бред. Представьте себе, что обсуждается вопрос о том, насколько состоятельны вооруженные силы.

Сванидзе: Речь шла о потерях. Речь шла о потерях.

Никифоров Юрий Александрович, кандидат исторических наук, старший научный сотрудник ИВИ РАН: Я вклинюсь хотя бы с вашей стороны. Мне кажется, что это очень простой, в данном случае, вопрос. Если мы начинаем просто манипулировать цифрами, сопоставлять их, то мы никогда не поймём главного, что телезрителю, безусловно, надо иметь в виду. Говоря о наших потерях, об этой огромной цифре, тут Николай Карлович совершенно прав, мы обязательно…

Сванидзе: Спасибо.

Никифоров: …подчёркиваем, что вследствие немецкой политики уничтожения, геноцида, того беспримерного, беспрецедентного в истории оккупационного режима и являются эти мирные граждане Советского Союза, которые были убиты нацистами.

Сванидзе: Правильно, Юрий Александрович.

Никифоров: Если мы об этом забываем, то получается, что мы как будто хотим с Гитлера снять вину, ответственность за эти преступления.

Млечин: Нет, Юрий Александрович, Вы правы. Обязанность нашего государства состояла в том, чтобы защитить этих людей. Зачем ещё нужна армия, как не для того, чтобы защищать этих людей.

Сванидзе: Юрий Александрович.

Млечин: Об этом то и идёт речь.

Никифоров: Мы сейчас обязательно выясним, действительно ли армия не смогла в должной мере это сделать. Речь идет вот о чем…

Млечин: Она обязана была защитить людей всех, а как же…

Никифоров: Я считаю, что наша армия справилась со своей задачей. Потому что цель Гитлера — уничтожить наш народ была не достигнута, наша армия защитила страну.

Млечин: Справилась, согласны, что справилась…

Сванидзе: Господа, господа, извините, можно, я скажу, просто поясню. И с этим связана именно эмоциональность нашего диалога с Сергеем Ервандовичем, потому что речь идёт вот о чем. Речь идет о том, справилось ли наше государство с задачей защиты своих людей. Если погибли в 41-м, 42 году, там, миллионы мирных граждан, они что — не люди, они что — не граждане, а их государство не должно было защитить? Значит, когда Гитлер напал и ему позволили наматывать на гусеницы гудериановских танков кишки миллионов наших женщин и детей, это что, не считается?

Кургинян: Отвечаем Вам: в чём наша логика — притом, что мы оплакиваем каждого погибшего ничуть не меньше Вас, и это должно быть аксиомой нашего диалога. Просто аксиомой, правильно?

Сванидзе: Ну, правильно, но это должно как-то выражаться и в том, что мы с Вами говорим.

Кургинян: Смотрите, давно исследуется вопрос о том, эффективно ли мы воевали на первом этапе и в последующих. Вопрос этот по всей войне строится на абсолютно не выдерживающей никакой критики цифре, что военные потери Советского Союза были в три раза больше, чем военные потери другой армии.

Сванидзе: Значит, всё, Сергей Ервандович. Значит, значит, мы понимаем, я тоже понимаю не хуже Вас, что потери военные и мирные — это разные потери…

Кургинян: Ну вот.

Сванидзе: …но, тем не менее, это всё потери наших людей. И когда мы говорим…

Кургинян: Теперь говорим…

Сванидзе: …поэтому, когда мы говорим о потерях в Великой Отечественной войне, сюда включаются все.

Кургинян: Уважаемый мной генерал, уже говорит о том, что один к трём. Мы говорим телезрителям и здесь сидящим: забудьте об этом. Это — блеф.

Сванидзе: В смысле, о чём забудьте?

Кургинян: О том, что один к трём военные потери. Военные потери, которые понесла Советская Армия, и военные потери немцев совсем не так соотносятся. А теперь начинается второй разговор.

Сванидзе: О военных потерях мы ещё поговорим…

Кургинян: Гитлер — свирепый бандит, который уничтожал в чудовищных количествах мирное население, но это же не значит, что мы хотели его так же уничтожать, правда?

Сванидзе: Сергей Ервандович, Сергей Ервандович…

Кургинян: Что же — наша вина в том, что мы уничтожили меньше мирного населения?

Сванидзе: Сергей Ервандович, нет, нет, нет. У нас вопрос…

Кургинян: Ну а в чем же?

Сванидзе: У нас вопрос: как подготовилось Советское руководство к войне? И вот если Советское руководство подготовилось так, что у нас погибло столько мирных граждан — вот как подготовилось тогда руководство.

Кургинян: Можно к Вам вопрос, вопрос просто на понимание: вот, вот неизбежное качество войны заключается в том, что какую-то территорию занимают. Там заняли всю Францию, у нас — часть территории.

Млечин: А почему неизбежное? А почему неизбежное-то?

Кургинян: Представим себе так. Николай Карлович…

Млечин: Почему неизбежное-то?

Кургинян: …сейчас я, извините, я пытаюсь с Вами разговаривать… представим себе, что в военной операции, которая ведётся вот в войне, в любой, да, есть стратегии и сценарии, и по каким-то сценариям отдаётся часть территории…

Сванидзе: По каким сценариям отдаётся часть территории?

Кургинян: Николай Карлович, ну вы совсем уже не в курсе, что ли?

Сванидзе: Я совсем уже не в курсе, кроме Вас никто не в курсе, Сергей Ервандович.

Никифоров: Я с вами не согласен.

Млечин: По сценариям Красная Армия отдавать никакую территорию точно не собиралась.

Сванидзе: Это мы по сценарию до Москвы допустили, что ли Гитлера? Такой был сценарий у нас?

Никифоров: Можно я попробую внести ясность, иначе это…

Сванидзе: Господа, давайте продолжим, давайте продолжим.

Никифоров: Да, вот о вопросе готовности к войне. Если мы начинаем судить о готовности к войне по тому, как неудачно складывалось для нас начало войны…

Сванидзе: Юрий Александрович, Юрий Александрович, мы сейчас именно об этом говорим, поэтому давайте продолжим…

Никифоров: …мы не ответим на этот вопрос.

Сванидзе: …давайте продолжим

Никифоров: Потому что были чисто военные причины такого катастрофического развития событий на фронтах после 22 июня.

Сванидзе: Знаете, Юрий Александрович, знаете, у нас еще был 42 год…

Никифоров: А подготовка страны к войне — это совсем другой вопрос.

Сванидзе: Ещё более страшный, чем 41-й, кстати, насчет внезапности нападения. Так, давайте сейчас продолжим. Сергей Ервандович, прошу Вас.

Кургинян: Давайте продолжим, но категорически без нахрапа, да.

Сванидзе: Так, с обеих сторон.

Кургинян: Особенно со стороны судей.

Сванидзе: Ставить условия мне не нужно.

Кургинян: Я не ставлю условия. Я высказываю интеллигентное пожелание.

Сванидзе: Сергей Ервандович, не будем начинать заново. Продолжайте.

Кургинян: Так вот я говорю Вам следующее, ещё раз. Франция отдала всю территорию? — Отдала. Мирно, спокойно и тихо. Представьте себе, что у вас в войне заняли часть территории. И начали беспощадно уничтожать всё ваше мирное население. Кто в этом виноват? Вы или тот, кто уничтожает?

Сванидзе: А тот, кто позволяет зайти на свою территорию?

Кургинян: Представьте себе, что эта трагическая необходимость произошла.

Сванидзе: Здрасьте, это стала «трагическая необходимость»?

Кургинян: Она является трагической необходимостью. Вы что вообще никогда в войнах никто никогда не отдаёт частей территории?

Никифоров: Для этого были военные причины, о них мы потом поговорим…

Мягков: Дайте пример сознательного оставления территории. Дайте пример… Запланированного дайте пример…

Кургинян: Это — война! Это живое действие… Вот вы воюете, у вас заняли часть территории…

Млечин: Так не позволяйте этого делать!

Кургинян: А если позволили, то это значит, что вы не подготовились к войне?

Млечин: Так не позволяйте! Для этого вы и воюете.

Кургинян: Ну, тогда французы вообще ни к чему не подготовились?

Млечин: Конечно, не подготовились.

Кургинян: И никто не подготовился?

Млечин: И французы точно не подготовились. И грязью облили, с ног до головы, и справедливо…

Кургинян: Тогда французская система и наша система как соотносятся?

Сванидзе: Да, причём здесь система?

Млечин: Грязью с ног до головы. И опозорили на всю историю, на весь мир…

Сванидзе: А какая у нас система была в тысяча восемьсот двенадцатом году?

Млечин: Тогда возникает другой вопрос: если бы территория Советского Союза равнялась бы территории Франции, в какой момент с нашей страной было бы покончено? На наше счастье у нас большая, мощная и крупная держава.

Кургинян: Мы остановили это наступление достаточно быстро.

Млечин: Франция маленькая страна рядом с Россией.

Кургинян: Вы хотите сказать, что Франция была опозорена, что она… что справедливо ее осудили. Замечательно!

Сванидзе: Уважаемые коллеги, уважаемые коллеги, давайте вернёмся…

Кургинян: Тогда мне скажите, кто воевал хорошо?

Млечин: Мы воевали хорошо, а воевали бы ещё лучше, если б не Сталин и его бездарные генералы на первом этапе.

Кургинян: Откуда Вы это знаете?

Млечин: Да известно всем, кроме Вас.

Кургинян: Известно всем, кроме меня, что известно? Факты, доказательства.

Млечин: Факты… В первую мировую войну, ужасные были командующие. Николай II говорил …., до какого рубежа дошли немецкие войска? Дошли они до Ленинграда? Дошли они до Москвы? Даже Киев не взяли немцы.

Никифоров: Для немцев фронт восточный был второстепенным в I мировую войну. Немцы не воевали на нашем фронте в четырнадцатом году.

Кургинян: Вы же прекрасно знаете, что был Верден, что был Ипр, что шла война на два фронта. А главное не в этом. Главное в том, что в результате этой войны политическая система царизма развалилась, а советская — выдержала. Спасибо Вам, за этот яркий пример.

Млечин: Яркий пример в другом, 30 миллионов человек почти погибло. Ну, что-нибудь есть в Вас человеческое?

Кургинян: Во мне нет ничего человеческого, всё человеческое делегировано только Вам.

Млечин: Ну хоть какие-то… уже до слез доходит.

Кургинян: Я уже чувствую, как обрастаю шерстью.

Млечин: Пожалейте немножечко 30 миллионов человек, которые погибли, погибли, были убиты, конечно, немцы убивали, но советское руководство было обязано позаботиться о своих гражданах — об этом мы и говорим.

Кургинян: Я жалею 40 миллионов людей, которые стали жертвами преступной лжи, которая продолжается.

Никифоров: Уважаемые коллеги…

Сванидзе: Господа, господа, Юрий Александрович, Юрий Александрович!

Никифоров: Нам очень жалко и страшно вспоминать 41 год, но акцент должен быть расставлен…

Сванидзе: Юрий Александрович, сядьте, пожалуйста.

Никифоров: Главную ответственность несёт нацизм и Гитлер.

Сванидзе: Несомненно, несомненно

Никифоров: А иногда в Ваших речах получается, что мы сами виноваты, что нас убивали, уничтожали в концлагерях…

Кургинян: …и мало уничтожили немецкого населения.

Млечин: Когда бандит приходит и убивает, конечно, виноват бандит, но если рядом стоял милиционер, отвернулся и ушёл, он тоже виноват.

Никифоров: О милиционере я могу тоже сказать.

Кургинян: Кто же это отвернулся и ушёл? Кто же это отвернулся и ушёл?

Млечин: Генералы, бежавшие жалко, политработники, бежавшие жалко, партийное руководство, бежавшее…

Кургинян: А блестящие французские генералы не бежали? Просто пришли как бобики.

Млечин: Да французы в дерьме валяются с сих пор.

Кургинян: Кто валяется, Франция?

Млечин: Конечно.

Кургинян: Наконец-то, наконец-то, а я-то думал, что преступная тоталитарная система. Наконец-то, Вы раз за разом подтверждаете мои позиции.

Сванидзе: Уважаемые друзья, тема, как видите, не исчерпана….

Никифоров: Можно о подготовке к войне всё-таки поговорить.

Сванидзе: …сегодняшним днём слушаний. Завтра они будут продолжены в 21 час.

Часть 2

Сванидзе: Здравствуйте, у нас в России прошлое, как известно, непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему.

В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим. У вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, т. е. проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале.

Сегодня второй день слушаний по теме: 1941 год. Провалилась или выстояла сталинская система?

1941 год — самый страшный в нашей истории. Он уступает только самому отчаянному 42-му, на который придётся наше самое большое отступление, самые большие человеческие потери.

Итак, вопрос слушаний: 41 год. Провалилась или выстояла сталинская система?

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории.

Номера телефонов вы видите на экране.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

22 июля 1941 года в Подмосковье был расстрелян командующий западным фронтом генерал армии Дмитрий Павлов. Именно на него военная коллегия Верховного суда СССР возложила вину за разгром советских войск в первые дни войны с Германией.

В приговоре говорилось, что генерал проявил трусость, бездействие, дезорганизовал оборону страны и дал возможность противнику прорвать фронт Красной армии.

Вместе с Павловым были арестованы и расстреляны ещё пять генералов.

Фашистские войска в октябре 41-го, несмотря на ожесточённое сопротивление Советских войск, были уже на подступах к Москве.

Крупные сражения на стратегических направлениях от Балтики до Чёрного моря длились от пяти дней до двух месяцев и неизменно заканчивались поражением Красной Армии.

Некоторые историки считают, что в катастрофической ситуации войска оказались из-за своих командиров. Советские офицеры не имели опыта ведения боевых действий с внешним врагом, к тому же многие талантливые полководцы были расстреляны во время сталинских чисток.

Тактические ошибки тех, кто остался в строю, стоили жизни сотням тысяч советских людей.

По мнению ряда исследователей на месте генерала Павлова мог быть любой военачальник.

22 июня 1941 года у Красной Армии не было шансов остановить наступающего врага.

Сванидзе: Начинаем второй день слушаний. В центре нашего внимания 41 год.

Вопрос сторонам: в какой мере потери Красной Армии в начале войны объясняются ошибками и неподготовленностью советского руководства? Пожалуйста, сторона защиты, Сергей Ервандович, Вам слово, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Я хочу процитировать Черчилля. 15 февраля 1942 года он выступил по радио и сказал:

«Ленинград и Москва не взяты. Русские армии находятся на поле боя. Они победоносно продвигаются, изгоняя подлого захватчика с родной земли, которую они так храбро защищают и так сильно любят.

Более того, они первыми развеяли гитлеровскую легенду вместо победы и обильной добычи, который он и его орды собрали на Западе, Гитлер пока нашёл в России только беду, поражение, позор несказанных преступлений, избиение или гибель миллионов германских солдат и ледяной ветер, воющий над русскими снегами».

Кургинян: Черчилль… Вопрос заключается в следующем: совершали ли ошибки военачальники и политическая система на первом этапе войны? — Совершали. И достаточно серьёзные. Мы можем спорить по каждой из них. Но перед тем как мы начнём спорить, мы должны освободиться хотя бы от самых ложных цифр.

Нет троекратного преимущества советской армии и не было… втрое больше чем у немцев.

Мы воевали отлично, а главное что никто кроме нас с немцами так не воевал.

Немцы блестяще воевали. Они великолепно подготовились, это была великолепная армия, под которую ложились, рассыпались в прах лучшие армии Европы.

Наша армия с первых дней оказала яростное сопротивление. Она сражалась так, как о ней не думали.

Об этом писали все немецкие генералы. Абсолютно не воспевая систему, которая существовала, я могу сказать, что может быть никакая другая система не справилась бы с такими испытаниями и поэтому поводу есть тоже и суждения, и цифры.

В любом случае давайте обсуждать произошедшее без идеологических шор, которые навязали уже нам давно, потому что всё время надо было посыпать голову пеплом по поводу всего: начала войны, её конца, любой операции, всего, потому что надо любой ценой распять товарища Сталина и всех прочих.

Нет, это слишком высокая цена. Потому что это цена ясно чего, того что у народа отнимут ещё и победу, под слова о том, что это он победил, а не система и так далее. Но реально отнимут победу.

Итак, я хотел бы спросить Юрия Александровича Никифорова, кандидата исторических наук, старшего научного сотрудника Института всеобщей истории: как всё обстояло на самом деле на этом этапе? Можем ли мы уже сейчас выявить ошибки и достижения, можем ли мы их соединить в едино, как историки.

Никифоров: Поражение Красной Армии в начальном периоде войны… они были вызваны, прежде всего, системными факторами. Это не некая ошибка одного или другого исторического лица. О чём идёт речь?

Наши войска просто не успели развернуться в необходимых плотностях на границе и получилось так, что немецкие группировки готовые к первой операции они встречались с нашими войсками после 22 июня, по частям: сначала с войсками приграничных округов, которые были вытянуты в линию с ничтожными плотностями для отражения обороны прямо у границы.

Потом 100 и более километров, это войска глубинных округов, которые вовремя не успели вовремя выйти к границе.

И дальше уже войска второго стратегического эшелона.

И немцы имели и в первом, и во втором, и в третьем случае численное превосходство. Они могли громить наши войска по частям. И поэтому поражения и жертвы в начальный период войны. Надо удивиться как наша армия, уступая противнику в численности, как она смогла нанести немцам такие большие потери, соотносительно того, как немцы воевали в Западной Европе, и что за подвиг совершили наши люди, потому что немцы, зная, что им предстоит лёгкая прогулка, они вообще не ожидали такого мощного сопротивления.

Сванидзе: Завершайте.

Кургинян: Т. е. миф о блицкриге рухнул уже в первые месяцы?

Никифоров: Да, уже в июле Гитлер принял целый ряд решений, которые означали, что на стратегии Барбаросса можно ставить крест.

Кургинян: Значит, мы можем гордится уже первым месяцем, потому что мы сломали им хребет…

Кургинян: Собственно мы и гордимся этим, Сергей Ервандович, мы и гордимся.

Сванидзе: Прошу Вас, Леонид Михайлович. Ваш вопрос.

Млечин: Если я правильно Вас понял, Вы все неудачи 41 года свели в основном к не вовремя, неточному, неправильному развёртыванию войск?

Я не знаю, читаете ли Вы журнал «Военная мысль»? Бывший генштабовский, закрытый, ныне открытый орган Министерства Обороны. Там была целая серия статей «Советское военное искусство в годы Великой Отечественной войны». Официальная, как я понимаю, позиция нашего Министерства Обороны, официальных военных историков. Можно я Вам процитирую, то, что считают наши военные историки?

«Руководство государства крайне неразумно распорядилось колоссальной мощью страны. Вследствие этого начальный период войны был полностью проигран, а последствием стало жестокие кровавые уроки лета сорок второго. Советское руководство путём проведения безумных репрессий фактически обезглавила армию перед войной, что привело к вопиющей деградации всей системы военного управления.

Одномоментное изъятие из армии около 32 тысяч профессионалов, имевших значительный практический опыт, крайне отрицательно сказался на состоянии всей системы управления войсками, боеспособности и мобилизационной готовности.

Генеральный штаб абсолютно неверно оценил противника, его боевые возможности…

Кургинян: Время для ответа будет?

Млечин: Генеральный штаб сделал неверные выводы о вероятном замысле действий противника…»

«Генеральный штаб сделал неверные…» Это что ж за Генеральный штаб?

«Предполагалось, что главный удар гитлеровцы нанесут на киевском направлении, вспомогательное — ленинградское. На самом деле главный удар был осуществлён на московском направлении. Уровень стратегического и оперативного руководства советскими войсками первые два месяца был крайне низким. Известие о падении Минска советские руководители получили не от Генерального штаба, не имевшего с войсками связи, а из сообщений зарубежного радио…»

И по военной энциклопедии, просто итоги: 6 месяцев наступления противника привело к разгрому 125 советских дивизий. Вооружённые силы потеряли 3 миллиона 978 тысяч человек. Это по данным военной энциклопедии, за первые 6 месяцев, я не сам придумал. В том числе 2 миллиона 800 тысяч безвозвратно. 20 тысяч танков и т. д. Разве не эта точка зрения более справедлива и более точна? Разве мы не обязаны сейчас, вот мы с вами говорили о необходимости серьёзного подхода, понимания всего того, что не было сделано и привело к этому.

Никифоров: Эта точка зрения, она, безусловно, принадлежит человеку, для которого идеология, важнее, чем конкретные цифры и факты.

Млечин: Это профессиональный военный в военном журнале.

Никифоров: Да, здесь речь идёт вот о чём?

Млечин: Да вы что же, авторов подозреваете в двуличии или ещё в чём?..

Никифоров: Всё, что Вы говорите устами неведомого нам автора, безусловно, имело место. Это нельзя вот так просто отбросить и сказать, что это неправда. Важно, что автор умолчал о главном. А главное было то, что некая красная кнопка, которая приводила в действие механизм развёртывания мобилизации в СССР, была нажата позже, чем в Германии. И поэтому наши войска, которые должны были…

Млечин: Вот, а почему позже?

Никифоров: …выйти к границам и встретить удар врага во всеоружии, они не успели это сделать.

Млечин: Так мы с Вами единомышленники.

Никифоров: А почему? Как она могла быть нажата эта красная кнопка раньше Гитлера, если Гитлер планировал нападение, а дорожная сеть в Германии и условия все для выдвижения его армий вторжения к границам Советского Союза были заведомо лучше. То есть единственный шанс встретить войну в полной готовности был у Сталина только в том случае, если бы он сам готовился к нападению и заранее спланировал всё к 22 июня, чтобы у нас была пришита последняя пуговица к мундиру солдата.

Млечин: А не в том ли дело?..

Никифоров: А поскольку мы только реагировали, поскольку мы, увидев угрозу, начали приведение войск в боевую готовность, я считаю в этом плане вот это катастрофическое развитие ситуации, оно, конечно, было запрограммировано просто недоразвёртыванием наших войск,

Млечин: Юрий Александрович…

Никифоров: потому что их численность была недостаточной для того, что бы воевать. Вот если Вы будете стрелять в нас троих…

Млечин: Никогда!.. Ну, что Вы… Ну, что Вы? Как Вы могли себе такое представить?

Никифоров: …а мы будем втроём… у кого больше шансов, у кого статистическая вероятность?

Млечин: У вас, вы сидите, а я стою.

Никифоров: Просто потому отсюда и потери. Понимаете, уважаемые господа, ведь и потери отсюда вытекают. Численное превосходство немцев, когда три человека стреляют в одного, позволяло им с гораздо большей вероятностью убить этого одного, чем он в ответ убьёт хотя бы одного из нас троих. В три раза больше вероятность. И поэтому потери советских войск, конечно, выше. Их было меньше, и поэтому они были выше.

Млечин: Юрий Александрович, а не в том ли дело, что начальник генерального штаба Шапошников, составляя план, понимал, что наступать они могут либо с одной стороны Припяти, либо с другой… припятских болот. И исходил из того, что правильно то, о чём Вы говорите, развитая сеть железных дорог означает, что к северу от Припяти, т. е. главное направление будет на Москву. А потом товарищ Сталин сказал, что «нет, нет, немцы будут наступать на Украину…» И планы изменили и ждали южнее.

Никифоров: Нет, Леонид Михайлович. Нет, Леонид Михайлович, если наши войска могли быть развёрнуты, то эти разговоры, они…

Млечин: Так что мешало развёртывать? Что мешало развёртывать?

Сванидзе: Спасибо, Леонид Михайлович. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушанья.

Сванидзе: В эфире «Суд времени».

Мы продолжаем слушанья. Сторона обвинения, прошу вас, Леонид Михайлович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Прежде, чем я обращусь к своим свидетелям, можно ли процитировать горячо мной уважаемого в ту пору Наркома военно-морского флота адмирала Кузнецова. У меня оно числится как доказательство № 27. Это так, к нашему разговору будет полезно услышать.

Материалы по делу.

Из речи Николая Кузнецова, в 1941 году Наркома Военно-Морского флота: «Мне думается, всяческие попытки оправдать допущенные промахи ничего полезного будущему страны не принесут, а будут лишь дезориентировать людей, и таить в себе повторение ошибок. На печальных уроках нужно своевременно учиться, не скрывая их и не опасаясь обидеть кого-либо. Германия, как бы она ни была сильна и опытна, при нормальном положении не могла рассчитывать „молниеносно“ одержать победу над такой мощной страной, много лет готовившейся к отражению возможного нападения». В. Булатов. «Адмирал Кузнецов» М., 2000.

Млечин: Спасибо. Теперь если можно, я обращусь к военному историку. Мирослав Эдуардович Морозов, будьте добры. Готовились, то есть готовились все годы к отражению войны, это точно, но перед войной выяснилось, что подготовились не очень хорошо. Да?

Морозов Мирослав Эдуардович, кандидат исторических наук, главный научный сотрудник Института военной истории Военной академии Генерального штаба Вооружённых Сил РФ.

Морозов: Да, к сожалению, есть факты, напрямую свидетельствующие, о том, что накануне войны, конкретно речь идет о материалах подведения итогов нашей войны с Финляндией, вскрылся объёмный пакет, так скажем, выражаясь современной терминологией, тех упущений. Именно упущений в области строительства вооружённых сил.

Млечин: Какими были главные на Ваш взгляд?

Морозов: Акт сам по себе, архивный документ, занимает 31 страницу. Он весь состоит из перечислений недостатков. В числе военнообязанных состоит 3 млн. 155 тыс. необученных людей. Планы обучения их Наркомат обороны не имеет. Некомплект начсостава составляет 21% к штатной численности. Я подчёркиваю, речь идёт о некомплекте штатной численности армии мирного времени.

Млечин: Пятой части не хватает, если я правильно понимаю.

Морозов: Этот некомплект вызван не только увеличением численности армии, но явился также результатом недооценки наркоматом обороны вопросов подготовки командного состава. Далее: качество подготовки командного состава, низкое, особенно в звене взвод-рота, в котором до 68% имеют лишь краткосрочную 6-месячную подготовку курсов младших лейтенантов. Т. е. это офицеры, не заканчивавшие военных училищ. И мы эту армию, так сказать, именуем кадровой.

Млечин: Скажите, многое ли удалось исправить за те месяцы, которые оставались до начала Великой Отечественной?

Морозов: Ну, подготовить сам по себе сороковой год, который был выделен, эти тринадцать месяцев на устранение недостатков, он сам по себебыл для вооружённых сил сложным. Поскольку в этом году осуществилось присоединение Прибалтики, в этом году осуществился освободительный поход в Молдавию. Вступив туда, войска должны были составлять планы в соответствии со своим новым оперативным построением, но вместо того, чтобы заниматься боевой подготовкой, они были вынуждены строить жилищный фонд, аэродромы, танковые парки, городки и т. д., и т. д. без чего, собственно, невозможно нормальное расквартирование вооружённых сил.

Млечин: То есть продвижение вперёд на самом деле так не особенно-то помогло вооружённым силам?

Морозов: Есть целый ряд позиций, в которых оно, безусловно, помогло, но конкретно ликвидировать те недостатки, которые обозначены этим актом, оно объективно помешало.

Сванидзе: Спасибо, спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас, Ваши вопросы оппонирующей стороне.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, так Вы считаете, что передвижение границ решило ряд задач перед войной? Да?

Морозов: Безусловно.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, ну, вот есть этот список замечательный недостатков в армии перед войной, выявленных после Финляндии. Проходит война. Тем не менее, политическую задачу мы решили, на нас никто там не напал, и отодвинули границу. Дальше руководство начинает беспощадно изучать недостатки. Да? Ну, наверное, и мы бы с Вами так сделали? Оно действует так, как действует система любая, правильно?

Морозов: Я готов ответить. Я готов ответить. В данном случае, в данном случае, конкретно речь идёт не о том, что уже с 40-го по 41-й мало что можно было исправить, речь идёт о том, что мы к этой войне готовились, по меньше мере, с военной тревоги 27-го года. По меньшей мере. И вот то, что с 27-го до 40-го года у нас руководство наркомата обороны почивало на лаврах и заваливало высшее руководство страны заявлениями о том, что Красная армия будет вести войну малой кровью на чужой территории, и это ему допускалось, эти доклады… В этом, наверное.

Кургинян: Наверное, но Вы говорите с 27 года, правильно? А теперь хотелось бы, что бы Вы как специалист подтвердили: людские потери СССР 6,8 млн. военнослужащих убитыми, и 4,4 попавшими в плен.

Морозов: Прошу прощения, не 6 и 8, а 8 и 6.

Кургинян: Нет, нет. 8 и 6. Да? Простите, пожалуйста, Я сразу же подтверждаю.

Общие демографические — 26.

Людские потери Германии — 4, ещё 910 после плена и людские потери стран союзниц Германии 860 тысяч. Но нет трёхкратного превосходства потерь наших над Германией? Нет его? Да?

Морозов: Нет. Но мы можем, и другие вещи также озвучить. Вот в рамках летне-осенней компании 41 года. Значит, по потерям противоборствующих сторон в начальной операции Западного особого военного округа соотношение потерь составляло 1:32.

Кургинян: Но это да, это понятно.

Морозов: Прибалтийского особого военного округа — 1:24.

Кургинян: Понятно.

Морозов: Начальный этап битвы за Москву — 1:12.

Кургинян: Да, понятно, но мне озвучить перед Вами пропорциональность потерь офицеров в компании во Франции, в Сербии и у нас за первые 40 дней?

Морозов: В данном случае я не думаю, что…

Кургинян: Нет, но вот Вы считаете, что фактор внезапности нападения, фактор превосходства армии не играет никакого значения?

Морозов: Играет, играет значение. Но я Вам не случайно остановился на 1:12 Московской битвы.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, теперь… Вы согласны, что существует заявление официальных деятелей службы внешней разведки, согласно которой проблема с Зорге очень непроста, и что все заявления, которые существовали, разведки не были столь однозначны, что бы они нам дали возможность развёртываться.

Морозов: Не были столь однозначны. Я полностью с Вами согласен.

Кургинян: Спасибо вам за этот абсолютно профессиональный разговор.

Морозов: Благодарю.

Сванидзе: Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушанья.

Сванидзе: В эфире «Суд времени».

Мы продолжаем слушанья. У меня есть вопросы.

У нас сегодня очень важная тема, тема очень острая, очень эмоциональная, тема, связанная с нашей национальной гордостью, с нашей огромной национальной трагедией. Здесь говорилось о том, что там пытаются отнять у нас нашу историю. Дело не в этом. На мой взгляд, речь идёт о том, чтобы говорить людям правду, потому что наш народ выиграл войну, были огромные потери. Троекратные они по отношению к германским потерям или двукратные, они были огромные. И речь идет на самом деле, не о том, что у нас пытаются отнять Сталина, или пытаются дать нам Сталина. Да Бог с ним со Сталиным, Сталин давно в могиле, а наша страна существует, наш народ существует. Там сложили головы многие миллионы людей. Вот если речь идёт о том, что были разведданные Зорге, помимо Зорге есть ещё и другие разведданные. В частности, известно, что когда заместитель Берии Меркулов, докладывал Сталину информацию об особом донесении агента под именем Старшина перед самой войной: «Все военные мероприятия Германии по началу войны против СССР полностью закончены…» — Сталин наложил на это донесение Меркулову резолюцию: «Можете послать свой источник к едрене матери». Там на самом деле ещё конкретней сказано. Подпись Иосиф Сталин. Значит, это говорит о том, как в принципе Сталин относился ко всем разведданным о начале войны. И когда Молотов принёс ему ноту, которую передал ему посол Германии Шуленбург, в которой чёрным по белому всё было написано, Сталин сказал: «А что это значит?» «Это значит — война», — ответил ему Молотов. Сталин не мог в это поверить.

Вот, у меня вопрос к Вам Юрий Александрович, такой, скажите, пожалуйста, вот все эти данные, я Вам могу ещё много привести… существует знаменитый звонок, о котором Конев рассказывал Симонову, знаменитый звонок Сталина, истерический, когда немцы подходили к войне… звонок Сталина Коневу, когда он говорил: «Сталин не виноват, Сталин не изменник Родины», — о себе в третьем лице, — «Сталин не предатель, это кавалеристы виноваты, Будённый с Ворошиловым». Вот всё это не свидетельствует, на Ваш взгляд, о полной растерянности власти?

Никифоров: 22 июня, утром, когда ему сообщили о начале войны, необходимые распоряжения накануне были отданы. Директива ушла в войска. В начале июня.

Сванидзе: Какие распоряжения?

Никифоров: О приведении войск в боевую готовность. Директива № 1.

Голос из зала: Не было такого.

Никифоров: Не было Директивы № 1?

Кургинян: Была. Вам вот предъявить её? Вам вот предъявить сейчас документ?

Млечин: Нет, нет, тогда уточните, когда она была получена в войсках? Когда она была расшифрована в войсках непосредственно?

Исаев: В начале первого ночи.

Млечин: И что в директиве говорилось? А говорилось что?

Исаев: «Занять укреплённые районы…», — там говорилось.

Млечин: Отражать, не переходя границу и так далее…

Вы уж уточните, и когда она пришла в войска…

Кургинян: Зачем жеим переходить было границу?

Исаев: А в 7 утра сказали: «Переходите границу, бомбите мебель».

Млечин: Когда немцы уже бомбили. Когда она была расшифрована, друзья мои… может быть, не все понимают, что такое директива. Её расшифровать расшифровали, когда война уже началась. Поздно, поздно. Поздно.

Исаев: А товарищ Павлов, не дожидаясь расшифровки, позвонил и сказал: «Поднимайте людей по тревоге», — и их реально подняли. Кого смогли, кто не сидел в мышеловке Брестской крепости, под Гродно подняли.

Млечин: Да, он звонил Тимошенко, а Тимошенко: «Ну, ты особенно… ты особенно, не надо». Нарком обороны… нарком обороны: «Не надо…»

Исаев: Вы почитайте «Боевые действия Западного фронта». Там чётко написано: «Распоряжение ушло в войска».

Сванидзе: Павлов, кстати, вскоре после этого был расстрелян.

Исаев: Зря расстреляли, он грамотный человек…

Сванидзе: Вот всё это… есть же ещё кроме того… это всё: звонки, телеграммы, разговоры… Есть ещё конкретные данные, речь идёт о безвозвратных потерях. А Вы помните, сколько в плену наших оказалось к декабрю 41 года? Помните цифру?

Исаев: Не пропагандистская цифра…Вы сейчас назовёте «четыре с половиной миллиона». Их там не было четыре с половиной миллиона…

Сванидзе: Я назову даже не четыре с половиной, а три с половиной. Мало?

Исаев: Вообще безвозвратные потери составляют…

Сванидзе: Три с половиной. В нескольких котлах…

Исаев: Это пропагандистская цифра.

Никифоров: Это немецкая цифра.

Сванидзе: Котлы, — я объясняю, — котлы — это полное окружение, в котором оказываются…

Млечин: Я прошу прощения…

Сванидзе: Иногда силы целого фронта…

Млечин: Николай Карлович, просто среди нас здесь присутствует лучший знаток…

Сванидзе: Нет, нет, извините.

Кургинян: Мы сейчас узнаем что-то… Если мы оперируем дутыми пропагандистскими цифрами…

Млечин: Это Выоперируете пропагандистскими цифрами…

Сванидзе: Сергей Ервандович…

Кургинян: …то зачем мы призываем к правде. Давайте разберёмся кто прав?

Сванидзе: У нас есть профессора отдела статистики. Можно к военному статистику обратиться?

Кургинян: Вот, пожалуйста.

Сванидзе: Цифры советских пленных к концу 41 года…

Морозов: Ну, по ряду причин — 3,5 миллиона — это немецкая цифра, безусловно. Немцы считали пленными 3,5 миллиона человек, но фактически не все они являлись военнослужащими Красной армии.

Кургинян: То естьне пленными.

Млечин: Т. е. не все они были зачислены в кадры, правильно я Вас понимаю?

Морозов: Не были зачислены в кадры, были милиционерами, ополченцами… команды НКВД, строители всевозможные…

Млечин: Людей призвали воевать, не успели зачислить в кадры…

Сванидзе: Т. е. всё это были люди, которые воевали. Всё это были люди, которые воевали реально.

Кургинян: Нет, не все они воевали.

Никифоров: Просто молодые парни, ещё не дошедшие даже до призывного участка.

Кургинян: Нет, не все воевали — и в этом правда, так давайте её установим, а дальше будем обсуждать Сталина.

Исаев: Я думаю что, это в меньшей степени было связано с растерянностью руководства. Наоборот, руководство уже 25 июня уже пошёл приказ…

Сванидзе: Уже 25 июня? Я напомню, что война началась 22 июня.

Исаев: Да, уже 25 июня было принято решение формировать новые соединения. Пошёл в разрез с мобпланом. Ситуация изменилась — молниеносное действие. И вот эта вот перманентная мобилизация, формирование новых соединений, вооружения стрелковым оружием и артиллерией остановила немцев. Именно эти действия высшего руководства. Более того, за несколько дней до войны…

Сванидзе: Под Москвой?

Исаев: А что Вы хотите?

Сванидзе: А не дальневосточные дивизии, случайно, остановили немцев под Москвой?

Исаев: Нет, нет, не дальновидные дивизии. Это немцы считали, — кто в тёплой одежде, тот сибиряк. А что тот сибиряк мог быть с Урала, а то и из Азербайджана, это им в голову не приходило.

Сванидзе: Так это товарищи из Азербайджана остановили немцев под Москвой?

Исаев: В том числе и они.

Сванидзе: Спасибо.

Никифоров: Люди со всей страны.

Исаев: Вся страна воевала!

Сванидзе: У меня к вам вопрос, Степан Анастасович. Речь идёт о воспоминаниях Вашего отца, поэтому я обращаюсь к Вам. Значит, речь идёт об одной из самых страшных и трагических страниц первой части войны, а именно о Ленинградской блокаде.

Вот скажите, пожалуйста, значит, Ваш отец, ваш отец отвечал за продуктовую, в частности, поддержку фронта. Я прав?

Микоян: Не совсем, за всё…

Сванидзе: Поправьте меня … обеспечение фронта.

Микоян: За всё снабжение фронта. Как продовольствием, вещевым имуществом, так и артиллерийскими снарядами и…

Сванидзе: Спасибо.

Микоян: За исключением кадров военных…

Сванидзе: Так вот, расскажите, пожалуйста, о позиции руководства Ленинграда — Жданова, в соответствии с тем, что писал и рассказывал, может быть, Вам Ваш отец.

Микоян: Кузнецов — главный руководитель…

Сванидзе: И о позиции, в этой связи, Сталина. Пожалуйста. О снабжении Ленинграда продовольствием.

Микоян: Нет, я должен сказать, что, конечно, все меры принимались, но тут были и некоторые случайности такие. Вот, например, когда только началась война, шли несколько эшелонов в Германию. Мы же им поставляли… Зерно поставляли, ну, их вернули.

И мой отец, не предполагая, что Ленинград окажется в окружении, всё-таки дал команду, что бы эшелоны пошли в Ленинград. Почему? — Не знаю. Просто считал, что хранить там поближе надо.

Сванидзе: Нет, он писал, потому что адресат был уже занят немцами. И нужно было развернуть эшелоны…

Микоян: А Жданов позвонил Сталину и сказал: «Вот Микоян направляет нам эшелоны с хлебом, а у нас склады полны». И отказался. А мой отец говорит: «Ну, неужели нельзя было разместить там, в пустующих клубах там и так далее, в таких местах». Короче говоря, Бадаевские склады, в которых было зерно, они же были взорваны немцами. Разбомбили их раз, сгорели…

Голос из зала: Там недельные запасы были.

Микоян: Да. Вот. И второй момент. Я сейчас отрицательные моменты говорю. Второй момент. Вот использовали самолёты, эти самые… Дугласы, для переброски продовольствия в Ленинград. А отец, как раз этим руководил, командовал. А Сталин сказал: «Что ты отнимаешь эти самолёты, они для фронта нужны». И запретил перевозить самолётами в Ленинград зерно, — это немножко убавило. Но в целом, конечно, меры принимались: и дорогу сделали по льду, и все возможности использовали, чтоб снабжать Ленинград хлебом.

Сванидзе: Спасибо. Через короткий перерыв мы вернёмся к нашим слушаньям.

Сванидзе: В эфире «Суд времени».

Продолжаем второй день слушаний по теме «41 год. Провалилась или выстояла сталинская система?»

Вопрос сторонам: О чём свидетельствуют основные сражения на этапе от Бреста до Москвы?

Сторона обвинения, прошу Вас Леонид Михайлович. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: На самом деле мы не очень далеко продвигаемся в споре, который продолжается уже много десятилетий. Спор идёт об одном и том же. Одни полагают, что всё было сделано правильно, просто Германия была настолько мощной державой, что противостоять ей было очень сложно, поэтому такие большие потери, поэтому немцы дошли до Москвы. Другие полагают, что Германия вовсе не была такой мощной державой. И что наша страна была более мощной и по населению, и по своему потенциалу, и армия у нас была не хуже и могли бы вполне, и должны были и обязаны были противостоять и не допускать такого, ни разгрома 41 года, ни того, чтоб немцы дошли до Москвы, ни такого числа людей попавших в плен, ни такого числа убитых, ни такого числа людей, оказавшихся в оккупации.

Я вот хочу обратиться к Владимиру Васильевичу Бешанову, писателю военному и военному историку.

Давайте продолжим эту дискуссию. Теперь мы вступаем уже и дальше немножко, и в 42 год, который начался так неудачно и закончился выходом немцев к Волге.

Бешанов: Вообще, мне вот не совсем понятно тут, о чём происходит спор, потому что вот наши оппоненты, они, как бы, святее самого Сталина. Сталин в 41 году признал, что произошла катастрофа в 41 году. Сталин сказал, извините грубую фразу: «Нам Владимир Ильич Ленин оставил первое в мире пролетарское государство, а мы его, извините, прокакали». Это он сказал в 41 году. В 45 году он сказал знаменитый тост за здоровье русского народа: любой другой народ прогнал бы такое правительство, только русский народ, значит, оказал им доверие и позволил им дальше рулить страной.

Т.е. он признавал, что 41 год — это была катастрофа, это была масса ошибок с военной точки зрения. И потом для того, чтобы оправдать все эти ошибки и просчёты и в военном деле, и в политике в том числе, был придуман нашими историками… теория целая: Самсонов, Жилин такие были историки, что Сталин вермахт заманил к Москве и заманил даже к Сталинграду, чтобы там их загубить. Т. е. это проводилась параллель с 812 годом уже. Вот, что специально на Волгу заманили немцев…

Кургинян: Жилин так говорил?

Бешанов: Да, у меня книга Жилина есть.

Кургинян: Процитируйте.

Бешанов: …Посвящённая Кутузову, 812 году. И там, в предисловии написано, что Сталин разработал учение о контрнаступлении, гениально заманил немцев под Москву и загубил там лучшие его войска.

Сванидзе: Завершайте понемножку.

Бешанов: 21, 22 июня в Бресте прошло три исторических поезда, вот, с моей точки зрения. Первый поезд повёз немцам зерно 21 июня ночью. Немцы уже сосредотачивались на той стороне… уже захватывать мосты, и пошёл последний эшелон к немцам. Вот одна — это пакт о ненападении, который я считаю, принёс только вред. Можно хорошо говорить, что мы обеспечивали свою безопасность, отодвигая границы. Да? Вот захватили страну, увеличили безопасность, следующую захватили, это звучит, конечно, интересно, но Красной Армии это не помогло.

Второй эшелон 21 июня 41 года уехал из Бреста… депортированные, т. е. враги народа, которых увезли там в Казахстан и т. д., - это ещё одна из причин поражений, потому что Красная Армия в 41 году сражалась, как минимум, на недружественной территории. Ей стреляли в спину, фактически, и это уже в Брестской крепости сказалось на второй день войны.

Вот, и третий эшелон в 5 часов утра 22 июня. На восток рванул эшелон с беженцами, с семьями военнослужащих. Собирались воевать на чужой территории, громить врага и т. д., но уже в 5 часов утра 22 июня бежали население, семьи и партийные органы в сторону Москвы. То есть это, ну, наверно, вот, это то, что 20 лет закладывали в народ, и народ оказался не готов. К освободительным походам был готов, а к оборонительной войне на своей территории, умирать за Советскую власть (а Отечества у нас не было, у нас была Советская власть), оказался не готов.

Сванидзе: Спасибо, Владимир Васильевич. Прошу вас, Сергей Ервандович, Ваши вопросы к оппоненту.

Кургинян: Мы с большим интересом слушаем любую информацию, и вообще очень открыты объективной информации, по поводу всего произошедшего. Но всё-таки, именно потому, что мы очень хотим цифр. Да? Господина Морозова тоже попрошу подтвердить. Скажите, пожалуйста, вот, уважаемый писатель, прежде всего Вы, говорите, у нас было 20 тысяч танков?

Кургинян: Господин Морозов, по данным статистики: танки и штурмовые орудия вместе — 12 683, а 10 508 это те, которые работали, действовали. Это стратегические операции, стратегический анализ.

Морозов: На 22 июня?

Кургинян: Да. Всего в РККА.

Морозов: А, всего в РККА?Нет, ну…

Кургинян: Откуда их 25 тысяч? Вы поддерживаете, что их 25 тысяч?

Голос из зала: Да какая разница сколько их было?

Морозов: Ну, дело в том, что да… Я готов доложить.

Кургинян: Как только мы говорим о цифрах, нам говорят: «Какая разница?»

Морозов: Я готов доложить. Институт Военной истории выполнил, в том числе: Боевой численный состав вооружённых сил СССР в период Великой Отечественной Войны. Статистический сборник № 1. Я думаю, Алексей Валерьевич знаком с этой работой и может подтвердить её фундаментальность, на каких источниках архивных она основана. Значит финальная цифра, я Вам докладываю 25 932.

Млечин: Успокоились немножко?

Кургинян: 1645. Нет, почему я успокоился?.. Я Вам говорю Великая Отечественная война, сорок первый, стратегические операции, статистический анализ, книга первая. Летне-осенняя компания 41 года.

Личный состав — 2 млн.

Орудия и миномёты — 53 тыс.

Танки и штурмовые орудия — 10 тыс.

Морозов: Там имеется в виду какая группировка?

Исаев: Западные округа имеются в виду.

Кургинян: В войне сколько участвовало?

Морозов: Западные округа, так точно. Докладываю: На западном театре военных действий 13 981 машина, включая бронированные машины, танки, самоходные установки, специальные танки…

Кургинян: О, спасибо. Теперь, сколько из них действующих там написано?

Морозов: 3200 танков нуждались в капитальном и среднем ремонте.

Кургинян: Я просто спрашиваю. Значит, там всегда есть дробь, я могу сослаться на источник. Всего машин и машины, готовые работать. Сколько машин, готовых работать?

Морозов: Этот справочник был подготовлен отделом военной статистики, как раз в период моего руководства.

Кургинян: Я не сомневаюсь, я не сомневаюсь в Вашей компетентности. Значит, мы признаём, что на боевом театре действовало то ли 12, то ли 10 тысяч машин? Да? Включая штурмовые орудия.

Морозов: Да. Включая самоходные артиллерийские установки.

Кургинян: Спасибо. Спасибо. Это первый вопрос. Спасибо. Так же мы разбираемся с самолётами и так далее. Дальше идут доказательства желательно немецкие, потому что им-то зачем нас…

Доказательство № 29, пожалуйста.

Материалы по делу.

Высказывания по итогам июня 1941 года на Украине в истории 16-й танковой дивизии: «Русским, тем не менее, удалось сдержать наступление немецких войск. Они не только нанесли наступающим войскам потери и заставили себя уважать, но и выиграли время. Их не удалось ввести в замешательство клинообразными прорывами танковых групп. После 10 дней во Франции немецкие танки, разгоняя перед собой трусливых французов и англичан, прошли 800 км. И стояли у берегов Атлантики. За первые 10 дней „похода на Восток“ было пройдено всего 100 км по прямой, и ударные танковые группы немецких войск противостояли превосходящему по силе и техническому оснащению противнику, часто прибегавшему к неизученным эффективным тактическим приёмам».

Кургинян: Это доказательство? Пожалуйста. Я бы хотел ещё более интересное, кроме маршалов, которые к XX съезду рассказывают сказки про Сталина… Пожалуйста, № 26.

Млечин: Не надо бы, вообще, обижать маршалов.

Кургинян: Я не обижаю, я восхищаюсь ими, всеми, кто воевал, восхищаюсь.

Млечин: А зачем тогда про сказки говорите?

Кургинян: Я говорю о сказках про Сталине. Пожалуйста.

Сванидзе: Дался Вам Сталин, Сергей Ервандович. Речь идёт о войне, а Вы всё Сталина защищаете.

Кургинян: Речь обо мне? Конечно, мне он только дался, а не вам… Итак, смотрите, это данные, взятые прямо из архива.

Обзор потерь. Компания на западе: десятого пятого, по двадцать пятое.

7268, 635 офицеров — 5,6%

Компания в Сербии, короткая. Не будем даже зачитывать.

Восточная компания с 22. 06 по 10. 07. 41-го: 7546 — 4,7%.

Компания короче, если помножить это на количество дней, то это получается, что они несут у нас гораздо большие потери. Если же сказать, что там компания закончилась, а у нас только началась, то это, с моей точки зрения, тоже доказательство того, что система работала соответствующим образом. Доказательство № 25.

Из оперативных сводок германской армии о характере боёв на Восточном фронте летом 1941 года.

О падении Минска:

«20-я танковая дивизия вела в течение всего дня ожесточённые бои за ДОТы и понесла при этом большие потери». (Минский укрепрайон, 28 июня 1941 г. Журнал боевых действий (ЖБД) 3-й танковой группы)

О характере потерь в советской армии:

«Русские несут громадные потери убитыми, пленных мало».

Оперативная сводка группы армий «ЦЕНТР» за 30 июня 1941 г. Белоруссия:

«Потери противника убитыми, по единогласным оценкам, чрезвычайно велики»

Кургинян: Из доказательства № 24.

Из журнала боевых действий 3-й танковой армии группы германской армии, полоцкий укрепрайон, начало июля 1941 года:

«Командование противника демонстрировало совершенно иные качества, нежели ранее. Оно было энергичным, деятельным и целеустремлённым, в высшей степени умелым, как в обороне, так и в непрерывных контратаках».

Кургинян: Итак, мы абсолютно не хотим ни апологетики Сталина… Зачем нам это нужно? Ни апологетики системы… А теперь я бы хотел, что бы своё мнение высказал Алексей Валерьевич Исаев. Писатель, военный историк, автор ряда книг о войне. Пожалуйста.

Исаев: О чём свидетельствуют основные сражения Великой Отечественной Войны на этапе от Бреста до Москвы? Так поставлен у нас вопрос.

Они свидетельствуют о правильной стратегии высшего руководства. И о, в целом, об эффективных действиях советских войск, непропорциональных их численности.

Нам уже были приведены цифры, в которых советские войска, будучи упреждёнными в развёртывании, имея перевес противника, наносили большие потери.

Это говорит и о том, что удалось воспитать армию, и о том, что руководство динамично реагировало на происходящее.

Опять же обратимся не к, можно сказать, одиозным, как говорится, певунам Сталина…

Есть такой полковник Дэвид Гланц, который занимался славянскими военными исследованиями в Америке. Можно сказать, работал на НАТО. И он говорит о том, что непрерывные, иррациональные, зачастую бессмысленные советские наступления неощутимо разрушали боевую силу немецких войск, вызывали потери, которые побудили Гитлера изменить его стратегию, и, в конечном итоге, создали условия для поражения Вермахта под Москвой.

Что делало Советское руководство?

Первое. Энергичные контрудары. Вырвались вперёд танковая группа Гудериана и Готта, на них обрушился шквал контрударов. Захватили немцы плацдарм под Двинском, в отличие от французов, которые не нанесли ни одного оперативного контрудара за всю кампанию, Красная армия… их было много. Французы медленнее реагировали. У нас немцы захватывают плацдарм под Двинском, — через несколько часов на него организуется контрудар.

Поэтому стратегия на всех уровнях, начиная от корпусов, армий, фронтов и заканчивая генеральным штабом, она была правильной и, несмотря на то, что Красная армия в Западных округах была разорвана на три эшелона и три эшелона были обречены на поражение, — они не имели технической возможности выиграть и остановить немцев, — и они сумели воздействовать на противника так, что он понёс большие потери, был вынужден метаться… Гитлер уже в середине июля начал менять стратегию Барбаросса от прямого удара на Москву — поворот к флангам.

Сванидзе: Завершайте.

Исаев: И, подводя итог, я скажу так:, уже к середине июля 41 года, несмотря на крайне неблагоприятные вводные условия, Красной Армии удалось добиться изменения стратегии Барбаросса, которое привело её к тому, что этот план не был выполнен и потерпел поражение.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович, вопросы оппоненту.

Млечин: Может быть, мы с Вами сейчас сойдёмся… Вот, Вы говорили об умелых действиях в таких неблагоприятных условиях, о мастерски проведённых контратаках, об ожесточённом сопротивлении, обо всех чудесных качествах наших солдат… Мы тут с Вами абсолютно…

Исаев: Командиров, не только солдат, но и командиров.

Млечин: Командиров…Для меня солдат — это всякий человек в форме. Бойцов и офицеров, бойцов и командиров. Скажем по старому, по-красноармейски. И мы с Вами тут абсолютно согласны.

Может быть, мы с Вами согласимся, что, в принципе, у Германии вообще не было никаких шансов в войне против Советского Союза.

Исаев: Нет, не согласимся.

Млечин: Может быть, если бы нашим бойцам и командирам, солдатам и офицерам, как Вы говорите, удалось бы действовать в более благоприятных условиях, — не понадобилось бы так много времени. Я повторю: за 6 месяцев непрерывного наступления, — речь идёт о 41-м годе, — противник разгромил 125 советских дивизий. Вооружённые силы Советского Союза потеряли 3 миллиона 900 тысяч человек, в том числе 2 миллиона 800 тысяч безвозвратно. 20 тысяч танков. Вот мы тут спорили, сколько танков. Сначала было 13, потом ещё ж подтягивались, иначе как так получается … 20 тысяч не немецкая цифра, это цифра наша.

Исаев: Это и есть упреждение в мобилизации.

Млечин: 17 тысяч самолётов.

Потери гитлеровцев: цитирую — «порядка 750 тыс. человек. т. е. в 5ро меньше 2 400 танков. В 8 раз меньше.»

Можно ли при таком соотношении потерь, при такой огромной территории, занятой немцем, говорить, о том, что командиры, высшие командиры выполнили свой долг перед родиной, перед народом и перед армией?

Никифоров: Можно я вклинюсь? Высшее руководство политическое Советского Союза оно выполнило свою миссию в начале войны, хотя бы уже тем, что оно ясно и однозначно дало понять народу, что правящая партия, правящий режим он не рассыпется, они не схватят какие-то запасы денежных средств и уедут, эмигрируют за границу. 3 июля… 22 июня, 3 июля, и потом парадом 7 ноября в Москве высшее руководство постоянно демонстрировало народу — мы вас не предадим, вы не одни будите умирать, а мы, коммунисты, пойдём вперёд. И в этом тоже огромная заслуга советского руководства.

Млечин: Может быть, Вы тогда вспомните 15 октября и 16 октября в Москве…

Кургинян: И что?

Млечин: …когда создалось ощущение, что они все побежали. И что происходило в нашем любимом городе?

Кургинян: Ведь это было ощущение…

Никифоров: Это была иллюзия. Это прекрасный пример: как только людям сказали, что Сталин в Москве, что он никуда не уехал, — зразу паника прекратилась.

Млечин: А два дня-то бежали. И Бог знает, что творилось. Нет, нет, Вы не о том говорите. Извините. То, что вы говорите.

Исаев: Кто побежал, назовите…

Млечин: И Вы говорите… это всё слова, а дела — это погибшие люди. Их погибло слишком много.

Исаев: Они не зря погибли. Они освободили Родину.

Млечин: Если бы территория Советского Союза равнялась бы территории Франции, что было бы с нашей страной? Что было бы?

Исаев: У нас были бы бОльшие плотности войск. Мы бы нанесли оперативные контрудары и группа Клейста легла бы под Араса.

Млечин: И они были бы сразу же уничтожены, в первый же день, так же, как эти все.

Исаев: Я Вам зуб даю, что Клейст бы лёг под Араса!..

Млечин: Ой, ну без зуба Вы бы очень плохо выглядели. Не надо. Уж пожалейте телезрителей. Ну, что Вы.

Никифоров: Немцам бы пришлось очень плохо.

Сванидзе: Спасибо, спасибо. Итак, очевидно, что 2-х дней слушаний на эту тему, очень острую, очень важную, очевидно, недостаточно, и завтра мы продолжим слушания на тему: 1941 год. Провалилась или выстояла сталинская система?

Часть 3

Сванидзе: Здравствуйте, у нас в России прошлое, как известно, непредсказуемое. Каждое время воспринимает прошлое по-своему.

В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим. У вас, нашей телевизионной аудитории также будет возможность высказаться, т. е. проголосовать. Такая же возможность будет и у сидящих в зале.

Сегодня третий день слушаний по теме: 1941 год. Провалилась или выстояла сталинская система?

1941 год — самый страшный в нашей истории. Он уступает только самому отчаянному — 42, на который придётся наше самое большое отступление и самые большие человеческие потери.

Итак, повторяю вопрос наших слушаний: 41 год. Провалилась или выстояла сталинская система?

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов вы видите на экран.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий центр» Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

В конце июля 1940 года Адольф Гитлер утверждает план Барбаросса. Фюрер подчёркивает: «Советы должны быть разгромлены одним ударом. Максимальный срок операции — 5 месяцев. Основная цель Москва». Оборона Москвы началась 30 сентября 1941. Спустя всего 3 месяца после вторжения сил вермахта в СССР. Однако неожиданно план Барбаросса забуксовал. Блицкриг был сорван. Что же должно было произойти, чтобы армия, которая сметала всё на своём пути, советские солдаты не только остановили, но заставили отступить. Согласно одной из версий, немцы не уложились в установленные сроки, до наступления холодов. В середине октября пошли дожди, а в начале ноября пришла настоящая русская зима, как называли её на Западе — Генерал Мороз. Некоторые историки полагают, что советскому военному командованию удалось навязать противнику войну на истощение. Вспоминая о тех днях, командующий второй танковой армией Вермахта Гейнц Гудериан писал: «В немецком наступлении наступил кризис, силы, и моральный дух армии были надломлены».

Сванидзе: Начинаем третий день слушаний. Вопрос сторонам: почему оказался сорван план «Барбаросса»? Прошу, сторона защиты, Сергей Ервандович. Вам слово.

Кургинян: Мне всё время бы хотелось, чтобы обсуждая эти трагические проблемы, трагизм которых, мы никоим образом не отрицаем, как можно быстрее мы перешли с языка идеологических клише, с языка восклицаний или чего-то; к языку цифр, аналитики, пониманий. Чтобы глубже и глубже понять и величие, и трагичность тех моментов. Я только на минуту попрошу доказательство № 10.

Вот смотрите донесение разведки о сроках начала войны. Я не могу сказать, что история разведки полностью открыта. Мы даже сейчас знаем не всё. Я не хочу ссылаться на мнение официального представителя СВР, что Зорге вообще ничего не давал и это миф Хрущёвского периода, потому что есть другие свидетельства очень авторитетных разведчиков. Я только говорю, насколько всё противоречиво, когда это было, и что до реального развёртывания, фактически ничего того, что было нужно, дано не было. То, что могло бы это развёртывание обеспечить. Вот так были развёрнуты эти эшелоны. Могли ли быть они развёрнуты по-другому или нет? Что могло быть сделано в условиях этой развёртки? Что такое великое военное достижение немцев, военное, которым являлись тогдашние немецкие танковые дивизии? Какой силы армия нам противостояла? Что такое враг, которого мы победили — абсолютный враг, враг человечества? Но мы организовались и организовались мы благодаря системе, а не вопреки.

У меня мать, которая осталась в Москве, вспоминала в ужасе октябрь, а потом говорила о том, что вот, он всё-таки остался… и тогда стало спокойнее, а потом говорила: «Идут сибирские дивизии. Мы стоим у окон, все плачем, потому что идут молодые ребята, которых хватило сил собрать и идти туда. А мы понимаем, что все они сейчас умрут в этом бою».

У меня отец вступил в партию под Ельней. Что там было реально? Мы же хотим это знать.

И вот сейчас, я хочу спросить об этом историка, Мягкова Михаила Юрьевича, которого уже спрашивал, доктора исторических наук, заведующего центром истории, автора книг. Скажите нам, что это всё было? Что сорвало план Барбаросса? И какова тут роль системы, раз мы её обсуждаем?

Мягков: Я позволю себе сразу отметить то, что именно благодаря, в том числе системе, была перестроена идеология. Т. е. враг, который представлялся, ну как представляли, это рабочие и крестьяне немецкие, которые придут, и они не будут воевать, поскольку они рабочие и крестьяне. Мы здесь тоже рабочие и крестьяне. Здесь даже вывески стояли: «Здесь государство рабочих и крестьян.»

А вот, чтобы понять, что это за враг, что это враг смертельный, что он пришёл сюда уничтожить весь народ, необходимо было мобилизовать все ресурсы и перестроить именно идеологию и пропаганду, что было сделано в кратчайшие сроки.

Организационная перестройка армии. Второй пункт. Необходимо было создать, в кратчайшие сроки такую армию, которая способна воевать против германского «блицкрига».

Сванидзе: Завершайте, Михаил Юрьевич.

Кургинян: У меня есть 30 секунд, я отдаю.

Мягков: Следующий момент. Эвакуация. Эвакуация, в громадных масштабах проведённая. Это птица Феникс, которая буквально возникла из пепла. Нигде, ни в какой стране такая эвакуация не проходила. И здесь расстояния, кстати говоря, играли свою отрицательную роль. Необходимо было на тысячи километров вот эти предприятия переносить. Предприятий 1500 только за 1941 год военного назначения.

Кургинян: И это без системы сам народ их перенёс?

Мягков: Да нет. Это система. Не было бы грамотных инженеров, руководителей предприятий, которые имели этот опыт, — ничего бы не было бы сделано.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваши вопросы оппонирующей стороне.

Млечин: Михаил Юрьевич, Вы говорите, для эвакуации потребовались грамотные специалисты. Они были. Разве они — порождение системы? Разве без коммунистов у нас не было грамотных инженеров, умелых управленцев? Что их не было до прихода большевиков к власти, и они исчезли после их ухода?

Мягков: Сколько их было? Вы назовите цифру — сколько у нас было инженеров и скажите, сколько вообще было грамотных людей?

Млечин: Нет, если сравнивать с 813 годом, конечно, ещё меньше.

Мягков: 913-й…

Млечин: Нет, с 913 до 41 прошло тридцать лет.

Кургинян: А о чём тогда Вы говорите?

Мягков: Я говорю о том, что грамотные инженеры, грамотные управленцы были бы в нашей стране…

Кургинян:«Разве у нас их не было…», когда?

Млечин: Грамотные управленцы были, есть и будут в нашей стране всегда вне зависимости от политической системы. И большевики, уж если, что и сделали, то, как раз очень сильно повредили, когда, во-первых, бежали из страны специалисты, во вторых, когда шли процессы и старых специалистов уничтожали и т. д. Уж в этом смысле система, сколько смогла, — столько навредила.

Но давите, мы всё-таки к главному подойдём. План Барбаросса рухнул, потому что он был авантюристическим. В принципе, ну, неужели Вы скажете, что Вы теоретически даже допускаете возможность, победы нацистской Германии над Советским Союзом. Вообще, в принципе, неужели Вы это допускаете.

Исаев: Запросто.

Мягков: Допускаю. Конечно. Именно поэтому мы здесь и находимся. Можно ответить на Ваш вопрос? Гитлер был иррациональный человек. Почему Сталин, конечно, допустил много ошибок, — в том числе и из-за того, что он рационально мыслил в 41 году — то, что Гитлер не нападёт на Советский Союз, поскольку в тылу у него ещё Англия. И большинство членов руководства не понимало, что фронта западного фактически нет. Англия сидит на острове, и Гитлер способен все свои усилия именно повернуть на восток. Вот это была, конечно, огромная ошибка. Об этом мы должны сегодня с вами говорить и подчёркивать!

Кургинян: Конечно.

Мягков: Но то, что это был авантюристический план, это не значит, что он не мог состояться. То, что немцы дошли до Москвы, то, что они окружили Сталинград, то, что у нас такие потери, о которых мы говорим, это говорит то, что да, авантюристичной, но он мог состояться, этот план. И я допускаю полную возможность, того, что если бы система дрогнула бы вот так вот, да? Если бы 16-го октября Сталин бы, например, уехал, Москву могли взять. А тогда бы Гитлер победил.

Млечин: Когда на одну секундочку показалось, что Сталин исчез, — система перестала существовать — вот что показали события в Москве. Система существовала…

Кургинян: Ну и что?

Мягков: Вы считаете, что большинство москвичей побежало? Побежало меньшинство, а большинство продолжало…

Голос из зала: Было, было. Это и показало, что система рухнула…

Млечин: Побежало начальство, партийный аппарат, комсомольский аппарат. Система!

Мягков: Было, было. Никто с Вами не спорит.

Млечин: Рухнула. Вот в этом весь ужас.

Мягков: Но большинство-то оставалось на месте.

Млечин: Так большинство и оставалось. СИСТЕМА.

Мягков: Вот благодаря им Москву-то и отстояли.

Млечин: Правильно. Так без системы они и победили.

Мягков: Вот мы про это и говорим.

Млечин: Выяснилось слабость, ничтожность системы.

Мягков: Генштаб не побежал, это тоже элемент системы.

Млечин: Генштаб эвакуировали.

Кургинян: Побежали те, кто всегда готов рвать партийный билет. Сначала брать, а потом рвать. Вот они и побежали.

Млечин: Мы с Вами согласны, конечно, победили под Москвой. Давайте вспомним, когда войск перед Москвой уже не оставалось, и немцы, ведь, могли взять, технически могли взять Москву, потому что кадровых войск не было. Что пошло? — московская интеллигенция, московское студенчество, московские добровольцы…

Мягков: Не интеллигенция, а сформированные дивизии в июле.

Исаев: Что он говорит? 312 дивизия — это народное ополчение?

Млечин: Народное ополчение, люди, которые не служили в армии, взяли винтовки и пошли воевать, а потом самый трудный момент октября…

Кургинян: 312 дивизия — это кто?

Мягков: Было дополнительно 4 дивизии добровольных народных ополченцев…

Млечин: Правильно, героическая история Москвы.

Мягков: Правильно, героическая. Если бы не было подольских курсантов на елецких рубежах, если бы их туда не перекинули в срочном порядке, если бы срочно не мобилизовали бы из внутренних округов дополнительные дивизии, в том числе сибирские дивизии…

Млечин: Простите, Вы мне, что скажите, а что если…

Мягков: О чём мы спорим, я не понимаю? В чём тут… где тут нет системы?

Кургинян: Мы не ценим подвиг ополчения?

Мягков: Мы не ценим подвиг ополчения?

Никифоров: Леонид Михайлович, можно я два слова буквально скажу. На можайском рубеже не было ополчения.

Млечин: Нет, простите. Можно я договорю? Я хочу сказать, что жители нашей страны всегда и в любом случае, это было не только в 41-м году вставали на защиту своей Родины и сражались за неё. И для этого им комиссары и политруки им были не нужны. Вы меня извините. Вы сами с этого начали: «когда изменили идеологию», это что означало? — что люди за Сталина воевать не хотели. Они стали воевать, когда поняли, что речь идёт о существовании их страны. Когда пришли немцы убивать их семьи, их дома сжигать и уничтожать, — вот тогда встали и защитили страну. А за Сталина воевать не хотели.

Кургинян: В Армении тоже была прямая угроза тому, что семьи жгли?

Юрий Аксютин. Доктор исторических наук, профессор МГОУ.

Аксютин: Можно Леониду Михайловичу возразить. Ленин со Сталиным создали такую систему изначально тоталитарную, можно её назвать военно-мобилизационной, которая изначально была ориентирована на победу в следующей Второй мировой войне. Она была такая эффективная… Индустриализация, коллективизация, культурная революция, — это составные части ее, и они сказались во время войны. Но ещё один был момент. Момент — элемент Корнилова. Как не относись к нему, Корнилову не удалось поставить русского солдата, который не хотел воевать, кстати, как и русский солдат в 41-м году очень часто не хотел воевать, перед альтернативой: или ты подчиняешься приказу и идёшь вперёд, и можешь остаться жив, или ты бежишь назад и обязательно будешь расстрелян.

Сталин эту программу Корнилова, благодаря системе, которую создал Ленин, а он возглавил… Другое дело, что я антикоммунист, и я с этим не согласен… Но он создал эту великолепную эффективную систему, ориентированную на победу. И ему это удалось.

Сванидзе: Спасибо. Я в связи с этим вспоминаю одну цитату из другого антикоммуниста Антона Ивановича Деникина. Антон Иванович Деникин, русский генерал, блестящий. Один из руководителей добровольческого белого движения в гражданскую войну. Потом, будучи в эмиграции, отказался наотрез, оставаясь ярым антикоммунистом, отказался наотрез от сотрудничества с Гитлером. И болел, вот знаете, по-фанатски болел за Советскую армию, ненавидя советский строй. Просто потому, что он был русским патриотом. И сказал после битвы под Москвой: «Русский солдат настолько силён, храбр и вынослив, что даже 20 лет советского режима не смогли его испортить».

Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушанья.

Сванидзе: В эфире «Суд времени».

Мы продолжаем слушанья. Прошу Вас, Леонид Михайлович, Вам слово, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Мне кажется, совершенно очевидно: план Барбаросса был авантюрным. Это была авантюра. А почему она оказалась возможной? Да потом, что Гитлер умудрился перессорить, и в какой-то степени обыграть, всех европейских политиков от Чемберлена до Сталина. Бил их поодиночке. Выигрывал одну военную компанию за другой. И даже генералы Гитлера в какой-то момент подумали: «А может быть и в самом деле такое счастье сопутствует ему всегда». И он отправился воевать в Россию, одолеть которую он, в принципе, никогда не мог. Я ещё раз повторю, это говорил, мне кажется, уже: «Ни по демографическому, ни по промышленному потенциалу, ни по территории Германия состязаться с нашей страной не могла». План, рассчитанный на несколько недель, он бы может быть сработал, если бы территория Советского Союза и население Советского Союза были бы тогда величиной с Бельгию, или, максимум, с Францию, но не с нашей страной. Демографический потенциал Германии летом 41 года уже был практически исчерпан. Мы питаем какие-то иллюзорные представления о германских возможностях. Мы попали под влияние германских пропагандистских фильмов. И вот когда они показывают роскошные моторизованные колоны и т. д., это пропаганда. Мы попали под её влияние. Да, это была армия хорошо обученная, да, это была армия профессиональная, но тоже достаточно ограниченная. По работам о немецкой военной экономике ты видишь, с какими трудностями столкнулась немецкая военная экономика. Она не могла противостоять объединённым экономикам Советского Союза и Соединённым Штатам, которые стали поставлять сюда, сначала сырьё для военного производства, а потом и военную технику.

Я хотел бы поговорить с Алексеем Алексеевичем Киличенковым, — историком, военным историком и преподавателем. Алексей Алексеевич, с Вашей точки зрения, почему рухнул план Барбаросса?

Алексей Алексеевич Киличенков. Кандидат исторических наук, доцент РГГУ

Киличенков: Ответ, на мой взгляд, очевиден. Конечно же, план Барбаросса рухнул: первое, вследствие того, что он изначально был авантюристичным и шансов исторических, у него, конечно же, не было. Дорогие коллеги, Вы сформулировали очень чётко свою позицию, что Советская система сделала максимум возможного, если не всё возможное, накануне 41 года. И весь ход событий в 41 году, все эти катастрофы и трагедии, это результат объективного соотношения сил, результат объективной ситуации, но я хотел бы это оспорить и привести вам очень конкретный факт. В апреле сорокового года, это примерно в то же самое время, когда Тимошенко… он после этого был назначен новым наркомом, проводит инспекцию войск. Сталин выступает на расширенном заседании ЦК по итогам финской войны. И вот как Сталин оценил эти итоги, а соответственно, как Сталин оценил значение нашей победы и мощь Красной Армии. Сталин говорит…

Сванидзе: 30 секунд добавляю.

Киличенков: «… Спрашивается, кого мы победили? Говорят, финнов. Ну, конечно, мы финнов победили. Но не это самое главное. Финнов победить, не бог весть, какая задача. Мы победили не только финнов, мы победили ещё их европейских учителей, немецкую оборонительную технику, английскую оборонительную технику и французскую оборонительную технику…» и так далее. Т. е. Сталин даёт сигнал, что на самом деле «Красная Армия всех сильней».

И к чему это привело? Очень просто. Спустя несколько месяцев, в декабре сорокового года высший командный состав Красной Армии изучает опыт войны в Европе…

20 месяцев идёт война. Всё видно. Немцы уже показали, что такое блицкриг. Обсуждается конкретный вопрос: роль авиации. И они действительно говорят: «Успех немецкого блицкрига — это уничтожение авиации на аэродромах: в Польше — 400 самолётов, во Франции — 700 самолётов.» И после этого выступает командующий округом генерал-лейтенант Кузнецов и говорит следующее: «Да, конечно, опыт очень поучительный, но принимать во внимание армию Польши, как достойного противника немецких вооружённых сил, нет никаких оснований. То же самое можно сказать и о Франции.»

Вывод, который был сделан — опыт в Европе, то, что их разбили: и Францию, и Англию, и Голландию, и всех остальных, — не про нас. Нам это не грозит. Об этом прямо говорит…

Сванидзе: Завершайте.

Киличенков: …генерал Исаков на совещании командного состава военно-морского флота.

Есть прямое правило: полнота ответственности прямо пропорциональна полноте власти. И если Сталин брал на себя такую ответственность, чтобы расставлять все конечные оценки, то он должен нести эту ответственность. Система лишь воспроизводила сигнал, шедший сверху. Что ещё оставалось сделать возможным, возможность сделать?

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас.

Кургинян: Ну, во-первых, мне кажется, что всё, что Вы сказали, — это есть подтверждение в точности того, что мы здесь говорим. Вот передо мной лежат таблицы:

На фронте к маю сорок второго:

Германские войска: 6 млн. 200 тыс.

Советские войска: 5 млн. 100 тыс.

Артстволы у германцев: 57 тыс.

Артстволы у нас: 45 тыс.

Танки (у нас чуть больше): 3 900

У них: 3000

Самолёты, подавляющее преимущество у них. Вот показатели. И вдруг я утыкаюсь в цифры.

Военное производство СССР и Германия в 42 году. Когда мы потеряли Украину, когда всё было переброшено, когда всё было на военно-мобилизационный режим.

Артстволы СССР: 33 100

Артстволы Германия: 14 000

Превосходство в 2,4 раза по производству… Уже к 42 году.

Танки Германия: 9 000

Танки СССР: 24 000

Превосходство 2,6. Мы научились делать эти 34-ки, исправили узлы.

Самолёты: 25 тыс. против 14.

К 42 году военное производство наше уже побеждает. Это делала не система? А почему другая система не могла с ней сражаться? Почему, это заслуга-то системы решающая. А вот почему.

Скажу немодную мысль. Шпеер просит Гитлера снизить потребление в гражданских отраслях, а Гитлер говорит: «Мы не можем, — мы развалим тыл». Он на 15% снижает его с трудом.

Тут происходит нечто совершенно другое. Германская экономика ещё мощнее, но за счёт трудового подвига, великих советских людей, и за счёт того, что эта система смогла на такой подвиг мобилизовать, мы сломали немцев в промышленности, мы добились там всего этого. Это делал, конечно, наш замечательный народ, но не народом это единым делалось. Это делала огромная организация. И, в каком-то смысле, мы же должны признать правду. Ещё и очень жёсткая организация. И лежали бы мы, без этой жёсткости, под немцами такие замечательные. И лежали бы мы под ними. И спасибо тому, что состоялось. А давайте дальше думать, о том, как без этих издержек, без этого чудовищного…

Сванидзе: Вопрос, вопрос зададите?

Кургинян: Скажите, пожалуйста, разве такая позиция, по существу, для Вас не близка? Вот всё, что Вы говорили, мне казалось, это же вот это? Или нет? Если нет — скажите.

Киличенков: Сергей Ервандович, я с вами согласен. Наша система оказалась более жестокой, чем система нацистской Германии. Она позволила мобилизовать наш потенциал в более высокой степени. Но я обращаю Ваше внимание и спорю с коллегами совсем по другому поводу — не следует забывать, что система допустила колоссальное количество ошибок, за которое расплачивалось общество, народ за это расплачивался. И эти ошибки, по моему глубокому убеждению, можно было не допускать.

Кургинян: Вы же согласны, что немцы допустили не меньше ошибок в ходе войны.

Киличенков: Ошибки, и Вы сами говорили, допускали все. Безусловно.

Кургинян: Да, допускали все.

Киличенков: Конечно, я с этим согласен.

Кургинян: Что ж мы на неё-то одну всё вешаем, бедненькую, уже столько лет…

Сванидзе: Спасибо.

Киличенков: Но это нужно видеть…

Морозов: Я прошу прощения. Все цифр, которые были сказаны, правильны, но я всё-таки в данном случае рекомендовал бы, их, так сказать, не переоценивать, — эти цифры.

Вот, Алексей Валерьевич меня поправит, сколько из этих танков, произведённых в 42-м году, были Т-34, сколько были танки Т-70 и по таким важнейшим параметрам, которые не прозвучали, как производство боеприпасов. Потому что можно механически наращивать количество стволов, но не обеспечивать их боеприпасами. С производством боеприпасов были большие проблемы.

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: К сожалению…

Сванидзе: Спасибо.

Морозов: Не будем переоценивать эти…

Кургинян: Не будем переоценивать, но не будем и недооценивать.

Сванидзе: Спасибо.

Сванидзе: Там был ещё момент… Это с пор не имеющий дна, но я возвращаю уважаемых коллег профессионалов к воспоминаниям Дмитрия Фёдоровича Устинова, который играл очень большую роль в производстве вооружения во время войны, я бы сказал решающую. И он вспоминает, что Сталин после начала войны разжал свою железную руку, отдал это дело, по производству вооружения, профессионалам. И было сделано то, что не было сделано и должно было сделано до войны. Он понял, что если контроль будет такой же с его стороны, — будет хана. Он отдал это профессионалам, тому же Устинову. Т. е. это не продукт системы.

Кургинян: Устинов, это не система?

Сванидзе: Нет.

Кургинян: А что ж тогда?

Сванидзе: Устинов — это профессионал. А система партийного руководства разжала свою железную хватку. Потому что она оказалась в смертельной опасности. Это не система, это ослабление системы под воздействием смертельной угрозы. Вот что это было такое.

Кургинян: Ну, это же система?

Сванидзе: Нет.

Кургинян: Система мягкая или жёсткая, это же система? Она же не развалилась? Сталина никто не повесил? Да?

Сванидзе: Нет, Сталина никто не повесил.

Кургинян: Ну, вот и всё. Значит, система выстояла.

Сванидзе: Она выстояла по факту, потому, что мы войну выиграли. Речь идёт не о том, что она выстояла в конечном счёте. Речь идёт о том, как она проявила себя в самое страшное время войны.

Кургинян: Давайте анализировать.

Сванидзе: Спасибо. Короткий перерыв, после которого мы вернёмся к нашим слушаниям.

Сванидзе: В эфире «Суд времени».

Мы завершаем третий день слушаний по теме «41 год».

Вопрос сторонам. Почему события 41 года являются поводом для острых дискуссий по сей день? Пожалуйста, сторона обвинения, Леонид Михайлович, Вам слово.

Млечин: Я бы хотел побеседовать на эту тему с Борисом Семеновичем Илизаровым, профессором, доктором наук, автором многих трудов.

Борис Илизаров. Доктор исторических наук, профессор, ведущий научный сотрудник ИРИ РАН.

Млечин: Вопрос, который мы сейчас обсуждаем, он выходит за рамки военной истории. Ведь на самом деле, мы обсуждаем не то, как шли боевые действия в 41 году или в 42 и не это нас особенно интересует. Это такой спор мировоззренческий. Да? Что мы обсуждаем-то в реальности?

Илизаров: Без сомнения, это, конечно, чисто мировоззренческий, оценочный разговор идёт. Но, естественно, моя позиция, поскольку я сижу здесь, ближе к Вашей. И я, всё-таки склоняюсь к тому, что система сделала много ошибок. С моей точки зрения, это преступные ошибки, которые привели, конечно, к колоссальным потерям нашего народа, к колоссальным территориальным, материальным потерям. И, в общем-то, эти потери не оправдывают само существование этой системы, как это и показало будущее. Недалёкое, кстати, будущее сравнительно. Но там был и другой момент. Система оседлала, мне кажется, сам народ, оседлала его порыв, его энтузиазм. И в этом отношении, вот это было более глубокий, мне кажется, сам по себе процесс.

Млечин: И система стала искать себе оправдание потом в победе? Если мы вспомним, всякий разговор о социалистической, даже советской, сталинской системы, всё время возвращаемся к одному и тому же аргументу. «Мы выиграли войну, благодаря этой системе». Больше нечего предъявить.

Илизаров: Это единственный аргумент до сих пор, что эта система доказала свою жизнеспособность и так далее. Если говорить библейским языком, мне, если позволите, я считаю вообще-то здесь — Сталин и Гитлер — два зверя, столкнулись два зверя, грубо говоря. Это библейский образ, это не мой образ. И зверь Сталина оказался сильнее зверя Гитлера. Вот в том плане, что он оказался более жестоким, более холодным, более организованным, имел больше ресурсов без сомнения. Система, в данном случае, я имею в виду сталинскую систему, скорее показала, что она может вот противостоять, в какой-то степени, самому даже народу во всём. Что она сильнее даже самого этого народа, который по существу она вот ухватила ….

Сванидзе: Завершайте.

Млечин: Не присвоила ли себе система эту победу, одержанную народом, армией, полководцами?

Илизаров: Без сомнения. Да Вы вспомните, что было после войны, когда культ уже дошёл даже до такой степени, что… я занимаюсь историей сталинизма, и Сталина в том числе, его личностью, и мы с Вами в этом отношении близки, я хочу сказать, что, без сомнения, Сталин превратился не просто уже в божество, а в сверхбожество какое-то. Это генералиссимус, который… всех времён и народов и так далее, и так далее, он присвоил себе практически все победы. «10 сталинских ударов». Я не знаю, ещё…Наверное, никто не помнит этого, а я ещё помню это, поскольку изучал ещё в школе. «10 сталинских ударов, которые нанёс Сталин Гитлеру», и в результате мы выиграли эту самую войну всего лишь за 10 ударов…

Сванидзе: Завершайте.

Илизаров: В этом плане система использовала эту победу, и до сих пор эксплуатирует. И поэтому, несмотря на очень блестящие выступления той стороны, которые были мне очень интересны, и вызывают даже восхищение своим остроумием, тем не менее, я считаю, что всё-таки, защищать ту систему, это означает — ну, находится на стороне, в общем-то всё ещё живого, этого духовного зверя.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Сергей Ервандович. Ваш вопрос.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, а Гитлер не был духовным зверем?

Илизаров: Без сомненья. Я же сказал…

Кургинян: А как Вы себе представляете… Вы используете образы или метафизические символы? Это зверь из бездны?

Илизаров: Я сказал же, что это библейские образы.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, а в какой же это библейской логике, у Вас может быть два зверя?

Илизаров: Пускай, это не библейские образы, — мои личные.

Кургинян: Вот хорошо. А знаете в чём разница?

Илизаров: Нет.

Кургинян: Потому что, когда Вы говорите, что это библейские образы, Вы говорите нам, что мы находимся на стороне дьявола. А когда Вы просто говорите, что Вам Сталин не нравится.

Млечин: А переходите к нам.

Кургинян: Так вот я считаю, я считаю, что на стороне дьявола, метафизического дьявола находился Гитлер. И он один.

Илизаров: Я думаю — и Гитлер, и Сталин.

Кургинян: Так не бывает.

Илизаров: Очень даже бывает. Каждый человек, между прочим, может находиться в этих полюсах: или между Богом, или между дьяволом. Каждый человек. А тем более такие руководители.

Каргина: Нет, нет. Для меня тут огромное противоречие. Для меня, в этом смысле, крайнее исключение, Гитлер — не человек. Для меня это что-то другое.

Илизаров: Для меня и Сталин — не человек.

Кургинян: Нет, а вот для меня Сталин как раз, вот, это разные вещи.

Илизаров: Ну, это да. Это разные вещи. У нас с Вами разные подходы.

Кургинян: Я понимаю, что для меня Гитлер не человек, и тогда я понимаю где система координат. Но если происходят такие странные вещи — …что и «оба зверя». Вы знаете, что произошло, когда у нас стали отнимать победу через ПАСЕ? Выступил Дюма во Франции и Пэрос. Вы знаете, что они сказали: «Слава Сталину, что он победил Гитлера». Они сказали. А у нас это говорится, в нашей песне:

«С фашистской силой тёмною, с проклятою ордой. …. Не смеют птицы чёрные над Родиной летать».

И всякое приравнивание здесь двух зол, с моей точки зрения, есть отнятие у нашего народа истории и победы. И потому я здесь. Потому я здесь.

Теперь давайте от этого к чему-то более конкретному…

Илизаров: А я считаю, что Вы в данном случае, отнимаете как раз победу у нашего народа. И приписываете всю эту победу Сталину и его клике.

Кургинян: Нет. Никогда.

Илизаров: И это есть воровство. Да. Да. Да.

Кургинян: Нет, НИКОГДА мы не приписывали победу Сталину, НИКОГДА. Я просто знаю одно, сколь бы ни великим было римское войско, победить вопреки Цезарю оно не может. Вот не может быть.

Илизаров: Вот здесь я с Вами согласен.

Кургинян: Это очень соблазнительно считать, что Верховный главнокомандующий по одну сторону, все по другую. Ещё мне вспоминается в этой связи…

Илизаров: Только Сталин не Цезарь. Вы глубоко ошибаетесь.

Кургинян: Простите, это Верховный главнокомандующий. И ещё вспоминается мне…

Илизаров: Это не Верховный главнокомандующий. Это, по существу, партийный лидер. А это не одно и то же.

Кургинян: Хорошо, пожалуйста. Но, если мы два говорим, то не слышно…

Илизаров: Вы такой стиль как раз, мне кажется, приветствуете.

Кургинян: Пожалуйста, говорите. (Прикрывает рот ладошкой, показывая, что он будет молчать.)

Илизаров: Всё, я всё сказал.

Кургинян: Всё, всё сказали. Теперь я вспоминаю ещё одно, то, что мне вдруг пришло в голову, по поводу, я не хочу это распространять на всех, я почитаю всех, кто воевал в войне, но вдруг лермонтовские строчки, помните:

«Но спят усачи-гренадеры — В равнине, где Эльба шумит, Под снегом холодным России, Под знойным песком пирамид. И маршалы зова не слышат: Иные погибли в бою, Другие ему изменили И продали шпагу свою».

В этом смысле, для меня близка только одна позиция: если ты был близко рядом с ним, если ты составлял его опору и хвалил его, то в тот момент, когда ты понял, что он зверь — застрелись.

Сванидзе: Сергей Ервандович, Вам слово, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Я хочу сказать просто ещё несколько слов. В рамках, никакой другой системы, много из тех вещей, которые было осуществлено, и осуществлено быть не могло. И это признавали все. Не могли быть так перемещены производственные силы. Может быть, американский технический гений мог сделать что-то подобное… Сомневаюсь. Но, но тут было осуществлено экономическое чудо. На огромной жестокости, но и на огромном организаторском таланте. Это делала система. Идеологическое вдохновение делала система, двигала войсками, как ошибочно, так и правильно, система, дошла до Берлина система, и это всё делала система. И всё это наше, это наш величайший подвиг. Несовершенный, во многом благодаря ошибкам системы мы понесли много жертв. Но говорить, что она развалилась, предала и всё прочее, мы знаем, что бывает, когда она предаёт, — тогда разваливается великая страна. И следующий вопрос заключается в следующем: 316 дивизия Панфилова формировалась где? Если мне не изменяет память, в Алма-Ате. Да? Скажите, пожалуйста, там тоже была непосредственная угроза дому? Вот почувствовали, что сейчас хатку сожгут? Я понимаю, что если иметь в виду под домом всю свою страну, «это Родина моя». Да? Или как говорил Есенин:

Если крикнет рать святая: «Кинь ты Русь, живи в раю!» Я скажу: «Не надо рая, Дайте родину мою».

Вот за это, да. И теперь я хочу передать слово всем своим свидетелям, начиная с Исаева Алексея Валерьевича, чтобы сказали они, почему мы так спорим, ну, почему нам нельзя гордиться и трагически гордиться, и переживая, как переживают американцы переживаю Перл-Харбор. Гордится народом, властью и всем вместе, и одновременно с этим осуждать все ошибки, все перегибы и всё прочее. Почему мы так спорим?

Исаев: Спорим мы по очень простой причине. Одной серьёзных ошибок советской власти, я считаю, недостаточно чёткое и ясное описание событий 41 года. Было рождено множество мифов, один из которых это вот эти вот пресловутые ополченцы, которые встали, дали им в руки винтовки, они пошли и защитили Москву. Это было совсем не так. Почему вспомнили о 312 и 316 стрелковых дивизиях. Потому что это дивизии, которые сформировала система в июле 41 года и которые были переброшены (хорошо яичко к христову дню) в октябре, в страшном октябре 41 года на можайскую линию обороны. Они стеной встали перед немецкими танками. Это был один из шагов крушения операции «Тайфун» — операции по захвату Москвы, которая могла привести к полной катастрофе страны, к коллапсу её транспортной системы и отодвинула нашу победу, если мы считаем, что никогда нас не победить, на очень далёкий срок. И потери бы наши многократно возросли. И вот все те документы, которые выплеснулись на нас в девяностые годы. Они рассказывали о многих горьких вещах. Вот этот акт о передаче дел в Наркомате обороны. Эти документы боевые войны, в которых рассказывалось о трагических ошибках, рассказывалось о пропусках в организации контрудара, о вводе в бой по частям. Вот этот вал вызвал у нас крайне противоречивую реакцию.

Кургинян: Вы знаете, у меня есть гость Аксютин Юрий Васильевич. Я попросил бы, что бы он ещё что-то сказал.

Юрий Васильевич Аксютин, доктор исторических наук, профессор МГОУ.

Исаев: Да, давайте, давайте.

Аксютин: О системе и о народе в годы Великой отечественной войны. Мои студенты в московском областном университете лет 10 назад, опросили около тысячи свидетелей войны разного возраста. И картина получается очень-очень пёстрой в отношении первого дня войны. Огромное количество побежало в военкоматы, а другая большая половина — в магазины и сберкассы.

Кургинян: Люди не ангелы.

Аксютин: Да, люди не ангелы. Вот вопрос такой: «Что Вы собирались защищать»? Огромное количество не отвечает на этот вопрос. Отвечает, тогда мальчишка пятнадцатилетний, потом известный генерал-полковник Бабков. Он, естественно, отвечает — он защищал Родину, социализм, Сталина. Но таких, к сожалению, мало. Гораздо больше просто отвечают: «Родину, свою хату», и понимая, вполне возможно, «хату» — земля, страна, на которой стоит эта хата. Были и свидетели…

Прямо никто не признавал, что я — власовец там или ещё кто-то. Но были и свидетели, в деревне, бабка Маланья хлебом-солью в Калужской губернии встречала первых немцев. И там ещё какой-то дед бегал и говорил: «Это председатель сельсовета, это председатель колхоза». Их забирали, тут же отводили, расстреливали. А в другой деревне, в тульской губернии, где три недели немцы фактически…

Сванидзе: Заканчивайте.

Аксютин: …заканчиваю, …стояли, бегал (после того, как немцы ушли, бегал) с топором и поймал, …и уничтожал тех, которые вот были такие немецкие прихлебатели.

Кургинян: Сложна наша жизнь. Спасибо. Но пусть наши граждане гордятся великой победой так американцы, без ксенофобии, без выпячивания себя, так, как американцы.

Аксютин: Вот именно, эта система, о которой я говорил, во многом всех их мобилизовала и обеспечила победу.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, прошу Вас.

Млечин: Юрий Васильевич, можно с Вами продолжу беседу. Скажите, пожалуйста, с вашей точки зрения, о чём мы на самом деле здесь спорим. Вот мы спорим третий день подряд. У меня вот ощущение странности этого спора. На самом деле, никто не сомневается в величии победы. Об этом вообще даже разговора нет. Разговор ведь идёт о другом, что если бы недостатки, просчёты, преступления, то надо о них сказать. Почему надо сказать? Во-первых, слава заслужена, если кто-то совершил преступление, а его славят, то он присвоил себе чужую славу. А реальная слава миновала героя. Надо сказать, по справедливости, кто герой, а кто не герой. 800 тысяч дезертиров было. Я вот всегда спрашивал… тут у нас Мирослав Эдуардович, вот главный специалист. Я видел цифру 800 тысяч дезертиров за годы войны. Нет? Не точная?

Морозов: Я сейчас не готов подтвердить, честное слово.

Млечин: Ну, хорошо это не принципиально, эти люди, как были, так и остались преступниками в наших глазах. Т. е. это ничего не меняет, но если были совершены, вот с нашей точки зрения, были совершены, с точки зрения наших экспертов и историков, были совершены ошибки, преступления, преступные ошибки. Если бы их не было, мы бы сберегли бы миллионы людей или сотни тысяч людей, всё равно, это огромные цифры. Не позволили бы немцам отдать такую территорию. Почему бы об этом не сказать? Почему бы это не проанализировать, не извлечь из этого уроки? Ну, ты приходишь к врачу, говоришь, у тебя спина болит, он говорит: «Э, да ты мышцы потянул». А потом выясняется, что у тебя двухстороннее воспаление лёгких, потом туберкулёз и до свидания. Лучше выяснить, что к чему. Как Вы считаете?

Аксютин: Ну, наверно, и ваши дискуссии преследуют, и обе стороны преследуют эту цель — выяснить истину. Но дело в том, а об этом свидетельствуют опросы, тех, кто следит за этой дискуссией, наша страна и наш народ, и наше общество по-прежнему больны. 90 лет расколоты и сам народ, и элита, и интеллигенция идеологически. Одним наше прошлое целиком и полностью нравится, другим не нравится, и отсюда идут эти споры. И это прошлое регулярно переносят на сегодняшний день, и ещё что мне крайне не нравится, на будущее. Вот, мне кажется, в чём наша, собственно, и беда.

Млечин: Т. е. мы как то не решаемся посмотреть в историческое зеркало и немножко побаиваемся, так что ли? Не нравится нам картинка или что? Как?

Аксютин: Ну, понимаете, люди же разные и по-разному… одни с детства, другие, становясь взрослыми, меняют точку зрения. Но люди вот такие, такое у нас общество есть. Кстати, это не только, Сергей Ервандович, мы этим страдаем. Один американский профессор в старые советские времена…

Сванидзе: Завершайте.

Аксютин: …прислал мне письмо с просьбой (марки хорошие президентов и прочее), говорит: «Юра, прошу прощения, в нашей стране ни одного порядочного президента не было, кроме Линкольна». Так вот. Он, правда, либерал. А вот другой профессор, который учился у нас, в медицинском институте, японец. Когда он был… он был соответствующим. Потом, когда он стал японцем-социалистом… «Отдай Курилы!» А потом стал профессором гавайского университета, говорит: «Рейган плохой американец». Это бывает тоже. Неофит. Тоже бывает. И в американском обществе такое бывает. А мы…

Сванидзе: Спасибо. Знаете, мне просто даже обидно расставаться с этой темой, честно вам скажу…

Млечин: Давайте ещё продолжим.

Сванидзе: …которая подходит к концу. Ей богу, тема действительно очень важная, она очень принципиальная. Вот сейчас правильно, на самом деле поставил вопрос, по-моему, и Кургинян, и Млечин, не помню, кто из них первый, вопрос о том, что речь идёт о… «Система или народ»? Может ли народ без системы. Речь идёт об уважении к нашей истории, потому что к нам самим система, несомненно, всякий раз играет свою роль. Но система меняется, народ остаётся, а система меняется. Мы ведь начали побеждать, защищать себя и выигрывать войны не в 20-м веке. А когда в 1812 году мы победили Наполеона, какая система одержала победу? Феодально-крепостническая? Какой великий верховный главнокомандующий одержал победу, Александр Павлович, Александр Первый? Властитель слабый, как называл его Пушкин. А кто побеждал при матушке Екатерине? Она не была слабым правителем. Крым при ком завоёвывали? С кем на устах, с чьим именем русские солдаты шли в бой? С именем матушки Екатерины? За Родину, за Екатерину? Побеждали? Какая была система? В разное время одерживали победы. Вот, наверное, самая великая победа была одержана в сорок пятом году. А в начале войны была череда страшных катастроф. Вот об этой войне у нас идёт речь. И я думаю, ещё не раз пойдёт. Действительно, система или народ? Героизм народа, проломившего чудовищную немецкую военную машину или руководство системы, со стороны системы. Во главе системы стоял абсолютно точно один человек — Сталин. Кто победил? Я предоставляю возможность для заключительного слова обеим сторонам. Пожалуйста, сторона обвинения. Прошу Вас, Леонид Михайлович, заключительное слово.

Млечин: Что ж так мы не любим и не уважаем свой народ, что думаем, что без Сталина одного легли бы под немцами, капитулировали бы перед немцами, не осилили бы эту войну. Вот не будет Сталина и пропадём. У меня совершенно другой взгляд на Россию. И думаю, уверен, стопроцентно уверен, что сложись историческая судьба России иначе, без Сталина, без всякого, замечательные бы военные профессионалы, которые должны быть в армии и замечательные профессионалы в промышленности, вообще все люди, справились бы, значительно легче справились бы с немцами.

Сванидзе: Завершайте.

Млечин: Должны были справиться легче, потому что мы более великая держава, чем Германия. Но я очень благодарен всем участникам этой дискуссии, она была страшно интересной. Спасибо.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Сергей Ервандович. Ваше заключительное слово.

Кургинян: Почему мы не уважаем народ? Мы восхищаемся народом. Между прочим, Сталин, который поднял тост за русский народ, тоже восхищался им. Дело совершенно не в этом, и в конечном итоге не в Сталине.

Дело в том, что десталинизация, определёнными методами осуществляемая в стране, превращает народ в пораженца. Заставляет его бесконечно кается непонятно за что. Как говорил Тёркин: «Но солдат — всегда солдат: То ли, се ли — виноват».

И задача заключается в том, что бы спасти народ от этой десталинизации, от десоветизации и всего прочего, не потому, что нельзя осуждать негативы Сталина и чего-то, а потому что это превращено в средство избавления народа от государственности, от исторической судьбы, от гордости и от всего чего угодно.

И вот, покуда это будет происходить, мы будем твёрдо и до конца стоять на другой позиции. Этому пора сказать «НЕТ». Хватит, 20 лет прошло. Хватит. ВСЁ!

Сванидзе: Спасибо.

Мы прекращаем телевизионное голосование, и я прошу проголосовать зрителей в нашем зале.

Итак, вопрос: 1941 год. Провалилась или выстояла сталинская система?

Пожалуйста, берите пульты, голосуйте. Провалилась система — первая кнопка, выстояла — вторая кнопка.

Пожалуйста, выведите на экран результаты голосования в зале.

Провалилась — 46% зала.

Выстояла — 54% зала.

Сейчас короткий перерыв, после которого мы объявим результаты телевизионного голосования.

Сванидзе: Поставленный на этих слушаньях вопрос на самом деле не требует голосования. Мы все знаем, что сталинская система выстояла в 41-м году, и потом ещё долго-долго стояла. И свой страх в 41-м году она выместит на тех, кто оказался по её вине на оккупированных территориях, на пленных, которых приравняют к предателям. На фронтовиках, которым отказано будет даже в празднике 9 мая. Всей стране, которая надеялась, что после войны будет легче, будет легче жить, чем до войны. Это моё личное мнение. Сейчас прошу объявить результаты телевизионного голосования.

Результаты телевизионного голосования страны вы видите на экранах:

Провалилась — 11%

Выстояла — 89%.

29. Перестройка: выход из тупика или катастрофа?

Часть 1

Сванидзе: Здравствуйте! В нашей стране, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим.

У вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, т. е. проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале.

Тема наших сегодняшних слушаний: «Перестройка: выход из тупика или катастрофа?».

Советская власть в лице своих руководителей дряхлела у всех на глазах. Это происходило так очевидно и быстро, что у всех возникло ощущение близких перемен. Но никто — ни население, ни власть в лице нового Генерального секретаря Горбачева, не имели представления, какими эти изменения должны быть.

Напоминаю, тема наших сегодняшних слушаний: «Перестройка: выход из тупика или катастрофа?»

Мы запускаем голосование нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов вы видите на своих экранах.

Обвинитель на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Защитник на процессе — писатель Леонид Млечин.

Сейчас прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

8 апреля 1986 года Михаил Горбачев едет в Тольятти на «АвтоВАЗ». Там советский лидер впервые употребляет непонятное для многих слово «перестройка» и говорит о новых задачах, масштабы и новизна которых беспрецедентны. К тому времени плановая советская экономика уже обнажила свои недостатки. Советские люди разочаровались в светлом будущем. Страна была на грани кризиса.

О том, что нужно что-то менять, Горбачев заявил практически сразу после прихода к власти. В Союзе появляются кооперативы, развивается частное предпринимательство, провозглашается гласность. Госбезопасность перестает глушить западные радиостанции, разрешается многопартийность, гражданам упрощают выезды за границу, прекращаются гонения на церковь, из тюрем выпускают диссидентов. Новая власть поощряет критику в свой адрес.

По оценкам политологов, достижения перестройки, с точки зрения демократизации, бесспорны. С экономической — сомнительны. В стране происходит девальвация национальной валюты. В 3 раза вырастает внешний долг, сокращается золотой запас. Пустые прилавки в магазинах — норма того времени.

Ряд исследователей говорит, что власть во главе с Горбачевым неграмотно подошла к вопросу смены экономической модели. Другие считают, что имело место банальное воровство, якобы номенклатурная элита хотела быстрее приватизировать госсобственность, а о реформах никто тогда не думал. Третьи уверены, что перестройку в СССР затеяли западные спецслужбы. Есть и еще одна точка зрения — советская экономика, советская идеология — само устройство советского мира — просто изжили себя.

Сванидзе: До начала прений у меня вопрос к Млечину и Кургиняну: «В чём актуальность темы?»

Прошу, сначала сторона обвинения, Сергей Ервандович, Вам слово — актуализируйте тему.

Кургинян: У вас есть дом, находящийся, может быть, не в очень совершенном состоянии, старый там, неотремонтированный, может в нем какие-то балки не те. И вот вас спрашивают: «Хотите ли вы, чтобы его отремонтировали?» Вы говорите: «Конечно, хотим». И вы видите, что у вас приходят бригады, там, штукатуры, плотники, строительные рабочие общего профиля, начинают что-то ремонтировать. Вдруг вы видите, что рядом ходят какие-то люди, и они примеривают тротиловые шашки к каким-то узлам, тянут провода, выводят это на подрывное устройство. Вы говорите: «А что это за люди?» «Знаете, это строительные рабочие тоже, вы просто не в курсе». Потом раздается серия взрывов и все это рушится. «Что такое? Что случилось? Вы слышали взрывы?» «Да это не взрывы, это просто старое нежизнеспособное здание и оно само обрушилось». Потом те, кто взрывали, начинают говорить — «Это мы взрывали. Это мы столько тротила ставили. Это все равно не надо слушать».

Мы говорим теперь — либералы и консерваторы, модернизаторы и контрмодернизаторы, граждане, главное, чтобы это не повторилось снова! Понимаете? Потому что уже многие заговорили о перестройке-2. Вы должны понять, что перестройка в этом смысле не только обрушила политическую систему, она обрушила страну, государство. И она подорвала какие-то очень важные основания. Давайте разбираться, какие. На которых вообще держится человеческая жизнь. И этого не должно повториться. Как говорят в таких случаях: «Никогда больше!». В этом актуальность.

Сванидзе: Спасибо. Прошу вас, сторона защиты. Леонид Михайлович, Вам слово.

Млечин: Аналогии с ремонтом дома, конечно же, всегда приходили в голову, когда речь шла о перестройке. Лучше всех была такая формула — Горбачев был похож на человека, который решил отремонтировать фасад, начал красить и кирпичи посыпались. Стал кирпичи класть новые — стена рухнула, потому что она прогнила. Начал восстанавливать стену, выяснилось, что фундамент рухнул.

Перестройка, конечно, вообще должна была закончиться сразу. Потому что она начиналась Горбачевым и Рыжковым как очередная попытка отремонтировать командно-административную экономику. Как очередная попытка выявить резервы социалистической системы, о которой говорилось, потому что ничего не получалось. Таких попыток с 1931 года — первая была в 1931 году — было множество. Хрущевская, точнее… точнее, Косыгинская, как она вошла в нашу память, — реформа была одной из них. Потом была в 1976 году. Еще их было множество. Они все останавливались почти сразу, потому что ничего не получалось. А здесь пришли достаточно молодые люди, которые решили, что невозможно дальше отступать. Нет, давайте мы все-таки сделаем всё, чтобы реализовать, чтобы вскрыть эти резервы социалистической системы, чтобы заставить нашу экономику работать лучше. И выяснилось, что это невозможно.

Когда не заработала экономическая система, подумали, что надо людям проявить себя, может быть все дело в том, что люди зажаты, что у них нет возможности реализовать себя? Тогда началась политическая реформа. Всего-навсего Горбачев освободил страну от страха, и политическая система рухнула. Вина за это, за всё то, что происходило, потом легла, конечно, на Горбачева. А на мой взгляд, справедливо ли это? Вся вина за это должна быть возложена на тех, кто возвел эту систему…

Сванидзе: Время.

Млечин: …которая не могла работать. И вопрос сейчас состоит в том, что мы должны, во-первых, трезво оценить их, во-вторых, как строить нам систему так, чтобы она потом не рухнула от попытки ремонта.

Сванидзе: Спасибо, Леонид Михайлович. В эфире «Суд времени». В центре внимания — Перестройка. Мы начинаем наши слушания. Первый вопрос обеим сторонам: «Изжила ли себя советская экономика?»

Прошу вас, сторона обвинения. Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Пожалуйста, доказательство № 1.

Вот что такое советская экономика. Это группа А — производство средств производства, т. е. тяжелое машиностроение, станки и все прочее. И группа Б — производство предметов потребления. Они находились в этом соотношении. Это было связано, во-первых, с тем, что экономика была, безусловно, военной. И второе, это было связано с тем, что с какого-то времени началась вот эта нефтяная игла, была открыта нефть, и было легче покупать эти предметы потребления. Казалось легче, чем производить самим.

Могла ли эта экономика быть реформированной? Конечно. Косыгинские реформы уже говорили о том, как ее хотели реформировать. Но, и это очень важно подчеркнуть, косыгинские реформы были совсем не лучшими. Потому что параллельно группа Глушкова и других хотела совсем других реформ — она хотела компьютеризировать эту экономику, хотела создать разветвленную плановую сеть и т. д. Это было свернуто. Если бы это не было свернуто, то уже эта экономика работала бы гораздо мощнее.

Все-таки, какая же была экономика?

Пожалуйста, доказательство № 3:

А экономика была вот такая. Вот это, голубое, — темпы роста производительности труда. А это темпы роста валового общественного продукта. Итак, эта экономика, на тот момент, к которому она подошла к эпохе перестройки имела темпы роста производительности труда 2% с лишним, и темпы роста валового общественного продукта. Почему она была нежизнеспособна?

Доказательство № 6.

Материалы по делу.

Из статьи Николая Паничева (министр станкостроительной и инструментальной промышленности СССР) «Почему умирают заводы»: «Что бы там ни болтал Горбачев о застое, факты таковы, что к излету советского периода мы вышли на мировой рынок. В 1991 году выпускалось 28 тысяч станков с ЧПУ (сегодня чуть более сотни). Тогда же на международной выставке в Париже мы продемонстрировали 49 машин и станков, которые были проданы прямо со стендов! На предприятиях такой машиностроительной державы как ФРГ к моменту развала СССР работали приобретенные расчетливыми немцами 36 тысяч советских станков. Покупала их и Япония». Н. Паничев. Почему умирают заводы. Российская федерация сегодня. 2006, № 1.

Кургинян: В нашем экспорте до перестройки было до 19% машиностроительной продукции, а к 1995 году стало 4%. Так почему же та экономика была нежизнеспособна, а созданная взамен оказалась жизнеспособна?

А теперь я хотел бы спросить об этом эксперта — Юрия Вольфовича Бялого, экономического публициста, аналитика. Скажите, пожалуйста, Юрий Вольфович, может быть, действительно, та экономика была нежизнеспособной?

Юрий Бялый, политолог, вице-президент по научной работе Международного общественного фонда «Экспериментальный творческий центр».

Бялый: Та экономика обладала множеством дефектов. Но она была, безусловно, вполне жизнеспособна. Я возьму только один показатель — рассчитывался такой показатель, как доля советского национального продукта на душу населения в отношении к американской. Так вот, с 60-х по середину 80-х гг. эта доля возросла с 30% от американского ВВП до 60% американского ВВП.

Кургинян: Юрий Вольфович, а может быть это ложная советская …лживая статистика?

Бялый: Это не лживая советская статистика, это подтверждено…

Сванидзе: Завершайте, пожалуйста.

Бялый: …подтверждено данными…. Завершаю. … Международный валютный фонд, Всемирный банк в 1991 году выпустили доклад, который был очень серьезным, поскольку решался вопрос можно ли давать в долг деньги после Советского Союза ….

Кургинян: Т. е. это доказательство не есть советская пропаганда? Это объективные международные доказательства?

Бялый: …и там эти данные были подтверждены.

Сванидзе: Спасибо.

Бялый: Т. е. Советский Союз рос быстрее, чем Соединенные Штаты.

Сванидзе: Спасибо.

Бялый: Быстрее.

Сванидзе: Прошу Вас, сторона защиты, Леонид Михайлович.

Ваш вопрос оппонирующей стороне.

Млечин: Вы тут говорили по поводу заимствований. Значит, записочка есть, заместителя главы правительства Лесечко от 1975 года: «Американские банки отказываются давать кредиты Советскому Союзу». Отказываются, отказываются потому, что платежный баланс уже в плохом состоянии.

Бялый: Когда?

Кургинян: В 1975? Это ложь.

Бялый: Ложь.

Млечин: В 1975. Ой, нет, Вы меня извините, пожалуйста, записывайте…

Кургинян: Пожалуйста

Млечин: ….Государственный Архив Российской Федерации, фонд 5446, опись 109, дело 60, лист 37–39. Извините, это прямо из архива.

Кургинян: Процитируйте, пожалуйста.

Млечин: Э-э-э,…

Кургинян: Какой год?

Млечин: Это записка …э-э-э, товарищу Лесечко от 25 декабря 1975 года.

Кургинян: О чем записка?

Млечин: Записка о том, что «дефицит платежного баланса резко увеличился за последний год, с 1974 года на 1975, в связи с тем, валютные активы в западных банках резко уменьшились. Советский Союз продал золота за этот год на сумму около миллиарда долларов, поэтому банки США», тут красиво сказано, — «проявляют сдержанность в отношении предоставления кредитов».

Кургинян: Пожалуйста, прокомментируйте (Ю.Бялому).

Млечин: Зачем? Нет, не надо — я еще не задал вопрос.

Кургинян: А-а-а, не надо?

Млечин: Подождите…. У вас еще была чудесная цифра по поводу экспорта машиностроительной продукции. Глава Советского правительства Рыжков вот вам объясняет, что капиталисты брали едва ли 6% от всего машиностроительного экспорта. Производилось море всего, только эта продукция, к сожалению, никому не была нужна. Потому что все это было только на бумаге. Товарищ Рыжков на одном из первых заседаний Политбюро после смерти Черненко сказал: «Мы завозим столько зерна, что один год из пяти живем на импортном продовольствии».

Попрошу представить доказательства № 37, только сейчас, одну секундочку, объясню, о чем идет речь. Это описание ситуации жизни в стране, вот когда вы рассказываете, что мы там уже Соединенные Штаты обгоняли, еще что-то. Вот читайте, это не обычный даже человек, а руководитель области. Если можно — да.

Материалы по делу.

Из дневника Георга Мясникова, в те годы второго секретаря Пензенского Обкома КПСС: «30 июня 1969 года. Ездил по овощным магазинам. Овощей нет никаких. Выехал в Терновский совхоз. Дожди выбивают из колеи, овощи гибнут в поле…

22 июля. Было плохо с мясом, стало плохо с рыбой, теперь назревают обострения по белому хлебу. Не хватает сыра. И самое странное, никого это серьезно не беспокоит.

19 ноября. В Москве. Выпросил 10 тысяч зимних шапок… В „Мосрыбторге“ выпросили 10 тысяч тонн маргарина и 20 тысяч тонн сухого молока… Селедки нет. Выловили всю нерестовую сельдь, оборвали цикл…

В Госплане РСФСР. Мяса вообще нет. Скоро не будет масла. Не будет сахара…

7 августа 1972 года. Ищем картошку во всех районах страны. Главное — добыть картофель».

Г. В. Мясников. «Страницы из дневника». М, 2008.

Вот теперь вопросы — Вы считаете это жизнеспособной экономикой? Можно с такой экономикой жить и предлагать ее людям?

Сванидзе: Я добавляю минуту на Ваш диалог с Сергеем Ервандовичем и на Ваш ответ.

Бялый: Первое, эта экономика обладала множеством недостатков. Второе, эта экономика росла, в том числе по мясу, о котором здесь говорится, в том числе по рыбе. Зерно, которое мы закупали, это было, в основном, фуражное зерно и главная цель импорта зерна была — повысить производство мяса, насытить рынок белковой продукцией и накормить людей белком.

Млечин: Насытили?

Бялый: В 1969–м, нет. А к середине 80-х увеличили производство и потребление мяса вдвое.

Млечин: Вы в какой-то другой стране жили.

Бялый: Я говорю, статистические данные….

Млечин: Ну, в статистике, может, было, а в магазинах — нет.

Бялый: …поэтому фраз, фраз — не нужно. Фраз не нужно — это статистика, которая подтверждена международными сопоставлениями.

Сванидзе: Леонид Михайлович, Вам слово. Прошу Вас.

Млечин: Ирина Хакамада, экономист, политик, депутат Государственной Думы, на протяжении многих лет. Ирина, вопрос о том, как выглядела наша экономика для людей вот моего возраста, несколько младше меня и уж старше меня точно — совершенно понятно. Вопрос стоял вот в чем, и он сейчас так стоит — это были, в конце концов, трудности, временные. Приложив усилия, их можно было изменить, или речь шла о том, что сама эта экономика была организована так, что она могла существовать сколько угодно, как мог существовать и Советский Союз сколько угодно — Северная Корея и по сей день существует? Но она не могла быть эффективной. Она в принципе не могла соответствовать потребностям развивающейся нашей страны.

Ирина Хакамада, кандидат экономических наук, общественный деятель, писатель, телеведущая.

Хакамада: Я не согласна с положением о том, что эта экономика носила отрицательные черты, но она могла прожить долго. В ней был заложен один очень серьезный порок. Заключался он в следующем.

Я, как кандидат экономических наук, работающая в НИИ Госплана в те времена и знающая как работал ЦМИ, и знающая очень хорошо теорию капитала Маркса, на которой базировалась вообще-то наша идеология, могу сказать, что была допущена изначальная корневая ошибка. Люди все покупали за деньги. Деньги были всеобщим эквивалентом. Значит, это была денежная экономика. Но по своей организации она носила мобилизационно-оборонный характер. Т. е. она не была денежной. Денежная экономика ориентируется на потребителя. Оборонно-мобилизационная экономика ориентируется на врага. Поэтому 20% валового внутреннего продукта тратилось на оборону, поэтому очень много денег, независимо от желания потребителя, тратилось на тяжелую промышленность. Поэтому, в конечном счете, возникло противоречие — люди накапливали огромное количество средств, не получая при этом много денег, потому что нечего было купить. Экономика, в которой доля накопления больше, чем доля потребления. Экономика, в которой все сметается, и электрички зеленые плывут в Москву, чтобы купить хоть что-то. Это не рыночная экономика, не денежная. Тогда нужно было убирать деньги, закрывать страну и жить на острове счастья. Поэтому в любом случае она должна была рухнуть.

Млечин: Не дело ли в том, что изначально вот эта административно-плановая экономика строилась на двух принципах: первое — централизованное распределение ресурсов, и второе — силовой метод давления. Ведь мы с Вами работаем, не то что ведь я что-нибудь хорошее могу сделать, и мы здесь это продадим, а вот мне надо было от Вас получить как можно больше ресурсов, раз Вы работали в Госплане, а сделать как можно меньше.

Хакамада: Действительно, в НИИ Госплана, где я работала, я поняла огро … что я работаю в огромной бессмысленной машине. Почему? Потому что ЦМИ, тогда ведущий академический институт, собрал великих ученых, и эти математики решили попробовать рассчитать стоимость товара без рынка, без спроса населения, найти такую абсолютную правильную модель, что нам нужно и в каких количествах. Это модель математическую спустить НИИ Госплану, а Госплан должен был в соответствии с этой моделью заказывать у предприятий — нам нужно столько-то станков, нам нужно столько-то коров, нам нужно столько-то свиней.

Сванидзе: Завершайте, Ирина.

Хакамада: В результате, конечно, это была фантастика. Они были Гарри Поттерами. Поэтому «Бобик сдох!», как сказал Шендерович. Это не выдержало ничего.

Млечин: В 50-е годы количество…

Хакамада: Фантазеры, понимаете?

Млечин: ….количество показателей…

Хакамада: Сидели фантазеры!

Млечин: ….которые ваши коллеги использовали в Госплане, равнялось 10 тысячам, а в начале 80-х гг. — 50 тысяч плановых показателей!

Хакамада: Причем…

Млечин: Это ж бессмыслица! Это ж невозможно считать!

Хакамада: Бессмысленные показатели, которые передавались из отдела в отдел, причем там были специальные ателье, суперстоловые с шикарным питанием, служебные машины, парикмахерские, специальные …. это были пайки, пайки, пайки и огро-о-омная махина, которая не делала ни-че-го!

Сванидзе: Спасибо.

Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваш вопрос оппонентам.

Кургинян: «Вот социалистический строй и социалистическая экономическая система — разные вещи. Реформа требует коренного изменения не социалистического строя, а старой экономической системы. План и рынок — лишь средства для экономического регулирования. При социалистической рыночной экономике рынок призван играть главную роль в распределении, однако мы ни в коем случае не должны отказываться от контроля коммунистической партии и планирования. Нельзя ослаблять макроэкономический контроль государства. Необходимо его всемерно совершенствовать». Чжоу Синь Чень, один из архитекторов китайской реформы.

Прав ли он в том, что такая экономика, которую он описывает, была бы эффективна, и что эту экономику Советский Союз легко мог бы сделать? Или не прав?

Хакамада: В целом не прав, потому что Советский Союз не базировался на китайской модели вообще.

Кургинян: Ирина, а почему?

Хакамада: …формирования

Кургинян: Вы … Вы ведь как экономист помните, что реформы начались в 78 году?

Хакамада: Я Вам объясню почему.

Кургинян: Да.

Хакамада: Потому что я преподавала политэкономию социализма, и я помню, что, главное, у меня нервный стресс происходил, когда мне нужно было объяснять студентам, что в России существует объективный экономический закон планомерного пропорционального развития и он действует как закон природы.

Кургинян: Ирин, я Вам сочувствую,…

Хакамада: Это не было законом.

Кургинян: …что вы преподавали политэкономию социализма, это был Ваш выбор. Доказательство № 34.

Это вот, так сказать, рост в Российской Федерации, в России до 2005 года, а это вот в Китайской народной республике, где приняты были эти цифры.

Пожалуйста, следующий график.

Это индекс ВВП. Как Вам кажется, если бы у нас были такие графики, как в Китайской народной республике, могли ли бы мы гордиться? И почему мы должны были… почему китайцы не стали говорить в 1978 году, что у них нежизнеспособная экономика и подкладывать тротиловые к ней заряды, а мы стали?

Млечин: Стали, стали говорить. Еще как говорили. Еще как.

Кургинян: И ничего не взорвали, ничего не взорвали, правда? Правильно, да?

Хакамада: Вы задали вопрос?

Кургинян: Да, пожалуйста.

Хакамада: Хотите услышать ответ?

Кургинян: Конечно.

Хакамада: Я с удовольствием отвечу.

Кургинян: Если можно, без Гарри Поттера. …. Ну, можно и с Гарри Поттером.

Хакамада: Я отвечу, как смогу. Могу с Гарри Поттером.

Кургинян: Пожалуйста. Давайте с Гарри Поттером.

Хакамада: Вот если с Гарри Поттером, то тогда … Вы — Гарри Поттер.

Кургинян: А этот график — это моя галлюцинация?

Хакамада: Нет, я хотела….

Кургинян: А этот график — это моя галлюцинация!

Хакамада: …Когда я сказала, что Вы — Гарри Поттер, я Вам сделала комплимент. Вы верите в то, чего Вы не знаете.

Сванидзе: Полминуты добавляю.

Кургинян: Ну, понятно.

Хакамада: Да, Вы верите в то, что Вы не знаете.

Кургинян: На Гарри Поттера еще полминуты. Пожалуйста.

Хакамада: Темпы роста китайской экономики связаны с российской экономикой очень мало, потому что Китай имел базовую модель о-очень бедной экономики, несравнимой с экономикой Советского Союза, доиндустриальной.

Чем на более низком уровне страна развивается, тем при малейшей реформации, введении частной собственности она начинает набирать высокие темпы. Советский Союз в своей оборонной …э-э-э, модели экономики выстроил все-таки сырьевую тяжелую промышленность, поэтому все-таки прошел индустриальную стадию. Поэтому он имеет темпы роста ниже — ему таких не надо.

Если вы были в Китае, то буквально вы можете отъехать там чуть-чуть от центра Пекина и вы увидите, что огромное количество людей живут прямо в Пекине без коммуникаций, у них деревянные туалеты «М» и «Ж» на улице, у них нету ни воды, ни электричества, ни-че-го. Но при этом есть Шанхай с небоскребами под небеса, с олимпиадами и т. д.

Кургинян: Если все будет продолжаться так, как есть, то лет через 10 они придут к Вам, и Вы будете у них консультантом.

Хакамада: А Вы меня не пугайте.

Кургинян: А я нет.

Сванидзе: Спасибо. Спасибо. В эфире «Суд времени». Мы продолжаем слушания. Вопрос сторонам: «Изжила ли себя советская идеология?»

Пожалуйста, сторона защиты, Леонид Михайлович, Вам слово. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Можно, я сначала приведу несколько таких свидетельств, они нам, мне кажется, помогут.

Игорь Дедков, был такой замечательный литературный критик, всю жизнь прожил в Костроме, один из самых выдающихся знатоков русской литературы. Доказательство № 38.

Материалы по делу.

Из дневника Игоря Дедкова:

«25 октября 1977 года. В магазинах нет туалетного мыла. Нет конфет. Само собой разумеется, нет мяса, колбасы, сала и прочего.

13 ноября. В городе нет электрических лампочек… У нас в люстре из трех лампочек перегорели две…

1 декабря. На партсобрании ответственный секретарь Костромской писательской организации сказал, что американцы научились управлять климатом, и очень ясно намекнул нам, что все засухи и несуразности в погоде последних лет связаны с империалистическими происками.

22 декабря. В диетическом магазине не было ни творога, ни сливочного масла. Разговор: „Что же мы построили?“ „Как — что? Социализм“. Не приведи бог, если он будет развиваться дальше».

Если можно, последнее … эта цитата из дневника Александра Трифоновича Твардовского, автора «Василия Теркина», выдающегося нашего поэта.

Доказательство № 40.

Материалы по делу.

Из «Новомирского дневника» Александра Твардовского: «Нечего удивляться той мере мирового разочарования в идеологии и практике социализма и коммунизма, какая сейчас так глубока, если представить себе на минуту повод и причины этого разочарования. Строй, научно предвиденный, предсказанный, оплаченный многими годами борьбы, бесчисленными жертвами, в первые же десятилетия обернулся невиданной в истории автократией и бюрократией, деспотией и беззаконием, самоистреблением, неслыханной жестокостью, отчаянными просчетами в практической, хозяйственной жизни, хроническими недостатками предметов первой необходимости — пищи, одежды, жилья, огрубением нравов, навыками лжи, лицемерия, ханжества, самохвальства…». А. Т. Твардовский, Новомирский дневник, М., 2010

А теперь, если можно, я хотел бы обратиться к своим экспертам — это Сергей Станкевич, известный политик, и двое моих замечательных коллег по журналистскому цеху — Александр Политковский и Владимир Мукусев. Можно, я вас попрошу всех коротко, по минуте, сказать, что же произошло с идеологией в советское время? Осталось ли хоть что-нибудь от советской идеологии к моменту перестройки?

Сергей Борисович, Вы ближе, Вам начать.

Сергей Станкевич, политолог, советник Президента РФ в 1990–1991 гг., народный депутат СССР 1989–1991 гг.

Станкевич: Я не буду вдаваться в идеологические тонкости — они бессмысленны, и в минуту не уложишься. Я хочу только, апеллируя к молодым, которые сидят в этом зале, им вообще кажется невероятным то, что они слышат про свою же Родину 20-30-40 лет назад.

Представьте себе следующее — в 1917 году XX столетия большевики, никого не спрашиваясь, взяли власть в стране и обещали построить общество справедливости — Царство божие на земле. И к чему это в итоге привело? Частная собственность — это преступление, кто это отрицает — преступник. Предпринимательство — это преступление, империализм загнивает, это враги и тот, кто в этом сомневается — преступник. Преступник, причем — в буквальном смысле этого слова, потому что все это каралось — отрицание всего этого — каралось по тогдашнему уголовному кодексу. Фактически, идеология навязывалась карательными методами. Вера в то, во что сами не верили вожди, э-э-э, Советского Союза к концу срока его существования, навязывалась карательными методами. Была карательная психиатрия, о которой вы можете почитать в книгах и дневниках, были суды над диссидентами.

Но, что самое главное, мне кажется, основной удар по идеологии — для меня лично, например, для человека, изучавшего историю и в том числе зарубежную историю, — для меня лично главный удар по идеологии социализма был нанесен в 1980 году польской «Солидарностью».

Вся идеология социализма строилась на том, что — да, буржуи нами всегда недовольны, да, те, кто с нами не согласны, это подпевалы буржуев, но уж рабочий-то класс, вот он, наш гегемон, все ради него — вот это самый передовой класс и весь строй социализма призван сделать этот класс счастливым. И вдруг в 1980 году в Польше серия забастовок, профсоюз состоит из более, чем 10 миллионов, в течение нескольких дней рабочих приезжают перепуганные партийные чиновники на верфь имени Ленина, кстати, в зал выходят, произносят те же самые штампы, которые они привыкли произносить каждый день насчет социализма, насчет коммунистической партии — и огромный зал, набитый рабочими, смеется над ними. Вот в этот момент рухнула идеология.

Млечин: Спасибо большое. Александр, пожалуйста, микрофон и коротко потом.

Политковский: Ну, я выпускник факультета журналистики, так же как и Вы. Мы в один год закончили факультет журналистики и, как Вы помните, мы выходили, мы были солдатами партии. Правильно? Вот. И поэтому позиционировали себя так. Но получилось так, что мои коллеги, и Вы в том числе, были счастливы. Мне очень много людей говорили, что какое счастье, что ты будешь работать в спортивной редакции, — это был 1979 год, предолимпийский — тебе не придется врать. Да? Но наступил 1980 г., олимпийский, и спорт, который был вне политики, стал в центре политики, да? И мне пришлось с самого начала врать. Вот. И я врал все время, да? Пока работал в спортивном отделе программы «Время» до 1985 года, так случилось. У меня — к счастью, да? — я в молодежную редакцию пришел именно в 1985 году. Поэтому, когда говорят «Что ты делал до перестройки?» — мне легко об этом говорить — работал на программе «Время», занимался спортивной журналистикой. Поэтому …э-э-э, ложь…в основном, это ложь, та, которая шла именно еще с факультета журналистики — помните наши лекции по научному …э-э-э, атеизму,…

Сванидзе: Завершайте.

Политковский: …когда мы даже не могли понять, о чем идет речь. Спасибо.

Млечин: Если можно, секунд 30…

Сванидзе: Хорошо, давайте.

Млечин: Владимир, пожалуйста.

В. Мукусев, кандидат политических наук, журналист.

Мукусев: Я не заканчивал МГУ, я заканчивал в Питере электротехнический институт связи, но к тому, что я сейчас скажу, имеет журналистика непосредственно отношение. Знаете ли вы, что …м-м-м, электронные средства различные, которые до сих пор находятся на нашем вооружении, они, если их измерить, они с деталями, там, допустим, 250 и 5 десятых миллиметра? А знаете, почему это происходило? Потому что для нас был праздник — я работал в конструкторском бюро и создавал этот самый щит родины — праздником было, когда сбивалось во Вьетнаме что-нибудь — ракета, самолет там, Б-52 падал в болото, его разбирали вьетнамцы и все пересылали нам. И мы штангенциркулями все это измеряли и переносили на ватманы.

Мы как-то не касаемся того, куда уходили основные деньги, если иметь в виду экономику. Оно уходило, все эти деньги вроде бы уходили в это самое, в военно-промышленный комплекс. Но и там, конечно, был ядерный щит Родины, и, наверное, там были блестящие специалисты, но все остальное, в том числе вооружение, у нас тоже было вторичным, к сожалению.

И самое страшное было то, что когда вот эти дрожащие руки стариков прикалывали ордена себе и своим товарищам, было ощущение, что ведь эти руки они еще и, между прочим, находятся над ядерной кнопочкой. И когда-нибудь этот орден может упасть на эту кнопочку или просто рука, и эта кнопочка приведет к серьезным последствиям.

Сванидзе: Спасибо. Спасибо.

Прошу Вас, Сергей Ервандович, вопросы оппонирующей стороне.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, могу ли я представить себе еще такую картину, ….а-а-а, так сказать, американский спутник, сбитый случайно советской ракетой, упал во вьетнамское болото, его разобрали, и сделали советский спутник? Вы поддерживаете такую картину?

Мукусев: Да, но …спутник сгорит. Вы знаете…

Кургинян: Нет, я смысл говорю. Сгорит. Вы знаете, я думаю, что знаете так же, как Вы, что советский спутник был сделан раньше, и поэтому американский не мог упасть в болото, чтобы его разобрали и сделали советский, правда же? Или нет?

Мукусев: Мог. Мог. Мы могли украсть.

Кургинян: То есть американский спутник упал, он летал там, просто нам об этом не сказали, да?

Мукусев: Его принесли в карманах наши шпионы. Да.

Кургинян: Я понял. Я понял. Значит, давайте одно — либо мы шутим вот так, либо мы обсуждаем все серьезно.

Мукусев: Я говорю о другом, о том, что внешне мы говорили — мы строим БАМ и посылали отряды туда вот, на это самое строительство, на стройку века. А через полгода я приезжал и видел этих же людей в бараках, при отсутствии какой-либо возможности даже помыться, это при минус-то 50С, это когда на 12 метрах 16 человек и паспортов нет, уехать нельзя. Вот, с одной стороны, знамена и молодежь давайте…

Кургинян: Вы знаете, мы с Вами были на двух разных БАМах. Я просто геофизик, я там все время исследования вел. Вы рассказываете о каком-то другом БАМе.

Мукусев: Да, я рассказываю…

Кургинян: Не важно, это бывает….

Мукусев: …о том БАМе, который ….

Кургинян: это бывает, это бывает… Я видел БАМ, и представить себе, как…

Мукусев: …который не снимали…

Кургинян: …там мои друзья не могли мыться по году, мне трудно это себе представить. Знаете, они были такие ребята здоровые, они бы как-нибудь сообразили, как им помыться-то.

Мукусев: Ох жалко сейчас нету здесь… Да.

Кургинян: Ничего, ничего. Значит, смысл здесь…

Мукусев: …в аудитории тех людей, которые…

Кургинян: …заключается в другом — скажите, пожалуйста,…

Мукусев: ….это строили.

Кургинян: …а вот если переходить от этих бесконечных бытописательств, так сказать, и спутников американских, у которых мы воровали ….

Мукусев: Это картинки из жизни по поводу идеологии того времени.

Кургинян: Понятно, понятно, скажите, что такое идеология?

Мукусев: В моем понимании, это то, к чему Вы, в данном случае сейчас, не имеете никакого отношения.

Кургинян: А если меня вообще нет? Вот нет — я растворился. Что такое идеология?

Мукусев: Вот. Вы сегодня — это зеркало того, что была идеология при советском режиме.

Кургинян: Что такое идеология? Американская… Вы как специалист? Вы рассуждаете об идеологии.

Сванидзе: Секундочку, секундочку. Сергей Ервандович, Владимир… — я прошу прощения… Сразу…

Кургинян: Что такое идеология?

Сванидзе: Сразу просьба и на будущее, на сегодняшние слушания и будущие тоже — по возможности в своей аргументации не переходите на личность оппонента, хорошо?

Кургинян: Да ради бога. Но скажите мне, что такое идеология?

Млечин: Можно не устраивать тогда семинаров таких? Таких, когда спрашивают, а что такое идеология, … а что было в 1975 году?…

Кургинян: Почему нельзя спросить?

Млечин: Попроще вопрос, попроще.

Хакамада: Можно, я отвечу?

Кургинян: Нет, а почему нельзя спросить-то? Это слишком сложный вопрос? Скажите, что он для вас слишком сложен. И второй вопрос — если все было так плохо, отвратительно и все прочее, почему те люди, которые сказали потом, что это все нежизнеспособно, гораздо раньше не вышли из партии, не прокляли все это, не сказали, что они …что это отвратительная система?

Сванидзе: Я минуту добавляю на окончание вашего диалога.

Кургинян: Почему, почему эти люди…

Мукусев: Я не могу говорить про всех людей. Можно я отвечу за себя?

Кургинян: …гораздо раньше все это не сделали? Вы были членом партии?

Мукусев: Да, и мало того, я вступил как раз в эти годы в КПСС…

Кургинян: А почему Вы туда вступили?

Мукусев: А потому что некоммунистов не пускали на войну в Афганистан. Даже если это война, все равно…

Кургинян: Понятно.

Мукусев: Все равно это заграница, а для отдела кадров нужно было, чтобы был штамп…

Кургинян: Вы говорили, что вы все время лгали, да? Вы сказали, не я, да?

Мукусев: Я все время лгал?

Кургинян: Не Вы (Мукусеву), а Вы (Политковскому), да? Вы сказали, что Вы все время лгали. Да? Скажите, пожалуйста, перед Вами стояли с пистолетом и говорили — лги, лги, лги? А если Вы тогда лгали с удовольствием, то где доказательства, то где доказательства, что тоже самое Вы не делаете теперь?

Мукусев: Слово «удовольствие» я у своего коллеги не слышал.

Кургинян: Почему нет? Почему мы должны верить, что… единожды солгав, говорят…

Мукусев: Знаете ли Вы, что после этих историй, о которых Вы так красиво рассказали, мы с Политковским находимся в первых рядах списка, стоп-списка, так называемого, на всех телеканалах страны, уже 20 лет? Вы это знаете? И что сегодня первая передача, на которой мы, наконец, появились на экране?

Кургинян: И что?

Мукусев: Вот как раз про то, про эту самую…

Кургинян: Я не понял.

Мукусев: …идеологию. Потому что мы пытались говорить о том, что мы видели, но когда власть нам …резко поумневшая власть это позволила, не сказала, пожалуйста, говорите, а сама стала разбираться в том, что такое идеология, мы стали говорить правду. Так родилась программа «Взгляд».

Кургинян: Когда власть вам позволила.

Мукусев: Да.

Кургинян: Понятно. А когда власть вам говорила наоборот, ….

Мукусев: А мне не стыдно в этом признаться…

Кургинян: …. вы говорили наоборот.

Мукусев: Мне не стыдно…

Сванидзе: Спасибо.

Мукусев: Знаете, я не руководил тогда Гостелерадио СССР, извините.

Станкевич: Я очень прошу прощения, один короткий ответ на Ваш конкретный вопрос, что вам мешало раньше выйти на улицу, на площадь, сказать, что все плохо, выйти из партии, положить партбилет и сказать все здесь плохо? Что мешало? Статья 70 уголовного кодекса, статья 190 уголовного кодекса. Сказать это в условиях Советского Союза, значит, оказаться в психушке или в лагере.

Кургинян: А в партию-то, в партию-то надо было вступать, да?

Станкевич: Секундочку.

Кургинян: В партию надо было вступать? Иначе статья 70, если в партию не вступишь? Вы кому это лжете-то?

Станкевич: В партию я не говорил. Я говорил о том, что сказать плохо.

Кургинян: Зачем вступали в партию?

Станкевич: Вы, вы…

Хакамада: Запрет на профессию был.

Кургинян: На какую профессию?

Станкевич: У Вас был вопрос?

Хакамада: Запрет на профессию. Если Вы не член партии…

Кургинян: На какую? На дворника был запрет?

Хакамада: …вы не могли работать.

Кургинян: Я был кандидатом наук.

Станкевич: Вы подменяете один вопрос другим.

Кургинян: Почему?

Станкевич: Был вопрос, что мешало, я вам ответил — стыдно, что боялись, но боялись, действительно. А вот насчет партии, лично я вступил в партию в 1987 году с конкретной целью — поддержать перестройку, которую мы сегодня защищаем,…

Кургинян: Прекрасно.

Станкевич: …Горбачева и Ельцина. Я вступил в 1987 году.

Кургинян: Но ведь тут речь идет о других годах. Вступали, чтобы лгать.

Станкевич: Это про других. А вот лгали ежедневно, лгали ежедневно.

Кургинян: Значит, хотели вступать, потому что это нравилось, да?

Сванидзе: Спасибо.

Станкевич: Лгали в том числе и геофизики, к сожалению.

Сванидзе: Сергей Ервандович, Сергей Борисович, спасибо. В эфире «Суд времени». Продолжаем слушания. Повторяю вопрос: «Изжила ли себя советская идеология?»

Сергей Ервандович, прошу Вас, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Мы все время уходим, с моей точки зрения, от главной темы, потому что главной темой для меня являются вот эти самые «тротиловые шашки», и я все время не могу понять, как это можно все сейчас, так сказать, игнорировать, когда есть вот такие доказательства.

Пожалуйста, доказательство № 8.

Материалы по делу.

Из интервью с Александром Яковлевым:

«Надо было с системой как-то кончать… Надо было действовать изнутри. У нас был единственный путь — подорвать тоталитарный режим изнутри при помощи дисциплины тоталитарной партии. Мы свое дело сделали». Известия, 17 июня 1998 г.

«Я сам грешен — лукавил не раз. Говорил про „обновление социализма“, а сам знал, к чему дело идет». Независимая газета, 2 декабря 2003 г.

«Нас обвиняют, будто у нас не было плана. Мы знали, чего хотели, но было бы опасно говорить об этом вслух… То, что Советский Союз, каким его создали Ленин и Сталин, был нежизнеспособен, нам было понятно. Но мы не ожидали, что распад будет хаотичным, и что произойдет это в 1991 году. Я хотел убедить Горбачева в том, что необходимо перейти к конфедерации советских республик, как, например, в Европейском Союзе». Штандарт, 11 ноября 2004 г.

«…Перестройке, которую возглавил Горбачев, удалось переломить хребет мощнейшему монстру XX века — тоталитарному строю. Я думаю, что мировая общественность еще недостаточно поняла этот судьбоносный для всего мира факт истории». Континент, 2005, № 123

Известное высказывание Горбачева: «Целью моей жизни было уничтожения коммунизма — невыносимой диктатуры над людьми». И так далее — я даже не буду это цитировать.

Итак, вот это конкретно и есть «тротиловые шашки» с проводами, с взрывным устройством — мы знали, что делали, мы лгали, лгали потому, что хотели все это уничтожить. Это говорит член Политбюро, в руках которого находилась вся мощь правящей системы, которая и была направлена на уничтожение исторического самосознания, идеологии — всего.

А теперь я хотел передать слово Ксении Григорьевне Мяло, у которой есть своя точка зрения на этот вопрос. Пожалуйста.

Ксения Мяло, кандидат исторических наук, политолог, публицист: Если разговор принял такое странное направление вначале и так далеко ушел от идеологии, чтобы …то поэтому, чтобы слегка его вернуть в это русло, позволю себе процитировать одну вещь, и, наверное, не сразу догадаетесь, кто это сказал: «Везде капитализм одинаково — лишь разными путями — убивает мир божий». Это, между прочим, сказал не Маркс, как многие могли бы подумать, но его современник, великий историк Теодор Моммзен. И говорил он это, говоря о Древнем Риме, где капитализм достиг невероятных пределов. Ясно, что это капитализм не в научном понимании, классическом, но речь идет о другом — о некой, доведенной до абсолюта…

Сванидзе: Завершайте, Ксения Григорьевна.

Кургинян: Я 30 секунд передаю своих….

Сванидзе: Хорошо.

Мяло: …жажде стяжательства, готовой убивать, топтать и разрушать мир божий. Вот что питало эту идею и когда ее опускают вот на тот уровень, извините, мне разговор в таких понятиях вообще не представляется возможным. То, что это делалось сознательно, вообще для меня вот как бы саму тему немножечко меняет, потому, что когда нечто было совершено обманом, у нас уже заранее нет оснований вообще задаваться вопросом.

А как, как было проверено, если людям сказали еще на XXVII съезде, что целью является совершенствование социализма. А за этим стоял некий комплекс ощущений, воспоминаний, представлений, героических мифов — очень многих вещей, относящихся к более тонким и высоким уровням человеческого бытия. А за кулисами имели в виду нечто другое, то мы вправе, конечно, сказать, что игра велась краплеными картами, и эксперимент произошел не в чистом виде.

Однако, поскольку нечто состоялось, то ….я видимо, свое время исчерпала … то я вернусь к тому, вот … далее, как это произошло и что можно сказать по этому поводу.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваш вопрос оппонентам.

Млечин: Рад Вас видеть, Ксения Григорьевна, я думаю, что если бы у перестройки не было других достоинств, то одно точно было бы — благодаря перестройке я с Вами познакомился, и мы даже имели возможность Вас с удовольствием печатать. И всем этим мы обязаны только перестройке.

Скажите мне, Ксения Григорьевна, я понимаю, когда …э-э-э, перестройкой страшно недовольны, э-э-э… ну, скажем так, партийные догматики. Но, скажем, люди, считающие себя русскими патриотами, — не должны ли они быть страшно благодарны перестройке? Ведь только она вернула русскому народу национальное самосознание, что было под запретом в правящей идеологии. Вернула подлинную историю России и русского народа, российского народа, вернула мыслителей, писателей, которые были под строжайшим запретом при правящей идеологии, вернули церковь. Разве этого всего, если мы говорим об идеологии, недостаточно для того, чтобы оценить перестройку?

И, первое, сказать, что та идеология, конечно же, противоречила интересам народа, ведь она все это запрещала — вот весь этот комплекс — национальное самосознание, церковь, веру, мыслителей российских. Разве этого не достаточно?

И второе, если можно, просто я сразу спрошу: конечно, верили в коммунистическую идеологию, конечно, верили — после 17-го верили, после 2-й мировой войны верили, но к началу 80-х? Ну, неужели еще кто-то в реальности верил в правящую идеологию? В правящую идеологию — нет, в социализм, в такой, какой он существует в каких-то странах — может быть, в социализм как в идею — да! Но в идеологию, какой она существовала при Советской власти к 80-м годам?

Мяло: Первое — нельзя расщепить идеологию, полностью отделив от нее идею. Я человек, который …извините, я избегаю личных вещей, но тут уж коль скоро разговор пошел таким образом, я должна сказать, что я вообще никогда не состояла в партии. Я работала в системе Академии наук, знаю, какие я, как говорится, имела ограничения в связи со своим нечленством в партии, но утверждать, что вообще запрет на профессию был и вообще, не вступив в партию, ничего сделать было нельзя, — ну давайте не будем шутить на эту тему.

Млечин: Я этого не говорил. Я совсем другие вопросы задавал.

Мяло: Первое. Второе. Второе: ну, согласиться с Вами, что вернулось русское национальное самосознание, я бы, ну, остереглась. Но, я хочу сказать, так вот, извините, в русскую идею, в русскую культуру, народную, большую культуру, вот эта идея, составляющая живое сердце, живую суть идеи социализма, и не только — скажу другое слово — коммунизм. И дальше сошлюсь на некоторые авторитеты, которых здесь тоже никто бы не ожидал высказывающимися в таком смысле, то это снизу до верху пронизывает все.

Об этом писал Николай Бердяев, когда он узнавал вот этот порыв сердечный в русской революции. В том, к чему стремилась душа, извините, когда это все выбрасывают — вот это сердечное громадное чувство, этот поток народной жизни, который дышал и веял, повторяю, на разных уровнях, в том числе и в религиозной жизни.

Одно только имя назову — великий человек, великий хирург, святитель, архиепископ Лука Воино-Ясенецкий, который и был и в лагере, и был и в ссылке, человек несгибаемых убеждений. На одном из допросов, об этом он рассказывал в своих воспоминаниях, когда допрашивающий его чекист спросил: «Так Вы скажите мне прямо — Вы наш друг или враг?» На что он, подумав, ответил: «Отвечу Вам так: поскольку я верующий человек, а вы преследуете церковь, то, разумеется, я не могу быть во всем вашим другом. Но если бы этого не было, если бы я не был верующим, то есть если бы вы не преследовали церковь, я мог бы быть коммунистом». Человек такой стойкости убеждений и такой веры не мог бы ответить подобным образом, если бы он не чувствовал на каком-то уровне вот этого тончайшего воссоединения, но соединения там, где, собственно живет и веет дух.

Сванидзе: Простите.

Станкевич: Он умер в лагере или был расстрелян?

Мяло: Нет. Нет, нет, нет. Он во время … был другой человек, который действительно погиб в лагере, которого я очень люблю — замечательное свидетельство. Вот он действительно погиб.

Млечин: Слава богу, что он не на допросе, человек верующий и верящий имеет сейчас возможность говорить об этом открыто. А не на допросе. Но вот об этом же идет речь? Слава богу, что это так.

Сванидзе: Нет, вообще ….

Кургинян: Ради этого было все так завалить?

Сванидзе: На самом деле….

Млечин: А по-другому не получилось.

Кургинян: Вот это мы и разбираем. Мы говорим, что можно было.

Млечин: Да нельзя!

Кургинян: Можно было!

Млечин: Да нельзя было!

Кургинян: Можно было! Вот это и есть главный спор!

Млечин: Да всех сажали. До последнего момента их сажали в тюрьму.

Кургинян: Мы вам с цифрами показываем, что можно было.

Млечин: Да чего можно-то?

Сванидзе: Так, уважаемые коллеги…

Млечин: Священников сажали до последнего…

Сванидзе: Уважаемые коллеги!

Кургинян: Можно было не взрывая…

Млечин: Что можно-то?

Кургинян: Можно было, не взрывая систему, сохранить экономику, сохранить великую страну…

Сванидзе: Наши слушания будут продолжены завтра в 21 час.

Перестройка — тема неисчерпаемая.

Часть 2

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим. У Вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, т. е. проголосовать. Такая же возможность будет и у сидящих в зале.

Тема наших сегодняшних слушаний: «Перестройка — выход из тупика или катастрофа?».

Советская власть в лице своих руководителей дряхлела у всех на глазах. Это происходило так отчаянно и быстро, что у всех возникло ощущение близких перемен. Но никто — ни население, ни власть в лице нового Генерального секретаря Горбачева, не имели представления, какими эти изменения должны быть.

Напоминаю, тема наших сегодняшних слушаний: «Перестройка — выход из тупика или катастрофа?»

Мы запускаем голосование нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов вы видите на экране.

Обвинитель на процессе— политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Защитник на процессе — писатель Леонид Млечин.

Сейчас прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

В 90-годах в СССР появился роман известного русского философа Александра Зиновьева «Катастройка». «Началось такое мазохистское саморазоблачение и самобичевание, что даже самые злобные антикоммунисты и антисоветчики растерялись», — писал Зиновьев. Под лозунгом нового политического мышления в СССР появляются невиданные ранее демократические свободы. КПСС теряет монополию на власть. На международной арене наступает резкое потепление в отношениях с Западом. Но какой ценой достались эти новшества?

Ряд исследователей утверждает, что именно горбачевские реформы спровоцировали рецессию в экономике, увеличили внешний долг и исчерпали золотой запас. Пока власть писала концепции перехода к рынку, народ сметал с прилавка все, что ему хоть когда-нибудь могло пригодиться.

Послабления в идеологической работе привели к сепаратизму, а в некоторых республиках — к национализму, что также способствовало будущему распаду СССР.

За улучшения отношений с капиталистическим миром Москва заплатила по версии некоторых политологов потерей авторитета на международной арене.

Капитальный ремонт страны закончился ее распадом.

Сванидзе: Мы начинаем наши слушания. Первый вопрос сторонам: «Перестройка в экономике: реформы или катастрофа?»

Сторона защиты, прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваше слово, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: А-а-а, если позволите, я сразу начну с беседы с нашим свидетелем, Ириной Хакамадой, — экономист, известный политик, депутат Государственной Думы, в прошлом, в советское время работала в Госплане — в сердце советской экономической системы.

Я так понимаю, что, вообще говоря, Рыжков и Горбачев начинали даже с планов, созданных еще при Андропове. Т. е. они хотели предпринять еще одну попытку запустить советскую экономику, придать ей какой-то импульс, «выявить резервы», как тогда говорили. И не получается. Они ее пытаются «углубить», как тогда говорили, модернизировать, радикализировать, — и все равно не получается. Или получилось?

Хакамада: Нет, у них получалось, когда они начали с 1985 года двигать развитие индивидуальной деятельности и кооперативов, давать свободу, вводить полный хозрасчет. Давали предприятиям выполнять госзаказ и за его пределами продавать уже продукцию по свободным ценам.

Я сама заключала такой первый контракт с предприятием. Директор очень удивился, говорит: «А что я могу? Я могу с вами заключить договор? И мне даже не нужна смета? Мы договоримся, и все будет сделано? Я не верю. Езжайте в банк». Я поехала в банк. Тогда дали указание Центробанку помогать всем предприятиям. Банки проверили документацию, сказали: «Да, он может из фонда развития производства заключить с вами договор на создание софта по бухгалтерии».

Получалось. Причем Рыжков и Горбачев сделали правильно — они стали делать по-ти-хонь-ку. И если бы они так потихоньку двигались дальше, то все бы ничего. Но дальше реформы были настолько необходимы, не повезло — цена на нефть очень сильно упала — 12 долларов за баррель, огромные долги, э-э-э, золотой запас улетал в десятки раз, платить нечем, импортировать …заем платить тоже нечем — все сложилось. И они решились — ну, не они, а уже Ельцин и т. д., — на шоковую терапию, на приватизацию…

Млечин: Это мы с Вами далеко ушли.

Хакамада: Это мы далеко… А Горбачев с Рыжковым делали все абсолютно правильно. Единственно что — не системно. Они стихийно закрывали дыры, хоть как-то.

Но когда я занималась кооперативной деятельностью при Горбачеве и Рыжкове, у меня был налог 10%. Я почти ничего не платила за аренду своего помещения. Я регистрировала свое предприятие в течение 2-х часов — тогда открыли регистрацию, не брали никаких взяток. У меня не было рэкета, потому что мы не скрывались от налогов, бандитам ничего не нужно было.

И это был бум частной собственности. Как бы ужасно не показывали это по телевидению, торгаши и т. д. — это была свобода, экономическая, реальная. Мы могли честно в рамках закона зарабатывать деньги, производя, давая людям то, чего у них не хватало.

Млечин: А что же произошло с крупной промышленностью? Почему экономический спад произошел в годы перестройки, к окончанию перестройки?

Хакамада: Потому что крупная промышленность не выдерживала конкуренции. Там не было мотивации.

Я работала на ЗИЛе. Туда поставили за государственные деньги в рамках инвестиционных программ японские линии. Приезжали делегации, японцы смотрели на линию-автомат ЗИЛа. Делегация уезжала, все зачехлялось, потом приходили с молотками, и грузовики делали вручную. Я спрашивала: «Почему?» Нету мотивации. Потому что нужно обслуживать эти линии, нужно обучать рабочих, — денег на это нет. У нас работает ли-ми-та, работало очень много вьетнамских рабочих, у которых вообще не было никакой мотивации и работать ни за что. Зарплаты очень низкие. Эта махина не была замотивирована никем.

Сванидзе: Завершайте.

Хакамада: Потому что она не работала на конечного потребителя.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас. Ваш вопрос стороне защиты.

Кургинян: Можно доказательство № 11?

Ирина, а вот Вы говорили о падении цен на нефть совершенно справедливо. Цены на нефть упали примерно так. Да? Теперь скажите, пожалуйста, вот в условиях такого …падения цены на нефть, когда, соответственно, бюджет оголяется, как Вы относитесь к антиалкогольной программе?

Хакамада: Это была глупость.

Кургинян: Правильно. Можно я чуть-чуть процитирую, да?

Материалы по делу.

Из воспоминаний бывшего Председателя Госплана СССР Н. Байбакова: «В апреле 1985 года состоялось заседание Секретариата ЦК, на котором обсуждалось решение по сокращению производства спиртных напитков. В плане 1985 года водка занимала 24% в товарообороте, поэтому на заседании я предупреждал: „Товарищи, не торопитесь, разбалансируем бюджет, ведь речь идет все-таки о 25 миллиардах“».

Он прав?

Хакамада: Он абсолютно прав, но этот тот случай, когда победила Ваша любимая идеология. Она победила экономику.

Кургинян: Ирина, откуда Вы знаете….

Хакамада: Русский народ спивается. Русский народ…

Кургинян: …мою любимую? Я Вам ее представлю…

Хакамада: ….погибает, поэтому…

Кургинян: …как-нибудь за сценой.

Хакамада: Пошла идеология.

Кургинян: Я считаю, вопрос заключается в том, что в условиях падения цен на нефть…Вот давайте как бы так серьезно.

Хакамада: Это была непрофессиональная… совершенно непрофессиональное решение.

Кургинян: У нас разница заключается в том, что это был глубокий непрофессионализм или это был первый кусок тротила, который был поставлен в систему?

Хакамада: Я считаю, что это была ошибка.

Кургинян: Хорошо, ну, давайте вот смотреть: крупные люди с опытом, они видят, что они уже оголили бюджет ценами на нефть, они дальше начинают еще больше оголять бюджет. С Вашей точки зрения, как экономиста, это действие может быть описано в рамках рациональности?

Хакамада: Нет, это может быть только описано в рамках непрофессиональности и идеологии.

Кургинян: Это то, что говорилось всегда: глупость или измена.

Теперь продолжим дальше.

Хакамада: Весь Советский Союз был построен на идеологии. Идеология доминировала над экономикой.

Кургинян: Хорошо, Вам кажется, что это идеология. Это Ваша гипотеза

Хакамада: Идеология изнасиловала экономику.

Кургинян: Это Ваша гипотеза.

Хакамада: Правильно говорите.

Кургинян: Мы сейчас говорим об экономике и в любом случае соглашаемся с тем, что это была чудовищная мера.

Хакамада: Чудовищная мера.

Кургинян: Чудовищная мера. Перестройки, да? Которая нокаутировала систему бюджета.

Хакамада: Да.

Кургинян: Теперь следующее. Оставим в стороне Чернобыль и все остальное, которые тоже оголили бюджет, да?

Хакамада: Но Чернобыль это результат Советского Союза.

Кургинян: Это понятно. Это катастрофа.

Хакамада: Это катастрофа.

Кургинян: Это катастрофа. Мы просто говорим, что оголило бюджет. В этой ситуации как Вы относитесь к мере с перекачкой безналичных денег в наличные?

Хакамада: В каком смысле?

Кургинян: Были безналичные, такие фантики, которыми можно было там станки обменивать, все-все. Теперь пристегнули к госпредприятиям некие системы, сказали, пожалуйста, перекачивайте безналичные деньги в наличные. Считаете ли Вы как экономист, что эта мера не увеличила денежную массу?

Хакамада: Эта мера не могла увеличить товарно-денежную массу…

Кургинян: Почему?

Хакамада: …потому что товарно-денежная масса существует сама по себе.

Кургинян: Нет. Как? У вас есть безналичные деньги — фантики, которые нельзя предъявить к прилавку, а вы их переводите в наличные деньги, которые можно предъявить к прилавку. Значит, эта дельта, между вот этими деньгами, которые нельзя было предъявить к прилавку, и теперь можно предъявить, значит, она увеличивает нагрузку на прилавок?

Хакамада: Она не увеличивает общую массу денег. В обществе, которое было избыточно, они были незакрыты товарной массой. Из-за этого росла инфляция.

Кургинян: Ирина, если часть безналичных денег превращается в наличные, предъявляемые к спросу…

Хакамада: Тогда товарооборот увеличивается.

Кургинян: С какой стати?

Хакамада: Потому что вы … если вам есть что покупать, то вы быстрее на наличные деньги это покупаете….

Кургинян: Если я еще напечатаю денег, то товарооборот увеличится?

Хакамада: Нет. Вот если вы печатаете деньги — это одна история.

Кургинян: А если безналичные в наличные перекачиваем?

Хакамада: А вот если обезналичиваем, то это спекулятивная операция. Это другая история.

Кургинян: А безналичные в наличные перекачиваем?

Хакамада: Это другая история.

Кургинян: Теперь дальше.

Сванидзе: Завершайте, завершайте, друзья.

Кургинян: Ирина, как Вы относитесь к фразе Пияшевой: «Как нельзя быть чуточку беременной, так нельзя чуточку вводить рынок»?

Хакамада: Я отношусь очень позитивно — резко рынок вводить нельзя.

Кургинян: Нет, наоборот, она говорит, что нельзя быть чуточку беременной, значит, рынок можно вводить либо до конца, либо вообще не вводить.

Хакамада: Рынок нужно вводить последовательно до конца, но постепенно.

Кургинян: Постепенно, да?

Сванидзе: Спасибо.

Хакамада: Постепенно.

Кургинян: Так вот, Ирина, именно этого и не было сделано.

Сванидзе: Спасибо. Значит, маленькая …э-э-э, маленькое фактическое замечание по антиалкогольной компании я хочу сделать. Дело в том, что главным толкачом антиалкогольной компании был принципиальный трезвенник, противник употребления алкоголя, член Политбюро, реально второй человек после Горбачева в партии — Егор Кузьмич Лигачев, который к толкачам и прорабам перестройки уж никак не относился. И поэтому мера по антиалкогольной компании и то, что связано с перестройкой, это две вещи параллельные, не имеющие одна к другой никакого отношения.

Кургинян: Вся власть находилась в руках Генерального секретаря.

Сванидзе: Я сейчас не буду Вам ничего доказывать.

Кургинян: Кто был Генеральным секретарем?

Сванидзе: Сергей Ервандович, я еще раз говорю, инициатива, а речь ведь идет… Вы ж говорите о тротиловом эквиваленте, да? …вот инициатива исходила от Лигачева, а Лигачев был противником перестройки.

Кургинян: Инициатива исходила не от Лигачева, а еще раньше.

Сванидзе: Он убедил Горбачева, еще раньше — Андропова, еще раньше…

Кургинян: А вот пустил эту инициативу в ход …пустил ее …пустил ее в ход Горбачев.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы продолжаем наши слушания. Повторяю вопрос: «Перестройка в экономике: реформы или катастрофа?»

Теперь прошу Вас, Сергей Ервандович, Вам слово, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Суть заключается в следующем. По экономике, значит, было нанесено несколько ударов, один за другим. Люди сидят и видят, первый удар, конечно, это нефть. Мы видим, что у нас возникает сложное положение. Да? Мы должны хвататься за все источники бюджета, только их не терять. Вместо этого мы теряем источник бюджета — Байбаков говорит, умоляю вас, не делайте этого, — это делается. Да? Это выбивается.

Дальше начинает проводиться реформа, при которой безналичная масса денег переводится в наличную, и идет давление на прилавки. Дальше начинается — фонды госпредприятий переводятся в кооперативы, государственные продукты переводятся в кооперативы, все остальное оказывается абсолютно необеспеченно этими деньгами, но это не все. Дальше возникает Закон о госпредприятии, в котором трудовой коллектив голосует все время за повышение зарплат. Но зарплаты ничем не обеспечены. Денежная масса не сбалансирована. Возникает цепная реакция экономических катастроф.

И дальше спрашивают — а почему пустые прилавки? А если денег сознательно делать в несколько раз больше, чем товаров, то, как может это все не быть выметено с прилавков?

Я дальше просто передаю слово Юрию Бялому, что он хочет сказать по этому поводу. Как это все было. Как говорил Твардовский: «Так это было».

Только одно еще скажу — мы не утверждаем, что все было идеально, и никогда не утверждали, и прекрасно понимаем, сколько было издержек, мы просто говорим, что эту систему можно было реформировать. Ее можно было преобразовать в более эффективную, а ее сознательно, не только не преобразовывали, но подрывали. А поскольку ее просто подрывали, а потом признались в этом, то говорить о том, можно ли ее было преобразовывать, после того, как ее взорвали тротилом, — это довольно странное обсуждение. А значит, это была именно Катастройка, как ее и назвали в народе. В народе очень быстро и чутко начали называть Перестройку Катастройкой, в том числе в экономике.

Юрий Вульфович, пожалуйста.

Ю.Бялый, политолог, вице-президент по научной работе Международного общественного фонда «Экспериментальный творческий центр»: Первая антиалкогольная кампания, цифры такие: в 1985–1987 гг. бюджет средний Советского Союза составлял 375–380 млрд. рублей. Из них примерно 6% было потеряно в результате антиалкогольной компании. За все эти годы цифра Госкомстата — 49 млрд. руб.

Далее, что начинается? Кооперативное движение. В каких формах? В формах перетока сначала материалов, а затем основных фондов, включая здания, оборудование, станки от госпредприятий к кооперативам.

А дальше начинается, криминальная, простите, вакханалия, а не то, что Хакамада называла освобождением частной инициативы. Потому что предприятия за откаты дают деньги и материалы, и оборудование кооперативам, которые при предприятиях. Это начинает уже последующим Законом о совместных предприятиях перетаскиваться за рубеж. Я знаю историю, когда из высоколегированного титана, который для лопаток авиационных турбин и ракет применяется, делали лопатки садовые, а дальше их экспортировали в качестве ненужного сырья за рубеж.

Сванидзе: Завершайте.

Бялый: И так далее. А Закон о госпредприятии полностью обрушил эту систему. Вот тогда, именно тогда, экономика сознательными вот этими мерами перестройки была введена в полный штопор. Она действительно в этот момент потеряла жизнеспособность.

Сванидзе: Спасибо.

Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваши вопросы оппонентам.

Млечин: Мы с Вами кое в чем сойдемся, Юрий Вульфович, я верю в это. Вот …э-э-э, смотрите …. Вы знаете, я с Вами согласен, конечно, Закон о государственном предприятии развалил советскую экономику, правильно. Это была катастрофа. Но только я не думаю, что Вы там Николая Ивановича Рыжкова, автора этого закона, главного, подозреваете в предательстве, в том, что он таскал тротиловую шашку. Или Вы так полагаете, что он и есть главный предатель?

Бялый: Я не рассматриваю этот процесс в категориях предателей или не предателей.

Млечин: Чудесно.

Бялый: Были вожаки, которые понимали, что делают. Были недалекие люди, которые не умели в ситуации…

Млечин: Николай Иванович куда относится?

Бялый: …в ситуации отсутствия информации и опыта не умели просчитывать ситуацию.

Млечин: Николай Иванович Рыжков у Вас куда относится?

Бялый: Я не знаю. Лично не знаком.

Млечин: Хорошо.

Кургинян: Я могу дать справку.

Бялый: Хотя есть интересные данные, которые может привести Сергей Ервандович.

Кургинян: Я ему солирую. Я могу дать справку.

Млечин: Я с Вами согласен…

Кургинян: Леонид Михайлович не хочет…

Млечин: Нет-нет.

Кургинян: …ценную информацию?

Млечин: Я просто хотел выяснить позицию…

Кургинян: Ценнейшую… личный опыт.

Млечин: Я хотел выяснить позицию Вашего свидетеля — я думаю, что это всем интересно.

Кургинян: Пожалуйста, пожалуйста.

Млечин: Согласен с Вами [на] 100% — закон этот развалил, а почему? Почему развалил? Потому что вот та экономика, которая создалась, ну, административно-командная ее называют, она ведь на чем основывалась? Принцип существования? Это выбивание ресурсов — предприятия выбивают из начальства, из Госплана, из Госснаба, неважно, ресурсы, а начальство выбивает продукцию. Поэтому, если я директор предприятия, то у меня есть две цели: выбить как можно больше ресурсов, а произвести как можно меньше и похуже, потому что моя зарплата зависит от вала. Вот этот принцип советской экономики — вот ведь он к чему привел? Что структура советской экономики в начале 80-х гг. практически та же, что структура экономики в начале 30-х гг. В мире создаются новые отрасли, новые направления экономики, а у нас не создается. Потому что основана экономика на таких принципах.

Что попытались сделать Николай Иванович Рыжков и примкнувшие к ним лица? Дать свободу. Им все казалось, что дело в том, что у директора нет свободы. Вот дать ему свободу, он сможет производить хорошие детали, интересные, последует за научно-техническим прогрессом — надо дать ему только возможность все переделать. А что значит, они освободили предприятия вне рыночной среды? Вне рыночной среды функционирование невозможно. Конечно, люди обналичивали деньги, сокращали номенклатуру, ассортимент, конечно, — а что еще они должны были делать, по-человечески? А в чем проблема, почему они не создавали рыночную экономику, рыночные институты? Да потому что некоторые и сейчас против, у меня такое ощущение этого. А тогда вся страна была практически против, и они даже об этом не подозревали — они же были настоящие коммунисты. Николай Иванович…

Сванидзе: Вопрос задайте.

Млечин: …Рыжков — они точно в это верили. Ну, согласитесь с этим, что они просто не понимали, что без этого функционировать экономика не может? Без всего комплекса институтов рыночной экономики. Мы теперь-то это видим. Ну, согласитесь со мной?

Бялый: Я согласен, что необходимы были институты рыночной экономики. Я согла…

Млечин: Они этого не понимали, согласитесь?

Кургинян: Понимали. Рыжков не понимал? Абалкин не понимал?

Бялый: Кто-то понимал, настаивали ….

Кургинян: Абалкин не понимал, что нужна рыночная экономика?

Бялый: …на этом, на том, что сначала …более того, были уже опыт определенный и были такие экономисты, которые, как Гжегож Колодко, например, которые говорили — сначала институты и только потом либерализация.

Млечин: Я Вас не прерываю, ради бога, но…

Бялый: Все это, все это…

Млечин: …вот в Политбюро сидят люди, от них решается судьба, они это разве понимают? Да они и сейчас-то не понимают,…

Бялый: Ну, на самом…на самом деле ….

Млечин: …кто живой остался.

Бялый: …все не так просто. Была прибыль, прибыльность предприятий и была доходность….

Млечин: За счет повышения цен на отпускаемые товары…

Бялый: …доходность, были…были…были нормативы…

Млечин: …в стоимостном выражении, даже военные жаловались, что умудряются оборонные предприятия цены наращивать.

Бялый: Были нормативы ….

Млечин: Конечно ощущение, что растет продукция…

Бялый: Были нормативы условно чистой продукции, были нормативы новой продукции, — все было не так просто. Там были попытки…

Млечин: …да, чудовищно сложно, справиться…

Сванидзе: Завершайте.

Бялый: Были попытки, другое дело, что…

Млечин: …не могла с этим система…

Сванидзе: Время истекло.

Бялый: …эти попытки к тому времени ничего не привели, потому что…

Млечин: Во!

Бялый: …потому что сверстывали план, инвестиции и т. д. А дальше садились большие дяди и говорили…

Млечин: Правильно.

Бялый: …нет, ВПК еще 4 миллиарда…

Млечин: Да, Правильно. Мы с Вами единомышленники.

Сванидзе: Спасибо.

Бялый: …а сельскому хозяйству 6 млрд.

Млечин: Правильно. Значит, не годилась эта экономика. Нужно было все снести.

Кургинян: Нужно подавить войну планов.

Бялый: Нужно было подавить войну планов и составить нормальную стратегию. Все.

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Ну, мы с Вами единомышленники.

Бялый: Вот.

Сванидзе: У меня вопрос вашей стороне, к сожалению, ушла Ирина Хакамада, которая была в данном случае спикером, и я даже, честно говоря, не знаю, кому его задать. Может быть Вам, Сергей Борисович? Когда, действительно, упали цены на нефть, когда была травмирована экономика — она была в страшном совершенно состоянии, встал реальный выбор, выбор такой: либо снижать военные расходы и капитальные вложения, а это чревато конфликтом с партийно-хозяйственной элитой, либо повышать цены, а это чревато конфликтом с населением. И в результате был выбран третий путь — ничего не делать. Что привело, в конечном счете, к конфликту и с элитой, и с населением. Вот это нельзя вменить в вину авторам перестройки?

Станкевич: Безусловно, можно и нужно это вменить в вину, в первую очередь тем, о ком мы здесь сегодня говорили. Это Николай Иванович Рыжков, который командовал тогда экономикой страны.

Я был тогда избран на съезд народных депутатов — это был 1989 год. Мы слушаем главу Советского правительства — Николая Ивановича Рыжкова. Казна пуста, покупать продовольствие не на что, магазины пусты, внешний долг свыше 100 миллиардов, значит, но социализма не отдадим.

Сванидзе: Сергей Борисович, я прошу прощения. Вы перевели стрелку, обосновано, конечно, во многом, на Николая Ивановича Рыжкова, который, действительно, непосредственно занимался экономикой. Но речь идет о принципиальном вопросе экономической стратегии перестройки. Это что один Рыжков или Горбачев тоже несет ответственность? И решения принимал все-таки Рыжков или Горбачев?

Станкевич: Я думаю, что тогда решения принимали, все-таки, еще вместе, но главным действующим лицом, конечно, был Горбачев. Эта система была очень централизована. Возражать первому лицу, Генеральному секретарю публично, открыто, последовательно…

Сванидзе: То есть это он проявил, он проявил нерешительность?

Станкевич: Как минимум, он одобрил неправильные решения в этот момент.

Сванидзе: Спасибо. В эфире «Суд времени». Мы продолжаем второй день слушаний по теме «Перестройка». Вопрос обеим сторонам: «Перестройка в политике: реформы или катастрофа?» Пожалуйста, сторона обвинения, Сергей Ервандович, Вам слово.

Кургинян: Очень кратко скажу, что происходило в экономике. Как распределялась ответственность, полностью согласясь с Сергеем Станкевичем. Да?

Значит, был такой начальник строительного комплекса Советского Союза Баталин, а у нас с Сергеем Чернышевым его помощник, друг, Сергей Кугушев. Вот он приезжает и говорит, — очень видный экономист, известный, талантливый человек очень. Он приезжает и говорит: «Сегодня мы уничтожили строительный комплекс страны и всю возможность инвестиционной политики — все уничтожено сегодня!» Я говорю: «Как уничтожена?» «По приказу». Да? Я говорю: «А что же вы не сопротивлялись?» «Мы сопротивлялись». А что дальше — приказ, а что дальше — а мы не можем.

Централизованная система расстреливала самое себя в экономике и идеологии из своего же собственного центра. При этом запрещая всем, кто пытался ее спасти, реагировать на это. Она все еще оставалась централизованной.

Теперь что она делала в политике. Пожалуйста, доказательство № 18.

Материалы по делу.

Из книги Джека Мэтлока «Смерть империи. Взгляд американского посла на распад Советского Союза»: «…Русские постепенно делали важнейшие уступки по вопросу контроля над вооружениями… Горбачев согласился на американское предложение о 50-процентном сокращении тяжелых, запускаемых с земли и с подводных лодок ракет, согласился на низкий уровень ракет средней дальности и на обширные инспекции на местах… К полудню соглашение о ракетах средней дальности стало казаться настолько возможным, что американская делегация послала экстренные телеграммы американским послам в Западной Европе и Японии, чтобы те оповестили глав союзных с американцами правительств». Джек Мэтлок «Смерть империи. Взгляд американского посла на распад Советского Союза», Нью-Йорк, 1995 г.

Доказательство № 19.

Материалы по делу.

Из книги бывшего посла СССР в США Анатолия Добрынина: «Перед приездом Шульца Горбачев попросил маршала Ахромеева и меня подготовить для него памятную записку с изложением позиций обеих сторон с возможными рекомендациями. Мы это сделали, причем Ахромеев специально подчеркнул, что Шульц, видимо, будет опять настаивать на сокращении ракет СС-23 и что на это совершенно нельзя соглашаться.

После длительного разговора Шульц сказал Горбачеву, что он может, наконец, твердо заявить, что оставшиеся еще спорные вопросы могут быть быстро решены в духе компромисса и что он, Горбачев, может смело приехать в Вашингтон (как это давно планировалось) в ближайшее время для подписания важного соглашения о ликвидации ракет средней дальности, если он согласится включить в соглашение ракеты СС-23. После некоторых колебаний Горбачев к большому нашему изумлению — Ахромеева и моему — заявил: „Договорились“. Он пожал руку Шульцу, и они разошлись. В частном кругу Шульц назвал неожиданный шаг Горбачева „божьим подарком“». А. Ф. Добрынин. Сугубо доверительно. Посол в Вашингтоне при шести президентах США (1962–1986). М, 1996.

За это должен Ахромеев отвечать, да? Кто сказал: «Договорились»? Глава государства, а не маршал Ахромеев, да? Вот так делалось все.

Теперь логика этого такая — давит денежная масса на прилавок, нужны кредиты, кредиты надо брать, кредиты это уступки, уступки еще больше оголяют бюджет, нужно еще больше кредитов, еще больше идет давление на прилавок… — вот это называется цепная реакция катастрофы. Это классическая спираль катастройки.

Давайте теперь разберемся с Карабахом. Вы знаете, что сказал Чаушеску? Николае Чаушеску, румынский диктатор, стоявший перед командой солдат, приводивших в исполнение смертный приговор? Он сказал: «Это проклятый Карабах».

По данным Госкомстата Азербайджана, к февралю 1990 года в стране было 186 тысяч беженцев — азербайджанцев из Армении. По данным Агентства по миграции Армении, в 1988–1992 гг. 360 тысяч беженцев — армян из Азербайджана. Мы находились там. Мы говорили, что надо делать. Делали все наоборот.

Народные фронты, Фергана и все прочее? Все лауреаты нобелевской премии, экономисты говорили: «Зачем вы политически ослабляете гайку, не проведя экономических реформ?»

Вы здесь обсуждали, и тоже совершенно справедливо, что без инвестинститутов проводить рыночные вещи невозможно. Это все вместе слипало в огромный катастрофический клубок.

И здесь я передаю слово Сергей Борисовичу Чернышеву, чтобы он, как я всегда в таких случаях говорю совершенно искренне, опроверг или поддержал данную позицию.

Сергей Чернышев, экономист, директор Русского института.

Чернышев: Коллеги, если и есть что-то, в чем я готов обвинить Горбачева, я об этом просто расскажу на примере. У нас был опыт с 1983 по 1987 год, так получилось, я работал молодым международником. Мы вели двойную жизнь,…

Сванидзе: Я Вам добавляю полминуты.

Чернышев: Да. Мы вели двойную жизнь, и, с одной стороны, занимались профессиональной деятельностью в Комитете молодежи СССР, это отдельная тема. А с другой стороны, мы ходили и встречались с руководящими деятелями страны, руководства, государства, просто по той причине, что мы послали им несколько записок. Они их прочли. Я не буду передавать ощущения, я скажу только одно, что была группа лиц, которые впрямую сталкивались с мировыми реалиями. Это люди, которые занимались обороной, безопасностью, внешней торговлей, международными делами, и они были более-менее адекватны. Но, к сожалению, та сторона, которая осуществляла руководство — Горбачев, они были просто внутренниками. Поэтому там был элемент неадекватности, это точно.

Ну, я расскажу просто одну историю без комментариев, ….

Сванидзе: Только очень кратко, потому что время уже все, завершилось.

Чернышев: …ибо некорректно. Вскоре после того, как Горбачева сняли, он находился в своем Горби-фонде, и получилось так, что на каком-то фуршете я оказался рядом с ним, и мы стояли около часа. Приведу то, что он рассказывал без комментариев. «И вот я говорю товарищу Андропову, ну, как же так, товарищ Андропов, ну, средний возраст у нас в Политбюро 70 лет. Должен же быть какой-то подлесок?» «И вот с тех пор», — как он говорит, — «каждый раз, когда иду я по коридору и навстречу мне товарищ Андропов, и он мне говорит» (он сказал это с радостью неподдельной), «и он мне говорит, Андропов, — ну, что, подлесок, как дела?»

И когда я понял, что он не понимает русского языка, я понял всю меру катастрофы — этот человек он, как бы, не мог отвечать за себя. Он был неадекватен, он был просто невменяем. Его нельзя ни в чем обвинять — он был такой.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваш вопрос.

Млечин: С русским языком у нас у многих руководителей был непорядок. Иосиф Виссарионович Сталин, встречая после войны Косыгина, говорил ему: «Ну, что, Косыга, еще поработаешь». Так, что это такая традиция, видимо, тут ничего страшного нет.

Чернышев: А здесь все нормально с русским языком.

Млечин: Сергей Борисович, тут зашла речь ….

Чернышев: У Сталина очень неплохо было с русским языком.

Млечин: …о влиянии перестройки на внешние дела. Знаете что, давайте глянем, как, между прочим, наши с вами сограждане …э-э-э, оценивают …по каким параметрам и что они отмечают в перестройке. У меня это как доказательство 45 Б.

Я просто хочу обратить внимание на то, какие два события …крупнейшие …э-э-э, наши с вами соотечественники считают такими важными. Это вывод советских войск из Афганистана, прекращение холодной войны, гонки вооружений, противостояния Советского Союза и Запада, потому что есть мелкие истории о том, как договаривались по ракетам, больше ракет уничтожить, меньше ракет уничтожить. Это же все в рамках холодной войны. Если ты воюешь, ты считаешь, у тебя на одну ракету больше или на одну ракету меньше. Поэтому этот разговор нелепый. Горбачев сдал одну ракету, сдал такую ракету — вообще эти классы ракет исчезли, исчезли ракеты средней дальности как таковые, из-за которых спорили много лет, — только, что воевать не стали. И жить стало безопаснее. Вот не живем сейчас под угрозой войны.

Включение страны в мировую экономику, сближение с Китаем, с Японией, с Латинской Америкой, ушли из Афганистана — разве это не позитивные явления? Разве всему этому … всем этим мы не обязаны перестройке?

Чернышев: Позвольте, я отвечу как свидетель, опираясь на факты. В 1985 году, еще до гласности, получив устную санкцию Загладина, тогда он руководил международным отделом ЦК КПСС, мы вели переговоры с представителем Heritage Foundation Брюсом Вайнродом. Мы вели переговоры о следующем: был сигнал о том, что нам всерьез предлагают, нашей стране, участвовать в совместной с американцами разработке космической ….

Сванидзе: Я прошу прощения, это крупнейшая, крупнейшая, очень влиятельная американская такая фондовая организация.

Чернышев: Фонд Наследия.

Кургинян: Правая организация.

Млечин: Научный центр, давайте по-простому скажем. Научный центр.

Чернышев: Брюс Вайнрод был один из руководителей ее. Он был одним из отцов стратегической оборонной инициативы, космического щита лазерного американского. Мы вели с ним переговоры о том… мы были уполномочены передать ему, что есть влиятельное крыло в руководстве партии страны, которое готово принять предложение американцев о том, чтобы мы вместе с ними участвовали в разработке технологий космического щита, чтобы он стал общий — нашей и американской собственностью, которая бы сбивала бы все несанкционированные пуски ракет. И мы сообщили ему, что в ЦК КПСС имеется крыло идеологов, которые готовы пойти на отказ от представления о том, что империализм неизбежно погибнет и что мы — его могильщики. Мы рассматривали тогдашнюю страну уже не как капитализм, мы говорили о возможности конвергенции и о возможности совместной разработки космического щита. Этот проект длился долгие годы. Это был уникальный шанс. Это большой проект, был шанс — мы об этом расскажем. Были публикации. Но эта позиция была сдана как разменная. В ходе борьбы одной группировки, захват политической власти, которой было все равно эта экономика, это международное положение, эта безопасность, этот, значит, суверенитет. Им было важно получить контроль над оставшейся частью и потом разбираться.

Млечин: Извините, но эти группы существуют и сейчас. Поскольку и сейчас сделано предложение о создании совместной стратегической оборонной инициативы в космосе, а мы пока не откликаемся на это.

Чернышев: Ваши наблюдения имеют место, и наша страна — царская Россия, Советский Союз и нынешняя Россия — это одна и та же страна. У нее есть некие фундаментальные родимые пятна и проблемы.

Кургинян: Вот при советской интеллигенции, при советской, такой вопрос, да? выводил за рамки сообщества.

Млечин: Вы знаете что, предположение о том …. мне могут нравиться или не нравиться советские руководители после сталинского периода, но предполагать, что кто-то из них является предателем Родины, без на то следствия и суда, я считаю немыслимым. Это обвинение в адрес людей, которые этого не заслужили. Мне, может быть, не нравится Егор Кузьмич Лигачев или Николай Иванович Рыжков, никого из них я предателями считать не могу. Это было бы несправедливо и нечестно. Может, мне нравится Михаил Сергеевич Горбачев, там я не знаю, да? никто из них предателем…

Чернышев: Я не считаю их предателями.

Кургинян: Где этот дядя, где этот дядя, который назвал их предателями? Вы с кем спорите? Со своим двойником? С кем Вы спорите?

Млечин: Ну, теоретически, с Вами, хотя не следовало бы.

Кургинян: Теоретически — это лошадь, а практически — она падает.

Млечин: С Вами бессмысленно ….

Сванидзе: Спасибо. В эфире «Суд времени». Мы продолжаем наши слушания. Повторяю вопрос: «Перестройка в политике: реформы или катастрофа?»

Леонид Михайлович, Вам слово.

Млечин: Начну с Виктора Борисовича Кувалдина, доктора исторических наук, одного из людей, работавших с Михаилом Сергеевичем Горбачевым. Итак, давайте о политической реформе при перестройке, или ставшей результатом перестройки. Как Вы ее оцениваете?

Виктор Кувалдин, доктор исторических наук, профессор МГИМО, эксперт «Фонда Горбачева».

Кувалдин: С Вашего позволения, скажу несколько слов о внешней политике.

Млечин: Ну, давайте.

Кувалдин: Речь шла о том, что полвека вся, так сказать, не только наша страна, не только Соединенные Штаты Америки, а весь мир жил под реальной угрозой ядерного уничтожения. Под конец, развитие технологий приобрело такой характер, что это могло и не зависеть от людей. Были слож… настолько сложные системы, нацеленные друг против друга, стояли тысячи ракет с десятками тысяч боеголовок, которые могли сработать даже независимо от воли политического руководителя. Вот из этой ситуации надо было выйти. Люди должны были ложиться спать спокойно и знать, что поутру они проснутся, и они будут живы.

Теперь вопрос о ракете С-23. Вопрос решался в контексте ракет средней дальности. Т. е. речь шла о ракетах средней дальности, американских Першингах, в первую очередь, и крылатых ракетах морского и воздушного базирования, находившихся в непосредственной близости от Советского Союза. В отличие от стратегических ракет, ракеты средней дальности имели подлетное время 2–5 минут, т. е. когда они появлялись на экране, нельзя было принять никакого политического решения. Это был фактически пистолет, приставленный к нашему виску. И он …его надо было убрать. Надо было убрать. И за это надо было заплатить цену. Думаю, что это было абсолютно правильное политическое решение. Убрать ракеты средней дальности и хотя бы ввести мир в ситуацию, когда подлетное время 30 минут и можно что-то сделать.

Второй вопрос — вопрос о разговоре Вашем с Михал Сергеевичем. Смею думать, что в … так сложилась моя жизнь, что я с Михал Сергеевичем говорил гораздо больше и гораздо основательнее, чем Вы, и думаю, что он был уж никак не менее откровенен. Весь этот эпизод с подлеском не вовсе никакая-то тайна, на которую он поведал….

Млечин: В книжке у него в мемуарах есть.

Кувалдин: Да. Есть у него соответственно мемуары.

Чернышев: Как раз то, о чем я и говорил.

Кувалдин: Конечно, Михал Сергеевич, абсолютно человек вменяемый, безусловно, это крупный политик, безусловно, он в истории, и думать, что вот этот человек, так сказать, неадекватный, человек, который не понимает, не отвечает за свои действия…

И последнее, о чем здесь было сказано, никто из этих людей, по-моему, это признал здесь даже Сергей Ервандович, конечно, говорить о каком-то заговоре, сдаче, сознательном демонтаже, уничтожении Советского Союза… этих людей …ни к кому это не имеет отношения. То, о чем вы говорите, это если хотите, другая история, это история связана с формированием того, что называют новой Россией, и людьми, которые заложили ее основания.

Сванидзе: Сергей Ервандович, прошу Вас, Ваши вопросы.

Кургинян: Игорь Борисович, я вот много лет знаю Вас как умного порядочного человека, занимающего определенную позицию, очень дорожащего своей интеллектуальной репутацией и всем прочим. А-а-а, … как бы когда мне тут привели некоторые примеры того, как много хорошего было сделано, ну, я надеюсь, вы не думаете, что мы об этом хорошем, так сказать, называем его плохим. Я хочу, чтобы всем заткнули рот, чтобы в Афганистан ввели миллион человек, чтобы холодная война, так сказать, превратилась в горячую и т. д.

Этот рассказ мне напоминает следующую метафору. Лежит покойник, говорят, — «Смотрите, вам ботиночки нравятся? Подымите». Все говорят: «Нравятся». «А пиджак?» «Пиджак замечательный». Еще что-то. «А вот знаете, он умер и у него здесь еще рана ножевая, их целых три, или десять».

Скажите, пожалуйста, мы прекрасно понимаем, как в итоге относятся к перестройке, — там были замечательные графики по поводу того, как к ней относятся народ, общество, и Вы это знаете.

У меня вопрос сейчас другой к Вам: вот Вы сами, правильно говоря, что Вы были очень близки к этому, Вы сами вот можете там, э-э-э, словами Эдит Пиаф сказать: «Я ни о чем не жалею»? Мы все не молоды.

Кувалдин: Сергей Ервандович, во-первых, спасибо за такую аттестацию.

Кургинян: Но она абсолютно искренняя, я так считаю.

Кувалдин: Спасибо, спасибо. И спасибо.

Кургинян: Она проверена — вы много лет придерживаетесь определенной линии. Для меня какова бы ни была эта линия, это огромное благо.

Кувалдин: Угу. Угу.

Кургинян: Но жизнь идет, Игорь Борисович, жизнь идет.

Кувалдин: Сергей Ервандович, я отвечу на Ваш…

Кургинян: Да, да.

Кувалдин: Я отвечу на Ваш вопрос. А-а-а, … а-а-а…Да. Да, я безумно жалею, я жалею о своей стране, которая называлась Советский Союз. Первое. Второе. Здесь суд. Вы прекрасно знаете, что Николай Иванович при всем при том — я не судья, я не был на его стороне — но был огромный аппарат Совмина, был огромный аппарат Госплана, о котором говорила Ирина Хакамада. Был военно-промышленный комплекс. И даже эти люди, не надо было думать, что это …это были люди, которые двигали всем как марионетками. Они считались, они должны были с этим считаться, и была система, определенная система. И поэтому когда… мне очень не нравится, когда начинается обвинительный уклон, и когда начинают переходить конкретно на людей, при этом еще не зная, часто не зная многих обстоятельств дела.

Если Вы меня спрашиваете, о чем я жалею, да, я жалею о большой великой стране, да, я считаю, что эта страна была — в том виде — обречена, и из этой системы надо было выходить.

Кургинян: Да, Игорь Борисович, но если говорить о Николай Ивановиче Рыжкове, Вы помните восстание Николай Ивановича Рыжкова против Горбачева на съезде народных депутатов, и второе восстание, которое кончилось инфарктом? Вряд ли мы можем обвинять человека в том, что в критический момент, когда он, так сказать, выходил на финишную прямую и хотел помешать распаду, у него состоялся инфаркт. Вы знаете это, да?

Кувалдин: Да. Я знаю, и я с самого начала сказал,…

Кургинян: И что отставка была в связи с инфарктом.

Кувалдин: …что вот я как раз Николай Ивановича не обвиняю.

Кургинян: Теперь можно второй вот вопрос Вам?

Кувалдин: Да. Пожалуйста…

Сванидзе: Время истекло, но полминуты добавлю буквально. Короткий вопрос, короткий ответ.

Кургинян: Когда Яковлев говорит, надо было с системой кончать, у нас был единственный путь подорвать тоталитарный режим — то, что Вы слышали — изнутри с помощью дисциплины тоталитарной партии, я лукавил, говорил про обновление, а сам знал, что это уничтожаю, и т. д. Как с моральной точки зрения Вы относитесь к подобным высказываниям?

Кувалдин: С моральной точки зрения я подобные высказывания не принимаю. Но я против того, когда высказывания Александра Николаевича Яковлева начинают распространяться на все руководство Советского Союза и, в частности, на Михал Сергеевича.

Кургинян: Но эти высказывания аморальны? Если Вы их не принимаете.

Кувалдин: Во всяком случае, я этого не принимаю.

Кургинян: Теперь я Вам скажу то, что не говорил, и что сказал мне коротко, коротко один из умнейших аналитиков закрытых страны. Он мне сказал: «Это общество ням-ням, которое может зарезать один волк».

Сванидзе: Спасибо. Значит, а-а-а, с вашего позволения, сделаю несколько… поделюсь своими соображениями по некоторым поводам.

В том, что касается оценок конкретных людей. Я позволю себе не согласиться с Виктором Борисовичем Кувалдиным в том, что касается оценки слов Александр Николаевича Яковлева. Вообще, вы знаете, Александр Николаевич Яковлев, ныне покойный, царство ему небесное, он был фронтовик, крупный государственный деятель, человек, раненный на войне. Несомненно, патриот своей Родины, не Советской Родины, патриот России. Человек очень твердых убеждений, и то, что он прямо сказал, прямо написал, свидетельствует о смелости этого человека. Да, в каких-то ситуациях люди, которые жили в той системе и боролись с той системой, вынуждены были говорить неправду. Он в этом честно признался. Я в этом, честно говоря, ничего аморального не вижу. Это первое.

Второе. Вы знаете, это уже я здесь ни с кем не дискутирую, просто делюсь, я бы сказал, эмоциональными впечатлениями. Мы обсуждаем перестройку, а экономику, политику. На мой взгляд, не сказано очень важное о ней обеими сторонами, как мне кажется. Независимо от оценки исторической, она может быть, действительно, разной — здесь две стороны представляют каждая свою историческую оценку перестройки. Есть то, что я бы назвал эмоциональным впечатлением. Описать которое невозможно. Это все равно, что описать там, не знаю, романтическое свидание …э-э-э, мужчины с женщиной.

Можно описывать какие-то действия, фактическую сторону, но ощущение, настроение это передать не может. Это нужно прочувствовать — невозможно рассказать. Вот перестройка это было абсолютное ощущение весеннего ветра. Чем он закончился — другой вопрос. Но люди шли в наушниках по улицам и слушали. Они понимали, что они не успевают к телевизору и слушали трансляцию съездов народных депутатов. Вы себе можете это представить?

Программы телевидения как смотрели! «До и после полуночи» еще с Молчановым. Как смотрели, смотрели «Взгляд» вот с журналистами, которые … которые сейчас здесь присутствуют. Это было просто поразительно! Люди болели за то, что происходит. И люди сочувствовали тому, что происходит это наверху. Люди хотели, чтобы получилось. Что они понимали, если получится у Горбачева, то получится у них. Их жизнь наладится. Что получилось — это уже другой вопрос.

Кургинян: Как это другой вопрос? Как это другой вопрос?

Сванидзе: Это другой вопрос. Я говорил не об этом, Сергей Ервандович. Я говорил об эмоциональном впечатлении.

Кургинян: Могу я дать короткую ремарку?

Сванидзе: Ну, разумеется.

Кургинян: Мне рассказываете следующую историю. Значит, девушка рассказывает о том: «Вот шли с молодым человеком, как шли — весенний день, светит солнце, он мне подарил цветы, я чувствую эту влюбленность. А потом мы пришли в кафе, и мы пили там шоколад — и это было так замечательно!» А потом она останавливается и говорит: «Ну, что потом? А потом он меня ограбил и изнасиловал».

Так вот вопрос заключается первое в том, что нельзя отрывать «начало» от «потом», а второе заключается в том, что девушка второй раз такой наивности не проявит. И слава богу! И вся задача сейчас только в этом! А не в том, чтобы распускать по этому поводу сентиментальные нюни.

Сванидзе: Так, теперь мое… моя реплика, она уже будет сегодня окончательной. Так вот, уважаемые друзья, так что касается девушки, — девушку, которую имеет в виду Сергей Ервандович, т. е. российский народ, насиловали в хвост и в гриву всеми способами в течение всего XX века. Насиловать ее начали не во второй половине 80-х гг., а гораздо раньше.

Кургинян: Не в Вашу пользу….

Сванидзе: После 1917 года ее начали…

Кургинян: Не в Вашу пользу…

Сванидзе: …насиловать…делали это…

Кургинян: …сравнение.

Сванидзе: …ужасно, садистски, и вот в середине 80-х годов, пришли к власти люди, которые решили, что вообще-то, когда насилуют, это не очень приятно.

Кургинян: Молодец!

Сванидзе: И надо как-нибудь по-другому…

Кургинян: Молодец!

Сванидзе: …что-то сделать. Вот что у них получилось из этого…

Кургинян: А получилось это, да? Что получилось, то получилось…

Сванидзе: Дайте мне договорить, Сергей Ервандович.

Кургинян: Даю, даю.

Сванидзе: Вот то, что у них получилось, это мы обсуждаем в ходе нашей дискуссии. А что хотели сделать, я сказал — хотели, чтобы перестали насиловать девушку.

Спасибо.

Кургинян: Это замечательный пример! Спасибо Вам огромное! За эту блестящую метафору.

Сванидзе: На этом заканчивается второй день наших слушаний. Несомненно, нам требуется третий день, потому что двух дней, очевидно, недостаточно.

Завтра в 21 час мы продолжим наши слушания на тему Перестройки.

Часть 3

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим.

У Вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, т. е. проголосовать. Такая же возможность будет и у сидящих в зале.

Сегодня третий день слушаний по теме: «Перестройка — выход из тупика или катастрофа?».

Советская власть в лице своих руководителей дряхлела у всех на глазах. Это происходило так очевидно и быстро, что у всех возникло ощущение близких перемен. Но никто — ни население, ни власть в лице нового Генерального секретаря Горбачева — не имели представления, какими эти изменения должны быть.

Итак, напоминаю, тема наших сегодняшних слушаний: «Перестройка — выход из тупика или катастрофа?»

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории.

Номера телефонов Вы видите на экране.

Обвинитель на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Защитник на процессе — писатель Леонид Млечин.

Сейчас прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

«Перестройка — продолжение дела Октября», — написано на почтовой марке 1988 года выпуска. Многим тогда этот лозунг казался странным, тем более, что через 2 года дело Октября было закрыто окончательно. К середине 80-х советское общество находилось в глубоком кризисе. И руководство страны считало, что простыми реформами не обойтись.

Сегодня исследователи спорят, дала ли перестройка ожидаемый результат или «новое мышление» Горбачева стало катастрофой для государства? По мнению ряда специалистов, перестройка выполнила свою главную задачу — уничтожила изжившую себя социалистическую модель общества. Но оппоненты уверены, перестроечная политика — это провал, который привел к распаду страны и на долгие годы предопределил развитие новой России. Михаил Горбачев ликвидировал угрозу ядерной войны, но потерял авторитет мирового лидера.

Могла ли быть у перестройки альтернативная история?

Сванидзе: Начинаем третий день слушаний. Первый вопрос сторонам: «Перестройка выполнила свою миссию или провалилась?»

Пожалуйста, сторона обвинения, Сергей Ервандович, Вам слово. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Если считать, что миссия перестройки заключалась в том, чтобы мы сохранили великую страну — Советский Союз, обновили систему, избавились от недостатков, которые нас всех угнетали, получили новые возможности и двигались дальше, будучи счастливыми в счастливой огромной стране, — то она, конечно, провалилась.

Если же ее архитекторы, как они признаются сами, изначально хотели совсем другого — хотели уничтожить и политическую систему, и страну, Советский Союз, и организовать соответствующую катастрофу, не буду тут ссылаться на авторитеты, — геополитическая катастрофа и т. д., — то они этой цели добились. Но тогда это и называется катастрофа, причем рукотворная.

Пожалуйста, доказательство № 24.

Материалы по делу.

Из выступления заместителя советника по национальной безопасности США Роберта Гейтса: «Сегодня никто не оспаривает реальность существования лишь одной сверхдержавы и ее лидерства в мире».

Из книги Генри Киссинджера: «Горбачев резко ускорил гибель представляемой им системы, призывая к реформам, провести которые он оказался неспособен». Г. Киссинджер. Дипломатия, М., 1997 г..

Из статьи Джонатана Хэзлема: «Простым фактом является вытеснение России на задворки Европы, чего не может скрыть никакая казуистика».

Из аналитической публикации ЦРУ 24 января 1991 г.: «Ежедневная жизнь во многих отношениях была счастливей при старом сталинском режиме. В будущем русские оценят либерализацию как хаос. Чем дальше зайдет Горбачев, тем сложнее будет для последующего лидера, более решительного и более умелого, чем Горбачев, призвать население снова помогать проводить реформы».

Теперь нам говорят, что избавили от ядерной войны. Главное другое — главное две философии. Одна философия состоит в том, что гарантия миру, отсутствию войны и всему прочему, состоит в балансе сил. Вот у нас есть баланс — тогда мир держится. Да, он держится на грани ядерной войны, но он держится.

И совершенно другая теория состоит, что если мы стали слабее, то мир стал безопаснее. А почему он стал безопаснее? В чем он стал безопаснее? Где он стал безопаснее? В Ираке? В Сербии? Где?

Значит, и эти задачи мы никоим образом не решили.

Поскольку все очень любят Фалина, то, пожалуйста, доказательство № 25.

Материалы по делу.

Из интервью с Валентином Фалиным: «Взгляните на сегодняшнюю ситуацию в России. Это катастрофа же во всех отношениях. Последствия политики Горбачева — сплошной хаос. Он разрушил все прежние внутренние связи или позволил, чтобы их разрушили. И не создал новых». Потсдамер нахрихтен, 11 марта 2001 г.

И № 26, пожалуйста.

Материалы по делу.

Из статьи Стивена Коэна «Распад Советского Союза прервал марш России навстречу демократии»: «Они (россияне) считают, и не без оснований, что распад страны был обусловлен тремя „субъективными“ факторами: тем, как Горбачев осуществлял свои политические и экономические реформы; борьбой за власть, в ходе которой Ельцин уничтожил советское государство, дабы избавиться от его президента Горбачева; а также захватом собственности советской чиновничьей элитой, или номенклатурой, которая была больше заинтересована в „приватизации“ огромного состояния государства в 1991 году, чем в его защите». С. Коэн, «Гардиан», 13 декабря 2006 г.

Мне кажется, что эти диагнозы говорят обо всем — вот это и есть катастрофа. И мы находимся на ее обломках. Кому-то жить на них удобнее, кто-то получил с этих обломков огромные возможности, но жить на обломках великой страны стыдно.

А теперь я хотел бы, чтобы Сергей Чернышев подтвердил или опроверг мою позицию.

Чернышев: Когда мы шли на переговоры с Heritage Foundation, о которых я рассказывал в прошлый раз, о космическом щите, мы учитывали и замечательную статью Бориса Викторовича Раушенбаха, моего учителя, который посчитал ситуацию космического щита. Космический щит уникальный — впервые в истории человечества скорость нападения равнялась скорости защиты. Лазерный луч долетает не за 3 минуты, а мгновенно. Он показал, что если на орбите находится 2 системы с лазерным оружием, которые искренне обе запрограммированы только на защиту, все равно не существует никакого способа поведения, кроме как немедленно привести их в действие. Т. е. он доказал научно, что если мы дошли до лазерных платформ на орбите, надо обобществлять, надо договариваться о том, чтобы это была единая система.

Была альтернатива — либо мы идем к миру путем создания совместного космического щита, либо мы просто сдаем позиции и уводим ракеты. В этой ситуации было выбрано второе — простая логичная вещь, которая быстро дает эффект захвата власти.

Но не была решена проблема обеспечения безопасности.

Кургинян: Я подтверждаю, что это было также и у нас.

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: Там, где я трудился…

Сванидзе: Леонид Михайлович, Ваши вопросы оппонентам.

Млечин: В общем, мы хотели тут поговорить об оценке, я так понимаю, перестройки. В таком более крупном смысле — реализовала ли она надежды или нет. Не согласитесь ли Вы со мной, Сергей Борисович, вот если говорить на самом деле серьезно, что, конечно, перестройка не увенчалась успехом в том смысле, в каком мы ее все хотели. Но она и не могла увенчаться успехом, потому что с переменами сильно опоздали. Но если не предприняли их хотя бы тогда, отложили бы еще лет на 20, то бог знает, чем бы все это кончилось. Не согласитесь?

Чернышев: По-человечески, я готов согласиться с этой позицией, но мы сегодня решаем другой вопрос. Я свидетелем вызван сюда по другому вопросу. В чем состояла логика принятия решения на вот таких развилках, когда мы могли решать задачи так, а могли решать задачи так. И каждый раз, о чем мы говорим сегодня, выбирался тот способ, который позволял прежде всего быстро и эффективно сохранить власть.

Я приведу как свидетельство второй факт. В 1988 году, об этом сейчас мало пишут и говорят, была создана Международная комиссия по проекту «Открытый сектор советской экономики», которая была в каком-то смысле альтернативой тому, что избрали — «500 дней», которые потом тоже были сданы. Было представлено 16 стран. В ней участвовал Василий Леонтьев, он был тогда еще жив, Ян Младек, который был один из основателей Международного валютного фонда, Мак Киннон, который был советник… э-э-э, Рейгана, и т. д. И 16 стран. С нашей стороны там было все руководство практически. Предлагалась сложная для исполнения альтернатива — многовалютная система, где между рублем и долларом были шлюзы, были современные немонетарные инструменты, которые позволяли не выдергивать плотину на Саянке, чтобы шел вот такой обвал, а стараться разобраться, каким образом можно интегрировать существующие анклавы, зоны нашей экономики и современный ….значит, втащить в современный мир. Вместо этого был избран опять простой и эффективный путь. Это все слили. Эта комиссия подготовила отчет, который стоил 30 тыс. долларов, эти деньги заплатил Сорос. Там участвовало 60 наших экспертов. Был выполнен доклад, но Михал Сергеевич по дороге потерял сначала интерес к этому докладу, потом потерял интерес к «500 дням» и были опять выбраны простые решения, которые решали одну задачу — давайте мы, сдавая любые позиции, захватим власть, а потом мы, как хорошие люди, возможно, как патриоты, все исправим, все улучшим.

Млечин: Ну, власть они захватили значительно раньше. Я хочу просто…

Чернышев: Это пример альтернативы. Реальной альтернативы, не вымышленной…

Млечин: Я даже, собственно, Ваши слова хочу подтвердить…

Чернышев: которая была брошена.

Млечин: Если можно, у меня оно числится как доказательство № 43А, это график «Главные внутренние причины негативных последствий перестройки».

Я хочу, мы просто посмотрели, какая любопытная вещь. Значит, причина № 1 — большая часть отвечающих согласна с Вами — просчеты горбачевского руководства — 44% опрошенных. Но обратите внимание на следующую графу — 35% считают одной из главных причин неготовность общества к глубоким преобразованиям. И это ведь очень серьезная вещь.

Конечно, Вы рассказываете об одной комиссии, сколько хороших и замечательных идей было выдвинуто! Сколько их было выдвинуто до 1985 года! И ни одна не реализовалась, ни одна. Руководители наши — плоть от плоти народа, такие же как мы, и они заблуждались, и все общество заблуждалось.

Но хуже того, в значительной степени ведь и не хотелось перемен. И сейчас не хочется перемен. Сейчас вот нас всех верни назад и здесь большинство из нас сказало бы: «Ой, не надо ничего, давайте на потом отложим. Может быть, как-нибудь обойдется». Как-нибудь обходилось, но плохо. Пришли люди, которые сказали: «Нет, давайте мы все-таки попробуем». Ну, и что мы им скажем?

Чернышев: Отлично.

Млечин: Поэтому я хочу сказать, что вину за провал мы должны разделить все вместе.

Чернышев: Вероятно, мы с Вами оба не очень любим перемены, как люди уже не молодые, и я готов с Вами согласиться, но…

Млечин: Но они были необходимы.

Чернышев: То, что фактор неготовности очень важен, это еще один вопрос по поводу того, была ли развилка «Как готовить общество к переменам?». И это не только советская, не только перестроечная проблема.

Смотрите, опять альтернатива, как свидетель говорю. Значит, если вы хотите, чтобы у нас появилось много рыночных субъектов, есть 2 способа: первый, простой и понятный способ — издать указ о разрешении любому из нас — и Вам, и мне, стать рыночными субъектами.

Второй способ — разобраться, что это такое и научить людей технологически, мотивировать, дать им инструменты.

Но у нас сегодня время метафор. Тогда короткая метафора: вот когда меня спрашивали, вот что будет в перестройке, когда разрешили частную собственность, вот в этом смысле — торговлю, предпринимательство, я сказал: «Вы открываете клетку и ожидаете, что из клетки выпорхнут в небо белоснежная стая голубей, а оттуда вылетают вонючие стервятники, морщинистые птеродактили и хмурые сычи.» «Почему?» «А потому что они там сидели.» Они умеют делать только то, что … их никто не учил, никто не готовил… дайте шанс.

Млечин: Согласен с вами. А где взять белых голубей-то, Сергей Борисович? Где они? Где?

Сванидзе: Спасибо. В эфире «Суд времени». Мы продолжаем слушания. Повторяю вопрос: «Перестройка выполнила свою миссию или провалилась?»

Леонид Михайлович, Вам слово. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Я попрошу одного из участников тех событий и представителя совсем молодого поколения. Сергей Борисович Станкевич, известнейший политик, депутат в то время, и Максима Гликина, человека более молодого, очень известного журналиста из газеты «Ведомости». А-а-а, ну, Сергей Борисович, давайте Вы. Вы начнете. Итак, собственно, какую оценку мы ставим перестройке, вот о чем идет речь, стоило ли вообще на это идти?

Станкевич: Вот если попытаться суть и смысл перестройки сформулировать в двух словах, то это все-таки выход из тупика и шанс. Можно ли было выйти из исторического, цивилизационного тупика за меньшую цену? Наверное, можно. Можно ли было лучше использовать открывшийся шанс? Наверное, можно, — мы его использовали не до конца и зачастую плохо. Но то, что это был выход, необходимый выход из тупика, и то, что это был явный шанс, и в этом смысле перестройка состоялась, потому что и выход и шанс были связаны с ней — это для меня никаких сомнений. Вот тут даже мой полный тезка говорил о замечательных планах, которые существовали где-то в недрах коммунистической партии, монопольно правившей, да? Замечательные планы, которые могли нас гораздо меньшей ценой перебросить в новую экономику, э-э-э, почему ж не состоялись-то эти планы? И Вы не ответили на этот вопрос. На самом деле так плохо работать в условиях монополии, в условиях идеологической монополии, в условиях однопартийной монополии.

Чернышев: Эта комиссия была в 88 году, потом вам никто не мешал.

Станкевич: Да, …да, но, тем не менее, отмели ваши планы. Если бы ваши планы предлагали от имени, например, некоторой демократической оппозиционной партии и предлагали бы одновременно не только вашим оппонентам, предлагавшим другие планы, но и избирателям, может быть, у вас было бы больше шансов? Таким образом, приговор-то за неуспех перестройки в значительной степени нужно выносить однопартийной монополии, от которой, к счастью, перестройка нас избавила. Идеологической монополии.

То, что дала нам перестройка в политическом смысле этими ценностями, слава богу, мы пользуемся и сейчас. И даже не замечая их существования. Это все-таки механизм выборов, при всех издержках избирательной системы ныне существующей. Это все-таки парламент, это разделение властей независимое, как мы считаем, как мы надеемся, судебная власть. Это многопартийность. Все эти вещи, включая независимые СМИ, чему свидетельство нынешняя передача, — вот все эти ценности были обретены в ходе перестройки. Я уже не говорю уже о … там, возможности въезда-выезда из страны и тому подобных вещах. Это все возникло в ходе перестройки, это все существует и по сей день. Как мы этим пользуемся — хорошо или плохо, это уже к нам вопрос. Но перестройка все это с собой принесла. И слава богу.

Млечин: Спасибо. Пожалуйста, Максим. Микрофон к себе вот так вот.

Максим Гликин, редактор отдела политики газеты «Ведомости».

Гликин: Я вот вспоминаю такой советский перестроечный анекдот, который было ходил у нас, когда я учился в школе, когда началась перестройка, заканчивал ее. Был анекдот: появился новый герой, пионер-герой — Павлик Матросов, он прикрывал амбразуру телом своего отца. Это про всю абсурдность тогдашней идеологии, мы смеялись, мы понимали, потому что да, мы в этом жили. Нас учили, что надо любить эту великую Родину, надо отдавать за нее жизнь, не просто, а отдавать жизнь — жертвовать, при этом надо предавать почему-то отца. Мы вот в этом безумии жили. Я должен был любить эту сверхдержаву, потому что она сверхдержава, при этом зная, что я не могу читать любимые книги, купить их, потому что они не издавались — Пастернак, его главная книга «Доктор Живаго» не печатался, я не говорю — фильм снять по ней. Я не мог ездить, куда я хочу. Я не могу поступить в институт, куда я хочу, потому что у меня пятый пункт. Я не могу работать журналистом, потому что знаю, что там все схвачено, там жесткая партийная иерархия, журналистика жестко партийная сложная. Я не могу быть тем, кем я хочу. Вот что дала перестройка — она раскрепостила нас, она дала нам профессию, я не говорю про книги, поездки и т. д. Она дала почувствовать нам, что мы люди в этой стране.

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Спасибо.

Сванидзе: Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваш вопрос оппонентам.

Кургинян: Ну, я не буду комментировать, так сказать, метафоры со священным образом героя, пожертвовавшего собой, мне кажется, что это как раз принесла нам вот та система, которая была осуществлена. И когда мы говорим о том, что, конечно же, ту систему надо было каким-то образом менять, конечно, это нужно когда-то было двигать, конечно, нужно было выходить из одной ситуации и переходить к другой, — но это всегда так. Любая система в какой-то момент устаревает, все время накапливается какое-то недовольство. Энергия огромная была у этих перемен — это было прекрасная энергия, я прекрасно помню это время. Вопрос заключается в том, что ее направили не туда, да? Люди говорят, нам нужен выход, нам нужен выход, да, нужен выход, вы все понимаете, знаете, других выходов нет, а вот, есть один, — идите туда. Простите, это окно. Ну, ничего, распахните его. Знаете, там 20 этаж, но, может быть, вы прыгните и останетесь целы. Как? Почему? Но не знаю, но другого же выхода нет!

Почему другого выхода нет? Почему других выходов нет? Мы все время говорим — выходы есть — эти, эти, эти! Можно было все это сделать без, так сказать, катастрофы страны. Нет, других выходов нет! Надо было обязательно прыгнуть с этого 20-го этажа. Первое.

Чернышев: Иного не дано.

Кургинян: Второе. Скажите мне, пожалуйста, вот мы что-то приобрели, но мы ведь что-то потеряли? Давайте теперь уже через 20 лет взвешивать, что мы приобрели и что потеряли.

И, наконец, второе, ну, хорошо, кто-то из нас много приобрел. Я никак не могу считать, что вот перестройка и все, что последовало за ней, отняло у меня все возможности, но ведь есть же другие? Или их нет? Есть народ, есть те, кто потеряли. Или их вообще нет? И что, нет счастья жить в одном великом народе и знать, что это счастье? Это тоже надо было отдать? И почему за право печатать Пастернака надо было отдать это? Ну, давайте напечатаем Пастернака, и пусть это будет. Почему нельзя и то, и другое?

Теперь мне говорят о партийной системе. Можно доказательство № 30.

Прошу прощения за его предельную банальность. Комментарии нужны?

Это портрет Мао Цзедуна над главным китайским центром на площади Тяньаньмэнь. Идут совершенно другие реформы. И поймите, что мы до сих пор не сумели обсудить, по настоящему, дело именно было в том, что кричали, либо весь рынок, либо никакого рынка. Либо демократия и рынок, либо не будет рынка. А китайцы поняли то, что доказали все нобелевские лауреаты, — что рынок можно вводить в любых количествах, понемногу, в разные части, постепенно, постепенно. Вот однопартийная система — она не сумела развиваться? Ну, все будут говорить, что она многопартийная, но не надо сказок — мы все понимаем, что там происходит. Значит, через какое-то время перед нами вырастет не отказавшаяся от себя страна, которая будет расти стремительно у нас на глазах…

Сванидзе: Вопрос, вопрос не забудьте, Сергей Ервандович.

Кургинян: ….и нам не будет стыдно? Скажите, пожалуйста, нам не будет стыдно?

Станкевич: Вы забыли сказать об одном, а что помешало Коммунистической Партии Советского Союза, монопольно правившей у нас до 1991 года, что помешало сделать перестройку так, как вы ей тогда советовали?

Кургинян: Рыжкову помешать… помешал инфаркт, да? Но это все знают, вся страна знает.

Млечин: А предыдущие несколько лет что помешало?

Кургинян: Да, предыдущие… да, мы боролись за то, чтобы было по-другому…

Млечин: А 80 лет что мешало?

Кургинян: Вы же знаете, что мы боролись. Вы же знаете.

Млечин: Ну, как вы боролись, мы знаем.

Станкевич: Знаем, знаем…

Кургинян: Вы в Москве жили. Как вы боролись, знаю я, как вы боролись. А вот как я боролся, знает страна более-менее, это первое. Второе. Ей помешало то, о чем мы все время говорим –

Сванидзе: Я прошу прощения, Сергей Ервандович ….

Кургинян: …ее лидеры!

Сванидзе: …уточните, страна может не знать, за что Вы боролись.

Кургинян: Как? Ну, есть книги, есть тексты. Я выступаю более-менее публично с 87 года. Существует, как Сергей Станкевич прекрасно знает,…

Станкевич: Да.

Кургинян: …Союз городов-героев, партийных организаций, мы печатали программы. Он-то все знает, потому что это происходило, так сказать, по разные стороны баррикад.

Сванидзе: Сергей Ервандович, я правильно Вас понял, Вы боролись, Рыжков тоже боролся, но у него был инфаркт, и вы единственные два человека с Николай Ивановичем Рыжковым, инфарктным, которые боролись, но у которых не получилось?

Кургинян: Николай Карлович, …..

Сванидзе: …и поэтому мы не превратились в Китай.

Кургинян: Николай Карлович, я Вам объясняю, если Вы, так сказать, так убого понимаете…

Сванидзе: Нет, я понимаю так, как Вы сказали. Вы меня простите…

Кургинян: …так убого и так …..

Сванидзе: Вы так убого сказали, и я убого понял…

Кургинян: Простите, ради бога.

Сванидзе: Да, пожалуйста. Итак, продолжайте.

Кургинян: Я объясняю, что в стране было много сил, например, есть один член Политбюро, которого я не знаю, не встречались мы — это Егор Лигачев. Вообще. Было много сил в стране, которые хотели вывести страну из этого состояния китайским путем. Эти силы были велики. Победила их другая сила, которая потом призналась, что ничего она исправлять не хотела, ….

Сванидзе: Я правильно Вас понимаю, Сергей Ервандович…

Кургинян: …а хотела все обрушить.

Сванидзе: …Сергей Ервандович, я правильно Вас понимаю, что есть один путь правильный в мире — китайский, все остальные — неправильные?

Кургинян: Я считаю, что монопольный путь — монопольный путь движения в пределах партии, постепенного демонтажа определенной системы, перехода этой системы на определенные рельсы — есть китайский не потому, что он в Китае, а потому что он-то и учел все разработки нобелевских лауреатов, всё, потому что китайцы любили свою страну. И не хотели ею жертвовать ни за что!

Сванидзе: Так, секундочку….

Млечин: Я просто хочу заметить, что в самом Китае отсутствует понятие китайский путь и китайский вариант развития.

Сванидзе: Но он зато у нас присутствует

Млечин: Только у нас присутствует. Сами китайцы говорят, что это просто рыночная экономика. Дэн Сяопин в 1978 году, вернувшись из Соединенных Штатов, сказал, что если бы я раньше побывал в Америке, у нас давно была бы рыночная экономика.

Кургинян: Это неправда.

Млечин: У китайцев самая настоящая рыночная экономика.

Кургинян: Мы объясняем, почему это неправда. Это неправда. Действительно, так сказать, потому что никто не обсуждает социализм с китайской спецификой и все об этом говорят, да? Во-вторых, потому, дело было не в том, что они взяли и приняли какую-то рыночную экономику. А дело в том, что они прочитали всех нобелевских лауреатов и стали сообразно их действительности поэлементно вводить рынок с сохранением жесткого политического контроля.

Млечин: Ну, Вы просто…

Кургинян: Да, была площадь Тяньаньмэнь, но есть и это величие.

Млечин: Но Вы просто бредите! Никаких нобелевских лауреатов они не читали, они самую обычную нормальную рыночную экономику, которая существует почти по всему миру. И если бы у нас нашелся Дэн Сяопин и если бы у нас народ не стал бы так сильно сопротивляться, как Вы сейчас сопротивляетесь. Были бы Вы, то у нас вообще никогда рыночной экономике не было! Никогда бы не получилось ничего.

Кургинян: Единственный, кто не бредит в нашей стране, это господин Млечин.

Млечин: Ну, я …., да!

Кургинян: Скоро он станет единственным человеком во всем мире, который не бредит. А все остальные будут бредить.

Сванидзе: Господа!

Кургинян: Помните такое — весь взвод идет не в ногу, один господин прапорщик идет в ногу! Идите в ногу, Леонид Михайлович, идите дальше.

Сванидзе: Значит, у меня вопрос, и хотя не выступал, э-э-э, Виктор Борисович Кувалдин, у меня вопрос к Вам, потому что Вы из здесь присутствующих, действительно, лучше всего были знакомы с Михал Сергеевичем Горбачевым. Виктор Борисович, скажите, пожалуйста, если бы время повернуть вспять, что бы Вы порекомендовали Горбачеву? Вот Вы встречаетесь с Горбачевым, Генеральным секретарем, всевластным тогда, в какую сторону Вы бы на него влияли? Решительности, или, наоборот, смягчения, или сохранения Советского Союза, или ускорения неизбежного развала Союза? В какую сторону?

Кувалдин: Ну, Николай Карлович, учитывая то, что все мы задним умом крепки…

Сванидзе: Конечно, естественно.

Кувалдин: Да. И есть опыт 25 лет, мой бы ответ был так, что э-э-э, в России реформы надо проводить максимально осторожно. Первое.

Сванидзе: То есть в сторону осторожности?

Кувалдин: Да. Надо уйти от этой формулы Ильи Муромца — 33 года на печи, потом начинать быстро двигаться. Мне кажется, что инстинкт у него был абсолютно правильный. Он ведь менял формулу … Он же замахнулся не только на систему, он вообще замахнулся за формулу российской жизни. Даже не только XX век, это пять веков минимум российской истории. У нас же ведь, возьмите, у нас все запечатлено: как мы пели, значит «И где бы я ни был ….

Сванидзе: Завершайте.

Кувалдин: …и что б я ни делал — пред Родиной вечно в долгу!» «Нас много, за ценой не постоим». «Человек — ничто, все — для государства». Именно государство-то было гнилым, как досоветское, так и советское. Потому что человек у нас ничего не значил. Вот Горбачев первый, кто попытался эту формулу перевернуть. И если нам не удастся ее перевернуть, я думаю, что у России нет будущего.

Сванидзе: Спасибо. В эфире «Суд времени». Мы завершаем третий, последний день слушаний по теме Перестройка. Последний вопрос сторонам: «Исторические уроки перестройки».

Пожалуйста, сторона защиты, Леонид Михайлович, Вам слово.

Млечин: Здесь находятся сразу три бывших депутата нашего парламента. Я думаю, будет справедливо задать им по очереди этот вопрос. Александр Политковский, Владимир Мукусев. Владимир, давайте Вы, …. ну, или Александр, первый. Уроки перестройки для нашей сегодняшней жизни. Что мы должны извлечь из нее?

Политковский: А мы уже извлекли. Мне кажется, что самое главное, если раньше во времена Советского Союза, садясь в машину, если она была, конечно, и мы знали, где можно заправиться, и что делает дядька с жезлом, вот … мы пристегивали вот этот ремень безопасности для мента, а сегодня мы пристегиваем его для себя.

Млечин: Сергей Борисович?

Станкевич: Самое-то главное, пожалуй, то, что не бывает перестройки без потерь, не бывает реформ, за которые заплачена адекватная цена, важно, чтобы эта цена была вашей ценой, т. е. нельзя за чужой счет производить реформы.

Для Михаил Сергеевича, возвращаясь к нему, главная проблема была в том, что он попытался совместить две роли — оставаться лидером коммунистической партии и лидером перемен. Эти две роли вошли в конфликт, и они его разорвали на части.

Млечин: Так. Тогда Максим Гликин, пожалуйста. Вы молодой, скажите, для Вас уроки?..

Гликин: Ну, для меня главный урок это высвобождение творческой энергии, творческой энергии масс, творчества ….а-а-а, возможности творить, думать, мыслить, а-а-а,… сочинять, возможности спорить. Вот мы сейчас всю передачу спорили — разве это было возможно до перестройки? Вот эта передача? Ее существование? Мое выступление? Выступление этих людей? Нет. Вот эта творческая энергия — вот это самое главное, э-э-э, лишь бы она сохранялась дальше. Нам говорят — сейчас вот народ, народ беден, народ плохо себя чувствует — я смотрю вот на зрителей, они сидят в красивых одеждах, у них красивые лица, они хорошо себя чувствуют, по-моему. О каком народе, о каком народе говорит обвинитель? О какой катастрофе? Никакой катастрофы нет.

Сванидзе: Чувствуют они себя по-разному, я думаю.

Кургинян: Все хорошо.

Гликин: Нет … вот… о какой… о какой катастрофе? Я тоже народ. Я….

Кургинян: Пусть побольше говорит.

Гликин: …я не народ?

Кургинян: Пусть побольше говорит. Николай Карлович,…

Гликин: Он не народ?

Кургинян: …попросите, чтобы он побольше говорил …еще и еще…

Млечин: Виктор Борисович, ваше слово — уроки перестройки для сегодняшнего дня.

Кувалдин: Мы живем в большой, очень сложной, очень хрупкой стране. С тяжелым наследием, которую нужно менять, но при этом все время трезво оценивать ситуацию: и подготовленность общества, и так называемых элит, и возможности лидеров. И еще, что обязательно держать в голове, это, конечно, тот мировой контекст, который сейчас очень сильно влияет на любую страну в мире.

Млечин: Спасибо.

Сванидзе: Прошу Вас, Сергей Ервандович, вопрос.

Кургинян: Так, скажите, пожалуйста, есть духовные потери — потери счастья, потери близких, потери любви — это физические потери, от падения и т. д., которые не компенсируются никакими социальными приобретениями. Согласны или нет?

Кувалдин: Я думаю, я думаю, что, конечно, произошли очень серьезные потери у нас в том, что связаны с разрушением системы ценностей. Но! Произошли они после перестройки. Как раз в перестроечное-то время именно ценностная сторона, ценностная составляющая она действительно была на подъеме. Тогда у людей была и надежда, и вера, и определенная система ценностей. Сейчас мы, действительно, мы в последние 20 лет живем в обществе, где деньги стали всем и основным. И я думаю, что на этой основе далеко не уедешь.

Кургинян: Можно доказательство № 10. Просто чтобы Вы прокомментировали.

Материалы по делу.

Из книги Игоря Кона «Сексуальная культура в России»: «Настоящим бестселлером стала повесть Владимира Кунина „Интердевочка“ (1988) и снятый по его сценарию одноименный фильм…. При анонимном анкетировании старших школьников в Риге и Ленинграде в 1989 г. валютная проституция оказалась в десятке наиболее престижных профессий. При опросе московских школьников и учащихся ПТУ, проведенном „Литературной газетой“, относительно наиболее престижных и доходных профессий проститутки разделили с „директорами“ и „продавцами“ 9-11 места, опередив журналистов, дипломатов и таксистов, не говоря уже о профессорах и академиках». И. Кон. Сексуальная культура в России. М., 1997.

Дополнительное доказательство:

Из письма одной из поклонниц режиссеру фильма «Интердевочка» Тодоровскому: «Уважаемый товарищ Тодоровский! От себя и от имени многих моих ровестников хочу поблагодарить вас за создание замечательной картины, которая поможет современной молодежи, особенно девушкам, в выборе будущей профессии. После просмотра фильма, я, например, сразу решила, если быть, то интердевочкой. Мне 17 лет. В этом году я заканчиваю 10-й класс».

Скажите, пожалуйста, вот такой социально-культурный результат, это не то, что называется «гореть тебе в аду», нет?

Кувалдин: Так это социально-культурный результат, результат разложения системы.

Кургинян: Системы?

Кувалдин: Конечно, он шел достаточно долго.

Станкевич: Сергей Ервандович, это письмо не в Вашем творческом центре породили?

Кургинян: Нет. Это письмо породилось не в моем центре. Это архивные данные и я их докажу. Итак, Вы скажите просто. Я понял одно, что с Вашей точки зрения порождение культурной деятельностью такого социального результата это не есть то, за что надо бесконечно каяться, и это не есть то, за что горят в аду. Да?

Млечин: Порождения советской системы. Есть.

Кургинян: Не Тодоровского? А советской системы?

Млечин: Да не фильм, а проститутки валютные.

Кургинян: Говорите больше и краснейте сильнее. И будет хорошо.

Сванидзе: Нет, на самом деле я не могу понять, а что Тодоровский виноват в популярности валютной проституции?

Кургинян: Я считаю…

Сванидзе: Тем, что фильм снял про проституцию?

Кургинян: Сейчас я объясню. Сейчас я объясню. Когда в фильме «Покаяние», который был сделан не после перестройки, господин Кувалдин, а во время перестройки, прямо показывали грузинским крестьянам, как сын выкапывал отца и кидает на свалку, выкидывает его труп, то это нарушало древнейший запрет со времен греческой Антигоны — труп брата должен быть похоронен. Рассуждать против этого …по поводу Павлика Морозова … уже было поздно. Было совершено неслыханное надругательство. Когда сказали, что в мире нет идеалов, а есть интересы, это было сделано с подрывом самой фундаментальной основы человеческого общества.

Сброс, который осуществляла перестройка, это моя гипотеза, задевал не только политическую систему и идеологию, и не только страну, которую развалили, он действительно был сломом хребта, сломом идентичности, сломом идеального основания….

Сванидзе: При чем здесь Тодоровский? При чем здесь Тодоровский?

Кургинян: А вот то, что я привел пример, это один из методов, как обрушили перестроечную пропаганду на достаточно наивное и чистое общество, привыкшее на это откликаться. Для меня это пример этого. Для Вас, другого — пожалуйста. У нас разный взгляд на одни и те же вещи.

Станкевич: На самом деле….

Сванидзе: Секунду. Значит, Сергей Ервандович, во-первых, я не понимаю упрека в отношении нашего замечательного режиссера Тодоровского, который показал правду. Да, действительно, тогда это было популярно. И не Тодаровского вина в этом. Зеркало не виновато в том, что рожа крива. Таким было общество.

Что касается фильма «Покаяние», я не слышал протестов со стороны грузинских крестьян. Так же, как я не слышал протестов со стороны грузинской интеллигенции. Фильм «Покаяние» прошел по советским экранам, был потрясением для всех, по поводу него спорили. Выкапывали там не отца. Выкапывали там дьявола. А это большая разница.

Перестройка была в значительной степени попыткой выкопать дьявола, а удачная или неудачная — это другой вопрос. И на этот счет в обществе до сих пор разные мнения. И разные мнения еще и будут.

Пожалуйста, Сергей Ервандович, Ваше право задать вопрос своим свидетелям и высказать тезис.

Кургинян: Культура, культура не отражает как зеркало, культура моделирует сознание. И это понимают все. То, что происходило в эпоху перестройки, было … называется во всех странах мира социокультурным шоком. Это запрещенная технология. Она была применена в полном объеме против своего народа. Против своего наивного, жаждущего перемен, поверившего этому всему народа. И она добилась своего результата, она сломала это сознание, она нанесла тяжелейшую травму, с которой мы сейчас все разбираемся. Это было преступление уже не геополитическое — разрушенный геополитический баланс, и не историософское — порванная наша история. Это был преступление метафизическое. И результатом всего этого является то, что Россия бьется с этим переломанным хребтом в течение 20 лет и не может выйти ни на какие рубежи. Это предмет нашей с вами национальной судьбы. Нашего с вами сейчас понимания того, что будет с нами и будет ли будущее у наших детей. Мы сейчас для себя должны ответить. Если мы счастливы от того, что тогда произошло, значит, нам нравится валяться с этим переломанным хребтом и дальше. Это вопрос огромного значения. В конечном счете, это вопрос не только ума, это вопрос любви и веры. Вы воспринимаете то, что произошло как экзистенциальную катастрофу, как потерю близкого? Если да, то это катастрофа. Если нет, то и ладно.

Теперь я хотел спросить моего свидетеля, господина Быкова по этому поводу: «Что Вы думаете по этому поводу?»

Быков, публицист, шеф-редактор журнала «Стратегия России».

Быков: Что я думаю по поводу исторических уроков перестройки?

Кургинян: По поводу исторического результата, да.

Быков: В конце 60-х гг., если не ошибаюсь, Шарль де Голль, президент Франции, очень утомился состоянием полиции своей и в течение 2-х лет тайно, пользуясь своими преимуществами боевого генерала, готовил резерв. Резерв на уровне инспекторов, следователей, т. е. вот этого среднего полицейского звена, от которых на самом деле в МВД все зависит. И в один день он полностью поменял несколько …э-э-э, боюсь сейчас соврать, чуть ли не десятков тысяч человек. В один день. Это я к чему пример вспомнил? К тому, что, наверное, надо такие вещи, как перестройка, готовить. Все-таки, готовить.

В 1983 году Андропов, по-моему, в декабре месяце поручил как раз Горбачеву и … сейчас проверю, чтобы не соврать, по-моему, Рыжкову, да? готовить предложения по экономической реформе. В 1983 году. Перестройка кончилась в 1991 г. 8 лет — это много. Почему в 1985 году, когда Горбачев смог уже реализовывать все свои экономические задумки, также политические, он не был к этому готов? Вот для меня это самый главный урок перестройки. В такой огромной, сложной стране как Россия пускаться в такие затеи, не будучи к этому готовым и не подготовив общество к этому, наверное, это самое страшное. Если мы вот такую ошибку повторим, тогда страна точно развалится. Поэтому, апеллируя уже к сегодняшней власти, хотелось бы этого, наверное, пожелать. Давайте готовиться. Потому что кессонная болезнь в масштабах России, она смертельна. А мы как раз пережили в эти 6,5 лет, а не в 4 года классический приступ кессонной болезни. Мы настолько быстро всплыли, что все заболели. И вот эту болезнь переживаем до сих пор, в первую очередь в духовном плане. Вот что бы я хотел сказать.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, прошу Вас, вопросы.

Млечин: Михал Юрьевичем можно только согласиться, единственно жалко, что Вас не было в первый день заседаний. Мы как раз говорили о том, что начинали Рыжков и Горбачев как раз с реализации того плана, который они вырабатывали тогда при Андропове. Но ничего не получилось, поэтому пришлось пойти дальше. А так… с Вами можно только согласиться в том, что, конечно, хорошо было бы знать, как это переделать. Да вот беда состоит в том, что, насколько я помню, никто на самом деле и не знал, потому что ведь жили-то как? Маркс написал, что, значит, капитализм готовит своего могильщика — рабочий класс, пролетариат, который его похоронит, а получилось все наоборот. Это социализм вырастил в себе могильщика в лице и пролетариата, и директоров предприятий, которые его взяли и похоронили. Я вот помню, я на похоронах был в августе 1991 года, и ни одного человека не пришло поплакать над трупом покойного, над этим строем. Понимаете, ни один человек не выступил за сохранение этого строя, даже какое-то безумие было. Чекисты даже разбежались. У них Феликса сносили перед зданием под окнами. А ведь это, между прочим, боевые офицеры. Они все исчезли.

Быков: Чекисты не были боевыми офицерами. За редким исключением.

Млечин: Ну, извините, как это не были? Были.

Быков: У них другая работа.

Млечин: Извините. Они на военной службе, они дали присягу, у них военный билет — они серьезные люди, должны были… они за это должны были пролить кровь, если уж они так считали, они обещали это сделать. Ничего никто не сделал. Почему? Потому что радовались все в тот момент.

Вы знаете, я хотел бы сказать такую вещь, э-э-э, опоздали. Ну, конечно, опоздали. Ведь что вернула нам перестройка? Она вернула то, что нам, вообще говоря, должно принадлежать по праву. Вот сидеть так и разговаривать, читать книги, знать свою историю, ходить в церковь, становится священниками, а не идти на кафедру научного коммунизма. Она вернула нам то, что принадлежит, вообще говоря, народу любому по праву. А расплатиться-то за это возвращение пришлось очень дорого, правильно мы тут говорим, — распадом государства, тяжелейшим кризисом, утратой идеалов. Утратили… сначала идеалы … веру в социализм, потом утратили веру в перестройку, потом утратили веру в рыночную экономику, и теперь уже вообще ни во что не верим. Даже не верим в возможность существования идеалов. Это правда, правда — расплатились дорого. Но кто ж в этом виноват-то? Не виноваты ли те, кто свернул нас с нормальной-то дороги в 1917 году? Перестройка ну, что, ну, вернула нас, но за это пришлось расплатиться очень дорого. Если бы не сворачивали тогда…. Стыдно нам за распад Советского Союза, а за вранье не стыдно в советское время? За это стыдно…

Сванидзе: Вопрос, Леонид Михайлович.

Млечин: …было, но разве вина людей…тех, которые это начали, что они, наконец, решили нам что-то вернуть? Но поздно. Это должны были сделать другие — те виноваты. Не согласитесь со мной?

Быков: Я считаю, что виноват тот, кто делает. Если он это делает плохо. И тут никакой лирики уже быть не может. Мы же их не собираемся, ну, я не знаю, привлекать, да? как говорили раньше. Морально виноваты, потому что взялись, но не сделали так, как должны были. Сам смысл слова перестройка — это что-то есть и его перестроили. В нашем случае никакой перестройки нет. В нашем случае уничтожено до основания одно, не будем опять сейчас говорить, хорошее или плохое, а на его месте, к сожалению ….

Сванидзе: Завершайте.

Быков: …это даже не сарай…

Млечин: Извините….

Быков: …это неизвестно что сейчас строится.

Млечин: Я вас не понял. Извините….

Быков: Вот на мой взгляд.

Млечин: Извините, важно что снесли. Снесли то, что нам не нужно.

Быков: Нет, это важно, я говорю то, что мы сейчас не об этом говорим.

Млечин: Давайте скажем об этом. Снесли тот строй, который лишал народ того, что ему принадлежит по праву. И, слава богу, что снесли. И, слава богу, что вернули.

Быков: Ну, в первой половине 80-х годов уж не в такой степени и лишал. Давайте правду говорить людям.

Сванидзе: Завершайте.

Млечин: Извините.

Быков: Все жили в это время.

Млечин: Нет. Извините.

Быков: И Пастернака, кстати, читали, иначе мы бы о нем не знали.

Млечин: Нет, извините, меня, вы…

Быков: И даже печатали

Млечин: …не могли это купить, вы не изучали это в университетских курсах…

Быков: Почему? Покупали же.

Млечин: Покупали из-под полы.

Быков: И в джинсах ходили.

Млечин: Из-под полы покупали, под контролем. И за такую литературу шили дело. Если не в Москве, то в провинции точно. Я как человек, написавший книгу об истории КГБ, Вам скажу, сколько таких процессов было. Извините меня, и в церковь с оглядкой ходили.

Быков: С оглядкой ходили.

Млечин: Все это было.

Быков: Но ходили.

Млечин: Люди, называющие себя…

Быков: Кто хотел.

Млечин: …я говорил это в первый день и повторю,…

Быков: В начале 80-х гг. за это не расстреливали.

Млечин: Не расстреливали, но сажали.

Быков: И не сажали.

Чернышев: Не сажали.

Млечин: Но если это или сажали или увольняли с работы, это что хорошо разве? Разве…

Кургинян: Сажали за поход в церковь?

Млечин: Я говорил это в первый день и говорю сейчас, всякий человек, считающий себя русским патриотом, перестройке, на мой взгляд, должен быть очень благодарен. За возвращение национального самосознания, за возвращение национального самосознания. Не перестройка его лишила — она его вернула людям.

Сванидзе: Мы завершили трехдневное слушание по теме Перестройка. Сейчас предоставляется право произнести заключительное слово обеим сторонам. Прошу Вас, Сергей Ервандович, сторона обвинения, Ваше заключительное слово.

Кургинян: Почему, так сказать, в 1991 году народ казался захваченным врасплох? Но ведь народ сказал, что он хочет сохранения Союза Советских Социалистических Республик, да? Сказал, да? Почему он не вышел на улицы, почему он не начал действовать в активных формах? Потому что перед этим перестройка сломала сознание. Сломала его запрещенными методами. Запрещенными в мировой практике. Она осуществила социокультурный шок. Сшибку, она сломала психику населения. Сделала это изменившая, предавшая партия, ее номенклатурная верхушка, расстрелявшая свое население в условиях монополии из информационных оружий всех калибров — это первое преступление, которое было сделано. Второе — никто не хотел спасать экономическую систему. Экономическую систему спасти было можно, но вместо этого ее добивали — антиалкогольной реформой, соответствующими законами и всем другим. Третье. Страну, так сказать, разрушали по кускам, ….

Сванидзе: Время завершено.

Кургинян: …разжигали и т. д. И вот теперь скажите за все это Горбачеву спасибо. Вот если вы готовы ему сказать, тогда этот процесс будет продолжен. Сейчас сказать этому нет, значит, остановить следующий процесс — распада Российской федерации.

Сванидзе: Прошу Вас, Леонид Михайлович.

Млечин: В принципе, Михаил Сергеевич Горбачев легко мог оставаться Генеральным секретарем, и был бы им сейчас, уже такой весьма в возрасте, здесь бы его портрет висел и говорили бы мы совсем о другом. Перестройка, конечно, была выходом из тупика. Беда только оказалась в том, что в тупик загнали так давно, что выползать из него пришлось уже как из колодца, ободрав колени. Конечно, другие руководители нашего государства обязаны были предпринять это все значительно раньше. В этом был их долг перед государством и перед страной, и перед народом. Но они ничего этого не сделали. И осталась ситуация, из которой было очень трудно выползать.

Мы знаем все неудачи и неуспехи Горбачева и его окружения, мы знаем, что произошло, но мы должны понимать, что это был выход из тупика. Он, по крайней мере, я говорю сейчас о России, о нашей стране, он вернул Россию в нормальную историю, вернул нам национальное самосознание, вернул культуру, религию — вообще все то, что принадлежит и должно принадлежать русскому народу и народам России.

Сванидзе: Время.

Млечин: И все и это шанс. Это дало шанс для новой жизни. Воспользуемся или не воспользуемся — это уже наше, но это был выход из тупика. И, видимо, единственный.

Сванидзе: Спасибо. Сейчас мы прекращаем телевизионное голосование. И я прошу проголосовать зрителей в нашем зале.

Итак, вопрос:«Перестройка — выход их тупика или катастрофа?»

выход из тупика — 54%

катастрофа — 46%.

Сейчас короткий перерыв, после которого мы объявим результаты телевизионного голосования.

Сванидзе: Страна в целом мало участвовала в перестройке. За годы Советской власти все привыкли к тому, что и плохого, и хорошего надо ждать сверху. Поэтому все в основном привычно выступали в качестве зрителей. Победителями стали те, кто имел в происходящем свой кровный интерес. Это были жесткие советские люди из партии, из комсомола, из КГБ и из ВПК. Они давно хотели собственности, готовы были ее взять и они ее взяли. В перестройку, еще до развала Союза. Это мое личное мнение.

А сейчас огласите, пожалуйста, результат телевизионного голосования.

Результаты голосования страны вы видите на экранах:

выход из тупика — 7%

катастрофа — 93%

30. Саддам Хусейн: Угроза миру или жертва американской агрессии?

Часть 1

Сванидзе: Тема наших сегодняшних слушаний — Саддам Хусейн: Угроза миру или жертва американской агрессии?

Более 20 лет лидер Ирака Саддам Хусейн был в центре мирового внимания. Он постоянно заваривал кашу в одном из самых значимых регионов мира: в регионе, где водится большая нефть. По экспертным оценкам, именно Саддаму Хусейну принадлежит идея использовать энергоносители в качестве политического оружия в глобальной борьбе.

Итак, вопрос сегодняшних слушаний: Саддам Хусейн — угроза миру или жертва американской агрессии?

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории…

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный творческий центр» Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

11 июля 1979 г. Особая закрытая сессия Совета революционного командования решила освободить президента Ирака Ахмеда Хасана аль-Бакра от всех его обязанностей и передать их 42-летнему маршалу Саддаму Хусейну. Без малого четверть века Саддам Хусейн занимал все ведущие посты в государстве. Президент и глава исполнительной власти, председатель Совета революционного командования, верховный главнокомандующий, Генеральный секретарь регионального руководства Партии арабского социалистического возрождения «Баас», для Запада Саддам Хусейн — кровавый диктатор, для стран 3-го мира — защитник обездоленных и угнетенных.

Некоторые биографы утверждают, что кумиром иракского лидера был Сталин, отсюда похожие меры для удержания власти: репрессии, опора на спецслужбы и борьба с инакомыслящими. В дни массовых казней в городах Ирака устраивались праздники в честь очередной расправы над изменниками.

В начале своего правления Саддам Хусейн добился невероятного: из отсталого феодального государства Ирак превратился в одну из процветающих стран Ближнего Востока. Национализация нефтяной отрасли помогла Саддаму провести необходимые реформы.

Вооруженные силы Ирака насчитывали почти миллион человек, это была четвертая по численности армия в мире. По мнению ряда экспертов, именно агрессивная политика погубила Саддама Хусейна. Две войны, развязанные против Ирана и Кувейта, нанесли непоправимый ущерб экономике страны. Возросла напряженность в регионе. С Ираком разорвали отношения практически все его соседи. Однако иракцы, заставшие яркий период экономического бума, признаются, что во времена диктатора они по-настоящему гордились своей страной. А многие до сих пор недоумевают, чем Саддам Хусейн заслужил свой бесславный конец.

Сванидзе: До начала прений у меня вопрос к Млечину и Кургиняну: в чем актуальность темы? Сторона обвинения — Леонид Михайлович, актуализируйте тему, пожалуйста.

Млечин: Саддама Хусейна давно нет, но мы продолжаем о нем помнить, и обсуждать, и дискутировать. И не потому, что нас волнует судьба Ирака и иракского народа — никогда не интересовала на самом деле, а потому, что нас интересует другой вопрос: а можно ли вмешиваться в дела другого государства. Наша страна всегда отвечала: да, можно, и нужно, и вмешивались. И вводили танки в 53-м году в Восточный Берлин, в 56-м году в Венгрии, потом в Чехословакии, потом вводили войска в Афганистан, считая, что можно и нужно вмешиваться в дела другого государства. И сейчас так считаем: во время августовской войны с Грузией не только защитили своих миротворцев и Южную Осетию, но двинули войска дальше, чтобы уничтожить грузинскую армию. То есть исходим из того, что можно и нужно. Но в отношении Ирака и Саддама Хусейна позиция почему-то другая: большинству в нашей стране не нравится, что Соединенные Штаты сделали то же самое и избавили страну Ирак от Саддама Хусейна. Я думаю, что это объясняется просто: в нашей стране долгое время ложным образом считалось, что Саддам Хусейн нам друг, а Соединенные Штаты нам враг. И, исходя из этого, в одних случаях мы считаем, что можно и нужно вмешиваться в дела другого государства, а в других случаях говорим: не, ни коем случае, почему вмешались в судьбу иракского народа, который один только имеет право решать собственную судьбу? Это, конечно, так, но только — КОГДА иракский народ имел возможность решать свою судьбу, если там сразу же установилась диктатура, и была — все десятилетия, недолгие десятилетия существования этого государства. И возможность определять свою судьбу иракский народ получил только после свержения Саддама Хусейна. Как иракцы распорядились этим правом, что они стали делать и как они стали поступать — это другой вопрос. Нас интересует главное: правильно или неправильно поступили Соединенные Штаты, избавив Ирак от Саддама Хусейна? Я думаю, мы будем говорить сегодня в основном об этом.

Сванидзе: Спасибо. Прошу, Вас, Сергей Ервандович, актуализируйте тему, пожалуйста.

Кургинян: Нам говорят об актуальном. Актуальность, конечно, прежде всего состоит в том, можно ли вмешиваться в судьбу других народов. Можно ли с помощью некоторых слов о том, что эти народы несут угрозу миру и т. д., вторгнуться на их территорию, заниматься там соответствующими неправовыми действиями и всем прочим, можно или нет? Нам говорят: но это же Советский Союз так делал, вы же тогда были не против? Извините. На протяжении всей нашей 20-летней последней истории либеральная мысль только и кричала, что это же было чудовищное преступление, что мы и туда вторгались, и туда вторгались. Там была гораздо более логичная игра: это были две сверхдержавы, были зоны: советская и американская, и по каким-то правилам играли между ними, нарушали иногда правила или нет. Теперь сказали, что все, Советский Союз, который так ужасно действовал, больше не существует, надо уничтожить советскую систему, которая так ужасно действовала — и, и что? Ее конкурент действует точно так же. Но он же не говорит, что действует точно так же. Он говорит, что там была угроза миру. Что оттуда идет то ли химическое оружие, то ли атомное. Что дело же не в том, что он там не тот режим установил, это дело народа Ирака. А какой режим установлен, я не знаю, в Египте или Саудовской Аравии? Там везде демократия, что ли? А дело в том, что он нес угрозу миру! Так меня интересует одно: когда-нибудь не выдумают ли эту угрозу миру для того, чтобы наехать на нас? И не надо говорить, что ядерное оружие — гарантия от этого. Давайте лучше учиться тому, как это делают. С тем, чтобы не допустить, чтобы так сделали с нами. А шанс на это есть.

Сванидзе: Спасибо. После короткого перерыва мы перейдем к слушанию…

Сванидзе: В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания Саддам Хусейн.

Первый вопрос сторонам: в чем секрет политического долголетия Саддама Хусейна? Прошу вас, сторона обвинения, Леонид Михайлович, Ваш тезис, свидетель.

Млечин: Благодарю Вас. Я думаю, что я сразу же начну с беседы с одним из самых лучших наших специалистов по Ираку. Георгий Ильич Мирский, доктор наук, занимается Ираком всю свою жизнь.

Георгий Ильич, давайте поговорим о судьбе этого человека, который так долго руководил этим государством и заставил весь мир вращаться вокруг себя, а также о том, кем он был и представлял ли он угрозу для собственного народа, для соседей, для всего мира.

Мирский: Саддам Хусейн — это смесь Гитлера и Сталина в миниатюре. Конечно, он — существо другой породы, более мелкой. Но от Сталина у него склонность уничтожать свой народ, от Гитлера у него склонность к внешней агрессии. Почему он так долго был у власти? Это объясняется такими его чертами как, конечно, колоссальная сила воли, энергия, абсолютная беспощадность, хитрость, целеустремленность. Когда я читал книги о нем, я почему-то всегда вспоминал один фильм про Ричарда III, английского короля, который держал на камине фигурки своих соперников, и как только он уничтожал одного — он бросал в огонь. Саддам Хусейн уничтожил всех. Он вступил в союз с коммунистической партией. А что он потом с ней сделал? Ровно 8 лет тому назад в Эрбиле в арабском Курдистане встретил я знакомого человека. Это был бывший первый секретарь ЦК Компартии Ирака Азиз Мухаммед. И он мне рассказал о том, что когда Саддам повернулся против коммунистов, что он сделал с компартией. Вот я запомнил его слова: «Вы знаете, из всего багдадского партийного актива, из коммунистов Багдада, столицы, кто были самые счастливые? Те, кого расстреляли или повесили. Потому, что то, что сделали с остальными, начиная с того, кого там в чане с кислотой растворяли, кому дрелью там и т. д…. не хочу об этом говорить…»

Млечин: Извините, вот я Вас прерву, это реальность или рассказы?

Мирский: Абсолютная реальность. Более того, я был в городе Халабджа, в курдском городе, в 89-м году, во время карательной операции «Анфаль», обрушились саддамовские самолеты. В общей сложности там погибло от газов, от удушливых газов, горчичный газ и нервно-паралитический, 5 тысяч человек.

Млечин: То есть — он применял?

Мирский: Моментально. А потом я встречал уже инвалидов, там десятки тысяч, но не в этом даже — в целом было убито — знаете сколько? 180 тысяч человек. Все это были женщины, дети, подростки и старики. Мужчины воевали в горах.

Млечин: Курдов?

Мирский: Курдов.

Млечин: Только курдов?

Мирский: А шиитов? Если говорить о том, сколько шиитов уничтожено? Так вот, говоря о том, представлял ли он угрозу. Это человек, который хотел стать великим арабским полководцем, героем, объединить арабский мир. Он одно время с американцами пытался установить контакт — и установил. Они ему благоприятствовали в период войны с Ираном, потому что Иран — главная была опасность. Потом он напал на Кувейт — и т. д. Он бомбил Израиль. Я абсолютно убежден: если бы он остался, если бы его не свалили, что бы он делал? Я абсолютно не сомневаюсь, что он взялся бы за старое, в 80-м году он уже построил атомный реактор, израильтяне его уничтожили, он бы взялся за это. Это — человек, который никогда не смирился бы с тем, что ему придется доживать свою жизнь, как побитая собака, дважды выброшенная и из Ирана, и из Кувейта. И он бы все эти усилия приложил для того, чтобы создать оружие массового поражения. То есть у него было химическое…

Млечин: У него было химическое, у него было биологическое…

Мирский: Он травил иранцев, курдов, да, но у него не было атомной бомбы, израильтяне не дали. Он бы именно за это взялся, и вот тогда это было бы, конечно, серьезнейшая угроза.

Млечин: Спасибо. Александр Иванович Шумилин, доктор политических наук. Александр Иванович, всю жизнь Вы проработали на арабском Ближнем Востоке, Вам это близко. Секрет политического долголетия Саддама Хусейна, который проиграл все войны, которые он вел: с Ираном 8 лет воевал — проиграл, Кувейт захватил — его вышвырнули оттуда…и тем не менее…

Шумилин: И тем не менее секрет очень простой, то, о чем говорил Георгий Ильич. А именно: жесткость с элитой, которую он тасовал вокруг себя. Я могу привести невероятные сцены — описать, как это происходило: иногда прямо на заседании кабинета министров человека уничтожали, убивали. Это с одной стороны. С другой стороны — это его способность устанавливать отношения с теми, ну, крупными, прежде всего, державами, которые преобладали в тот или иной момент в регионе.

Млечин: Ловко лавировал?

Шумилин: Абсолютно лавировал как с Соединенными Штатами, так и с Советским Союзом.

Сванидзе: Завершайте, господа.

Млечин: Спасибо.

Сванидзе: Сергей Ервандович, прошу Вас, Ваши вопросы своим свидетелям обвинения.

Кургинян: Понимаете, когда мы обсуждаем неприятные черты личности Саддама Хусейна, или неприятные черты его политического почерка, включающего в себя репрессивность и все прочее, то ведь этим одним не может быть объяснено политическое долголетие. Существовали диктаторы, которые очень быстро уходили с политической сцены. Говорят вот, что на штыках не усидишь. Значит, было еще что-то кроме этих штыков. Но мне бы хотелось сейчас узнать о другом: вот, все-таки, какова структура населения Ирака. Сколько там арабов-шиитов, арабов-суннитов, кто там есть еще — проценты населения.

Мирский: 60% населения — это шииты, арабы, примерно 20% — это арабы-сунниты, и еще 20%, это пятая часть населения — это курды, в основном тоже сунниты, хотя и не все. Вот это…

Кургинян: И езиды тоже, да?

Мирский: И езиды тоже там есть, они тоже курды, они курды, но у них особая религия. Я был в храме их, это очень интересно…

Кургинян: Да, я тоже там был…

Мирский: Да, вот это, такой состав….

Кургинян: Теперь понимаем ли мы, в связи с этим, всю историю конфликтов между шиитами и суннитами и между курдами и теми и другими? То есть: являлось ли в этом смысле иракское государство, возникшее, как мы знаем, достаточно недавно, то есть после распада Османской империи, устойчивым само по себе?

Мирский: Нет, никогда не было оно устойчивым, и даже король, король Фейсал, писал, что иракской нации нет, что есть просто конгломерат людей, не объединенных общей идеей и ненавидящих друг друга. Курды никогда не могли смириться с тем, что они должны жить под властью арабов. Под властью турок — это другое дело. Шииты всегда были загнанной, дискриминированной общностью… И сунниты, небольшая верхушка, к которым принадлежал и сам Саддам, они занимали все руководящие посты.

Кургинян: Значит, мы зафиксировали, что это — недавно созданное, крайне неустойчивое государство, в отсутствии общности даже внутренней…

Мирский: Да.

Кургинян: Такие государства, устойчивость их, обычно ведь и обеспечивают, увы, диктаторы? Особенно если они только что созданы. Правда же?

Мирский: Видите ли…

Кургинян: Ну по статистике мировой?

Мирский: Нет, я вам скажу, что Саддам Хусейн был у власти меньше времени, чем до него был король, была монархия до 58-го года.

Кургинян: Не демократическая?

Мирский: Нет, ничего демократического там не было. И следующая была власть Кассема. Тогда считалось, что Ирак — это, конечно, отнюдь не процветающая, не демократическая страна. Но Вы знаете, что иракская интеллигенция считалась лучшей в арабском мире. Все было потом уничтожено, при Саддаме. Кто успел — сбежал, я встречал их, эмигрантов, в Англии и в Америке, они вернулись сейчас. А к власти пришла — шпана.

Кургинян: Ну, это уже оценки. Давайте зафиксируем только одно: государство было страшно неустойчивое. Для того, чтобы обеспечить устойчивость государства минимально в условиях неустойчивости — нужна была диктатура, штука неприятная.

Шумилин: Соседние государства с Ираком, Сирия, Египет и многие другие, тоже весьма разноплановые в этом отношении… но они обходились без столь жесткой диктатуры.

Кургинян: Вам рассказать, что делал Насер или Асад?

Шумилин: Расскажите мне, если это касалось…

Сванидзе: Господа, не сейчас, не сейчас… Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания…

Сванидзе: Продолжаем слушания. Повторяю вопрос: в чем секрет политического долголетия Саддама Хусейна? Прошу Вас, Сергей Ервандович, Вам слово. Ваш тезис, Ваши свидетели.

Кургинян: Первая вещь из секретов политического долголетия состоит в том, что государство в условиях гражданского общества, сильно проработанной нации и всего — безумно неустойчиво, и кто-то должен его скреплять, и, к сожалению, его приходится скреплять в таких случаях национальной диктатурой. Это не единичный случай. Диктатуры национальные в странах этого мира все свирепы. Все они там убивают так, что дальше некуда и просто описывать это даже не хочется. Вопрос в том, что это — первый секрет. А вот есть второй. Господин Хусейн был абсолютно не чужд тем западным силам, которые потом так на него обиделись. Здесь, пожалуйста, доказательство № 6.

Материалы по делу.

Из интервью Роджера Морриса: «В 1963 году, по прошествии двух лет после неудавшейся попытки переворота на Кубе, ЦРУ помогло организовать кровавый путч в Ираке, в результате которого было свергнуто просоветское правительство генерала Кассема и к власти … пришла партия „Баас“. После свержения баасистов в ноябре того же года Саддам Хусейн изучал право в Каире, где на него и вышло ЦРУ. 5 лет спустя — в 1968 году — США вновь привели к власти в Ираке партию „Баас“, которую в то время возглавлял наставник Саддама Хусейна Ахмед Хасан Аль-Бакр, передавший в 1979 году власть в Ираке Саддаму Хусейну». Интервью Reuters, 17 апреля 2003 г.

Роджер Моррис — бывший сотрудник Госдепартамента и член Совета национальной безопасности США.

Кургинян: Это Роджер Моррис, член Совета национальной безопасности. То есть это никак не может быть названо теорией заговора, происками американского империализма. Пожалуйста, доказательство № 8.

Материалы по делу.

«Существуют разные версии о взаимоотношениях Саддама и ЦРУ. Серьезные исследователи не склонны приравнивать Саддама к бен Ладену или панамскому диктатору Норьеге. То были платные агенты… Саддам… сотрудничал только в тех случаях, когда интересы совпадали. За несколько месяцев до свержения генерала Кассема Саддам плотно работал с египетским военным атташе в Багдаде и с местным агентом ЦРУ… Один из руководителей баасистского переворота 1968 г. вспоминал: „Мы прорвались к власти на поезде ЦРУ“». Журнал «Наш современник» 2007 г.

Кургинян: Итак, второй секрет заключался в том, что Саддам Хусейн использовал американскую машину для того, чтобы придти к власти, и очень даже неплохо с ней сосуществовал. А теперь я бы хотел, чтобы это подтвердил или опроверг, потому что у каждого человека своя позиция, Борис Федорович Ключников, доктор экономических наук, профессор института Востоковедения АН. Борис Федорович, что Вы считаете?

Справка на экране: Борис Ключников, профессор, эксперт ООН, главный научный сотрудник Института востоковедения РАН.

Ключников: Должен сказать, что, конечно, внешние факторы поддержки Саддама Хусейна были с самого начала весьма весомыми и, это действительно, он прорвался к власти, как и баасисты, с помощью американцев, это бесспорно. Другое дело, что он не был таким покорным и послушным с самого начала. Первое, что насторожило очень американцев, это проведение национализации нефтяной промышленности, что дало ему огромные возможности — экономические. Что дало ему возможности проводить успешные социальные реформы. Строительство тысячей школ, госпиталей. Он вырвался в арабском мире на первое место по социальным реформам и очень успешно боролся со взяточничеством и уголовщиной. Практически он задавил уголовщину. И это дало ему огромный авторитет среди иракского народа, очень разного. И очень важно еще, что он имел четкий геополитический план: стать лидером арабской нации, что не нравилось американцам. Но он сумел, сумел найти баланс между шиитами и суннитами. Шииты — вы берите нефть, сунниты берут власть. Вы отдаете часть прибыли от нефти суннитам. Вместе будем давить курдов. Вот была его, так сказать, платформа и устойчивость. И, конечно, потрясающая беспощадность. Кстати говоря, есть сведения, что он уничтожал коммунистов в Ираке, о чем говорил Георгий Ильич Мирский, по спискам, которые получал от ЦРУ.

Кургинян: Много факторов: теория баланса. Он смог балансировать. Жесткость. Национализация. Умелое использование ресурсов американцев. И, так сказать, баланс мировой. Есть реальные крупные основания к тому, что этот мощный и очень проблемный политик так долго существовал в качестве лидера страны.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, прошу Вас, Ваши вопросы к стороне защиты.

Млечин: Я всегда восхищаюсь, когда Центральному разведывательному управлению и другим спецслужбам приписывают такие фантастические достижения. Я ужасно сам люблю шпионские романы, но так переоценивать, так восхищаться деятельностью ЦРУ, думать, что оно располагает всеми списками, ну зачем мы с Вами будем…

Ключников: Очень эффективная организация, кстати…

Млечин: Нет, нет, нет. Не переоценивайте, уверяю вас.

Сванидзе: Леонид Михайлович, Борис Федорович, я не совсем понимаю, какое значение имеет, растворял Саддам Хусейн в кислоте своих коммунистов по спискам ЦРУ или по своим собственным — это не принципиально, я бы сказал.

Млечин: Не, мне просто смешно слушать, что Саддам Хусейн или там бен Ладен — агент ЦРУ. Давайте вот мы с вами поговорим лучше о самóм замечательном Саддаме Хусейне, о его методике и о наших взглядах на Саддама Хусейна и на то, как на него смотрели в других арабских странах. Потому что вот тут прозвучала мысль, что везде такие диктатуры, что иначе многонациональное государство не сдержишь. А мы там смотрим в Англии, смотрим, там шотландцы и британцы, и уэльсцы — и без диктатуры обходились. И в соседних государствах — давайте посмотрим, как замечательно, скажем, друзья сирийцы смотрели на Саддама Хусейна. Если можно, доказательство № 9:

Материалы по делу.

Из книги Олега Гриневского: «Летом 1983 года Ю.В.Андропов поручил предпринять усилия, чтобы помирить Сирию и Ирак. 25 июля в одном из особняков на Ленинских горах встретились министры иностранных дел Сирии и Ирака. Посредником был Е.М. Примаков. Он прямо спросил сирийского министра: — Вы согласны, что необходимо обеспечить взаимодействие Сирии и Ирака? — Нет! — без колебаний ответил министр. — Но почему? — Потому что в Ираке диктатура, фашистский режим». «Сценарий для третьей мировой войны» М., 2002 г.

Олег Гриневский — дипломат, доктор исторических наук

Млечин: Так относились даже соседи-сирийцы. А теперь доказательство № 23:

Материалы по делу.

Из воспоминаний Генерального секретаря ЦК компартии Ирака Хамида Мусы: «В 1980 году наша партия объявила о начале вооруженной борьбы с диктатурой Саддама Хусейна. А Советский Союз считал его другом, борцом против империализма. Это смешно и трагично. И сейчас Москва ошиблась. Ошибкой была поддержка режима Саддама. Россия говорила о демократии, о преступлениях сталинизма и в то же время поддерживала самую жестокую диктатуру. Это темное пятно на внешней политике России. Мы были особенно разочарованы позицией российских коммунистов. Как они могли замалчивать преступления Саддама, совершенные им против коммунистов? Стыдно, товарищи…» Газета «Время новостей», май, 2003 г.

Хамид Муса — генеральный секретарь ЦК компартии Ирака.

Млечин: Мы имеем дело с чудовищным диктатором, угнетавшим, уничтожавшим собственный народ. Неужели мы хотим какие-то найти оправдания ему? Вы всерьез так считаете?

Ключников: Я так не считаю! Я так не считаю, я считаю, что это был диктатор, беспощадный диктатор, что действительно он пролил реки крови, и не только иракского народа, шиитов, суннитов, особенно курдов. Особенно курдов, хочу подчеркнуть. Но и, понимаете, вот в чем дело: что в то же время он оказался очень популярным в среде своего народа. И сейчас — вот эта казнь Саддама Хусейна, которая была, по-моему, 31 декабря шестого года, она была совершенно непродуманной, на мой взгляд, акцией. Потому, что он из тирана, из злого духа Саддама Хусейна, который, кстати говоря, все 20 лет своего правления в кабинете держал портрет другого диктатора — Иосифа Сталина, они духовно были чем-то родственны. Но сделали из Саддама Хусейна на арабском Востоке нового Че Гевару, понимаете? Героя арабской нации. Бойца против американского империализма. Вот в чем дело.

Млечин: Ну, хорошо, но мы-то с вами здесь в состоянии дать ему правильную оценку: что это жестокий, кровавый диктатор, ничего хорошего для своей страны не сделавший.

Ключников: Я согласен. Я против того, чтобы делать только черное и белое, я за то, чтобы давать исторически правильную оценку деятельности.

Млечин: Ну очень трудно палачу что-то хорошее найти… Ну он, конечно, заботился о дочерях, даже зятьев своих не убивал ради дочерей, но что-то хорошее трудно найти.

Ключников: Но Вы же сами сказали, что он сделал из Ирака процветающую в арабском мире страну.

Млечин: Нет, я? Я умоляю вас, ну кто же это мог сказать!

Сванидзе: Вопросы, вопросы, с вашего позволения, обеим сторонам у меня. Скажите, пожалуйста, Георгий Ильич, ну с личностью Саддама Хусейна в общем все понятно, прямо скажем, не гуманист. Но — ведь действительно был чертовски популярен? И как ванька-встанька: проигрывал войну — опять его любят! Опять проходит время — у него опять самая крупная армия в регионе.

Мирский: Ну, во-первых, популярность его не нужно преувеличивать, она была среди суннитов. Вы помните, как памятник ему свалили, когда американцы вошли в Багдад. Народ ликовал, шииты и курды ликовали все. А сунниты — да. Почему, спрашивается? Во-первых, тоталитарный режим. Это же не только подавление, гнет, истребление людей. Но это и воспитание молодежи, воспитание нового человека. Он воспитал людей, которые назывались «федаины Саддама». Вот эти люди, которые ходили и кричали: «Кровь и дух за тебя, Саддам» — это люди, которым промыли мозги и которые отдаленно, в очень слабой мере напоминали Гитлерюгенд, очень слабо. Вот эти люди — конечно, он для них был бог, царь и отец, это во-первых. Во-вторых, конечно, нельзя забывать, что в экономическом отношении он провел ряд реформ. При нем — поскольку получали они огромные доходы от нефти, он сумел направить эти деньги на развитие сельского хозяйства и здравоохранения.

Сванидзе: Так это хорошо? Или плохо?

Мирский: Конечно, хорошо. Но что из этого-то? При Гитлере, например, сколько было построено дорог? Как поднялся уровень экономики? При Муссолини — потом люди говорили: при Муссолини поезда ходили по расписанию, а сейчас нет. То есть экономические успехи никак не могут перечеркнуть вот сущность этого режима. Вы знаете, вот я говорил, когда я был в Курдистане, мне показывали документы, которые захватили там. Это предписания Али Хасан аль Маджи, троюродного брата его, который руководил карательной операцией. Там так: такой-то район, такие-то запретные зоны. Все мужское население в возрасте от 15 до 60 лет ликвидировать после тщательного допроса. Все население. И другие, я не буду говорить, но у меня было впечатление, что я читаю документы немецких айнзацгрупп, вот этих вот, которые на Украине действовали во время ВОВ. Вот такой режим при всех экономических успехах, при том, что поднялась индустрия и так далее. Вот такой режим — заслуживает существования? С точки зрения обыкновенного гуманизма? Нет, это я повторяю еще раз. Кровавый фашистский режим.

Сванидзе: Спасибо. После короткой паузы мы продолжим наши слушания… В эфире «Суд времени». Мы продолжаем слушания по фигуре Саддама Хусейна. Вопрос сторонам: была ли в Ираке альтернатива Саддаму Хусейну? Прошу, сторона защиты, Сергей Ервандович, Вам слово. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Давайте одну вещь тут зафиксируем. Пожалуйста, доказательство № 10. Это Тим Рейд, тоже такой довольно известный человек.

Материалы по делу.

Из статьи Тима Рейда: «Рамсфельд встречался с иракским президентом в 1983 г. с тем, чтобы проторить туда дорогу американским компаниям, продающим компоненты биологического и химического оружия, включая культуры сибирской язвы и бубонной чумы… Это известно из недавно рассекреченных документов правительства США… Вашингтон продолжал наращивать поставки оружия… даже после применения Ираком в марте 1988 г. отравляющего газа против курдов…. В ноябре 1983 г. госсекретарю Джорджу Шульцу предоставили отчеты, где говорилось, что Ирак прибегает к применению химического оружия против иранцев „почти ежедневно“. Однако администрация Рейгана, уже настроенная „ухаживать“ за Багдадом, положила эти отчеты под сукно». «Как США помогли Ираку выстроить арсенал», Times, Великобритания, 31.12.2002.

Кургинян: Теперь я объясняю, что меня здесь интересует. Вот есть дядя, который дает это бактериальное оружие, подталкивает, помогает, проводит, да? И осуществляются какие-то чудовищные жестокости. Потом этот же дядя начинает возмущаться чудовищными жестокостями и говорит, что я за это тебя в пух и прах…, ты не демократичный, ты тоталитарный, ты негодяй… Американцы-то шли туда ради того, чтобы угроза миру не была реализована. Потом сказали: извините, мы ошиблись, там нет ничего, представляющего угрозу миру. Вот в чем логика произошедшего, которая и заслуживает, по-моему, внимания. А не то, что Саддам ангел. А теперь я приглашаю президента Института религии и политики Александра Александровича Игнатенко, как я всегда говорю — подтвердить или опровергнуть, дать свое суждение. Вы очень крупный специалист по исламу. Была ли альтернатива Саддаму Хусейну?

Игнатенко: Этот вопрос самым непосредственным образом связан с предыдущим вопросом, потому что секрет политического долголетия Саддама Хусейна как раз в некоторой степени и заключается в том, что реальной альтернативы в тех условиях, что создал в Ираке Саддам Хусейн, не было. И я бы сказал, что секрет политического долголетия Саддама Хусейна находится во внутренней политике, а вот секрет его политической и физической смерти находится во внешней политике. И, реально говоря, если мы посмотрим на то, что происходило во внешней политике, ну, самые известные вещи — это война с Ираком, это вторжение в Кувейт — то мы поймем, что он совершал ошибки. Но кроме этого еще было то, что можно было бы назвать внутриарабской конкуренцией. Здесь давали цитаты о переговорах, которые были при посредстве Евгения Максимовича Примакова с сирийским и иракским министрами иностранных дел. И там сириец горит: это, мол, де, фашистский режим. Дата, если вы заметили, 1983 год. Так вот, по поводу Сирии и Асада, которого здесь уже упоминали. В 1982 году, за год до этого, сирийские войска, спецназ, они окружили город Хама, сирийский же город Хама, и методично его уничтожили, проутюжили артиллерией тяжелой и авиацией. Это было восстание, к слову сказать, исламистское восстание братьев мусульман. И знаете, вот, с одной стороны…

Сванидзе: Завершайте…

Кургинян: Это значит, в регионе нет ангелов, да? Значит, когда Асад говорит про Хусейна, то Хусейн может сказать про Асада, и т. д….

Игнатенко: Вы как всегда афористичны! В этом районе не было ангелов — и не будет! Только не там!

Сванидзе: Спасибо! Леонид Михайлович, прошу Вас. Ваш вопрос оппонентам.

Млечин: Александр Александрович! Я сейчас приведу это в качестве цитаты, ну, не знаю, как вы относитесь к Брутенцу.

Игнатенко: Ну, положительно, Карена Нерсесовича я уважаю и люблю.

Млечин: Тогда давайте доказательство № 19 — это отрывок из его воспоминательной книги. Брутенц отвечал в ЦК КПСС за этот регион, всю жизнь посвятил Ближнему и Среднему Востоку.

Материалы по делу.

Из книги Карена Брутенца: «Арабы — очень разные люди. Иракцы — жесткие и часто брутальные. В 1958 году в Ираке произошло восстание. Привязанное вверх ногами к хвосту осла тело ненавистного премьера Нури Саида целый день таскали по улицам Багдада. Генеральный секретарь сирийской компартии Халед Багдаш, сам человек довольно жесткий, говорил мне не без отвращения: „В Сирии подобное невозможно“». «Тридцать лет на Старой площади» (сохранена орфография текста — авт.),1998. г.

Карен Брутенц — вице-президент Российской внешнеполитической ассоциации.

Млечин: Скажите, Александр Александрович, вот Вы не согласны с мнением Брутенца, что в Ираке господствовали более жестокие нравы, чем в соседних арабских странах?

Игнатенко: Я думаю, что с этим можно согласиться, хотя, честно говоря, вот та ужасная атмосфера, о которой Вы говорите, да, она в некотором смысле была общей для разных стран. Мы говорим о другом. Мы говорим, как мне кажется, об исторической личности, имя которой Саддам Хусейн И само собой разумеется, он там понаделал много чего. История Ирака за те десятилетия, когда правил Саддам Хусейн, она была очень разнообразной. И был определенный период, когда в Ираке был создан патриотический фронт, или национально-патриотический фронт, куда, к слову сказать, входили и коммунисты, которых патронировал тот же Брутенц, который об этом пишет. И они действовали совершенно легально, и участвовали во власти, естественно, на третьих, даже не на вторых ролях, Саддам Хусейн это делал…

Млечин: А потом начал их убивать…

(реплики: да он и до этого их убивал…)

Игнатенко: Это, таки, правда. Он не чудесный человек — он арабский политик. Он восточный политик.

Млечин: А давайте все-таки сформулируем: есть разница все же между очень жестокими диктаторами, которые подписывают, скажем, расстрельные списки, и людьми, которые просто наслаждаются оттого, что они убивают людей и у них на глазах это происходит. Ну, есть разница?

Игнатенко: Ну, я полагаю, что есть разница. Есть, я с вами не стану спорить.

Млечин: Мы имеем дело с таким палачом и садистом, и это его отделяет даже от весьма несимпатичных арабских политиков других, согласитесь, Александр Александрович?

Кургинян: Жертвам это очень важно?

Млечин: Жертвам это важно! В других странах этих жертв меньше.

Кургинян: Сжигают их или сажают на кол?

Млечин: Жертвам это важно: так много, как убил Саддам Хусейн, ни у одной другой арабской — соседей — не убивали.

Кургинян: В том числе в Иране?

Сванидзе: Леонид Михайлович, не уходите. Вам слово.

Млечин: Ну, какая может быть альтернатива при Гитлере? А до Гитлера и после Гитлера бывает альтернатива. Какая могла быть политическая альтернатива при Саддаме Хусейне, если человек, позволивший себе что-нибудь, будет немедленно уничтожен? Я вот сейчас приведу очень забавную цитату из Примакова, я, как официальный биограф Евгения Максимовича… Значит, вот эта история о том, как Примакова президент Путин попросил приехать в Ирак к Саддаму Хусейну, вот перед последней военной операцией, и уговорить его уйти в отставку и дать возможность избавить страну от военной оккупации. Все, что надо было Саддаму Хусейну, — надо было уйти в отставку. Доказательство № 13 — и какая реакция подчиненных Саддама, самое интересное:

Материалы по делу.

«За три недели до американского вторжения, ночью меня вызвал к себе президент Путин, и утром я уже вылетел в Багдад, имея поручение передать его устное послание Саддаму Хусейну. В послании содержалось предложение Хусейну уйти с поста президента и обратиться в парламент с просьбой провести демократические выборы… Саддам сказал несколько несвязных фраз, похлопал меня по плечу и ушел. Тарик Азиз быстро проговорил вслед уходившему Саддаму:

— Пройдет еще десять лет, и вы, Примаков, убедитесь, что мой любимый президент и сейчас прав…»

«Встречи на перекрестках», 2004.

Евгений Примаков, министр иностранных дел 1996–1998 гг., президент ТПП РФ, академик.

Млечин: Из этой истории две вещи. Первая: что в Ираке не было бы военной операции, если бы Саддам Хусейн ушел, и он, возможно, был бы и сейчас жив, это первое. Он сам погубил страну, армию и себя. И второе — это поведение: Тарик Азиз, бывший министр иностранных дел в ту пору, вице-премьер. Это рабское, раболепное поведение — страна на пороге катастрофы. Если можно, я продолжу беседу со своим свидетелем.

Сванидзе: С Вашего позволения, Леонид Михайлович, я напомню вопрос, который в настоящий момент… была ли альтернатива…

Млечин: Да, да, да… Евгений Янович, ну так вопрос, какие могут быть альтернативы при диктатуре?

Евгений Сатановский, президент Института Ближнего Востока.

Сатановский: Альтернатива диктатору — это другой диктатор. И у нас был пример и Кассема, и Арефа. Поэтому, конечно, прав здесь Сергей Ервандович, что, ну, жертва американской агрессии Саддам Хусейн. Любой диктатор, которого свергли или повесили, — он жертва. От этого он не становится ни менее жертвой, ни более диктатором. И, конечно, иракский режим традиционно более жесток, чем режимы в Сирии и режимы в Египте. Есть разница между тысячами, десятками тысяч и сотнями тысяч погибших. Есть разница…

Млечин: Я вас прерву. Вопрос, мне кажется, вот в чем. А могла ли быть альтернатива, могло ли развитие Ирака пойти по иному пути?

Сатановский: В Ираке нет. Не может быть.

Млечин: Если бы Саддам тогда в 2003 году взял бы вот, как его просил наш президент Путин, — ушел бы в отставку, провели бы выборы…

Сатановский: Значит, пришел бы другой диктатор. Это — Ирак. Что было бы, если бы не Сталин, а Киров или Троцкий? Что было бы, если бы не Мао Цзэдун, а кто-то еще? Да, Вы знаете, как ни странно, получается ведь, что человек, роль личности в истории велика. Но есть модель… В Ираке это модель жесточайшей, повторяю, самой жестокой в арабском мире диктатуры. Пришел бы другой диктатор. И кстати, до той поры, пока в Ираке не придет другой Саддам, эта территория, которая сегодня территория, к огромному сожалению, страной не станет. Это будет территория войны всех против всех, как происходит сегодня. Это будет территория гражданской войны, взаимного терроризма. Потому что, освободившись от диктатора, каждый шейх племени, каждый вчера еще угнетенный курдский лидер начал уничтожать тех, кто был его врагом вчера. И поэтому курды начали этноцид туркоманов и арабов, и поэтому шииты начали вырезать суннитов. К сожалению, они тиражировали Саддама, в огромном количестве экземпляров. Благодарю.

Сванидзе: Спасибо. Но, на мой взгляд, Евгений Янович, Вы в данном случае воспроизводите, хотя Вы полемизируете с ним, но Вы воспроизводите то, что говорит Сергей Ервандович. Потому что он говорит: да, жестокий, да, мерзавец, но по-другому-то было невозможно.

Сатановский: А кто сказал, что Кургинян всегда неправ?

Сванидзе (перебивая): Нет, я считал, что он не прав с Вашей точки зрения, потому что Вы сидите здесь.

Кургинян: Ну так бывает…

Сванидзе: Сергей Ервандович, Ваш вопрос, пожалуйста.

Кургинян: Дело том, что альтернатива диктатуре есть. Эта альтернатива — хаос. Резня без всяких правил. Война всех против всех. И когда население сильно накушивается хаоса, оно говорит: любой диктатор лучше, потому что только не это. И есть еще одна альтернатива диктатуре: это исламистский фундаментализм. Это теократический халифат, при котором все национальное, все светское вырезается, территории объединяются — и возникает вместо каких-то там неустойчивых государств что-то другое.

Доказательство № 12, пожалуйста.

Материалы по делу.

Из заявления Лифти Сабе: «Лучше бы Саддам оставался у власти… Если он принимал решение, оно осуществлялось. Люди знали, что нужно делать. Сейчас страна охвачена хаосом… Я никогда не думал, что буду произносить эти слова, с учетом того, что он приговорил меня к смерти, но я хотел бы видеть Саддама, по-прежнему стоящего во главе государства. Только он знал, как заставить работать эту Богом забытую страну». Цитата из статьи Владимира Иванова «Бессильная сила Америки». «Независимое военное обозрение» 11.04.2008 г.

Лифти Сабе — координатор правительства Ирака по взаимодействию с силами международной коалиции.

Кургинян: Это — жертва Саддама. Это человек, который сидел и ждал казни. Это подтверждает всё то, о чем мы говорим. Единственное спасение в данном регионе — это национальная модернизационная диктатура, которая может куда-то придти. Так это или нет, скажите. Если нет, то назовите мне модель.

Шумилин: Вспомните, что происходило последние годы в Ираке. В связи с выборами, которые были объявлены. Эти выборы проходили под обстрелом террористов, суннитских, Аль-Каиды, но люди шли на выборы, они верили в результаты этих выборов, и они сделали, создали первый парламент. И они полагают, что демократическая система, система согласования интересов между этническими группами — она будет работать. И таких иракцев большинство. Они противоречат Вам!

Кургинян: И курды войдут в иракское государство?

Шумилин: Они против диктатуры.

Кургинян: Курды войдут в иракское государство?

Шумилин: Вполне возможно. Сейчас входят и еще войдут.

Кургинян: Лев ляжет рядом с ягненком! Курды не захотят свое государство! Все понятно!

Шумилин: Они против диктатуры. Они приветствовали свержение Ирака, (поправляясь) они приветствовали свержение Саддама.

Кургинян: Железная оккупационная диктатура, да?

Сатановский: А хотите модель другую?

Кургинян: Да, какую?

Сатановский: Вот Вы хорошо меня знаете, это действительно железная оккупационная диктатура, причем без разрушения государственных механизмов.

Кургинян: О!

Сатановский: Оставить армию, полицию, госаппарат. Контролировать очень жестко верхний слой руководства. И не пытаться бросить все это на произвол судьбы. Значит, мы развивали на Ближнем Востоке социализм. Помнится, Леонид Ильич там рабочий класс Афганистана поднимать собирался. Американцы с тем же успехом в том же регионе, наступая на те же грабли, развивают демократию. Но это означает, что оно не лечится, ну… что поделаешь.

Кургинян: Значит, да здравствует Саддам! А тогда — какого черта нужно менять другого баасиста на Саддама. Они одинаковы.

Сванидзе: Спасибо, господа. У меня вопрос. Александр Александрович (Игнатенко — авт.), Вам. Мне понравилось ваше выражение: ошибся, вторгся в Кувейт, напал на Иран, это были ошибки. Но здесь вот, поскольку мы все время в качестве образов используем параллель с Гитлером, да? Ну, тоже парень ошибся, да? Начал Вторую мировую войну. Устроил холокост некоторым народам. А если бы не ошибся, то был бы просто жесткий такой человек, ну не самый, конечно, приятный, ну, и не Бог весть что. Ошибся пару раз. Вот Вам не кажется, что подобного рода ошибки, они свидетельствуют, если мы даже абстрагируемся от его крайней садистской жестокости — этого человека лично, но вот его эти авантюрные прыжки на своих соседей не свидетельствуют ли о том, что он все-таки погубил в значительной степени Ирак, которым он руководил?

Игнатенко: В некотором смысле он действительно погубил Ирак. Он, я бы даже так сказал, он погубил себя, и он погубил Ирак, вот именно во внешней политике.

Сванидзе: Авантюризмом своим.

Игнатенко: Ну, можно это назвать авантюризмом, да, пожалуй. И единственное, я бы только хотел сказать, что постольку, поскольку мы обсуждаем вопрос, была ли альтернатива Саддаму Хусейну… Вы знаете, вот я упоминал о коммунистической партии. Были там всякие националистические движения, были социалистические, было коммунистическое движение. Кстати сказать, иракская коммунистическая партия была самой сильной компартией в арабском мире.

Сванидзе: То есть, я правильно Вас понимаю, что возможно была какая-то альтернатива такая, близкая к коммунистической?

Игнатенко: Программой. Близкая к социалистической.

Сванидзе: Левая альтернатива.

Игнатенко: Да, дело в том, что партия арабского социалистического возрождения или партия «Баас» — это партия национального социализма. И я хотел бы просто отреагировать на реплику коллеги Александра Шумилина, когда он говорил о том, что, мол, вот-де народ Ирака пошел к избирательным урнам…

Сванидзе: Я очень боюсь, когда идет реакция на реплики в нашей программе, потому что потом ответная реакция…

Игнатенко: С ним можно согласиться. Да. И я бы это прокомментировал следующим образом. Надежда умирает последней. Вот надеждой были они одухотворены, эти иракские граждане, которые устали от всего. Но хотел бы вместе с тем сказать о роли политической элиты. Когда произошли выборы в парламент? Выборы в парламент произошли в марте этого года. До сих пор иракцы не могут скомпоновать действенное правительство. И вот та территория, которая называется Ирак, сейчас держится только за счет двух факторов. Первый фактор — это оккупация иностранная, а второй фактор — это окружающие государства, которые страшно боятся распада Ирака.

Сванидзе: Спасибо. Тема сегодня, очевидно, не исчерпана, тема, связанная с нашей оценкой личности Саддама Хусейна, поэтому слушания будут продолжены завтра…

Часть 2

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы и их связь с настоящим. Сегодня — второй день слушаний по теме — Саддам Хусейн. Угроза миру или жертва американской агрессии?

Больше 20 лет лидер Ирака Саддам Хусейн был в центре мирового внимания. Он постоянно заваривал кашу в одном из самых значимых регионов мира: в регионе, где водится очень большая нефть. По экспертным оценкам, именно Саддаму Хусейну принадлежит идея использовать энергоносители в качестве политического давления и оружия в глобальной борьбе.

Итак, вопрос слушаний: Саддам Хусейн — угроза миру или жертва американской агрессии?

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный творческий центр» Сергей Кургинян. Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

20 марта 2003 года президент США Джордж Буш объявил о начале войны с Ираком. Решение о применении военной силы поддержали 45 государств мира. Американская администрация многое предприняла для того, чтобы доказать, что режим Саддама Хусейна представляет опасность для международного сообщества. Ирак обвинялся в разработке оружия массового поражения и сотрудничестве с международными террористическими организациями, прежде всего с Аль-Каидой. 5 дивизий США и Великобритании не встретили серьезного сопротивления со стороны Ирака. Военно-воздушные силы бездействовали. После окончания боевых действий многие иракские самолеты были обнаружены закопанными в песке. 9 апреля иракская столица была взята без боя, символом чего стало свержение с постамента одной из многочисленных статуй Саддама Хусейна. Сегодня международный контингент собирается покинуть охваченную гражданской войной страну, куда со всего арабского мира стекаются радикальные исламисты. Эксперты признают: президент Ирака Саддам Хусейн во многом сам дал американцам повод для вторжения. За годы своего правления он спровоцировал в регионе 2 войны, в которых применялось химическое оружие. Финансировал иранских сепаратистов и проводил откровенно антиамериканскую политику. Ошибки, допущенные за 20 лет правления, привели к тому, что к началу 21 века страна оказалась в изоляции. Даже пламенные призывы диктатора к началу антиамериканской борьбы страны арабского мира оставили без ответа. В отчете ФБР за 2006 год признано, что оружие массового поражения в Ираке так и не было найдено, а арабский лидер никогда не поддерживал террористические организации, в частности, Аль-Каиду. Так какие же цели преследовали США на Ближнем Востоке? И можно ли оправдать семилетнюю войну, которая для самого Ирака до сих пор не закончена?

Сванидзе: Начинаем второй день слушаний по фигуре и политике Саддама Хусейна. Вопрос сторонам: операция «шок и трепет» 2003 года — неспровоцированная агрессия или предотвращение катастрофы? Пожалуйста, сторона защиты — Сергей Ервандович, Вам слово. Ваш свидетель, Ваш тезис.

Кургинян: Доказательство № 22.

Материалы по делу.

Из обращения Президента США Джорджа Буша-младшего: «„МАГАТЭ“ в 1990-х годах подтвердило, что Саддам Хусейн осуществляет программу разработки ядерного оружия, уже сконструировал ядерный боеприпас и работает над пятью различными способами обогащения урана для создания бомбы. Правительству Великобритании стало известно, что недавно Саддам Хусейн пытался приобрести значительное количество обогащенного урана в Африке. Наши разведывательные источники говорят нам, что он пытался закупить высокопрочные алюминиевые трубки, которые нужны для изготовления ядерных боеприпасов. Саддам Хусейн не представил заслуживающего доверия объяснения этих действий. Ему явно есть что скрывать». Обращение к нации Президента США Джорджа Буша-младшего, NYT, 29.01.2003 г.

Джордж Буш-младший, 43-й президент США, 2001–2009 гг.

Кургинян: Это обращение к нации. Это Буш обращается к нации, объясняя нации, почему он вторгается: «Нация, по тебе нанесут удар ядерным оружием. У тебя есть все это». Теперь доказательство № 24.

Материалы по делу.

Из заявления Мохаммеда Эль-Барадеи: «Основываясь на тщательном анализе и на совпадающем мнении независимых экспертов, МАГАТЭ пришло к выводу, что документы, которые легли в основу сообщений о недавних урановых сделках между Ираком и Нигером, на самом деле не аутентичны». 7 марта 2003 г.

Моххамед Эль-Барадеи, генеральный директор Международного агентства по атомной энергии.

Кургинян: Это называется «врет как сивый мерин». Доказательство № 26.

Материалы по делу.

Из интервью Дэвида Кэя: «На мой итоговый взгляд, основанный на том, что я видел, мы вряд ли найдем в Ираке большие запасы оружия [массового уничтожения]. Я не думаю, что они существуют». Интервью Национальному общественному радио, 26.01.2004 г.

Дэвид Кэй, бывший главный инспектор США по иракским вооружениям.

Кургинян: Теперь хотел бы, чтобы оба моих эксперта прокомментировали ситуацию.

Игнатенко: Я хотел бы обратить внимание всех присутствующих на один очень важный момент. То, что называлось «контртеррористической операцией». Она началась осенью 2001 года и выражалась в нанесении ударов по территории Афганистана, где по всем данным, и это действительно так, дислоцировалась Аль-Каида. Какое-то время американцы пытались говорить о том, что Саддам Хусейн поддерживает Аль-Каиду. Но фактов таких просто-напросто не было. Более того, Саддам Хусейн был ожесточенным противником Аль-Каиды. Его доставали, доставали в Ираке люди из группировки Ансар ас-Сунна, то есть сторонники Сунны, — это своего рода подразделение Аль-Каиды. И вот в какой-то момент стали говорить, что да, ну если уж нет Аль-Каиды, давайте мы найдем что-то для вторжения. И вот здесь появляются сведения, в больших кавычках, о всякого рода ядерных разработках, закупках ядерных материалов и, в общем, о том, что там есть оружие массового поражения.

Александр Игнатенко, доктор философских наук, президент Института религии и политики, член Совета по взаимодействию с религиозными объединениями при Президенте РФ.

Ключников: Ну что ж, я добавлю только несколько фактов. Во-первых, Организация Объединенных Наций никогда не принимала решения, одобряющего американскую интервенцию. А какие были громадные усилия предприняты и Великобританией, и Блэром, и Бушем, и далее. И второе: колоссальный просчет был со стороны Соединенных Штатов, потому что Франция, Германия и Россия в открытую выступили против интервенции в Ирак. Никакого оружия массового уничтожения — это знали все правительства — не было у Саддама. Может быть, в начале 80-х годов что-то было, но он замел следы.

Борис Ключников, доктор экономических наук, профессор Института Востоковедения РАН.

Кургинян: Но кто ему дал?

Ключников: Да, кто ему дал? Это ясно, что стратегическое оружие поступило, конечно, извне, и не было произведено в Ираке. Оно поступило извне. И еще. Саддам перед смертью на суде постоянно говорил: «Как вы смеете меня судить? Я вас, арабов, защитил от исламистской волны Хомейни, от распространения иранской революции». Это нельзя сбрасывать. Видите, как противоречива история.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, прошу Вас, вопросы.

Млечин: Давайте, мы с вами все-таки восстановим некоторую историческую канву, а то останется непонятным, что мы обсуждаем. Итак, летом 79-го года Саддам Хусейн окончательно возглавляет Ирак. На следующий год, 17-го сентября 80-го он картинно рвет договор с Ираном и нападает на Иран. Почему он нападает на Иран — потому что там только что произошла исламская революция, ему сообщают о том, что армия Ирана не действует, авиация не взлетает, потому что летчиков казнят, и он понимает, что лакомые нефтяные поля, которые находятся рядом, могут стать, конечно же, частью Ирака. И он начинает войну, которая продолжается 8 лет и которая едва не заканчивается для него катастрофой, потому что Хомейни бросает против него исламскую молодежь, которая идет по минам, взрывается и так далее. И так 8 лет. За эти 8 лет Саддам Хусейн превратил свою страну в бедную и нищую. Поэтому в 90-м году, оставшись без денег, что он делает? Он прихватывает соседний Кувейт, чтобы расплатиться за долги. И это вызывает массовое возмущение. Теперь поведение великих держав. Когда Саддам Хусейн воевал с Ираном, что делали две великие державы: Советский Союз и Соединенные Штаты? Обе великие державы снабжали оружием кого? Саддама Хусейна. Почему? Советский Союз потому, что давние договоры с Саддамом Хусейном. Соединенные Штаты потому, что Иран представляет в эту секунду бóльшую опасность: захватил американское посольство, деваться некуда, они поддерживают врага своего врага. Теперь относительно поставок, относительно того, было или не было у Ирака оружие массового поражения. Давайте, я с вашего разрешения сошлюсь на мнение Олега Гриневского, я вчера использовал его воспоминания, он в ту пору возглавлял министерство иностранных дел, отдел, занимавшийся Средним Востоком. Доказательство № 5. Олег Гриневский.

Материалы по делу.

Из книги Олега Гриневского: «Информация, поступавшая из советского посольства в Багдаде, подтверждала: Ирак тайком создает оружие массового поражения — ядерное, химическое, бактериологическое. И все направления секретных работ держит в своих железных руках Саддам Хусейн». «Сценарий для третьей мировой войны», М., 2002 г.

Олег Гриневский, дипломат, доктор исторических наук.

Млечин: Я продолжу то, что сюда не вошло. В Ираке… — Гриневский пишет, я цитирую только — в Ираке производится широкая программа биологических разработок в военно-прикладных целях: тиф, холера, сибирская язва, бубонная чума. Биологическое оружие привлекает Саддама Хусейна своей дешевизной и эффективностью. Ирак уже обладает арсеналом химических боеприпасов, пишет Олег Гриневский. Дальше он сообщает: с помощью реактора Ирак мог бы получать до 10 кг оружейного плутония в год. Это позволило бы ему начать производство трех атомных бомб в 83-м году и до пяти атомных бомб в 85-м году. Но реактор разгромлен, уничтожен, но химическое оружие и биологическое остается, и то, и другое у Ирака в 91-м году нашли и т. д. Вопрос состоит в том, ну разве не было основания у всего мира опасаться человека, который создает ядерное, химическое, биологическое оружие. Ядерное ему в тот момент не дали, он собирался его создать. Не представлял ли он опасности для всего мира? И не надо ли было от него избавиться?

Ключников: Мой ответ очень простой. Ливанская газета в марте 3-го года, когда началась операция «Шок и трепет», написала очень правильно. Заголовок: «Лакей попал в капкан, поставленный хозяином». Американцами. Потому что он всегда был лакеем у них. Видите, в чем дело. Когда судили Саддама Хусейна, то обвинение не взяло вопрос о применении химического оружия против курдов. А почему-то взяли вопрос о расстреле 148 шиитов. Почему? Потому что на суде вскрылись бы источники поставки химического и бактериологического оружия.

Млечин: За химическое оружие казнили химического Али, его замечательного родственника. Просто, что он этим занимался…

Ключников: Но на суде стало бы ясно, откуда поступили эти химикаты.

Млечин: А почему не стало ясно на суде над химическим Али? Чудеснейшим образом разберемся.

Ключников: А вот и разберемся…

Кургинян: Сейчас разберемся, сейчас разберемся…

Ключников: Он не закончен, этот суд.

Млечин: Просто ему предъявили одно обвинение, тому другое. Вот и все.

Ключников: Нет. Нет.

Сванидзе: Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания…

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Продолжаем наши слушания. Повторяю вопрос: операция «Шок и трепет» 2003-го года — неспровоцированная агрессия или предотвращение катастрофы? Пожалуйста, сторона обвинения — Леонид Михайлович, Вам слово. Ваш тезис и свидетель.

Млечин: Представлял ли Саддам Хусейн все-таки угрозу для собственного народа, для соседних государств и для всего мира? И надо ли было от него избавиться или не надо было его трогать? Георгий Ильич, может быть с Вас, Вы ближе?

Георгий Ильич Мирский, доктор наук.

Мирский: Знаете, я расскажу то, что я не договорил вчера. Дело том, что Саддам Хусейн был очень популярен у нас. Вот в 80-х годах, если б вы пошли в иракское посольство в тот день 17 июля, когда они отмечали годовщину баасистской революции, вы бы увидели массу наших генералов, как отставных, так и действующих, массу партийных чиновников. Я говорю: а чего их туда тянет, как мух на мед? А как же, Саддам, что за человек! Терпеть не может американцев, ненавидит евреев, наш мужик, наш человек. Вот. Значит, теперь перехожу к вашим вопросам. Насчет того, что было…

Млечин: Что-то от этого осталось…

Мирский: Конечно, осталось… Насчет предотвращения катастрофы. Я глубоко убежден, я уже об этом частично говорил, что если бы Саддам остался, то он бы несомненно взялся за старое. Примаков говорил мне между прочим, что Саддам ему однажды сказал: вот я такой человек, вот если я что-то поставил перед собой, как говорится, вот вы ни за что меня не сдвинете. Вот это была его цель: войти в историю, как великий арабский лидер и полководец и для этого, конечно, вернуться к тому, что он делал тогда. Но уже по-другому, он бы стал действовать, как сейчас иранцы действуют. То есть, рассредоточивая свои ядерные объекты везде, и рано или поздно он бы попытался, конечно, создать бомбу. Это не значит, что он на кого-то бы ее сбросил, нет, но что бы это означало? Тут же началась бы гонка атомных вооружений везде вокруг. Так же, как она начнется, если Иран сейчас создаст бомбу. А более того, если бы даже представить себе, что ему это ничего бы не удалось, какова была бы судьба режима? Вот тут Сергей Ервандович говорит, что, как долго существует режим, а я говорю: тоталитарные режимы могут существовать как можно долго. После него пришли бы к власти два его сына, такие же бандиты, если не хуже, чем он, и тоталитарное государство само по себе не разваливается. Оно может впоследствии трансформироваться, может придти Дэн Сяопин, может прийти Хрущев, Брежнев и так далее.

Млечин: Но там не просматривалось… Среди его детей точно не просматривалось Дэн Сяопина…

Мирский: Очень долгое время там бы это сохранялось, именно тоталитарный режим.

Млечин: Георгий Ильич, спасибо большое. Евгений Янович, с Вашей точки зрения — Ирак представлял при Саддаме угрозу?

Сатановский: Конечно, представлял. В первую очередь для своих соседей. И на самом деле в огромной мере кувейтская и саудовская элита втянули американцев при всей ироничности ситуации в эту войну. Потому что, ну, известная история о том, все-таки, какие связи у президента Буша и его семьи с саудовской элитой.

Сванидзе: Заканчивайте.

Сатановский: Это было выгодно Эр-Рияду, это было выгодно Кувейту. Если бы Саддам остался, ну вот на каком-то более или менее низком уровне контроля, наверное, ситуация с Ираном была бы другая. Здесь нет выбора: хорошего и плохого. И уничтожив Саддама, были развязаны руки как раз иранскому режиму в его самом худшем, гипертрофированном сегодня измерении. Безусловно, здесь Америка и проиграла, уничтожив иракскую власть так, как она была уничтожена, и еще больше проиграла, отказавшись установить нормальный режим с тогдашним президентом Ирана Хатами, который так предлагал.

Млечин: Спасибо.

Сванидзе: Прошу Вас, Ваши вопросы, Сергей Ервандович.

Кургинян: Я здесь многое могу поддержать из того, что Вы говорите. Но насчет Саудовской Аравии. Давайте я все просто процитирую. «В марте 2007 года 82-летний саудовский король Абдулла публично назвал американское военное присутствие в Ираке „нелегитимной внешней оккупацией“»… Райс была вынуждена послать в Эр-Риад своего зама Дэвида Саттерфилда. Саудовский король сказал Саттерфилду: «США преподнесли Ирак Ирану на позолоченной тарелке. Вы позволили персам, Сефевидам, правившим в Иране в шестнадцатом и семнадцатом веках, заново получить Ирак… Я предупреждал вас об этом. Я предупреждал президента, вице-президента, но ваши уши не слышали. Далее обсуждать все это у меня нет желания» (А.И. Уткин. Битва за Багдад. М., 2009) Это, так сказать, 82-летний Абдулла.

Шумилин (Александр Иванович Шумилин, доктор политических наук): И предоставил базы на территории Саудовской Аравии для нанесения ударов по Ираку.…

Кургинян: Это другой разговор. Я хочу сказать, что это цитата. И то, что он здесь говорит, имеет как раз тот смысл, о котором сказали Вы, да? «Вы позволили персам, Сефевидам, вы кинули Ирак к ногам Ирана».

Сатановский: Но это ведь когда было… Когда выяснилось, что, оказывается, придет вместо Хатами не демократический президент, с которым президент Буш собрался вести дальше дело, отказав самому либеральному, а придет жесткий режим Ахмадинежада. Ах, какой он оказался.

Кургинян: Ну понятно… А думать мы не умеем вперед, да? Человеку разум дан не для того, чтобы думать?

Сатановский: Сергей Ервандович, ну, Вы никогда не служили, не работали королем Саудовской Аравии. Поэтому Вы на него смотрите со своей точки зрения. Там работают другие механизмы прихода к власти.

Кургинян: Теперь давайте следующее. Самюэль Геджэнсон, председатель подкомитета палаты представителей, занимавшихся расследованием экспорта новейших технологий в Ирак. «В 80-е годы злейшим врагом Америки считался Иран. Неудивительно, что весть о намерении Саддама начать войну с Ираном была встречена в Вашингтоне с восторгом. После начала войны Запад продавал боевую технику Иордании, Египту и Саудовской Аравии, а правительства этих государств тут же перепродавали Ираку. Объявленное ООН эмбарго на поставку оружия обоим вооруженным сторонам превратилось в пустую декларацию. С 85-го по 90-й год правительство США одобрило 771 разрешение на экспорт в Ирак новейших технологий, в том числе компонентов для создания оружия массового уничтожения, с конца 70-х по 90-й годы США оказали Ираку активную помощь в разработках ядерного, химического, биологического оружия, ракетной техники. В работах принимали участие 700 зарубежных фирм, британских, немецких, канадских, французских» и так далее. Мы же все, ну, не специалисты. Но мы это знаем…

Млечин: Это только Вы знаете. Об этом больше никто не знает.

Кургинян: Скажите пожалуйста, вот эти данные, которые опубликованы, и каждый, кто хочет их знать, может ознакомиться, являются не бредом конспиролога, а высказыванием людей, которым было поручено в этом официально разбираться — Вы считаете, что они неправильные?

Сатановский: А я знаю? Может правильные, может, неправильные. Надо разобраться, но…

Кургинян: Но мы должны на них ориентироваться?

Сатановский: Сергей Ервандович, мы говорим с Вами о руководстве страны, которая собственными руками, за собственные деньги сформировала Аль-Каиду, которая 11 сентября с большой благодарностью ко всему, что ей было дано и чему ее научили, так ударила по территории Соединенных Штатов, как это мыслилось возможным только в случае ядерной войны только с Советским Союзом. Кто Вам сказал, что американское руководство, как и руководство Саудовской Аравии, это люди, которые умеют смотреть дальше одного шага, one dimension thinking nation. К сожалению большому, и на эти грабли наступали не раз и не два, и будут наступать, к сожалению, много раз, потому что — да, Америка самая богатая, самая вооруженная и самая серьезная в плане политического влияния страна на планете. Но последние несколько президентов доказывают нам, что ей может управлять человек необразованный, что ей может управлять просто идиот, и, наконец, что ей можно вообще не управлять.

Кургинян: Господин Сатановский, мне не важно, идиоты они или провокаторы. Мне важно, что они агрессоры. Идиоты и агрессоры.

Сатановский: И они агрессоры, и мы агрессоры…

Кургинян: Но, давайте, мы говорим сейчас о Саддаме Хусейне, что это агрессия. Агрессия, как Вы считаете, идиотов, а как я считаю, провокаторов. Но все равно агрессия.

Сатановский: Увы, Сергей Ервандович, вся политика мира — это агрессия. Если у вас есть какие-то силы к чему-то и какая-то потенция в политическом плане, то вы обязательно будете агрессором, ничего здесь сделать нельзя, для Азербайджана — Армения агрессор.

Кургинян: Понял. Но зачем тогда Саддама Хусейна обвинять в агрессии против Кувейта, тем более что все знали, что это поддерживали американцы.

Шумилин: Это только Вы знаете.

Кургинян: Я сейчас Вам это процитирую. Можно еще? Я Вам процитирую. «В Соединенных Штатах нет определенного мнения относительно внутриарабских разногласий, таких, как ваши пограничные разногласия с Кувейтом,

Шумилин (бурчит): А он что, безгранично что ль…

Кургинян: …и государственный секретарь Бейкер дал указание нашему официальному представителю сообщить вам эту точку зрения». Заявление посла США в Ираке Эйприл Глэспи Саддаму Хусейну. Стенограмма беседы посла президента в Ираке 25 июля 1991 г. Отрицаете стенограмму?

Шумилин: Это известный бред, да, была такая беседа. Она в этой беседе, госпожа Эйприл, просто промолчала, а Саддам Хусейн это воспринял как зеленый свет. Потому что Соединенные Штаты действительно поддерживали Ирак на протяжении войны с Ираном и Саддам думал, что его поддержат в агрессии против Ирака (видно, оговорка, наверное, Кувейта — авт.)….

Сванидзе: Так, господа, хорошо…

Кургинян: Это настолько темная история…

Сванидзе: Господа, спасибо…

Кургинян: …и настолько, извините, на деньгах замешана, что…

Шумилин: Давайте вернемся к «шоку и трепету», по-моему…

Сванидзе: Мы ушли… Может, поставить некоторую промежуточную точку, хорошо? Значит, у меня вопрос есть такой. Борис Федорович, вы сказали, что это лакей попал в ловушку своих хозяев. Хорошо. Пусть готовили в свое время, пичкали там оружием, ну, ядерные реакторы французы, а может быть, бог его знает, может в свое время ему там химическое оружие поставляли американцы,

Ключников: Возможно.

Сванидзе: …станется, и с нас станется, и с них станется… Кто только кому чего не поставлял. Но разве он не был угрозой миру?

Ключников: Я думаю, был. Я думаю, был с его миллионной армией, с его, так сказать, железной дисциплиной тоталитарного или очень авторитарного режима он был угрозой мира на Ближнем и Среднем Востоке. Но такой же угрозой на Ближнем Востоке вот сейчас, если Америка уйдет, появится еще несколько таких же стран: и Пакистан, и Афганистан, и Иран, и прочее..

Сванидзе: Это другой вопрос, другой вопрос.

Ключников: Ну, я говорю, что там — это самый взрывоопасный район мира. А он находится у нас в подбрюшье. 12 тысяч км до Америки, а у нас….

Сванидзе: Совершенно согласен…

Кургинян: Но мы говорим, что Саддам Хусейн — угроза миру на Ближнем Востоке. Не угроза миру, а угроза миру на Ближнем Востоке. Это не угроза США или Германии.

Ключников: Нет, нет, нет, нет, это я согласен..

Сванидзе: Нет, но кто может это сказать точно, если у человека несколько видов оружия массового уничтожения. Как далеко это до Америки, а до нас долетело бы… Может начаться цепная реакция.

Млечин: Я буквально одну секундочку по поводу Соединенных Штатов. Что произошло с Бушем, когда он увидел, как самолеты падают в его города, и мысль мелькнула: а если бы в этих самолетах было бы ядерное оружие, и там был бы ядерный заряд — он упал бы. А у кого могут получить террористы ядерное оружие, дальше мысль идет.

Кургинян: А если его завтра посетит другая мысль?

Игнатенко: Очень важный есть нюанс, который мы можем упустить. И это было бы неправильно. Он заключается вот в чем. Несомненно, режим Саддама Хусейна был угрозой миру в двух смыслах этого слова на Ближнем Востоке. Он был угрозой Израилю. Но он вместе с тем, — и это очень важно для понимания того, что произошло и что происходит — он был угрозой арабским странам, в частности и особенно Саудовской Аравии и потом прежде всего Кувейту, вспомним агрессию в Кувейте. Саудовская Аравия до дрожи в ногах, что называется, боялась агрессии Саддама Хусейна, и он мог пройти по всей Саудовской Аравии до юга Аравийского полуострова. И, вы знаете, что бы он сделал потом, да, очень большой вопрос. Я не исключаю, что его следующей целью была бы Сирия, например, с которой он был вот в таких отношениях.

Сванидзе: Потому что очень миролюбивый человек.

Игнатенко: Да, потому что мы все время говорим о том, как вот Соединенные Штаты боялись там Саддама Хусейна или накручивали его. Но его боялись окружающие. Так как сейчас, между прочим, жутко боятся Ирана. Все арабские страны на Ближнем Востоке боятся Ирана, больше, чем Израиля.

Сванидзе: То есть он был угрозой миру.

Игнатенко: Он был…

Кургинян: Давайте все-таки если мы хотим здесь не играть, а всерьез разбираться, то вопрос заключается в том: американцы называют угрозой миру то, что является угрозой их nation, стране. Ядерный удар по Америке.

Сванидзе: Нет, нет, Сергей Ервандович.

Кургинян: Да или нет? Так эта угроза была?

Сванидзе: Сергей Ервандович, я извиняюсь, мы не в Америке, мы не американцы, у нас поставлен вопрос, угроза миру или жертва агрессии.

Кургинян: Хорошо, Николай Карлович, хорошо…

Сванидзе: Я не американец, Вы тоже

Шумилин (?): О связи с терроризмом…

Сванидзе: Короткий перерыв, после которого мы продолжим наши слушания…

Кургинян: Я восхищен, я восхищен…

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы завершаем наши слушания по политике Саддама Хусейна. Последний вопрос сторонам: чего добились американцы и их союзники в Ираке? Пожалуйста, сторона обвинения, Леонид Михайлович, Вам слово.

Млечин: Если можно, я обращусь к двум своим экспертам, к Георгию Ильичу и к Александру Ивановичу. Вопрос я бы перефразировал таким образом, глядя из сегодняшнего дня: был ли смысл в свержении режима Саддама, в избавлении Ирака от Саддама? Открыло это иракскому народу перспективу или нет, потому что несколько лет там идет междоусобица, потому что люди убивают друг друга, горят, что Ирак рассыплется и так далее… Принесло это что-то иракскому народу? Нужно это иракскому народу? Есть ли у него перспективы или нет? Георгий Ильич, ну, Вы ближе.

Мирский: Сейчас есть перспектива, безусловно. Я всегда спорил с людьми, которые говорили: вот-вот Ирак развалится на три государства: курдское, суннитские и шиитское. Эти люди просто не знали, что, например, в Багдаде живет два с половиной миллиона шиитов. Куда они денутся? Что они, соберут манатки и уедут в Басру, что ли? Смешно говорить. Ирак не распадется. Так вот, будет, я думаю, ясно через какое-то время, что большая кровь, большие испытания, все вспыхнуло, взорвалось — так всегда бывает. Но это на какое-то время. Через какое-то время все пройдет. Потому что иначе мы должны сказать вот что: пусть этот тиран сидит до ста лет и пусть его потомки сидят до ста лет, деды, понимаете, все будут сидеть. Вот тут возникает большой философский вопрос: что лучше, оставить так как есть: насилие, тиранию, полную бесперспективность, уничтожение золотого фонда нации — лишь бы только ничего не трогать. Либо пережить вот такой взрыв, но по крайней мере какую-то перспективу открыть. Сейчас свобода, свобода со всеми негативными последствиями. Вацлав Гавел, чехословацкий первый президент, сказал: свобода принесла с собой всплеск всего зла человеческого. Это он сказал про Чехию, цивилизованную страну. Что же вы хотите от Ирака. Ничего иного там не могло быть. Но какая-то перспектива все-таки просматривается.

Млечин: Можно Александру Ивановичу?

Сванидзе: Полминуты, полминуты, за Ваш счет…

Шумилин: Несомненно, смысл свержения Саддама Хусейна был. Теперь иракцы избавлены от деспотии, избавлены от того черного ящика ядерных и прочих вооружений массового поражения, о которых много говорили и думали. Теперь известно, что этого нет, и само по себе это очень важно и для иракцев, и для соседних стран в первую очередь. Избавлены все жители региона от той поддержки, которую Саддам Хусейн оказывал террористическим группировкам, прежде всего палестинским, выплачивая по 25, это известный факт, не будем это отрицать, по 25 тысяч долларов за каждый взрыв, за каждого шахида семье этого шахида. Избавлены от той связки, угрожавшей миру в регионе, между промышленной базой Ирака, под руководством Саддама Хусейна, и Аль-Каидой, которая могла действительно донести ядерное оружие … а связи с Аль-Каидой у него были, и доказано это.

Кургинян: Кем?

Шумилин: Известно, известные вещи.

Кургинян: Кем доказаны?

Шумилин: Доказаны контакты с ним, и в Праге это были, и в других местах. Естественно, напрямую это не делалось, потому что Ирак находился в условиях санкций. Ирак, Саддам Хусейн нарушил положения резолюций санкционных, и это, факт нарушения им нескольких резолюций…

Сванидзе: Завершайте…

Шумилин: …стал той юридической основой для нанесения ударов по Ираку и свержения режима Саддама Хусейна

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас, вопросы.

Кургинян: Тут затрагиваются фактические и мировоззренческие вопросы. Мне кажется, что мировоззренческие гораздо важнее, но с фактическими тоже как-то приходится разбираться. Доказательство № 32:

Материалы по делу.

Из статьи Скотта Маклеода: «Архитекторы войны надеялись, что свержение Саддама даст толчок цепочке событий, которые приведут к торжеству либеральной демократии в арабском мире. На деле… казнь Саддама вогнала последний гвоздь в гроб арабского национализма — светской идеологии панарабского единства и независимости. В Ираке и на всем Ближнем Востоке будущее все больше принадлежит исламским фундаменталистам». «Повешение Саддама отзывается на всем Ближнем Востоке», Times, 03. 01. 2007 г.

Скотт Маклеод, журналист.

Кургинян: Теперь следующий вопрос: какое количество жертв? Вот мы все говорим о жертвах. Жертвы Саддама Хусейна известны. Сколько жертв принесла война в Ираке?

Сатановский: Порядка миллиона по некоторым оценкам. Потому что 100 тысяч — это замечательная оценка, только она очень далека от истины.

Кургинян: 650, мне говорят мои британские друзья.

Сатановский: …плюс 4 миллиона беженцев и перемещенных лиц. Большая часть не зарегистрирована беженцами. Из 700 тысяч, живущих в Иордании, порядка 700 человек получило этот статус, плюс, конечно, я б сказал так: Ирак сегодня лишен практически полностью врачей, ученых, специалистов в сфере образования. Они бежали в Сирию, в Иорданию, поскольку они являются первыми жертвами каидистов и людей из организации типа армии Махди.

Кургинян: Можно, я не хочу прерывать Вас, я просто хочу: давайте зафиксируем, что количество жертв этой войны, если мы скорбим о жертвах, больше, чем количество жертв Саддама Хусейна. Чудовищная цифра жертв Саддама Хусейна меньше — да и или нет?

Сатановский: Маленькую реплику, если позволите, Вам же, собственно… Вообще говоря, вопрос о том: вот диктатор, его надо свергнуть, это вопрос… Количество диктаторов, если мы посмотрим по карте мира, велико. Диктатура в Северной Корее, диктатура Мугабе, ну, не лучше. И вопрос о том, всех свергать или по очереди, где эта очередь. Второй вопрос. Вы когда свергаете, вот вы отрезали голову гидре и дальше бросили всё на произвол судьбы. Но никто ж не ожидал, что после этого всё так будет брошено на произвол судьбы.

Кургинян: Я полностью поддерживаю то, что вы говорите. А теперь, доказательство № 38, пожалуйста. Это слова не очень любимого нами, наверное, Строуба Тэлботта. Но все-таки американец, да? Хоть и демократ, но американец. Пожалуйста.

Материалы по делу.

Из статьи Строуба Тэлботта: «Сегодня в Ираке Соединенные Штаты переживают самый последовательный провал своей внешней политики за всю историю, сравнимый, пожалуй, только с войной во Вьетнаме. Однако Вьетнам все же был унитарным государством, разделительная линия в котором была искусственной, а значит, и временной, в то время как Ирак — это искусственно объединенное государство, которое теперь пересечено разделительными линиями — и, возможно, уже навсегда. Кроме того, в отличие от Вьетнама, Ирак — это не просто плашка домино. Он окружен ими». «Как Буш может исправить провалы своей политики». The Financial Times, 19.12.2006 г.

Строуб Тэлботт, первый заместитель госсекретаря США в администрации Билла Клинтона.

Кургинян: Вот так эта точка зрения. Ну пусть демократ. Но тоже человек, да?

Сатановский: Слушайте, я хорошо знаю Строуба и нежно его люблю. Мне кажется, он не прав. Афганистан, который сейчас проваливается, и тем более Пакистан будут намного хуже. Мы ситуацию в Ираке будем вспоминать как ситуацию мелкую и незначительную по сравнению с тем, что будет там.

Кургинян: Вы хотите сказать, что следующие провалы будут глубже, да?

Сатановский: Я оптимист. Я полагаю, что никогда не бывает так, чтоб не было еще хуже!

Кургинян: Понятно. Теперь давайте зафиксируем, что…

Сванидзе: Спасибо. Спасибо, спасибо. Время. Прошу Вас, Сергей Ервандович, теперь Вам слово.

Кургинян: Мы приходим к какой-то завершающей точке нашей программы и давайте договоримся о следующем. Первое: когда мы говорим об угрозе миру, то это не угроза Кувейту. Наверное, американцы осуществили свою акцию не потому, что их вдруг обеспокоила угроза Ирану, правильно? И не потому, что их обеспокоила угроза Сирии. Они осуществили эту акцию и объяснили ее своему народу и человечеству потому, что это несет угрозу им. Но никогда не может быть объяснением вторжения только то, что где-то в какой-то точке какой-то режим кого-то не устраивает. Есть право нации на самоопределение. Если эта нация хочет бороться с этим режимом, она восстает. Если она хочет организовывать революцию, она делает с помощью революции. Если нет, она его терпит и медленно меняет менталитет. Это ее вопрос, нации. Мы можем помогать ей, мы можем поддерживать ее. Но мы не вправе осуществлять интервенцию против нее, ибо тогда она восстает против интервента. Вот тогда-то она начинает понимать, что тот самый Саддам Хусейн — это лучшее, что может быть. Это лучше, чем оккупация. Первое. Второе. В странах исламского мира, где все очень проблемно, мы должны мыслить следующей категорией: для нас всегда и во всех случаях союзники: националисты светские и умеренный ислам — против радикального исламского фундаментализма. Это все, что нам остается. Потому что в противном случае мы получим стремительно исламизирующуюся Турцию, распавшийся Ирак, который будет захвачен Ираном, и мы получим такое… у себя на южных границах, перебрасывающееся к нам, что нам ничто мало не покажется. Поэтому философия простая: он националист, он строит нацию — он хорош. Он умеренный исламский деятель — он хорош. Это радикальный исламский, так сказать, экспансионистский халифатизм — он плох. В этом смысле Ирак оказался брошен. Из рук национального очень проблемного, мягко говоря, диктатора — в руки исламского фундаментализма. И это сделали американцы, разбомбив его, разделив его на части. Мы получили страшную картину в регионе. Потому ли, что туда вторглись дураки или потому ли, что туда вторглись люди, которые хотят хаоса? Но не потому, что они пожалели бедных арабских жителей, не потому, что их возмутили тоталитарные свойства Саддама Хусейна, которого они сами построили, и не по другим причинам. Поэтому он является жертвой их преступной агрессии. Преступной во всех смыслах этого слова. И угрозу миру в том смысле, о котором они говорили, ни Сирии и Ирану, которые их мало беспокоят, а им самим. И теперь они это сами признали и оправдали. Вот к какому итогу мы пришли с моей точки зрения. Спасибо.

Сванидзе: Так… значит… поскольку Сергей Ервандович использовал свое время, он вправе сам, не задавая вопрос своим свидетелям, то, Леонид Михайлович, вы можете задать вопрос Сергею Ервандовичу.

Кургинян: А может эксперты зададут мне вопросы?

Сванидзе: А можете его свидетелям, можете предоставить возможность своим экспертам задать вопросы.

Кургинян: Господин Мирский очень хочет задать вопрос.

Мирский: Я бы задал вопрос. Что, если Вы говорите, не надо трогать народ, он сам определит, кто будет им править, не надо его трогать, и Вы тогда должны упрекать и обвинять вьетнамцев, за то, что они вошли в Камбоджу и свергли режим Пол Пота.

Кургинян: Секундочку…

Сванидзе: В порядке очереди.

Мирский: Дальше второй пример. Иди Амин, он не людоед, он просто бросал людей в пруд с крокодилами. Не важно. Вошли. Кто вошел — Танзания вошла, уничтожила этот режим. Вы должны их упрекать. Вы упрекаете их? В конечном счете-то народ оказался освобожденным от гнета кровавых тиранов, Пол Пота и Иди Амина. Здесь народ освобожден от гнета кровавого тирана Саддама Хусейна. И если Вы думаете, что нужно было предоставить иракцам возможность самим решить свою судьбу, не захотят, так восстанут как-нибудь, то Вы очень плохо понимаете, что такое тоталитаризм…

Кургинян: Я отвечу на этот монолог, да? Отвечу?…

Мирский: …плохо читали Оруэлла и совершенно не знаете Ирак.

Кургинян: Все я не знаю. Я ничего не знаю, я только заслужил вашу гневную филиппику. Теперь скажите, пожалуйста, в ответ, было уничтожено сколько-то людей Саддамом Хусейном и люди пришли спасать народ, бедный народ, от уничтожения Саддамом Хусейном. Сколько они уничтожили людей? Первый вопрос.

Мирский: Кто?

Кургинян: Американцы.

Мирский: Если считать, что несколько сот тысяч погибло, то я думаю, что большая часть их погибла от рук своих же соотечественников.

Кургинян: Ну, короче говоря, их уничтожили не американцы.

Мирский: Нет, конечно.

Кургинян: Замечательно, это замечательно. Вот это блестящая научная позиция. Очень глубокая. Теперь скажите, пожалуйста, арабский народ счастлив, что его освободили от чудовища Саддама Хусейна?

Шумилин: Я Вам советую просмотреть видеозаписи демонстрации радости, которая в арабских странах, в Каире, в Дамаске, в Эр-Рияде в связи с свержением Саддама Хусейна.

Кургинян: Давайте через год посмотрим, что будет.

Шумилин: Они доступны.

Кургинян: Все будет хорошо, все будет хорошо.

Сванидзе (Мирскому): У меня вопрос Вам. Был Саддам Хусейн, действительно, кровавый тиран, садист, агрессивный. Оружия было по горло, опасный человек. Значит, тем не менее, он служил противовесом Ирану. Он действительно, как справедливо говорит, на мой взгляд, Кургинян, он служил противовесом росту очень опасного исламского фундаментализма в регионе. Теперь американцы нанесли удар. Но что будет с регионом? И насколько регион после этого удара стал более предсказуемым и более безопасным, на Ваш взгляд?

Мирский: Нет, конечно, ни более предсказуемым, ни более безопасным. Кто же может с этим спорить? И всем совершенно ясно, что американцы наломали дров, блестяще провели военную операцию, но все политическое планирование последующее из рук вон плохо. И больше всего пострадала Америка, между прочим. Если взять тот факт, что она превратила своими руками Ирак в гнездо терроризма интернационального, что она создала возможность для Ирана стать гегемоном. Но что касается перспектив Ближнего Востока, то он избавлен, избавлен от тирана, который не только свой народ угнетал, но который действительно, если бы ему дали возможность дальше возобновить работы по созданию оружия массового поражения, стал бы змеей ядовитой во всем этом регионе. Почему я вас спросил про Камбоджу и Вьетнам: вьетнамцы сбросили этот проклятый режим — Вы их не обвиняете. Но я не уверен в том, что если бы американцы сбросили режим Пол Пота, Вы бы не обвиняли американцев, настолько Вы пронизаны вот этим духом антиамериканизма.

Кургинян: Вы же… Вам виднее, чем я пронизан.

Мирский: Это видно очень.

Сванидзе: Мы завершаем наши слушания двухдневные по Саддаму Хусейну. Я предоставляю заключительное слово обеим сторонам. Пожалуйста, сторона обвинения, Леонид Михайлович, вам слово.

Млечин: Вмешательство в чужие дела часто оказывается гибельным, это верно. Вмешались в дела Афганистана, и закончилось это плохо для Афганистана. Вмешались в дела Ирака — и пока мы не можем сказать, чем закончилась эта история. Но были истории и успешного вмешательства. Есть вообще удивительные истории вмешательства в судьбы народов, которое исключительно на пользу им пошло: это Германия и Япония. А ведь тоже могли сказать, ну что же мы сейчас свергнем диктатора, там будет такой хаос. И чудовищный был хаос в Германии, когда свергли гитлеровский режим. Ну, чудовищный хаос. Немцы сумели и японцы сумели. Они сумели понять, что у них есть шанс на создание собственной жизни. Они сумели, им помогли понять, что надо посмотреть в зеркало, увидеть свои недостатки и понять, что это они виноваты в том, что происходило, а не чужие. И не надо убивать друг друга, а надо построить новую жизнь. А иракцы так не поступили. Обретя свободу, они стали убивать друг друга. Ну а какой другой вариант, вообще говоря, есть? Ну что, вот, чем дольше диктатура, тем дряблее у человека мускулы политические. Но в какой-то момент нужно же обрести способность создавать собственную жизнь, самоорганизовываться. Конечно, распалась диктатура. А люди не знают, как себя вести в условиях свободы. Нам знакома эта ситуация. Они не способны самоорганизоваться. Но это единственная возможность, перед ними открылся шанс. Это их дело: воспользоваться или нет. От души надеюсь, что воспользуются.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас.

Кургинян: Ну, как бы господин Мирский сказал, что я пропитан антиамериканизмом, в отличие от господина Мирского. Но я хочу сказать, кто еще пропитан антиамериканизмом. Это Роберт Гейтс. «Еще предстоит выяснить, как нас рассудит время. Нужна историческая перспектива, чтобы разобраться в том, что происходило здесь. Эта война навсегда будет омрачена тем, что ее необходимость мотивировалась наличием оружия массового поражения у режима Саддама Хусейна, которого на самом деле не существовало». Роберт Гейтс, еще один антиамериканист. Дополнительное доказательство. Роберт Гейтс подверг резкой критике действия США в Ираке и назвал ошибкой полный роспуск прежней иракской армии и правящей в Ираке при Саддаме Хусейне партии «Баас», указав на то, что это усугубило иракский хаос. Итак, смысл заключается в том, что мы непрерывно идеологизируем полемику, вместо того, чтобы искать путь к решению по-настоящему сложных вопросов. А главный вопрос один: я не хочу, чтобы когда-нибудь русским сказали, чтобы они правильно воспитывались под чьей-то оккупацией, чьей-то пятой, потому что у них не разумная власть. И вот для того, чтобы понять, как это происходит с другими — да, нужно твердо знать, что ты этого не допустишь у себя. И весь смысл в этом, а не в чем-то другом.

Сванидзе: Мы прекращаем телевизионное голосование, и я прошу проголосовать зрителей в зале. Напоминаю вопрос: Саддам Хусейн — угроза миру или жертва американской агрессии? Пожалуйста, возьмите пульты и голосуйте. Угроза миру — кнопка № 1, жертва американской агрессии — кнопка № 2. … (Идет голосование) … Прошу вывести на экран результаты голосования.

Угроза миру — 38%

Жертва американской агрессии — 62% зала.

Сейчас короткий перерыв, после которого мы объявим результаты телевизионного голосования…

Сванидзе: Саддам Хусейн был диктатором. Со всеми атрибутами в виде его бесчисленных портретов, спецслужб, пыток, казней, исчезновения людей, массовых убийств по национальному и религиозному признаку. Войны, которые вел Саддам, лишили Ирак всего, что давали ему и могли дать огромные нефтяные деньги. Но теперь без Саддама люди говорят: жизнь при Саддаме была в миллион раз лучше, чем теперь. Порядок был. В Германии в 1944 году было неудачное покушение на Гитлера. Все участники были казнены. Выжил один, он скажет: мы были убеждены, что даже если покушение удастся, нас повесят, поскольку вся нация фанатично предана Гитлеру. Германия уйдет от этого только после экономического подъема. А нам с нашим историческим опытом нечего удивляться ни Германии тогда, ни Ираку сейчас. Это мое личное мнение. Теперь прошу объявить результаты телевизионного голосования.

Результаты голосования страны вы видите на экранах:

6% — угроза миру

94% — жертва американской агрессии

31. Советский человек: идеологический миф или историческое достижение?

Часть 1

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы и их связь с настоящим. У Вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, т. е. проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале. Тема наших сегодняшних слушаний: «Советский человек: идеологический миф или историческое достижение?».

При поздней советской власти никто всерьез не принимал слова о существовании особого советского человека. Советский человек — это было из лозунгов, на которые плевать хотели. Когда советская власть кончилась и после нее прошло приличное время, выяснилось, что все разговоры об особом советском человеке имеют под собой серьезные основания. Напоминаю вопрос слушаний: «Советский человек: идеологический миф или историческое достижение?».

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории.

Номера телефонов Вы видите на своих экранах.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

В июне 1920 года в системе ЦК РКП(б) создается новое подразделение — агитационно-пропагандистский отдел. Возглавляет его молодой коммунист Иосиф Сталин. В условиях гражданской войны, острого экономического кризиса, угрозы военной интервенции перед большевиками стоит непростая задача: убедить людей, что страна движется в правильном направлении и не за горами светлое будущее. Но как заставить массы отказаться от своего прошлого? Как заставить сплотиться перед лицом врага? Власть нашла нужные слова. В молодой Советской России начинается пропаганда образа нового человека социалистической формации: простой советский человек, скромный, трудолюбивый, бескорыстный, оптимист и патриот. Некоторые историки считают, что именно пропагандисты и агитаторы спасли советский режим. Голодная страна могла взорваться в любой момент. Идеология большевиков носила по-настоящему всеобъемлющий характер. Власть просвещала массы